Читать книгу: «Ну и шутник же вы, мастер»

Name: Ну и шутник же вы, мастер
Author: Мо Янь
ISBN: 978-5-04-254562-7

Мо Янь

Шрифт:

Mo Yan

Shifu, you’ll do anything for a Laugh

* * *

Бык

1

В те годы я был подростком.

В те годы я был самым неуемным подростком в деревне.

В те годы я был самым бесячим подростком в деревне.

Такой подросток особенно бесит тем, что даже не догадывается, как он всех бесит. Он всегда лезет туда, где шумно и весело. Услышит, что кто-то о чем-то говорит, – сразу навострит уши, и неважно, понял он, о чем говорили, или нет, все равно влезет со своим мнением.

Подхватит оброненную фразу или увидит что-то – и уже мчится рассказывать всей деревне. Встретит взрослого – расскажет взрослому, ребенка встретит – расскажет и ребенку. А не встретит ни взрослого, ни ребенка – будет сам себе рассказывать. Словно, если удержит в себе хоть слово, у него нутро взорвется. Он свято верит, что все его обожают. И ради того, чтобы угодить, может наломать немало дров.

Вот, например, в тот полдень, когда деревенские бездельники сидели под ивой у пруда, играя в покер, я тут же пристроился рядом. Чтобы привлечь внимание, я кошкой вскарабкался на иву, уселся в развилке веток и стал орать, подражая кукушке. Долго куковал, но никто даже не взглянул на меня.

Мне стало скучно, и тогда я начал сверху наблюдать за игрой. Вскоре у меня зачесался язык:

– А у этого большой джокер!¹

Этот задрал голову и рявкнул:

– Лохань, тебе жить надоело?

Когда другой вытянул малого джокера, я снова не выдержал:

– А у того малый джокер!

– Коли язык чешется – о кору почеши! – прорычал тот другой.

Но я продолжал верещать со своего дерева, пока окончательно не взбесил игроков. Они принялись ругать меня разными словами. Я со своей ивы бранился на них в ответ. Наконец у них лопнуло терпение, они побросали карты, разбрелись кто куда, набрали окрест кирпичей и черепков, выстроились в стрелковую цепь и открыли огонь по дереву. Сначала я думал, что со мной играют, но потом мне в голову прилетело полкирпича. В мозгах загудело с эхом, из глаз посыпались искры, но, к счастью, я вцепился в сук обеими руками и не свалился. Тут-то я и понял, что игры кончились. Чтобы укрыться от атаки, я подпрыгнул повыше, к острой верхушке ивы. Верхушка не выдержала, с треском подломилась, и я в компании сухого сучка помпезно рухнул в пруд, так что брызги разлетелись во все стороны. Бездельники расхохотались. Я был рад, что рассмешил их. Их смех означал, что я их больше не бешу. И пусть на голове вздулась лиловая шишка, и пусть тело покрыл толстый слой ила и жижи! Когда я, похожий на грязную обезьяну, выполз из пруда, до меня смутно дошло: я нарочно сломал верхушку ивы. Чтобы привлечь их внимание, чтобы рассмешить их, чтобы их развеселить. У меня слегка побаливала голова, и по лицу, словно маленькие жучки, поползли горячие капли. Бездельники уставились на меня. Я тоже уставился на них. Я заметил, как на их лицах появилось что-то вроде изумления. Когда я, пошатываясь, прислонился к стволу ивы, один из них вдруг закричал:

– Плохо дело, пацан сейчас помрет!

Бездельники на мгновение застыли, а затем с воплями разбежались, словно ветром сдуло. Мне стало невероятно скучно, я привалился спиной к иве, в голове царил полумрак, и вскоре я провалился в сон.

Когда я очнулся, под ивой снова собралась толпа. Мой дядя Ма, начальник производственной бригады с рябым лицом, выгреб меня из-под дерева.

– Лохань! – гаркнул он, назвав меня детским именем. – Ты что тут делаешь? Почему голова разбита? Ну и видок же у тебя, словами эдакой красы не описать! Мать тут глотку надорвала, орала на весь свет, тебя звала-искала, а ты, вишь, шляешься без дела! Давай-ка марш домой!

Я стоял под ослепительными лучами солнца, и голова у меня слегка кружилась.

– Смой грязь и кровь с головы! – велел рябой дядя Ма.

Я послушался, присел на корточки у пруда и начал как попало плескать на себя воду, ополаскиваясь наспех. Холодная вода затекла в рану на голове, было немного больно, но терпимо. В этот момент я увидел, как к пруду подошел дедушка Ду, наш скотник, ведя за собой трех быков.

– Ну же, идем, идем! – громким голосом подгонял их он. – Нечего бояться! Хоть и страшна невеста, а свекрам все одно казаться.

Ни одному из трех быков не вдели в нос кольца. Задирая головы против солнца, они упирались настоянию дедушки Ду. Все трое были мои друзья – прошлой зимой и нынешней весной, когда с кормом было туго, мы с дедушкой Ду пасли их на заснеженных полях. Как и прочие местные коровы, они научились у монгольских буренок разгребать копытами снег в поисках травы. Тогда они были еще совсем маленькие. Я даже не думал, что за зиму они так вымахают. Все трое были бычки. Двое желтых с белыми мордами лусийской породы походили друг на друга как две капли воды, словно близнецы. А огненно-рыжий бычок с двумя горбиками на спине был детенышем той самой монгольской коровы с кривым хвостом. Я прозвал его Двуспинком. Этот Двуспинок был отъявленным хулиганом – еще прошлой зимой во время выпаса он норовил исподтишка запрыгивать на коров. Дедушка Ду сперва смотрел на это сквозь пальцы, мол, прыгай не прыгай – все одно толку не будет, но вскоре старик обнаружил, что негодник вполне себе грехоспособен, и поспешил связать ему передние ноги веревкой. Но даже это не помешало Двуспинку запрыгивать на коров, включая собственную монгольскую мамашу. Дедушка Ду говаривал: «Лошади и мулы – ровня ученому мужу, а быкам хоть родную мать под себя подминать!»

– Эй, дедушка Ду, давай-ка пошевеливайся! – прикрикнул рябой дядя Ма. – Ты тут копаешься, а товарищ Лао Дун уже измаялся весь, тебя ждавши!

Товарищ Лао Дун, присевший на корточки у торцевой стены дома семьи Цзи, лишь выпустил папиросный дым:

– Ничего, ничего! Не к спеху!

Товарищ Лао Дун работал ветеринаром на местной станции. Высокий, с землистым лицом, синеватыми губами и запавшими глазами, которые подчеркивала черная оправа толстых стекол очков. Он постоянно горбился, отчего делался похож на креветку, а еще не расставался с сигаретой, смоля одну за другой, при этом постоянно кашляя и сплевывая мокроту. Указательный и средний пальцы на его правой руке успели пожелтеть от никотина, выдавая в нем заядлого курильщика. Но сигарету он держал невероятно красиво, ладонью в форме орхидеи², как складывают артистки пекинской оперы. Когда я вырос, то невольно перенял эту манеру.

Рябой дядя Ма подскочил к бычкам, раздал по кулаку каждому из лусийцев и лягнул Двуспинка в бок. Животные рванули вперед и в несколько прыжков оказались под ивой.

Дедушка Ду, которого проволокло за поводьями через всю полянку, едва стоял на ногах и причитал:

– Что за безобразие… Совсем с ума посходили…

– Хватит бурчать! – огрызнулся рябой дядя Ма. – Давно пора было привести быков, мы уже заждались!

Товарищ Лао Дун поднялся с места и примирительно сказал:

– Ничего страшного, делов-то на пару минут.

– На пару минут?! – затряс лысой головой дедушка Ду, выпучив глаза. – Ты что, товарищ Лао Дун, холостить трех быков за пару минут? Я, брат, не раз видел, как это делается!

Товарищ Лао Дун, не вынимая сигареты изо рта, шмыгнул за иву и пустил в пруд струю. Когда журчание стихло, он вышел обратно, широко расставил ноги, застегнул ширинку, потер руки и прищурился:

– И когда это вы, говорите, видели, как быков холостят?

– Еще до освобождения³, – отозвался дедушка Ду. – Тогда по старинке делали: сначала промасленной веревкой туго перевязывали яйки у самого основания, чтобы кровь не поступала. Потом брали дубовую колотушку, что в масле до того вымачивали, подкладывали под яйки плоский камень и начинали тихонечко отбивать. Молотили, пока те не превращались в лепешку. На одного бычка уходило до полудня. А у бычков-то глаза закатывались, и так мычали, так мычали!

Товарищ Лао Дун выплюнул окурок и презрительно сказал:

– Этим варварским методам давно пришел конец! В старом обществе и люди мучились, и скот страдал!

– Верно! – поддакнул рябой дядя Ма. – В новом обществе и людям благо, и скотине вольготно!

– В старые времена яйца-то у людей не кромсали… – тихонько пробормотал дедушка Ду. – А вот в новом обществе как раз…

– Эй, старик! – оборвал его рябой дядя Ма. – Если жить надоело – иди веревку ищи да на ближайшем суку удавись! Нечего тут чепуху молоть!

– А что я? – закатил уязвленные бельмами глаза дедушка Ду. – Ничего я не говорил…

Товарищ Лао Дун взглянул на часы и сказал:

– Начинаем. Лао Гуань, засекай время – посмотрим, сколько минут уйдет на каждого бычка.

Он снял часы и протянул их рябому дяде Ма, затем закатал рукава и потуже подтянул ремень. Из верхнего кармана он вытащил блестящий узкий ножик, по форме напоминающий ивовый лист. Лезвие сверкало на солнце. Потом из брючного кармана достал темно-бордовый пузырек, открутил крышку, вытащил пропитанный йодом ватный тампон и протер им лезвие и пальцы. Использованный тампон он бросил на землю.

Бездельник У Ци, местный любитель поглазеть на все подряд, тут же подхватил его и принялся мазать йодом паршу на ногах.

– Ну что, начальник Лао Гуань, начинаем! – объявил товарищ Лао Дун.

Рябой дядя Ма поднес часы товарища Лао Дуна к уху, склонил голову и замер с торжественным видом, прислушиваясь к тиканью. Я подскочил к нему, застав врасплох, выхватил часы и закричал:

– Дай и мне послушать!

Едва я успел поднести их к уху, как рябой дядя Ма вцепился мне в запястье, вырвал часы и заодно отвесил подзатыльник.

– Вот паршивец! – зло прикрикнул он. – Что ж ты всем назло делаешь?!

И стукнул меня еще раз.

Хоть я и получил по шее дважды, внутри все распирало от радости. Я ведь дотронулся до часов товарища Лао Дуна, и не просто дотронулся – я успел поднести их к уху, считай, что услышал, как они тикают.

Товарищ Лао Дун велел дедушке Ду передать двух из трех быков зевакам – те взяли Двуспинка и старшего лусийца, оставив старику лишь младшего.

– Хорошо, – сказал товарищ Лао Дун с акцентом чужих краев, – ты не мешай, просто веди быка вперед.

Дедушка Ду покорно потянул быка за собой, бормоча что-то невнятное под нос.

Товарищ Лао Дун обернулся к рябому дяде Ма:

– Лао Гуань, как только я наклонюсь – сразу засекай время. Не раньше!

– Товарищ Лао Дун, честно говоря, я не очень-то разбираюсь в этих ваших часах, – смущенно признался рябой дядя Ма.

Товарищу Лао Дуну пришлось подойти и объяснить, и я услышал лишь:

– Считай, сколько кругов сделает эта красная стрелка. Один круг – одна минута.

В этот момент дедушка Ду уже привел младшего лусийца обратно.

– А ну назад! – сказал товарищ Лао Дун. – Иди вперед и не оглядывайся, пока не скажу!

– А что будет, если я все-таки оглянусь? – спросил дедушка Ду.

– Кровью тебе всю рожу забрызгает, – ответил товарищ Лао Дун.

Солнце светило так ярко, что шкура быка в его лучах лоснилась, словно промасленная. Дедушка Ду тянул повод, пытаясь заставить младшего лусийца идти быстрее, но тот почему-то идти не желал, запрокидывая голову и оседая назад. А ведь ему следовало идти быстрее. Опасность подстерегала его не спереди, а сзади. Товарищ Лао Дун хвостиком семенил позади быка. Мы все держались на расстоянии трех-пяти метров, не сводя глаз с его спины.

И вдруг услышали, как он выпалил:

– Лао Гуань, начинай!

И вдруг увидели, как спина товарища Лао Дуна согнулась, отчего он стал похож на креветку. Его затылок оказался вровень с хребтом младшего лусийца. Он запустил обе руки между задних ног бычка. Мы не могли разглядеть, что он творит между ног бычка, но прекрасно знали, что там творится. Мы видели только то, как дергался хребет, оказавшийся вровень с затылком товарища Лао Дуна, но не понимали, почему лусийский бычок не рванул вперед. А еще мы слышали, как бычок тяжело и хрипло дышит, но не понимали, почему он не лягнул товарища Лао Дуна задними ногами, чтобы отбросить его назад.

Мы и ахнуть не успели, как товарищ Лао Дун выпрямился. Одно серо-белое бычье яйцо, еще дергаясь, лежало на раскаленной пыльной земле. Другое он держал на ладони.

– Лао Гуань, готово! – прогундосил он, зажав в зубах кривое лезвие.

– Неполных три круга, – сказал рябой дядюшка Ма. – Ладно, будем считать за три!

Он так пялился на часы, что пропустил захватывающее представление, которое товарищ Лао Дун учинил с младшим лусийцем.

– Что, все уже?! – ахнул он, заметив окровавленные бычьи яйца на земле и в руках товарища Лао Дуна. – Ничего себе, вы за три минуты быка охолостили! Да вы, товарищ Лао Дун, настоящий Нюмо-ван!⁴

Дедушка Ду обошел быка сзади и наконец нашел к чему придраться – меж бычьих задних ног болтался пустой мешочек кожи, весь в каплях крови.

– Товарищ Лао Дун, шовчик-то сделать нужно!

– Хотите шов – сделаю шов! – сказал товарищ Лао Дун. – Только, по моему опыту, так даже хуже заживает.

– Лао Ду, что ты тут митингуешь?! – заорал рябой дядя Ма. – Товарищ Лао Дун ветеринарную академию кончал, он на этих яйцах собаку съел! Я тебе неприятное скажу, он вообще-то за свою жизнь порезал яиц больше, чем ты пампушек сожрал!..

Товарищ Лао Дун смущенно поправил очки окровавленным пальцем:

– Ну что вы, Лао Гуань, вы преувеличиваете, это ж не беда вроде «снежища с гор Яньшань»!⁵

Он бережно поднял с земли второе яйцо, аккуратно положил оба на выступающий корень ивы и скомандовал:

– Лао Ду, тащи другого быка.

Дедушка Ду перекинул поводья младшего лусийца какому-то зеваке и принял старшего из рук другого ротозея. Он беспомощно уставился на товарища Лао Дуна, но тот лишь вздернул подбородок: мол, тащи быка, не задерживай.

Старик дернул веревку, потянув большого бычка вперед, но тот упирался – точь-в-точь как его маленький брат – и вперед идти не хотел. А у меня аж сердце сжалось, я думал: «Да что ж ты не рванешь вперед? Ты же видел, что они с твоим малым сотворили».

Товарищ Лао Дун молча согнулся. Рябой дядя Ма забыл про часы и вместе с нами, как завороженный, подался вперед. Мы увидели, как сероватое бычье яйцо упало на раскаленную рыхлую землю, содрогаясь в последних конвульсиях. И тут же увидели, как товарищ Дун выпрямился, держа в руке бычье яйцо, а во рту – тот самый нож.

Мы услышали, как рябой дядя Ма, хлопая себя по бедру, кричит:

– Ну вы даете, товарищ Лао Дун, мое почтение! Мое, мать вашу, почтение и вслух, и в сердце, весь я навыверт – весь ваш! Вы даже Сунь Укуна за пояс заткнули, то, как он персики спер!⁶

Товарищ Лао Дун отнес оба яйца старшего лусийца под иву, аккуратно положив их рядом с яйной парой младшего. Развернулся, окровавленным пальцем поправил очки в черной оправе, а затем резко дернул подбородком, подавая знак дедушке Ду, чтобы вел Двуспинка.

Старик жалобно посмотрел на рябого дядю Ма:

– Бригадир, а может, хоть одного бычка оставим на племя?

– Какое еще племя?! – всплеснул руками дядя Ма. – Я ж вам строго-настрого наказывал: смотрите в оба! А вы? Теперь, гляди, все коровы в округе брюхаты его теленками!

Товарищ Лао Дун вынул изо рта скальпель в форме ивового листа и изумленно воскликнул:

– Как?! Этот бык покрывал коров?!

Я не сдержался и поспешил влезть в разговор:

– Все тринадцать коров нашего стада! Даже родную мамашу!

– С какого ты, сопляк, во взрослые разговоры лезешь? – одернул меня дедушка Ду. – Ты хоть знаешь, из какой щели корова ссыт?!

– Я своими глазами видел, как он покрыл всех коров в стаде! – заявил я. – Только я знаю, как дело было, только у меня право слова есть! Дедушка Ду видел только то, как Двуспинок покрыл свою матушку, но решил, что раз связал ему передние ноги, то больше беды не будет. Вот и велел мне за коровами смотреть, пока сам на солнышке дрых под тулупом возле канавы. Все самое интересное я один видел! Старший и младший лусийцы тоже пытались, прыгали на коров, да только их стручки что красные перчики. Коровы тут же их бодали и сбрасывали. А Двуспинок – тот хитер был: делал вид, что траву щиплет, подбирался к корове поближе, а потом – раз! – и уже на спине у нее. Я его пытался прогнать палкой по гузну – хоть бы хны!..

И как раз, когда я разошелся, упиваясь самолюбованием, как гром среди ясного неба раздался крик рябого дяди Ма.

Я содрогнулся, увидев, как рябое лицо дяди Ма позеленело, а поросячьи глазки сверкнули, прямо-таки шилом меня уколов.

– Веками наш Гуанев род праведными делами славился, и как же в итоге у нас отбросыш такой уродился?! – прошипел рябой дядя Ма, отвесив мне подзатыльник, который отшвырнул меня в сторону, после чего рявкнул на дедулю Ду: – Тащи быка, чего застыл!

Товарищ Лао Дун поднял руку:

– Погодите-ка, дайте осмотреть.

Товарищ Лао Дун наклонился и, протянув руку, пощупал меж задних ног Двуспинка. Двуспинок изогнулся, лягнул задней ногой и попал точно в колено товарищу Лао Дуну. Товарищ Лао Дун вскрикнул и шлепнулся на землю.

Рябой дядя Ма поспешно подскочил, помог товарищу Лао Дуну подняться и обеспокоенно спросил:

– Товарищ Лао Дун, ничего страшного?

Товарищ Лао Дун согнулся, потирая колено, и искривленным ртом проговорил:

– Ничего, ничего…

Дедушка Ду шлепнул Двуспинка по спине и с улыбкой поругал его:

– Ах, мерзавец! Как ты посмел лягнуть товарища Лао Дуна? Похоже, тебе жить надоело!

Товарищ Лао Дун, прихрамывая и подпрыгивая, доскакал до тени у стены дома Сяо Цзи, сел на землю и заявил:

– Лао Гуань, этого бычка кастрировать нельзя!

– Это почему же? – с тревогой спросил рябой дядя Ма.

– Он слишком часто спаривался, – ответил товарищ Лао Дун. – Кровеносные сосуды внутри теперь слишком толстые, можно легко все дело запороть, он тогда истечет кровью.

– Да не слушайте их чепухню! – вспылил рябой дядя Ма. – Он же еще теленок, он на два месяца младше тех двоих!

– Дайте мне, – сказал товарищ Лао Дун, протягивая руку к рябому дяде Ма.

– Что дать? – опешил рябой дядя Ма.

– Часы отдайте мне, – сказал товарищ Лао Дун.

Рябой дядя Ма поднял руку, посмотрел на часы на запястье и сказал:

– Неужели я прикарманил бы ваши часы?! Ну знаете ли!

– Я не говорил, что вы хотите прикарманить мои часы, – ответил товарищ Лао Дун.

– Товарищ Лао Дун, нам ведь непросто было пригласить вас, так выслушайте же меня внимательно, – сказал рябой дядя Ма. – У нас тут не только с зерном напряженка, но и с сеном беда, иначе разве стали бы мы пасти скот в лютую зимнюю стужу? Мы уже не справляемся с прокормом даже этого поголовья. Скот – средство производства, кто быка зарежет – тот преступник. Резать нельзя, а кормить не на что. В прошлом году я говорил Лао Ду: если еще раз допустишь, чтобы корова отелилась, вычту у тебя трудодни. Кто бы мог подумать, что эти парни всем коровам телят заделали! Товарищ Лао Дун, подумайте, пожалуйста, если мы не кастрируем этого парня, нашей производственной бригаде конец. В прошлом году мы отвезли трех бычков на рынок в Цзяочжоу, обрадовались, что скинули три обузы, но не успели порадоваться, как они назад прибежали. Мало того что вернулись сами, так еще и двух других бычков с собой привели, хоть палками бей – не уходят. На нашего завхоза – из-за того что он палкой бил скотину – кто-то донес в ревком народной коммуны. Его забрали в питомник к югу от города на месячные курсы – а лучше сгинуть в преисподней, чем попасть в питомник к югу от города, в общем, обвинили завхоза в подрыве производственных сил, в контрреволюционной деятельности, поломали ногу палкой, так до сих пор дома и лежит, не может подняться…

– Ой, ладно, ладно, – перебил товарищ Лао Дун. – Лао Гуань, после ваших слов я и вовсе боюсь за дело браться. Если я захолощу этого бычка до смерти, мне тоже придется отправиться на курсы в питомник к югу от города.

С этими словами он схватил горсть земли, потер о нее руки, поднялся и, прихрамывая, подошел к велосипеду, откинул подставку и собрался уезжать.

Рябой дядя Ма бросился вперед, защелкнул замок на велосипеде товарища Лао Дуна, сунул ключ себе в карман и сказал:

– Лао Дун, даже не думайте уезжать, пока не охолостите этого быка!

Лицо товарища Дуна налилось синеватым багрянцем, губы задрожали.

– Да что же ты за человек такой?! – взвизгнул он.

– Да, вот такой я человек, и что вы мне сделаете? – усмехнулся рябой дядя Ма.

– Ты просто хам! – сердито сказал товарищ Лао Дун.

– Хам и есть, – с ухмылкой согласился рябой дядя Ма. – И что вы мне, хаму, сделаете?

– В наше время всякая сволочь научилась людей обижать, и что я могу с тобой поделать? – вздохнул товарищ Лао Дун. – Бедняки-середняки ведь, руководящий класс ведь, школами заведуют ведь!

– Товарищ Лао Дун, давайте не будем обижать друг друга, – сказал рябой дядя Ма. – Если вы настоящий друг, то кастрируйте нам этого вредителя. Если не друг, мы ничего с вами поделать не сможем. Но ваши часы и велосипед останутся у нас. Мы отнесем их на базар, продадим, а на вырученные деньги купим соломы для коров. Если весь скот народной коммуны с голоду помрет, вопрос-то встанет ого-го.

– Лао Гуань, хватит чепуху городить! – недовольно бросил товарищ Лао Дун. – Какое мне дело до того, сдохнут коровы или нет?

– И как же это будет не ваше дело? – возразил рябой дядя Ма. – Если весь скот коммуны передохнет, зачем ей тогда ваша ветеринарная станция? Зачем тогда вы, ветеринар? В народной коммуне сперва скот, а уж потом – вы, ветеринар.

– Ну что поделаешь с таким пройдохой, как ты? – беспомощно развел руками товарищ Лао Дун. – Не зря говорят, что на десять рябых – девять подлецов, а тот один, что не подлец, просто сволочь!

– Говорите что хотите, но дело у нас здесь ясное как день, делать или нет, решать вам, – с ухмылкой сказал рябой дядя Ма, театрально поднеся запястье к уху и прислушиваясь. – Хорошо тикают, отлично тикают, прямо-таки сталемедный перезвон!

– Отдай часы! – сказал товарищ Лао Дун.

– А чем докажете, что они ваши? – выпучил глазки рябой дядя Ма. – Говорите, что ваши, – так позовите их! Позовите, если они откликнутся – я вам верну!

– Да уж, сегодня мне, черт побери, не повезло, – раздраженно сказал товарищ Лао Дун. – Наткнулся на такую занозу! Ладно, кастрирую! А с быком кончу – и тебя, сволочь, заодно кастрирую!

– Меня не нужно, – ответил рябой дядя Ма. – Прошлой весной меня уже кастрировал Лю Куайдао Быстрорез из больницы коммуны.

Товарищ Лао Дун достал нож и раздраженно сказал:

– Вот что, рябой, сразу договоримся: если с этим быком что-то случится, вся ответственность в полной мере ляжет на тебя!

– Какого черта может случиться? – удивился рябой дядя Ма. – Эти штуки и так у него лишние!

Товарищ Лао Дун поднял голову и обратился к нам:

– Широкие массы товарищей из бедняков и середняков, вы свидетели: я не хотел кастрировать, это ваш рябой меня заставил…

– Ладно, ладно, – сказал рябой дядя Ма. – Я заставил вас кастрировать, случись что – буду отвечать.

– Ну хорошо, смотри, сдержи слово, – ответил товарищ Лао Дун.

– Почтенный, кончайте уже нудеть, – сказал рябой дядя Ма.

Товарищ Лао Дун посмотрел на Двуспинка. Двуспинок искоса посмотрел на него в ответ. Едва товарищ Лао Дун протянул руку к его задней части, он вильнул хвостом и перешел за спину дедушки Ду. Дедушка Ду поспешно перебежал к его голове, но бык снова вильнул хвостом и перешел за спину дедушки Ду.

– Эта тварь совсем обнаглела! – воскликнул тот.

Товарищ Лао Дун выразительно посмотрел на рябого дядю Ма и спросил:

– Ну что? Рябой, не то чтобы это я работать не хотел…

– Ну и стоило пыль в глаза пускать? – усмехнулся рябой дядя Ма. – Казалось, даже тигра могли бы охолостить, а на деле провошкались полдня и даже с бычком не справились! Дайте сюда нож да посидите в сторонке, поглядите, как старый неуч без вашего ветеринарного университета справится! Эх вы, видать, зря зарплату от государства получаете!

– Ах ты ж, ряборожий, заносчивая ты скотина! – побагровел товарищ Лао Дун. – Да я сегодня или его обезъяйчу, или плестись мне до коммуны с позором!

– А вот не хвастайтесь яйцами нехолощеного быка! – бросил в ответ рябой дядя Ма.

Не говоря больше ни слова, товарищ Лао Дун нагнулся, подбираясь к хвосту Двуспинка. Но бычок ловко увернулся, прежде чем тот успел приблизиться. Товарищ Лао Дун метнулся за ним, а бычок метнулся за спину дедушки Ду. Веревка трижды обмоталась вокруг старика, скрутив его намертво.

– Смерть мне! – заголосил он. – Смертушка как есть!

Товарищ Лао Дун воспользовался моментом и сунул руки меж задних ног Двуспинка. И только собрался провернуть свое дело, как тут же получил копытом в низ живота. Товарищ Лао Дун помянул мать и всей задницей тяжело шлепнулся на землю.

Бычок развернулся на обратный круг, хлестнул хвостом – и очки товарища Лао Дуна полетели в сторону. Однако тот, много лет прообщавшись со скотом, уже знал, как от него спасаться, и, бросив очки, кубарем откатился в безопасную сторону.

Рябой дядя Ма бросился на спасение очков. Подоспевший народ подхватил товарища Лао Дуна и усадил у стены дома Сяо Цзи. Лицо у него стало восковым, весь лоб покрылся каплями пота величиной с горошину.

– Товарищ Лао Дун, вы как, не сильно получили? – озабоченно спросил рябой дядя Ма. – Ни в куда важное не попало?

Товарищ Лао Дун не промолвил ни слова, словно боялся лишний раз вздохнуть, и наконец, спустя века, сквозь слезы выдавил:

– Ах ты, ряборожий… Да чтоб тебя и мать твою!..

– Виноват перед вами, товарищ Лао Дун, – покаянно сказал рябой дядя Ма. – Довольно холостить, пойдемте ко мне, я как узнал, что вы приедете, велел жене два цзиня рисовой водки достать, в обмен на бататовую сушнину.

Похоже, товарищу Лао Дуну стало чуть легче. Он полез в карман, достал убитую пачку сигарет, вытащил одну, дрожащими пальцами чиркнул спичкой и затянулся так глубоко, что держал дым в себе целую минуту, прежде чем выпустить его через ноздри.

– Искренне извиняюсь, товарищ Лао Дун, – сказал рябой дядя Ма, протирая очковые стекла в черной оправе о кайму своих штанов, прежде чем водрузить их обратно на нос товарища Дуна. Затем он снял с руки часы, нащупал ключи и сказал: – Вот, забирайте обратно.

Товарищ Лао Дун лишь махнул рукой, не взял ни ключи, ни часы, но неожиданно поднялся на ноги.

– Ой-хо, обиделись? – поддел его рябой дядя Ма. – Да я ж пошутил! Ну пошли, пошли ко мне, выпьем.

Он потянул товарища Лао Дуна за рукав, но тут же обернулся к дедушке Ду:

– Папаша, веди быка назад!

А мне крикнул:

– Лохань, подбери эти яйца бычьи да отнеси мне домой, тетке своей. Пусть пожарит нам под водочку. И скажи, чтоб сперва выскребла все вонючие жилы, а то жрать будет нельзя…

Как и велел рябой дядя Ма, я бросился к иве подбирать те самые бычьи яйца. Дедушка Ду, не отрывая глаз от тех самых бычьих яиц, тянул быка вперед за повод.

И вдруг товарищ Лао Дун рявкнул:

– Стоять!

Мы замерли.

– Что случилось, товарищ Лао Дун? – осторожно спросил рябой дядя Ма.

Но тот смотрел не на нас и не на рябого дядю Ма. Его глаза за стеклами очков впились в увесистую ношу меж задних ног Двуспинка.

– Чтоб мне провалиться! – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Если сегодня не оскоплю тебя, тварь, пусть мою фамилию Дун вверх ногами пишут!

Рябой дядя Ма аж моргнул, подошел и подергал товарища Лао Дуна за рукав:

– Ну полно, полно, товарищ Лао Дун! Вам, такому знаменитому ветврачу, не к лицу сердиться на этого глупого теленка. Лягни он вас по ноге, мы бы уже места не находили, а вот если бы по яйцам попал… мы бы себе этого никогда не простили!..

– Ах ты, рябая твоя рожа! – сверкнув глазами, выкрикнул товарищ Лао Дун. – Хрен ты меня на подколки возьмешь и позорищем выставишь. Да будь не то что бык – хоть слон, хоть тигр, я сегодня же его уделаю!

– Да оставьте же, товарищ Лао Дун… – взмолился рябой дядя Ма.

Но ветеринар уже засучил рукава, затянул ремень потуже, собрался с духом и рванул вперед, как разъяренный тигр. Двуспинок тоже рванул вперед, волоча за собой дедушку Ду. Тело старика откинулось назад, а сам он орал во всю глотку:

– Бригадир! Не удержу!..

– Не удержишь – клянусь, тебе самому яйца отрежу, сукин ты сын! – громко пообещал рябой дядя Ма.

С этими словами он бросился вдогонку беглецам и помог дедушке Ду оттащить Двуспинка обратно.

– Похоже, придется нахрапом.

– Это как? – уточнил рябой дядя Ма.

– Привяжи эту тварь к иве покрепче.

Дедушка Ду привязал Двуспинка к иве покрепче.

Товарищ Лао Дун поднял голову, окинул дерево взглядом и велел:

– Тащите две веревки и жердь.

– Что, будем связывать? – нахмурился дедушка Ду.

– С таким мерзавцем только так и можно, – буркнул ветеринар.

Рябой дядя Ма тут же велел Хоу Ба бежать к кладовщику за веревками и жердиной. Хоу Ба немедленно затрусил в кладовую.

Товарищ Лао Дун достал из кармана сигарету и закурил. Казалось, настроение его заметно улучшилось. Он вытащил еще одну и бросил рябому дяде Ма, который немедленно рассыпался в благодарностях.

Дедушка Ду жадно втягивал носом воздух, пытаясь привлечь внимание ветеринара, но тот даже не взглянул в его сторону.

– В прошлом году в госхозе Цзяохэ был один дикий мул, настоящее исчадие ада, – сообщил товарищ Лао Дун рябому дяде Ма. – Целых три яйца отрастил, лягался, кусался, никто близко подойти не смел. И чем все кончилось? Я, как обычно, его таки охолостил!

– Да я же всегда говорил, вам хоть тигра приведи – и того охолостите! – ответил дядя Ма.

– Если раздобудешь тигра, я и с ним управлюсь, – прихвастнул товарищ Лао Дун. – Нет болезни, которую нельзя вылечить, и нет скотины, которую нельзя охолостить.

– Ну и свистун, даже поддувать не надо! – пробормотал себе под нос дедушка Ду, презрительно скривив губы.

Товарищ Лао Дун взглянул на него, но ничего не ответил.

С жердью на плечах и веревками в руках примчался Хоу Ба.

Товарищ Лао Дун свирепо затянулся еще пару раз и швырнул окурок на землю.

Я метнулся, как коршун, поднял бычок кончиками пальцев и с наслаждением затянулся.

– Лохань, дай затянуться! – заныл рядом Сяо Лэ. – Ну дай хоть разочек…

Я выплюнул окурок, отделив последние крошки табака от бумаги, и, злорадно усмехнувшись, сказал:

– Ну давай, затягивайся!

– Помяни мои слова, Лохань, придет день, когда я тебе понадоблюсь, и вот тогда!.. – посулил Сяо Лэ.

Рябой дядя Ма прогнал нас в сторону. Несколько зевак по их с товарищем Лао Дуном указаниям подсунули жердь под брюхо Двуспинка, протолкнув ее в щель между задними ногами и животом. По команде товарища Лао Дуна мужчины с обоих концов жерди дружно напряглись, и задние ноги быка оторвались от земли. Но бык все равно продолжал извиваться всем телом. Товарищ Лао Дун лично взялся за дело: обвязал задние ноги Двуспинка веревкой и передал концы стоящим рядом, чтобы те натягивали в разные стороны. Затем он приподнял его хвост, привязал к другой веревке, перекинул через ветку ивы и натянул. Конец он бросил мне и велел:

– Держи крепко, не отпускай!

Раздуваясь от гордости, я приступил к выполнению почетной миссии, порученной товарищем Лао Дуном, и потянул за конец веревки, на которой болтался хвост Двуспинка.

– Богов побойтесь, вы же их оскорбляете! – бормотал себе под нос дедушка Ду.

Двуспинок натужно сопел и мычал. Державшие жердь мужики тоже тяжело задышали.

– Бригадир, больше не могу… – закричал один из них.

Рябой дядя Ма стукнул его по макушке и прикрикнул:

– Ты погляди, тряпка какая! В куда ты столько жрал-то? Держи! Сегодня в обед засчитаю всем полдня работы!

Товарищ Лао Дун беззаботно сидел на корточках и бормотал:

– Ну давай, подпрыгивай, лягайся… Где теперь твоя удаль?..

С этими словами он швырнул на землю здоровенное бычье яйцо и воскликнул:

– Я тебе полягаюсь!

А потом швырнул на землю другое здоровенное бычье яйцо и воскликнул:

– Я тебе полягаюсь!

После чего выпрямился и скомандовал:

– Ладно, отпускайте!

Все дружно разжали руки.

Двуспинок принялся неистово скакать, чуть не порвав повод. Дедушка Ду спрятался подальше и не решался подойти, причитая:

– Взбесился… Как есть взбесился…

Наконец бык затих.

– Наскакался? Что ж больше не скачешь? – ехидно спросил товарищ Лао Дун.

Черная кровь хлестала струей, как моча. Задние ноги Двуспинка залило красным, земля под ним пропиталась багрянцем. Прижавшись лбом к стволу ивы, бык мелко дрожал всем телом.

Лицо товарища Лао Дуна моментально посерело, и с него посыпались горошины пота.

– Так и хлещет, так и хлещет! – завопил дедушка Ду.

– Чушь-то, ядрена плесень, не городи! – осадил его рябой дядя Ма. – Ты хоть знаешь, что такое по-настоящему «хлещет»?

Товарищ Лао Дун бросился к велосипеду, открыл черную аптечку, висевшую на руле, достал металлический шприц, насадил иглу, затем вскрыл коробку с лекарством и вынул три ампулы.

– Товарищ Лао Дун, – воскликнул рябой дядя Ма, – у нас в бригаде ни плошки, ни ложки, нечем нам за лекарства платить.

Товарищ Лао Дун не обращал внимания на вопли рябого дяди Ма, спокойно вскрыл ампулу и набрал лекарство в шприц.

– Здоровенный бычий хер, с чего вдруг нежный такой оказался? – возмущался рябой дядя Ма.

Товарищ Лао Дун подошел к Двуспинку и быстрым движением вонзил иглу ему в плечо. Двуспинок даже не дернулся – видимо, эта боль была ничтожной по сравнению с той, что он испытывал меж задних ног.

Товарищ Лао Дун присел на корточки позади Двуспинка и стал внимательно наблюдать, совершенно не боясь вновь получить копытом. Наконец кровавый поток из раны стал тоньше, а затем превратился в редкую капель.

Товарищ Лао Дун поднялся на ноги и тяжело вздохнул.

Рябой дядя Ма взглянул на клонящееся к закату солнце и сказал:

– Ладно, всем на поле, за работу! Лохань, отнеси бычьи шары тетке. А вы, товарищ Лао Дун, пойдемте со мной – пропустим по четыре ляна, чтобы нервы успокоить.

– С этого момента нужно назначить человека, который будет выгуливать бычков, – сказал товарищ Лао Дун. – И днем и ночью, без перерыва. Запомните: ни в коем случае нельзя давать им лечь, иначе края раны разойдутся!

Рябой дядя Ма кивнул:

– Лао Ду, выгул бычков на тебе.

– На спину накиньте мешковину, чтобы не простудился, – добавил товарищ Лао Дун. – И помните: главное – не давать им ложиться! – Он указал на Двуспинка: – Особенно этому!

– Будьте покойны, пойдемте! – Дядя Ма взял товарища Лао Дуна под руку, а затем обернулся и прикрикнул на меня: – Сосунок ты заячий, я тебе что сказал делать? Почему ты еще здесь ошиваешься?!

Я подхватил шесть окровавленных бычьих яиц и со скоростью ветра помчался к дому рябого дяди Ма.

2

Ворвавшись во двор, я бросил бычьи шары перед тетушкой Ма и, запыхавшись, выпалил:

– Тетушка Ма, дядя велел передать вам яйца…

Тетушка Ма как раз мыла голову во дворе, стоя по пояс голой, и жутко испугалась кучи бычьих шаров, которые, подпрыгивая, покатились ей под ноги.

– Вот ведь шалопай, что ты мне притащил?! – прихватив мокрые волосы и щурясь от воды, спросила она.

– Это яйца от дяди Ма, – доложил я. – Он велел сперва выскрести из них вонючие жилы.

– Фу, гадость какая! – скривилась тетя Ма. – А дядя где?

– Сейчас придет, – ответил я. – С товарищем Лао Дуном с ветеринарной станции. Будут пить!

Тетя Ма тут же набросила на себя халат и торопливо вытерла волосы полотенцем.

– Что за ребенок, почему сразу не сказал? Товарищ Лао Дун – почетный гость, его еще упроси к нам зайти!

Не успела она договорить, как во двор вошел рябой дядя Ма, катя перед собой велосипед товарища Лао Дуна. Сам ветеринар шел согнувшись, вытянув вперед длинную шею, совсем как гусь. Да еще и прихрамывал – совсем как хромой гусь.

– Хозяйка! – громко крикнул дядя Ма. – Погляди-ка, кто к нам пожаловал!

– Ой, да это же товарищ Лао Дун! – сияя, воскликнула тетя Ма. – Какими судьбами занесло к нам такую важную персону?

– Не думал, что вы меня помните, – ответил товарищ Лао Дун.

– Да как же можно не помнить! – воскликнула тетя Ма. – Вы же в прошлом году холостили наших поросят!

– Год не виделись, а вы все такая же беленькая, – сказал ветеринар.

– Ну что вы, товарищ Лао Дун, – засмеялась тетка, – можно ли меня так ругать! Я беленькой покажусь, только разве что в кучу угля меня кинуть.

– Ты с какой ядреной матери средь бела дня затеялась голову мыть? – недовольно спросил рябой дядя Ма.

– А как же? – ответила тетя Ма. – Ведь товарищ Лао Дун пришел! Надо же произвести на начальство хорошее впечатление.

– Мойся не мойся – все одно зачуханная, – фыркнул рябой дядя Ма. – Давай быстрее готовь яйца, мы с товарищем Лао Дуном пропустим по рюмочке. Яйца куриные еще есть? Яичницу еще бы поджарить.

– Куриные? Будь я курицей, то, конечно, тут же бы вам снесла.

– Не беспокойтесь, тетушка, – вежливо промолвил товарищ Лао Дун.

– Раз уж вы пришли, грех не побеспокоиться, – засуетилась тетя Ма. – Товарищ Лао Дун, проходите на кан⁷, садитесь поудобнее, я все быстренько приготовлю.

– Точно, точно! – согласился рябой дядя Ма, подталкивая гостя. – На кан, на кан!

Усадив товарища Лао Дуна на лежанку, он выбежал во двор и крикнул:

– Лохань! А ну марш тетке помогать!

– Иди гостя развлекай, не мешай нам тут! – велела тетя Ма. – Лохань, накачай мне воды из колодца!

Я накачал два ведра.

– Теперь сбегай к углу стены и срежь пучок душистого лука, – распорядилась тетка.

Я сбегал к углу стены и срезал пучок.

– Помой его как следует.

Я помыл кое-как.

Присев на корточки рядом с тетей Ма, я наблюдал, как она уложила бычьи яйца на разделочную доску и принялась рубить. Нож затупился и не резал. Тетя Ма несколько раз провела лезвием по краю водной кадки, отчего с шипением посыпались искры. Она вернулась к нарезке – и действительно, нож стал гораздо острее. Разрезав яйца пополам, она обнаружила внутри переплетение жил, которые аккуратно выскрести было невозможно. Как раз в этот момент рябой дядя Ма забарабанил по оконной раме с наказом:

– Выскреби начисто все вонючие жилы, иначе жрать будет невозможно!

– Успокойся! – крикнула в ответ тетка. – А не веришь – сам приходи и сделай! – И тихо добавила себе под нос: – Вот еще! Выскреби ему начисто, даже Лю Куайдао Быстрорез из больницы не справился бы с этой дрянью!

Даже не попытавшись достать жилы, тетя Ма взмахнула ножом и шумно нарезала шесть бычьих яиц в горку мелких кубиков.

– Эту дрянь даже повар Чан Кайши не смог бы приготовить без запаха, – ворчала она. – Но в этом самом запахе и есть вся соль! Правильно говорю?

Я поспешно согласился.

В этот момент рябой дядя Ма снова застучал в окно, подгоняя:

– Поживей давай!

– Уже, уже! Сейчас на сковороду отправим. Лохань, иди разведи огонь.

Я подошел к печи, вытащил из соломенного уголка пучок сухой травы и разжег огонь.

Тетя Ма пару раз наспех прошлась кухонным веником по сковороде, затем зачерпнула пару капель масла из глиняного горшочка за печью. Аромат мгновенно ударил мне в нос.

В этот момент со стороны ворот раздался крик:

– Бригадир! Бригадир!

Я сразу узнал голос дедушки Ду.

В следующее мгновение старик втащил во двор веревки, привязанные к быкам. Трое только что замученных животных жались друг к другу у ворот, задрав головы. У всех подкашивались ноги, словно они вот-вот рухнут на землю.

Рябой дядя Ма спрыгнул с кана и вылетел во двор.

– Ты чего? Что за безобразие?!

Товарищ Лао Дун выбежал за ним, тревожно спрашивая:

– Что-то случилось?

Дедушка Ду проигнорировал вопрос товарища Лао Дуна и обрушился на рябого дядю Ма с жалобой:

– Бригадир начальник, вам-то хорошо – едите, пьете, жизнью наслаждаетесь, а я?

– Лао Ду, в твои-то годы ведешь себя как малое дитя! – ответил рябой дядя Ма. – У нас в стране есть еще протокольный департамент для приемов, когда Цяо Гуаньхуа будет угощать Киссинджера, тоже к ним за стол полезешь?

– Да я совсем не это имел в виду! – взволнованно ответил дедушка Ду.

– А что же ты имел в виду, как не это? – спросил рябой дядя Ма.

– Товарищ Лао Дун ведь строго-настрого велел не давать им ложиться, особенно Двуспинку, так? Если лягут – края раны разойдутся, так? А разойдутся – не заживут, так? А они так и норовят лечь! Вожу их на веревке – они пытаются присесть, отойду на секунду – уже валяются!

– Так не отходи от них!

– А поесть-то мне когда? – воскликнул старик. – Я хоть и не буду с товарищем Лао Дуном бычьи яйца кушать, но хоть батат дома могу перехватить? Да и коров в производственной бригаде всех тринадцать покормить надо! И поспать хоть немного…

– Понятно, понятно, хватит, ничего больше не говори, партия тебя не оставит, – прервал его рябой дядя Ма, после чего громко крикнул во двор: – Лохань, вот тебе легкая работенка – иди помогай дедушке Ду с быками. Засчитаем как полный трудодень.

Тетя Ма вывалила бычьи яйца на раскаленную сковороду. Масло зашипело, и едкий, но аппетитный запах ударил до самого потолка.

– Лохань, ты слышал или нет?! – орал со двора рябой дядя Ма.

– Иди, я тебе мисочку оставлю, – шепотом пообещала тетя Ма. – Как стемнеет – позову.

Я поднялся и вышел во двор. Багряное солнце уже клонилось к горизонту.

3

Дедушка Ду передал мне быков, развернулся и зашагал прочь.

– Дедушка, побыстрее, я ведь тоже не ел! – крикнул вдогонку я, но он даже не обернулся.

Я взглянул на троих несчастных, искалеченных быков. Они тоже смотрели на меня. Их влажные глаза были полны глубокой скорби. Теперь им больше никогда не придется взбираться на коров. Двуспинку еще повезло, у него осталось потомство, а вот обоим лусийцам было суждено исчезнуть на веки вечные, не оставив ни сыновей, ни внуков. Но в их глазах не просто таилась печаль, они горели и другим чувством. Мне почудилось, что это ненависть к людям. Мне стало не по себе. Если я поведу их вперед, они вполне могут напасть сзади – даже израненные, они запросто забодают меня до полусмерти. Тогда я сказал им:

– Братцы, вы уж на меня не серчайте. Мы ведь старые друзья. Помните, через что нам с вами пришлось пройти прошлой зимой, в собачий холод, в низине на северо-востоке? Будь моя воля, я бы вас не холостил…

И, кажется, в их глазах мелькнуло понимание, а еще они наполнились слезами. Быки громко всхлипывали. Я погладил их по лбам, мне правда было их очень жаль.

– Лусийчики, Двуспинок, – сказал я, – давайте пройдемся, для вашего же блага.

И тут я услышал, как один из лусийцев негромко сказал:

– Если у нас даже яйца отняли, какая разница – жить или сдохнуть?

– Братцы, даже не думайте так! – сказал я. – Как говорится, живой пес лучше дохлого льва. Давайте пройдемся…

Я потянул быков за веревки, и мы двинулись по переулку мимо дома рябого дяди Ма к реке.

Когда наша компания добрались до берега, солнце уже скрылось. На западе еще алела облачная полоса заката – точь-в-точь как кровь на задних ногах Двуспинка. По насыпи густо росли софоры, как раз сейчас наступила пора, когда их цветы распускались во всей красе. Аромат стоял такой густой, что у меня закружилась голова. Софоры бывают двух видов: одни – белоснежные, другие – розовые. Но сейчас, в свете заката, и те и другие казались кроваво-красными.

Я вел быков вдоль реки, бредя сквозь малиновый свет заката и дурманящий аромат софор. Голова кружилась, а на душе было печально. Быкам было еще печальнее. Я все время думал о яйцах на сковороде тети Ма. Пусть вонючее, но все-таки мясо! А я последний раз ел жирное мясо пять лет назад, когда сестру замуж выдавали, – и то спер. Я грустил оттого, что не смогу отведать бычьих яиц, а быки грустили оттого, что их этих яиц лишили. В каком-то смысле мы все печалились об утрате яиц и в какой-то степени были товарищами по несчастью.

Сумерки уже сгустились, а дедушка Ду так и не появился. Я полгода помогал ему пасти скот и успел изучить его скверный характер. Он частенько выкапывал зерно из мышиных нор и ссыпал себе в карман, а еще обещал отдать мне в жены младшую дочь, обманом заставив меня выполнять каждый его приказ, словно мальчику на побегушках. Огород его, примыкавший к речной дамбе, был щедро полит моим потом. Целых девять грядок душистого лука, и каждый сбор продавался за несколько десятков юаней. А первый весенний урожай приносил и того больше. Размышляя об огороде дедушки Ду, я не заметил, как там и оказался.

По краям огорода стеной стояли молодые павловнии – говорят, элитный сорт, завезенный еще во времена, когда Цзяо Юйлу⁸ был секретарем парткома в уезде Ланькао. Девять грядок душистого лука уже вымахали на половину чи⁹, что означало для него скорую встречу с серпом и поездку на рынок. Я сразу же увидел дедушку Ду. Согнувшись, он поливал грядки с луком жидкими фекалиями. Вообще-то фекалии считались общественной собственностью и принадлежали бригаде, но старик беззастенчиво таскал их на свой огород. На что он рассчитывал? На то, что его старший зять работал поваром в столовой народной коммуны. Этот зять был тощий, как богомол. Говорили, все предыдущие повара сначала тоже были тощими, но меньше чем за год раздувались, как пузыри. Секретарь парткома злился, кричал, что повара объедают народную столовую, и выгонял раздобревших. Только зять дедушки Ду годами оставался худым, и секретарь парткома говорил, что он не гораздый пожрать. Хотя сам старик мне как-то проболтался, что его тощий зять – проглот еще тот, зараз может три пампушки усидеть и сверху утрамбовать миской жирного мяса. Что такое «праздник живота»? Дедушка Ду говорил, что его старший зять вечно гуляет на этом празднике, всю жизнь обжирается деликатесами, не зря, значит, на свет родился… Преисполнившись обиды, я уже набрал было воздуха, чтобы громко возмутиться, как вдруг увидел, что с речной дамбы, покачивая двумя ведрами на коромысле, легкой походкой спускается младшая дочь дедушки Ду – Ухуа.

Именно ее обещал отдать за меня дедушка Ду, и именно о ней я уже успел намечтать себе кучу радужных картин. Как-то раз я стащил из кармана рябого дяди Ма два мао, купил в сельпо двадцать фруктовых конфет – себе оставил только две, а остальные восемнадцать отнес ей. Она уплетала мои конфеты, хихикая от удовольствия, но стоило мне коснуться ее груди, как она без раздумий двинула мне кулаком под дых, так что я аж на землю упал.

– Еще пушок не пробился, а мысли уже о всяком, – фыркнула она.

Чем больше я об этом думал, тем обиднее становилось: восемнадцать конфет коту под хвост, да еще и кулаком обидели. Глупее меня, кажется, во всем мире было не сыскать.

– Верни мои конфеты!.. – разревелся я. – Верни конфеты!..

– Подарок – как дерьмо, коли вышло – взад не запихаешь, – ответила она, забрызгав мне лицо сладкой слюной. – Раз уж подарил, назад уже не отберешь.

– Ладно, – всхлипнул я, – можешь не отдавать, но тогда дай себя потрогать!

– Сестру свою потрогай!

– Не хочу сестру, хочу тебя!

– Вот ведь паршивца кусок! – воскликнула она. – Такой сопляк – и уже руки распускает! Что же будет, когда вырастешь?

– Не дашь потрогать – верни конфеты!

– Вот прилипала! – Она огляделась по сторонам и понизила голос: – Прямо уж очень надо?

Я закивал, потому что от волнения все слова вылетели из головы.

Она юркнула за ствол софоры, натянула полы ватной куртки и нетерпеливо сказала:

– Давай быстрее, коли такой нетерпеливый.

Я потянулся к ней дрожащей рукой…

– Хватит! – отстранилась она.

– Еще нет.

Она отпихнула меня.

– Да пошел ты! С тебя и этого хватит! – И, сверкнув глазами, предупредила: – Если кому-то проболтаешься про сегодня, я тебе рот разорву!

– Вообще-то твой отец пообещал отдать тебя мне в жены! – заявил я.

Она замерла на мгновение, а затем вдруг рассмеялась, прикрыв рот ладошкой.

– Чего ты смеешься? Это правда! Не веришь – сама у него спроси.

– Тебе-то, мелюзге? – фыркнула она.

Тут мне вспомнилась история, которую рассказывала тетя Ма, – про взрослую невесту и маленького жениха. Я процитировал несколько строчек из той истории:

– Гирька мала, но весы удержит, перец мелок, но жжет язык. Нынче я мал, потерпи немного, завтра стану большой мужик!

– Кто тебя этому научил? – спросила она.

– Не твое дело, – ответил я.

– Ну что ж, – сказала она, – расти себе потихоньку. Когда вырастешь – приходи свататься.

И с этими словами ушла.

Вскоре после этого произошло крайне болезненное для меня событие. Ду Ухуа, обещавшая ждать, пока я вырасту, внезапно обручилась с плотником из соседней деревни. Этот плотнишка был едва ли выше меня ростом, с почерневшими оскаленными зубами и семью вихрами на голове, отчего его волосы вечно торчали в разные стороны. Он часто приходил в нашу деревню за древесиной с пилой и топором за плечом. За ухом у него всегда стильно торчал карандаш. Полагаю, именно из-за этого карандаша Ду Ухуа и согласилась на свадьбу. В день ее помолвки у ворот дома Ду собралась толпа зевак. Я затесался среди них. До меня долетали пересуды деревенских баб, обсуждавших, что все дочки Лао Ду – кровь с молоком, вот и судьба у них сложилась счастливая. Старшая замужем за поваром из народной коммуны, каждый день объедается вкусностями. Вторая вышла за работника лесной промышленности с Большого Хингана. Когда они приезжали в гости, оба щеголяли в лисьих шапках, вельветовых брюках и бархатных кофтах. Третья досталась парню, который ухаживал за овчарками в уездном отделе общественной безопасности. Хотя он и носил обидное прозвище Собачий объедок, но собачьи объедки все-таки мясные. У четвертой сложилось еще удачнее – она вышла за Сун Улуня, начальника забойной группы нашей коммуны. В его руках ежедневно оказывались десятки талонов на мясо, и куда бы он ни пошел – везде его встречали как сладкого пирожочка. Ну а пятая досталась плотнику, который, казалось, был настоящими граблями для загребания денег.

Тут как раз подошла процессия от жениха. Боже ты мой! Целый караван из четырех велосипедов «Дацзиньлу», на каждом по три огромных бамбуковых корзины, укрытых красными покрывалами. Едва велосипеды остановились, бабьё, галдя, тут же окружило их и бросилось срывать покровы. В корзинах громоздились исполинские пампушки, белые как снег, с алыми крапинками сверху. Дедушка Ду и тетушка Ду, разодетые в пух и прах, с радостными улыбками вышли навстречу. Я пытался разглядеть, как ведет себя Ухуа, но она мастерски затаилась, как гоминьдановский шпион. Позже я услышал, что семья плотника подарила Ду Ухуа три костюма: один – из вельвета, другой – из вельветина, третий – из габардина. Еще три пары нейлоновых носков: одни – красные, другие – синие, третьи – лиловые. И три пояса: один – из бычьей кожи, другой – из свиной, третий – из искусственной. Говорили, будто Ухуа, застенчиво опустив глаза, назвала отца плотника батюшкой, и тот вручил ей сто юаней. От вестей о таких несметных богатствах мое возмущение поутихло. Будь я на месте Ухуа, то тоже без раздумий пошел бы за этого плотничка.

А теперь моя бывшая невеста Ду Ухуа с ведрами на коромысле спускалась с берега, словно ястреб, пикирующий на добычу. Все в ней было большим. Большая голова, большое лицо, большой рот, большие глаза, большие руки и ноги. Она и вправду могла бы одной оплеухой сбить меня с ног и уложить пузом на траву. Она и вправду могла бы одним пинком отправить меня в полет на пару чжанов¹⁰. Женись я на ней, сделай что не так, она бы меня прибила. Но в моем сердце по-прежнему теплились нежные чувства к каждому уголку ее мощного тела. Ведь когда-то она была моей невестой. В те времена у нее было прозвище Шестьсот трудодней, хотя на самом деле она получала больше трех тысяч в год. Среди женщин нашей бригады у нее был самый высокий показатель. Было у нее и другое прозвище – Триширокая. И конечно, это не означало «широкое высказывание мнений, широкое изложение взглядов и широкая пропаганда»¹¹, а, как поговаривали, означало широкий лоб, широкий зад и широкую грудь. Мне это прозвище не нравилось, и я знал, что и сама она его терпеть не может. После помолвки с плотничком я как-то раз повстречал ее на берегу реки и со всей злости, на какую был способен, крикнул: «Эй, Триширокая!» Она схватила коромысло и гналась за мной добрых три ли¹². Хорошо еще, что я с детства лазал по крышам и деревьям, отчего ноги стали быстрыми, как у зайца, иначе не унес бы их. Я точно знаю: догони она меня тогда, живым бы не ушел. С тех пор при встрече она сверлила меня бешеным взглядом, а я почтительно кланялся.

Болтая ведрами на коромысле, она стремительно подлетела ко мне и спросила:

– Эй, Лохань, ты чего здесь ошиваешься? Уж не хочешь ли наш лук украсть?

– Больно нужен мне ваш гнилой лук! – фыркнул я.

– Раз не нужен, чего тогда тут крутишься?

– Старого подлеца – твоего папашу ищу!

Не удостоив меня ответом, она влетела в огород, раскачивая ведрами. Близилась пора вооружаться серпами и пожинать урожай, и я знал, что перед самым сбором урожая ее семья заливает грядки водой по самые помидоры, чтобы лук потяжелел. Я увидел, как она выплескивает оба ведра на грядки, даже не сняв их с коромысла. Силищи этой бабе было не занимать. На обратном пути, покачивая ведрами, она задрала голову и выпятила грудь. А я со своими быками шел через переулок и перегородил ей дорогу.

– А ну сгинь! – велела она, уставившись мне прямо в глаза.

Я в ответ уставился в глаза ей и заявил:

– Я бригадных быков выгуливаю, а ты тут капитализмом занимаешься, с какой стати я должен уступать?

– Лохань, вижу я, какой расчет у тебя в голове, – усмехнулась она. – Да ты бы хоть в лужу на себя глянул, на что ты надеешься?

– С тех пор как за плотника замуж собралась, ты все страшнее становишься!

– Я и раньше красоткой не была, ты только сейчас заметил?

– И усы черные у тебя над губой выросли!

Она потрогала губы и беззвучно рассмеялась. Потом тихо сказала:

– Ладно, я уродина, у меня усы, я Триширокая – доволен? Пропустишь теперь?

– Ты меня обманула… Обещала, что подождешь, пока я вырасту…

И тут из моих глаз внезапно хлынули слезы. Я-то всего лишь думал притвориться, надеясь разжалобить ее и, возможно, потрогать что-нибудь еще, но слезы побежали самые настоящие, да еще и неиссякаемые. И тогда из ее широкой груди вырвался глубокий вздох. И вместе с этим вздохом на лице ее проступила нежность. В тот миг она стала невероятно прекрасной, по крайней мере в моих глазах.

– Ах, Лохань, Лохань, – растерянно пробормотала она. – Вот уж и впрямь мал да удал… Ну что с тобой делать? Ты хоть подумал, что, когда ты вырастешь, я уже седой старухой стану?

– Дорогая сестрица, дорогая Триширокая, – сказал я. – Ты правильно сделала, что обручилась с плотником, стоило обручиться хотя бы ради тех белых пампушек. Но почему ты мне хоть одну не дала?

– Если дам пампушку, перестанешь дуться? – рассмеялась она.

– Да, скорее всего, перестану, – кивнул я.

– Ну что ж, договорились, – сказала она.

– И еще я хотел бы… – начал было я.

– Чего еще?! – спросила она, не сводя с меня глаз. – Ты на голову-то мне не садись.

– Я хотел бы тебя потрогать… – пробормотал я.

– Тогда иди договаривайся с моим плотником, – сказала она. – Теперь все, что есть в моем теле, принадлежит ему. Если разрешит – трогай на здоровье.

– Да как я посмею к нему пойти?!

– Так я и думала, что не посмеешь. Его топорик быстрее ветра, вмиг отрубит твою собачью лапу!

– Ухуа! Чего ты там шушукаешься? Быстрее воду неси! – раздался вдруг сердитый голос дедушки Ду, который внезапно выпрямился на грядке во весь рост.

– Это я, дедушка Ду! – крикнул я в ответ. – Вы тут капитализмом занимаетесь, а на меня трех быков повесили! Разве так можно? Вы издеваетесь над ребенком!

– Лохань, потерпи еще чуток, – ответил старик. – Я поем и сменю тебя.

– Да я с полудня во рту маковой росинки не держал! Живот к позвоночнику прилип!

– Какие между нами счеты? Всю зиму да полвесны бок о бок быков пасли, можно сказать, старые друзья! Ты же не развалишься, если чуть подольше погуляешь с ними.

«Вот ведь старый хрыч, – подумал я. – Опять сладкими речами голову морочит. Не на того напал!»

Я швырнул веревки на землю:

– Двуспинок вот-вот на пузо рухнет. Сдохнет бык – посмотрим, с кого бригадир за это спросит!

Мой трюк сработал: дедушка Ду выскочил с огорода, словно испуганная обезьяна.

– Лохань, Лохань, не надо так! – взмолился он, подхватывая веревки и суя их мне в руки. – Погуляй еще немного, а я уж пойду домой поем.

И потрусил домой.

– Так с моим отцом обращаешься и еще мечтаешь меня потрогать? – холодно сказала Ухуа.

– Если бы ты дала себя потрогать, разве я бы так с ним обращался? – парировал я.

4

Мы кругами водили изможденных быков по переулку у дома рябого дяди Ма. Каждый раз, оказываясь у его ворот, не сговариваясь, останавливались, затаив дыхание, прислушиваясь к звукам из дома. Глаза дедушки Ду горели в полумраке. Он шумно втягивал воздух носом и бормотал:

– Черт побери, как же пахнет!

Я и правда уловил аппетитный аромат, хотя и не был уверен, что это точно жареные бычьи яйца. Но каким еще жаревом могло пахнуть, если не бычьими яйцами?

Я бросил старику веревки от лусийских быков и рванул к дому, забыв обо всем на свете – но только не о миске с бычьими яйцами, которую пообещала тетя Ма. Она говорила, что оставит мне миску и позовет, когда стемнеет. Но уже давно наступила ночь, а она так и не пришла за мной. Стоило ли ждать, когда меня позовут? Нужно ли вообще ждать, когда меня позовут на бычьи яйца? Разве я кто-то настолько важный? Если я не воспользуюсь моментом и не ворвусь сейчас, эту миску наверняка слопает неизвестно кто.

Дедушка Ду не только не поймал брошенные ему веревки, но и выронил свои.

– Куда это ты собрался? – зло спросил он, схватив меня за руку.

– Пойду посмотрю, что там тетя Ма жарит, – ответил я.

– Не тебе туда ходить, – сказал он. – Если кому и смотреть, так это мне.

– С какой это стати? – выкрикнул я, изо всех сил стараясь вытащить руку из его хватки.

– Я старше, – отрезал старик. – Да и дело к бригадиру имею, совета надобно спросить.

Он пихнул меня обратно к быкам:

– Смотри в оба, чтоб не легли!

И со свирепым видом ворвался во двор рябого дяди Ма.

Во мне закипела ярость. Мне живо представилось, как этот старый хрен пожирает бычьи яйца из миски, которая по праву должна была быть моей.

«Лусийцы, старший и младший, Двуспинок, вы, что яиц лишились! – мысленно закричал я. – Коли хочется – ложитесь! Не боитесь, что рана разойдется, – ну и ложитесь! Нажились на этом свете – так и ложитесь!»

Как я, известный на всю деревню отпетый сорванец, мог позволить старому хрычу Ду отобрать мое по праву лакомство? Бросив быков, я крадучись пробрался во двор. Но страх перед дядей Ма все же удержал меня от жесткого вторжения. Требовалась разведка.

Избегая света, падавшего из дверей кухни, я пригнулся и прокрался к освещенному решетчатому окну. Оконный переплет был заклеен белой бумагой. Как рассказывали в историях, я высунул язык и кончиком размочил бумагу, проделав дырочку. Заглянув в эту дырочку, я прежде всего заметил тарелки на водруженном на кан столике из лакированного красного дерева. Тарелок было три: в одной оставалось немного жареных бычьих яиц с луком, в другой – немного жареных бычьих яиц с луком, в третьей – еще около половины тарелки жареных бычьих яиц с луком. Помимо этих тарелок, на столике красовались две зеленые чарки для вина, а кроме этих зеленых чарок для вина – еще две пары красных палочек для еды. На столе также возвышалась зеленая бутылка из-под пестицидов. Конечно, сейчас в ней был не пестицид, а крепкая водка. В те времена мы любили хранить спиртное в бутылках из-под пестицидов. Когда пестицид заканчивался, мы бросали бутылки в реку вымачиваться, через три-пять дней вытаскивали и наливали в них вино. Рябой дядя Ма говорил, что в таких бутылках вино приобретает особенный аромат. На кане друг напротив друга, разделенные столом из лакированного красного дерева, сидели рябой дядя Ма и товарищ Лао Дун.

Красная столешница лоснилась, как шкурка баклажана. Это было приданое, которое тетя Ма привезла с собой, выходя замуж за рябого дядю Ма. Низенький столик считался их фамильной ценностью, и выносили его только к самым почетным гостям. «Товарищ Лао Дун, да вы, оказывается, важная птица!» – подумал я. Со стороны рябого дяди Ма на краю кана сидела, развернувшись боком, тетя Ма. Ее губы блестели жиром – судя по всему, она тоже воспользовалась палочками рябого дяди Ма и угостилась. Ее лицо порозовело – судя по всему, она пригубила из его винной чарки. Наконец в поле моего зрения попал мерзавец дедушка Ду, сидевший на длинной скамье перед каном. Тот самый старый хрыч Ду Юйминь, который пообещал выдать за меня свою дочь Ду Ухуа, но обманул и обручил ее с плотником из соседней деревни. Официально его звали Ду Юйминь, но мы никогда не называли его так, мы звали его Трумэном. Трумэн сидел на скамье, положив руки на колени, с прямой спиной, точь-в-точь первоклашка. На его подбородке торчала седая козлиная бородка. Лицо было вытянутое, верхняя губа – короткая, а нижняя – длинная. Причем не только длинная, но и толстая. Глаза у него были один больше другого. Большой стал таким из-за нарыва на веке, который случился с ним в молодости. Маленький глаз бегал туда-сюда, а большой смотрел прямо и не двигался. На нем был черный стеганый ватник с рядом медных пуговиц посередине. Он говорил, что эти пуговицы достались ему от деда. Медные пуговицы сверкали, точь-в-точь как его башка.

– Товарищ Лао Дун, бригадир, докладываю вам, – сказал он, дергая толстой губой. – Яйца у старшего и младшего лусийцев уже не кровят, и у Двуспинка во время ужина тоже перестало кровить.

– Хорошо, хорошо, – ответил товарищ Лао Дун. – Раз кровь остановилась, значит, все в порядке.

Лицо товарища Лао Дуна из серовато-белого стало лилово-красным – видно, он уже изрядно выпил. Как государственный служащий, он не мог сидеть по-деревенски, скрестив ноги. Они у него были длинные и непослушные, и он то вытягивал их, то поджимал.

– Товарищ Лао Дун, если вам неудобно, подложите нашу подушку! – предложила тетя Ма.

– Ну как же, как же… – пробормотал товарищ Лао Дун. – Неудобно как-то…

– Да что вы церемонитесь! – воскликнула тетя Ма, достала с изголовья кана подушку и сунула под товарища Лао Дуна.

– Теперь удобно, – обрадовался он.

Дядя Ма взял бутылку, налил полную чарочку товарищу Лао Дуну и произнес:

– Выпейте еще, сегодня вы знатно утомились.

Товарищ Лао Дун поднял чарку, цыкнул зубом и осушил ее одним глотком.

Трумэн облизнул губы и сказал:

– Бригадир, у меня есть предложение.

– Какое еще предложение? – недовольно спросил рябой дядя Ма.

– Яйца отрезать – серьезная операция, – сказал Трумэн. – Я предлагаю давать бычкам нашим отруби и жмых, размоченные в воде, чтобы силы подкрепить, чтоб на поправку скорей пошли…

– Болтать не кули ворочать, – ответил рябой дядя Ма. – Отруби и жмых с неба, что ли, упадут? В бригаде даже на керосин для ламп денег нет.

Трумэн обернулся к товарищу Лао Дуну.

– Товарищ Лао Дун, как вы считаете, нужно ли подкармливать холощеных бычков?

Товарищ Лао Дун посмотрел на рябого дядю Ма и сказал:

– Если есть возможность, то, конечно, хорошо бы. Если нет, то ничего страшного. В конце концов, это всего лишь скотина.

– Есть у тебя еще дела? – спросил рябой дядя Ма. – Если нет, иди выгуливай быков. На этого обормота Лоханя нельзя положиться.

– Пошел, – сказал Трумэн, поднимаясь, но вдруг будто что-то вспомнил. – Вот ведь, заболтался, чуть главное-то не забыл!

Рябой дядя Ма пристально посмотрел на него, словно читая его мысли.

– Мой зять, муж старшей дочки, узнал, что у нас в бригаде быков холостят, и специально примчался, – уставившись на блюдо с бычьими яйцами, продолжил он. – Говорит, секретарь парткома коммуны товарищ Чэнь обожает бычьи яйца, вот и послал за ними! А я говорю – опоздал ты, парень, к этому времени наш бригадир не то что шесть, а шестьдесят яиц успел бы себе в пузо заправить. Зять боится назад ехать, думает, нагоняй получит. А я говорю – скажи, мол, бригада отдала яйца ветерану дяде Чжану. Разозлится секретарь Чэнь, да что поделаешь? А зять мне такой: ну вы, батя, и хитрец! А еще зять велел вам передать, что, когда бычьи яйца готовишь, нужно добавить чуток уксуса, чуток вина, еще чуток зеленого лука и чуток имбиря, а если есть, то еще сычуаньский перец и бадьян, совсем хорошо. Тогда, даже если не вырезать вонючие жилки, запаха не будет. А без этих приправ, даже если жилки и выскоблить, так и будет вонять. – Он взял палочку со стороны товарища Лао Дуна и начал тыкать ею в куски на блюде. – Вы только душистым луком приправили?

Он взял еще одну палочку, и теперь у него в руках оказалась пара. Подхватив кусок бычьего яйца, он поднес его к носу, понюхал и заключил:

– Хорош продукт, а вы его испортили! Жаль, ох как жаль! Если бы мой зять приготовил, вкуснее было бы в сто раз! – Он снова шумно втянул носом воздух. – Воняет, ох как воняет… Эх, какая досада!

– Братец Ду, попробуйте кусочек, может, во рту и не будет вонять, – предложила тетя Ма.

– Как ты смеешь предлагать братцу Ду такую дрянь? – набросился на нее рябой дядя Ма. – У него в доме мясо да рыба гниют ненужные, разве станет он такое есть!

Дедушка Ду положил кусок обратно на тарелку, бросил палочки перед товарищем Лао Дуном и сказал:

– Что гниет – вранье, а вот что мясо у нас не переводится, то правда. Все-таки другой зять у меня в забойной группе работает!

– Лао Ду, вы самый удачливый старик из всех, кого я встречал! – сказал товарищ Лао Дун. – Даже отец секретаря парткома коммуны так вольготно не живет!

– Вашими молитвами, – ответил дедушка Ду и направился к выходу. Сделав пару шагов, он обернулся: – Бригадир, у меня уже года не те, ночами не могу дежурить. До полуночи посижу, а после уж не мое дело.

– Как не твое, а чье? – оторопел рябой дядя Ма. – Ты же скотник!

– Скотник кормит, а не выгуливает.

– Мне все равно. Если с быками что случится – отвечать тебе!

– Издеваешься над стариком! – проворчал дедушка Ду и вышел.

Я испугался, что он заметит меня, поэтому присел под окном. Но он только что вышел из освещенной комнаты и в темноте ничего не видел. Я наблюдал, как он, пошатываясь, вышел во двор. Воспользовавшись моментом, я прокрался на кухню, приподнял крышку сковороды, запустил руку внутрь и, как и ожидалось, нащупал миску. Пощупав еще немного, я понял, что внутри, как и ожидалось, что-то лежит. В нос мне тут же ударил аромат жареных бычьих яиц. Тетя Ма действительно была честной и обязательной женщиной. Схватив миску, я рванул во двор. В этот момент за воротами раздался крик папаши Ду:

– Бригадир, беда! Бригадир, беда! Быки все попадали!

Мне уже было не до того. Я сидел в тени за стогом сена, хватал бычьи яйца и жадно запихивал их в рот. Я видел, как рябой дядя Ма и товарищ Лао Дун поспешно выбежали со двора. Слышал, как дядя Ма громко кричал:

– Лохань! Лохань! Где ты шляешься, засранец?!

Я торопился, глотая куски не разжевывая и не замечая, воняют они или нет. Доев, поставил миску, громко рыгнул и неспешно вырулил из-за стога. Снаружи продолжался переполох, а я втайне был крайне доволен. Лао Ду, Лао Ду, старый лис, сегодня ты мне проиграл!

Едва я вышел за ворота, как рябой дядя Ма схватил меня за шкирку:

– Где твои яйца носило, паршивец?

– Я не носил никаких яиц, – честно признался я. – Я их ел. Бычьи.

– Что? – поразился дедушка Ду. – Ты съел бычьи яйца?

– Конечно, съел! Целую миску!

– Вот видите, бригадир! Вы одной крови, оба по фамилии Гуань! Я ему быков доверил, а он пошел яйца жрать, а быки теперь попадали! Не сдохнут – не страшно, но если сдохнут – моей вины тут нет! Товарищ Лао Дун, вы свидетель!

– Хватит болтать! – тревожно прервал его товарищ Лао Дун. – Быков поднимать надо!

Я наблюдал, как они, кряхтя и пыхтя, поднимают быков. Поднимут лусийца – упадет Двуспинок, поднимут Двуспинка – снова валится лусиец. Они промаялись уйму времени, прежде чем поставили всех на ноги. Товарищ Лао Дун чиркнул спичкой и зажег огонь, чтобы осмотреть раны. Я увидел, как из распухшей мошонки Двуспинка выдавливаются сгустки черной крови, похожие на виноградины. Товарищ Лао Дун выпрямился, громко и вонюче рыгнул, пошатнулся и сказал:

– Слава небу, всего лишь застойная кровь. Может, даже к лучшему, что вышла, в мошонке бы только мешалась. Но предупреждаю вас, серьезно предупреждаю: ни в коем, ни в коем случае не допускайте, чтобы они снова ложились! Если упадут – беды не миновать. Лао Гуань, как бригадир, ты лично должен проследить! В работе так – коли взялся не крепко, считай, что и не брался…

– Не беспокойтесь, я лично займусь, – поспешно заверил рябой дядя Ма. – Так возьмусь, что никто не уйдет!

5

Рябой дядя Ма даже не думал «заниматься» и уж тем более «браться так, что никто не уйдет». Проводив товарища Лао Дуна, который уезжал на велосипеде, петляя, как слепой олень, он прислонился к стене, чтобы справить малую нужду.

– Бригадир, – снова заныл дедушка Ду, – днем я кормлю быков и убираю в стойлах. Не могу же я и ночами их выгуливать!

– А кто тогда может? Я, что ли? – с кривой ухмылкой спросил рябой дядя Ма, обернувшись к нему через плечо. – Не думай, что, раз у тебя зятья в коммуне должности занимают, можно забывать, как тебя зовут! Мясники да повара в старое время самым отребьем считались, а теперь носы задрали!

– Значит, по-вашему, сейчас хуже, чем до освобождения? – холодно уточнил дедушка Ду.

– Кто сказал, что хуже?! – вспылил рябой дядя Ма. – Мы, три поколения бедняков, только и знали что невзгоды да ненависть. До освобождения в горькой воде томились, а теперь сладкой поливаемся, разве я мог бы сказать, что сейчас хуже? Это только вам, старым середнякам, такое в голову приходит. Не забывай, вы всего лишь объект для сплочения, а мы – основная революционная сила! Председатель Мао говорил: «Без бедняков нет революции» – ты это понимаешь?

Пыл дедушки Ду сразу поутих, и он пробормотал:

– Я же за общее благо… Эти три быка важны, но и тринадцать коров тоже ведь важны…

– Важно не важно, совсем мне голову заморочил! – отмахнулся рябой дядя Ма. – Завтра разберемся.

С этими словами он зашел во двор и с грохотом захлопнул ворота.

Дедушка Ду плюнул в сторону ворот и тихонько выругался:

– Скотина рябая, чтоб ты без потомства сдох!

– Как вы смеете моего дядю Ма ругать?! – возмутился я.

– Ругаю и буду ругать! – зашипел дедушка Ду. – Рябой, чтоб ты бездетным помер, чтоб тебе дурной смертью кончиться! Ну и что? Иди нажалуйся ему!

Дедушка Ду, таща за собой Двуспинка, с трудом побрел вперед. Бык хромал и шатался, как дряхлый старик на последнем издыхании. При мысли о том, с каким молодым задором он еще недавно покрывал коров в северо-восточной низине, мое сердце наполнилось горечью. Я шел следом, ведя за собой старшего и младшего лусийцев. Мое лицо находилось совсем близко к хвосту Двуспинка – нос на уровне его хребта, так что взглядом я мог выхватить спину старика Ду поверх сгорбленной бычьей.

В полном молчании мы доплелись до речной дамбы. Густой аромат цветов софоры наполнил ночь, словно туман, и от него я неистово расчихался. Двуспинок тоже несколько раз чихнул. Мои чихания не причиняли мне страданий, даже наоборот, будто бодрили, но для быка каждый раз был мучителен. Ведь при чихании все мышцы его тела неизбежно сокращались, что немедленно вызывало боль в ране. Я видел, что каждый раз, когда он чихал, его спина выгибалась, как у дромадера.

Дедушка Ду не обращал на меня внимания, все из-за той проклятой миски с бычьими яйцами. Я прекрасно понимал его настроение. Он подвел Двуспинка к софоре и привязал повод высоко к стволу. Чтобы бык не мог лечь, он оставил совсем короткий кусок веревки. Двуспинок вытянул шею, будто его подвесили на дереве. Я невольно восхитился его смекалкой, ведь это же такой простой выход, и как я сам не догадался? По его примеру я так же привязал старшего и младшего лусийцев к другому дереву. Теперь и я был свободен.

– Дедушка Ду, да вы голова! – воскликнул я.

Он, присев на пологий склон дамбы, холодно ответил:

– Моей голове с вашей не тягаться, батюшка!

– Мне же всего четырнадцать, меня нельзя батюшкой называть! – воскликнул я.

– А кого еще называть, как не вас? Себя, что ли? Я – батюшка, но мне и кусочка бычьего яйца не перепало, а ты – не батюшка, а все целую миску сожрал! Вот ведь времена пошли, никакой справедливости не осталось!

Чтобы успокоить его, я сказал:

– Дедушка Ду, вы правда думаете, что я съел целую миску бычьих яиц? Я же просто так сказал, я наврал вам!

– Значит, ты не ел? – обрадовался дедушка Ду.

– Вы, батюшка, только подумайте, – продолжал я, – дядя Ма голодный как волк, товарищ Лао Дун свирепый как тигр. Им не то что шести – и шестидесяти яиц не хватило бы!

– Но на тарелке же осталась добрая половина! – не сдавался старик.

– Разве вы не поняли? Это они тете Ма оставили.

– Вот же засранец, – проворчал дедушка Ду, – никогда не знаешь, верить тебе или нет.

Но я знал – он поверил, что яиц я не ел. По его ровному дыханию я понял, что он успокоился. Достал из-за пазухи курительную трубку, набил табаком, прикурил от вонючей бензиновой зажигалки. Едкий дым, словно нож, пропорол цветочный аромат софор.

Наступила глубокая ночь, в деревне погасли последние огни. В отсутствие луны по небу рассыпалось множество звезд. По переливающемуся Млечному Пути скользнула падающая звезда. Через дамбу до наших ушей долетал переливчатый, словно стеклянный, перезвон речных волн. Цветы софоры, сбившиеся в пышные гроздья, были словно живые. Теплый южный ветерок ласкал мое лицо.

Апрельская ночь была прекрасна, но, вспомнив пышущую здоровьем Ду Ухуа, я почувствовал, как она становится прямо-таки досадной.

Дыхание старшего и младшего лусийцев было ровным, а вот Двуспинок дышал тяжело. В животах быков урчало. Как и у меня в животе. Проведя много времени с коровами, я тоже научился отрыгивать жвачку. Съеденные бычьи яйца поднялись обратно. В идеале следовало бы медленно их разжевать, распробовать как следует, но я боялся, что дедушка Ду, который был хитрее обезьяны, учует запах, и потому силой загнал их обратно. В душе я ликовал, ощущение было такое, будто у меня припрятана миска мяса, когда все вокруг голодают. Но сейчас жевать жвачку было нельзя.

Я придвинулся к дедушке Ду.

– Дедушка, дайте затянуться.

– Мал еще курить!

– Только что звали меня батюшкой, а теперь вдруг мал?

– Тогда было тогда, а сейчас – это сейчас. Человек должен говорить то, что уместно в данный момент! – Он стукнул трубкой о подошву и с обидой добавил: – Лет двадцать назад, будь передо мной не то что вонючие бычьи яйца, а хоть целое блюдо жирной свинины, я бы и то не позарился!

– Дедушка Ду, да вы опять хвастаете! – сказал я.

– Была бы охота хвастаться перед таким сопляком, как ты! – фыркнул дедушка Ду. – Слушай сюда: в те времена в каждый базарный день в Масане мой батя как минимум пять цзиней мяса покупал, и это по старому весу – пять, а по-нынешнему – все семь с лишним! А если не мясо, так рыбу: черного амура, макрель, горбыля, рыбу-лягушку, каракатицу… Тогда рыбный рынок в Масане на три ли тянулся! Когда софора цветет, как раз сезон волосохвоста в разгаре, лежит по обочинам и сверкает так, что глазам больно! Большие белые креветки попарно на бамбуковых шпажках: пара – полцзиня, две пары – целый цзинь, и за пару всего два медяка. Тогда можно было есть что душе угодно, были бы деньги. А сейчас? Нигде уже не сыщешь ни таких креветок, ни волосохвоста, хоть сколько у тебя денег. Эх, куда все добро подевалось? Кто его все пожрал? Зять мой старший говорит, что все на экспорт пошло. Ну разве китайцы не дураки? Добро свое за бугор отправляют, нет бы самим съесть! Деньги, говорят, выручают. А где эти деньги теперь? Просто народ дурачат! Да только нашего брата не так-то легко провести. Вроде молчим, а в душе все как в чистом зеркале. Вот взять нашу коммуну – больше сорока бригад, сотни звеньев, семь-восемь десятков тысяч ртов! А на весь базар одну свинью режут! Да и той даже на все начальство не хватает. А вот раньше на мясном рынке в Масане одних свиных туш на прилавках тридцать с лишним, не говоря уж о тех, кто быков, ослов да собак забивал, только скажи, чего душа пожелает. Быки тогда были здоровенные, мясистые, бататом да жмыхом откормленные – так аж лоснились, ходили вразвалочку, как живые горы мяса. С одного быка больше тысячи цзиней выходило. А сало было в три пальца толщиной! Куски ровнехонькие, как тофу, в котел бросил – раз-два, и сварилось. Возьмешь пять медяков, купишь цзинь горячей говядины, прихватишь четыре ляна гаоляновой водки, сядешь на скамейку, потягиваешь, закусываешь, по сторонам любуешься. Ну, ты представляешь, каково это?..

Я сглотнул слюну и спросил:

– Дедушка Ду, вы мне лапшу на уши вешаете? Разве в старом обществе действительно было так хорошо?

– Парень, кто сказал, что в старом обществе было хорошо? – спросил он. – Я просто рассказал, каково это – есть жирную говядину с горячей водкой.

– Но вы же ели эту говядину и пили водку в старом обществе?

– Ну… это… вроде бы да…

– Значит, говоря, что есть жирную говядину и пить горячую водку было хорошо, вы хвалите старое общество! – торжествующе заключил я.

– Ах ты, гаденыш! – рассердился дедушка Ду и вскочил. – Это ты мне ловушку подстроил и заманил туда!

– Это не я ловушку подстроил, это у вас проблемы с классовой позицией! – парировал я.

– Голубчик, просветите неразумного, что такое классовая позиция? – осторожно поинтересовался он.

– Вы даже этого не знаете?

– Я правда не знаю.

– Ну, классовая позиция… в общем, в старом обществе не было ничего хорошего, а в новом – все везде хорошее. У бедняков и середняков нет ничего плохого, а у тех, кто не бедняки и середняки, – ничего хорошего. Теперь поняли?

– Понял, понял, – закивал он. – Но… мяса и рыбы в те времена и правда было больше, чем сейчас…

– Больше-то больше, да беднякам и середнякам все равно не доставалось – все помещики и кулаки съедали.

– Зря ты так говоришь, юноша. Некоторые помещики и кулаки правда ели с неохотой, а некоторые бедняки, наоборот, очень были охочи. Вот, например, семья Фана Седьмого: у жены с детьми даже целых штанов не было, а они все жрали да жрали. Как соберут урожай, так тут же мчатся на рынок, продадут, купят рыбы да мяса, проедят все зерно, а потом идут к горе Наньшань побираться.

– Да вы клевещете на старых бедняков! – воскликнул я.

– Да-да-да, клевещу, клевещу, – ответил он.

Так, сидя рядышком, мы замолчали. Ночной воздух загустел, уже стелился туман. С реки доносилось кваканье лягушек.

– Лягушки заквакали – значит, через тридцать дней можно будет есть свежую пшеничную муку… – пробормотал он себе под нос. – А уж какая она крепкая, свежая-то! И пельмени хороши, и лапша, и лепешки, да и паровые булочки – объедение! Белые такие, пышные, а уж если разломишь, так от запаха и опьянеть можно…

– Дедушка Ду, – не выдержал я. – Умоляю, хватит про еду говорить! Чем больше слушаю, тем больше есть хочется!

– Ладно, ладно, не буду, – ответил он, закурил трубку и угрюмо затянулся. Огонек в трубке то разгорался, то угасал, освещая его старое лицо.

Я зевнул во весь рот.

Он тоже зевнул во весь рот.

– Лохань, нельзя нам такими глупыми быть, – сказал он. – Главное – не дать быкам лечь, верно?

– Верно! – согласился я.

– Тогда почему бы нам не спать по очереди? – предложил он.

– А вдруг они лягут? – забеспокоился я.

Он встал, проверил веревки и заключил:

– Все хорошо, ручаюсь – ничего не случится. Веревки не порвутся, значит, и не лягут.

– Тогда я пойду домой посплю, – сказал я.

– Тебе, парень, сознательности не хватает, – ответил старик. – Мне шестьдесят восемь, я на год старше твоего деда, а тебе не стыдно первому уходить спать?

– У вас, дедушка, сознательность тоже не ахти, – возразил я. – Вам уже шестьдесят восемь, куда вам еще спать?

– Ладно, давай так, – сказал он, – задам тебе задачку. Справишься – пойдешь спать, не справишься – я пойду. – И, не дожидаясь моего согласия, продолжил: – В горах Лаошань на юго-востоке сосен тридцать шесть тысяч, на каждой сосне – девять сучьев, на каждом суку – девять гнезд, в каждом гнезде – девять яиц, в каждом яйце – девять птенцов. Ну-ка, посчитай, сколько всего птенчиков?

В школе у меня от одного упоминания арифметики раскалывалась голова. С числами до десяти я еще кое-как справлялся, считая на пальцах и почти всегда верно, а дальше путался. А тут дедушка Ду как с наскоку сразу выкатил десятки тысяч, и как бы я посчитал такое? И потом, если бы я мог такие числа щелкать, разве я бы тут среди ночи выгуливал быков?

– Дедушка Ду, вы опять туда же! – сказал я. – Я не умею считать, а если бы умел, то не стал бы, с какой стати мне мозги напрягать?

– Ну и молодежь нонче пошла, – вздохнул дедушка Ду. – Ни капельки не уступят.

– Старики нонче тоже не лыком шиты! – ответил я.

– Ну ты знатное отродье, достойный соперник попался, – сказал дедушка Ду. – Ну что ж, не будем спать, будем тут томиться.

Дедушка Ду плюхнулся на землю и затянулся своей трубкой, причмокивая губами.

Я прислонился спиной к софоре и, запрокинув голову, стал считать звезды на небе.

6

В полудреме я слышал, как три бычка беспрерывно ругали меня. Их широкие рты раскрывались и закрывались, брызгая мне в лицо холодной липкой слюной. Старший и младший лусийцы обругали меня несколько раз и замолчали, но Двуспинок не унимался и кипел от ярости.

– Эх ты, мелкий ублюдок, – говорил он, – мы с тобой ни враги, ни соперники, зачем же ты сказал, будто я покрыл все тринадцать коров? Из-за тебя товарищ Лао Дун так жестоко оттяпал мне яйца! А ты не только дал ему их оттяпать, еще и сожрал их!

Старший и младший лусийцы поддакивали:

– И наши тоже съел.

– Представить, представить не мог, – продолжал Двуспинок, – что ты, мелкий ублюдок, окажешься таким бесчеловечным.

Я пытался кричать, что на меня возводят напраслину, но горло мне заткнул комок бычьей шерсти, и я не мог издать ни звука, как ни старался.

– Братья, вот такая наша доля: мы живы, но без яиц, и такая жизнь не лучше смерти, – сказал Двуспинок обоим лусийцам. – Раньше мы боялись этого ублюдка, а теперь чего нам бояться?

– Действительно, бояться нечего, – ответили оба лусийца.

– Раз нечего бояться, – сказал Двуспинок, – давайте забодаем этого ублюдка насмерть. Не можем же мы просто так позволить ему жрать наши яйца!

– Братцы, а вы чувствовали? – спросил старший лусиец. – Когда он ел наши яйца, у меня было ощущение, будто их режут ножом. Удивительно – я же видел, как их отрезали, почему же я все еще чувствовал, как они болят?

– Нам тоже было больно, – подтвердили Двуспинок и младший лусиец.

– Они нас не пожалели, – сказал Двуспинок, – и нам тоже незачем играть в благородство. Давайте сперва выпустим кишки этому ублюдку, а потом разберемся с рябым и остальными.

Я изо всех сил прижался к стволу дерева, глаза наполнились слезами. Я кричал во все горло, но выходил лишь тихий комариный писк:

– Братцы бычки, не виноватый я… Я ничего не мог поделать… Бригадир приказал, я не мог ослушаться… Двуспинок, Двуспинок, разве ты забыл? Прошлой зимой я расчесал тебя старой деревянной расческой моей бабушки, собрал с тебя вшей – если не цзинь, то точно половину! Старший лусийчик, младший лусийчик, я ведь и вас тоже вычесывал, вшей с вас снимал. Если бы не я, они бы вас давно заели… Вы тогда так меня благодарили, Двуспинок, ты даже руки мне лизал… Как можно платить такой неблагодарностью…

Мой голосок был совсем тонкий, но они услышали. Я заметил, как их налитые кровью глаза на мгновение потеплели. Пользуясь моментом, я задействовал все свое красноречие, старательно подбирая самые трогательные слова о былой дружбе. Я видел, как они переглянулись. Казалось, они склонялись к тому, чтобы отпустить меня.

– Братцы бычки, – продолжал я, – если вы меня пощадите, я никогда этого не забуду. Когда-нибудь, когда у меня появится власть, я буду кормить вас троих самыми лучшими кормами. Обещаю, что вы никогда не будете работать в поле. Летом я буду обмахивать вас веером, зимой сошью теплые попоны. Я сделаю вас самыми счастливыми быками на свете, самыми-самыми счастливыми…

Разливаясь сладкоголосым соловьем, я увидел, как по мордам обоих лусийцев покатились слезы.

– Нам не нужно, чтобы ты обмахивал нас веером, – перебил Двуспинок, – да ты и не сможешь этого сделать. Нам не нужны твои теплые попоны, да ты и не сошьешь их. Ты и себе-то не можешь найти того, кто бы тебе попону сшил. Слишком сладко ты поешь, и теперь я вижу твое лицемерие. Ты просто пытаешься выкрутиться красивыми словами, а потом пустишься наутек, как заяц, только тебя и видели.

– Братец бык, у нас в деревне слово держат, небо свидетель, как честен я пред тобой! – воскликнул я.

– Прекращай, это же из оперы слова, мы это ваше с детства слышали, – ответил Двуспинок. – Дальше идет: «Дракона словлю, чтобы в море с тобой нырнуть, тигра добуду, чтоб в горы с тобой уйти», да?

– Да-да-да, – поспешно подтвердил я.

Двуспинок обернулся к обоим лусийцам:

– Братцы, пока еще не рассвело, давайте прикончим этого ублюдка!

Они навострили свои железные рога и ринулись на меня, целясь в живот.

Я дико завопил и открыл глаза. Увидел, как из-за дамбы поднимается алое солнце. Алое солнце поднялось из-за дамбы, ослепив меня золотистыми бликами. Я протер глаза и при виде открывшегося зрелища невольно ахнул:

– Матушки-светы!

Матушки-светы, все три быка лежали на земле. Хотя веревки не порвались, их шеи вытянулись вдоль ствола, зубы оскалились, рты перекосились, глаза закатились. Они были похожи на трех призраков-удавленников. Я присмотрелся внимательнее – их тела действительно распластались по земле.

Не обращая внимания на то, что тело окоченело и затекло от ночной росы, я подскочил на ноги, прыгнул к ним и принялся дергать за поводья. Они были натянуты прямехонько и крепко – как их сдвинешь? Раз поводья не давались, я начал пинать быков по крупу, но они никак не ответили. У меня поседело сердце. «Ну все, дело дрянь, – подумал я. – Сдохли все трое».

Наверняка, пока я спал, они сговорились и дружно покончили с собой. В этой жизни им не суждено было ни свадьбы, ни жены, вот они дружно и повесились.

Тут я вспомнил про дедушку Ду. Пока я спал, этот старый подлец втихаря сбежал! Он хотел свалить на меня вину за мертвых быков. Я тут же преисполнился ненавистью к дедушке Ду, забыв о любви к Ду Ухуа.

– Трумэн! Трумэн!

Я понимал, что Трумэн не услышит моих воплей, но все равно орал во всю глотку:

– Трумэн, я тебе этого не прощу!

Окажись сейчас Трумэн передо мной, я бы бросился на него, как волк, и загрыз насмерть. На самом деле эти три быка погибли по его вине. Бросься я на него, загрызи я его, я бы просто отомстил за быков. Я помчался к дому Трумэна. Добежав до огорода, я увидел, что Трумэн, сгорбившись, как мартышка, срезает душистый лук. Свежесрезанные грядки свежесрезанного лука казались свежими, как свежеобритая голова. Его дочь Ду Ухуа тоже хлопотала в огороде. Трумэн связывал лук в аккуратные пучки, а Ду Ухуа один за одним опускала связанные им пучки в ведро с водой, чтобы они напитались. Напитанный водой лук выглядел красивее и весил больше, смекалистые же люди в этой семье народились. Лук, который Ду Ухуа вынимала из ведра, был просто загляденье – капельки воды, словно жемчужины, нитью скатывались со стрелок и падали обратно в ведро со звуком, похожим на журчание мочи. И сама Ду Ухуа, окунавшая лук в ведро, была прекрасна. Даром что в тот момент я до зубовного скрежета ненавидел ее отца, я не мог не признать ее красоты. Мой опыт говорил, что любая женщина становится красивее, стоит ей приблизиться к воде. Красивые женщины от воды хорошеют еще больше, а некрасивые – хорошеют хотя бы немного. Например, когда женщины купаются в реке, например, когда моют голову у колодца, например, когда замачивают лук у ведра.

Красное солнце освещало упитанное квадратное лицо Ду Ухуа, делая его похожим на кусок красного стекла. Ее короткие толстые косички торчали, словно ослиные хвосты. Не будь ее здесь сейчас, я бы закричал: «Трумэн, сучий потрох, быки перемерли!»

Но поскольку Ду Ухуа была здесь сейчас, мне пришлось сказать:

– Дедушка Ду, беда!

Дедушка Ду поднял голову.

– Лохань, ты почему за быками не смотришь? – спросил он. – Чего сюда примчался?

– Идите скорее, посмотрите, дедушка Ду, – ответил я, – наши быки подохли…

– Что ты сказал? – взревел дедушка Ду, подскочив, как леопард.

– Быки подохли, – повторил я. – Подохли быки наши, все три наших быка подохли…

– Чушь! – Дедушка Ду побежал ко мне, скрючившись и бормоча: – Что за чушь ты несешь? Когда я уходил, они были живы-здоровы, как так вмиг взяли и подохли?

– Я и сам не знаю, как так подохли, но похоже, они самоубились.

– Да что ты такое несешь! Я на свете шестьдесят восемь лет живу и никогда не слышал, чтобы быки самоубивались…

Дедушка Ду побежал туда, где мы привязали быков.

– Лохань, что за дурацкие шутки? – спросила меня Ду Ухуа.

– Какие тут шутки? – ответил я. – Твой папаша бросил быков без присмотра, сбежал домой заниматься капитализмом, и в итоге все три быка повесились!

– Правда? – Ду Ухуа бросила свой лук, подбежала ко мне, схватила за руку и потащила к дамбе. Ее рука была словно железный крюк, а сила в руке – невероятная. Я едва касался ногами земли, пока она тащила меня, приговаривая на бегу: – Ну как же так? Если отца не было, разве не ты должен был следить?

– Я уснул… – ответил я, пыхтя.

– Как ты мог уснуть, когда тебе поручили присматривать за быками? – продолжала допрос она.

– Если бы я не уснул, разве твой отец сбежал бы домой лук резать? – с вызовом ответил я.

Я хотел напугать ее еще какой-нибудь грубостью, но мы уже добежали до софоры.

Дедушка Ду тянул за поводья, пытаясь поднять быков, но у него ничего не вышло.

«Так ведь сдохли уже, – подумал я, – как ты собираешься их поднять?»

Дедушка Ду тащил их вверх за хвосты, пытаясь поставить на ноги, но безуспешно.

«Как можно тащить вверх мертвого быка?» – подумал я.

Хотя он так и не справился с быками, после всех его мучений я заметил, как хвост Двуспинка дрогнул. Боже правый! Выходит, Двуспинок еще жив! А уж если Двуспинок жив, то старший и младший лусийцы и подавно должны быть живы. И действительно, я увидел, как старший лусиец пошевелил ушами, а младший высунул язык и облизнул нос.

Открытие, что все три быка живы, меня сперва обрадовало, а потом немедленно огорчило. В ту пору я был в том сопливом возрасте, когда жаждешь зрелищ, чем бесил даже деревенских собак. Я мечтал, чтобы в деревне каждый день крутили кино, но это было совершенно невозможно. Я мечтал, чтобы в деревне каждый день дрались, но и это было невозможно. Я мечтал каждый день наблюдать, как хунвэйбины борются с негодяями, но и это было невозможно. А если уж не было таких масштабных зрелищ, то пусть хотя бы каждый день корова из производственной бригады телится или у суки Чжан Гуана будет случка с кобелем Лю Ханя – но и это было невозможно. Разве мог товарищ Лао Дун каждый день приходить резать быкам яйца? Конечно нет. И вот я подумал: если бы эти быки одновременно повесились, это стало бы событищем, о котором гудела бы вся деревня, а так как к событищу, о котором гудела бы вся деревня, причастен непосредственно я, представьте, как бы это наполнило мою жизнь, сколько внимания я бы привлек, какими жадными глазами смотрели бы на меня в ожидании, когда же я расскажу, как все было, со всеми подробностями. Каким бы гоголем я тогда ходил! Но ни один из трех быков не сдох.

Дедушка Ду уставился на меня и дочь и большим, и маленьким глазами и каркнул:

– Вы померли, что ли, оба?

И что старый хрыч хотел этим сказать? Почему он решил, что я умер вместе с его дочкой? Хотя слова его были не из приятных, я уловил в них некую нотку близости, будто между мной и Ду Ухуа есть что-то особенное. И тут я подумал, что наши отношения с Ду Ухуа и правда необычны. Ведь я когда-то…

– Не стойте как истуканы, помогите быков поднять! – велел дедушка Ду.

Я шагнул вперед и ухватил Двуспинка за хвост. Ду Ухуа всей пятерней оттолкнула меня в сторону, не проронив ни слова. Не проронив ни слова, наклонилась и сама ухватила бычий хвост.

Я шагнул вперед и обнял быка за шею.

Но дедушка Ду отпихнул меня и сам обнял быка за шею.

В итоге мне оставалось лишь встать рядом с Ду Ухуа и обхватить ее запястье.

Вместе мы подняли Двуспинка.

Я боялся, что хвост оторвется от бычьей задницы. Честно говоря, я даже надеялся, что он оторвется. Оторванный бычий хвост стал бы не меньшим событищем, чем три повесившихся быка. Но хвост остался на его заднице, и так мы подняли быка.

Вслед за Двуспинком мы подняли старшего лусийца.

Потом подняли младшего лусийца.

Когда подняли всех трех быков, дедушка Ду сразу же зашел сзади и, наклонившись, стал внимательно осматривать их.

Мы с Ду Ухуа тоже склонились для осмотра.

Мошонка у старшего лусийца слегка припухла.

А вот у Двуспинка ее разнесло так, что она превратилась в тугой мешок, еще наливнее, чем до кастрации. И покраснела самым скверным образом. К тому же у бедолаги начался жар. Стоя рядом, я чувствовал, как от него веет жаром, словно от большой печи.

Дедушка Ду распростал поводья. Лусийцевы он передал мне, а Двуспинка повел сам.

– Ступай домой, – бросил он Ду Ухуа. – Пусть мать лапши раскатает, мы с Лоханем скоро поесть придем.

Ду Ухуа посмотрела на меня так, будто видела впервые. Я, словно впервые, уставился на ее отца. «Ну надо же, – подумал я, – рак, что ли, на горе свистнул». Я снова взглянул на дедушку Ду и увидел, что лицо у него стало необычайно добрым. Я жил на свете четырнадцать лет и еще не встречал такого доброго старика, как дедушка Ду.

Мы не спеша вели быков по переулку.

– Эх, юный батюшка Лохань, – деликатно кашлянув, произнес дедушка Ду. – Парень ты, по правде говоря, самый способный в нашей деревне. Все они смотрят на тебя свысока, но я тебе вот что скажу – лет через двадцать ты точно будешь важной шишкой!

Эти слова мне очень понравились.

– Юный батюшка Лохань, всю ночь мы с тобой глаз не сомкнули, а у Двуспинка яйцы все равно распухли. Видно, нельзя было этого быка холостить. Товарищ Лао Дун тоже говорил, что нельзя. Быка, который уже покрывал коров, холостить нельзя, а твой дядя Ма уперся, режь, и все! Так что, если вдруг беда случится, вина точно не на нас с тобой. Верно же?

– Совершенно верно! – ответил я.

7

В то утро дедушка Ду сдержал слово и действительно позвал меня к себе похлебать лапши с мясом. Его старуха, то есть мать Ду Ухуа, встретила меня ласково. Пока я ел, она то и дело подливала мне в миску бульон, словно боялась, что я подавлюсь.

– Ты зачем ему без конца бульон подливаешь? – довольно бесцеремонно спросила Ду Ухуа.

– Кто еду запивает, тот у врачей не бывает, – ответила мать.

Ду Ухуа не обратила на нее внимания и наковыряла мне в миску почти целое соленое утиное яйцо. Когда золотистый маслянистый желток шлепнулся в мою похлебку, тетушка Ду начала вращать глазами и намекать лицом, но та сделала вид, что не замечает, а уж если Ду Ухуа притворялась, что ничего не замечает, мне уж тем более не нужно было подыгрывать.

Ни капли не церемонясь, я в один присест проглотил желток, дабы не рисковать, что тетушка Ду похитит его обратно. Я так торопился, что не успел распробовать вкус, это было досадно, но не слишком, поскольку, пока я глотал желток, тетушка Ду уже тянула за ним свои загребущие руки.

– Что за ребенок! – воскликнула тетушка Ду. – Мать с отцом есть, а воспитать некому! Люди по чуть-чуть смакуют, а ты одним махом заглотил!

– Да что вы, матушка, привязались к этому желтку? – вступилась за меня Ду Ухуа. – Раз уж угостили, так и не жалейте!

– Да мне не жалко! – вспылила тетушка Ду. – Я боюсь, он горло повредит.

– Не бойтесь, тетя, – храбро ответил я. – Я на спор с Фан Сяобао целый цзинь соевого соуса заправил, и горло как новенькое, что ваша труба.

Тетушка Ду скривилась и вышла. Ду Ухуа подмигнула мне и лукаво хихикнула. Этот смешок будто связал наши сердца, этот смешок бередил мне сердце много лет.

В тот день мы с дедушкой Ду водили быков по деревне. Впереди то дедушка Ду, ведя за собой Двуспинка, то я, ведя за собой старшего и младшего лусийцев. Идти впереди было веселее, потому что я не видел яиц Двуспинка. Когда я оказывался сзади, мое настроение портилось, потому что приходилось видеть, как яйца Двуспинка распухают все сильнее.

Мы бродили по улицам, бродили по переулкам. Сперва за нами таскались несколько сопливых детей, но вскоре им стало неинтересно. Когда дети ушли, появились мухи. Сначала их было всего несколько, но очень быстро налетели сотни. Мушиный интерес сосредоточился на яйцах Двуспинка. Они намертво впились в них, так что даже цвет того самого места поменялся. Мухи причиняли Двуспинку еще больше страданий, и по его взгляду я понял, что он мучился оттого, что не мог умереть.

Я отломил ветку ивы и стал отгонять мух, но к тому самому месту нельзя было подобраться – и узко, и укромные уголки, к тому же, сметая мух, нельзя было задевать яйца, так что в конце концов я просто перестал их прогонять.

Дедушка Ду велел мне присмотреть за Двуспинком, а сам отправился к рябому дяде Ма, чтобы доложить о состоянии быка.

Вернувшись, он раздраженно сообщил:

– Этот рябой черт вообще не беспокоится! Говорит: «Ничего, ничего, ничего». Пистоль его матушке, он ведь даже не глянул, откуда ему знать, что там ничего?!

Той ночью старший и младший лусийцы начали жевать траву, а Двуспинку стало хуже.

На утро третьего дня мы перестали заниматься лусийцами и отпустили их обратно в стойло производственной бригады. Все силы мы с дедушкой Ду бросили на Двуспинка.

Мы ходили друг за другом, толкая и волоча его по улице. Приходилось быть начеку, чтобы он не рухнул на землю, как ветхая стена.

Мы привели его к воротам стойла производственной бригады. Дедушка Ду принес ведро воды, чтобы он попил. Но тот лишь коснулся губами поверхности воды и тут же поднял голову. На длинных волосках его губ, похожих на усы, повисли капли. Прозрачные капли падали с этих волосков, словно слезы. На самом деле его глаза все это время были полны слез. Слезы промочили шерсть под глазами, оставив явные мокрые следы.

Дедушка Ду забежал в стойло, зачерпнул половину сломанного железного черпака хлопкового жмыха и принес ему. Этим кормили быков, и хотя от него скотина испражнялась кровью, все равно это был лучший корм. Только быки, выполнявшие тяжелую работу, удостаивались такой еды. Дедушка Ду высыпал жмых в ведро с водой и размешал черпаком, после чего ласково сказал:

– Ну же, бычок, выпей немного, понюхай, как вкусно пахнет этот жмых!

Двуспинок сунул морду в ведро, промочил губы и снова поднял голову.

– Как же так? – изумился дедушка Ду. – Не хочешь пить даже такую вкуснятину?

Привязанные к столбам быки, включая старшего и младшего лусийцев, почуяли аромат жмыха и тут же покосились в нашу сторону.

– Лохань, иди скажи рябому, – сказал дедушка Ду. – Ты ведь ему племянник, тебе уважения чай поболе моего будет. Иди скажи ему, что Двуспинок, скорее всего, сдохнет. Скажи, что если он не придет, то будет отвечать за то, что бык подох. Иди же.

Я куда только ни сбегал, прежде чем нашел рябого дядю Ма в конторе учета рабочего времени бригады.

– Двуспинок умирает, – сказал я. – Может, прямо сейчас вот издохнет…

Рябой дядя Ма как раз проводил собрание вместе с завхозом и бухгалтером бригады. Услышав мое сообщение, они все вскочили. Уголки рта дяди Ма, казалось, искривились, как будто в ухмылке.

– Говоришь, Двуспинок подыхает? – переспросил он.

– Он даже ароматнейший хлопковый жмых есть не хочет, а мошна у него распухла больше, чем для воды кувшин, – отрапортовал я.

– Мне надо на собрание в коммуну, – сказал рябой дядя Ма. – Пригляди за ним, товарищ завхоз Ван.

Товарищ завхоз Ван был тот самый человек, которого отправили на перевоспитание в питомник из-за того, что он побил быка.

– Не втягивайте меня в это! – сказал он, краснея и отмахиваясь руками. – Все, что связано с быками, – это не ко мне!

– Говядину есть тоже не к тебе? – хитро осклабился рябой дядя Ма.

– Говядину? – переспросил товарищ завхоз Ван. – Да где ж тут говядину достанешь?

– Гляди-ка, только заикнулись о говядине – сразу встрепенулся! – сказал рябой дядя Ма.

– Если речь о говядине, то это точно ко мне, – сказал товарищ завхоз Ван. – А то выходит, зря я охромел.

– Товарищ бухгалтер Сюй, тогда ты сходи-ка проверь.

– Может, позвонить товарищу Лао Дуну с ветеринарной станции? – спросил бухгалтер Сюй.

– Лучше его не тревожить, – возразил рябой дядя Ма. – Придет – обязательно уколы ставить начнет, потом перевязки делать, а после еще и угощать его придется, выпивать с ним, а вы ж знаете, сколько денег в бригаде осталось!

– Ну и что делать? – вздохнул бухгалтер Сюй.

– Скотина – она не человек, не неженка какая, – заключил рябой дядя Ма. – В крайнем случае народными средствами полечим.

Под руководством бухгалтера Сюя мы влили Двуспинку в рот целую бутылку уксуса, поскольку, по словам босоногого деревенского врача, уксус снимает воспаление и обезболивает. Еще мы раздобыли осиное гнездо величиной с шапку, растолкли его и затолкали быку в пасть, поскольку, по словам отца бухгалтера Сюя, осиный яд нейтрализует все остальные. Потом мы раздобыли известковую пасту и намазали ему мошонку, поскольку, говорят, известь убивает всякую заразу. Я от всей души надеялся, что Двуспинок скоро поправится, ведь пока ему не станет лучше, не видать нам с дедушкой Ду свободы. Но он не только не шел на поправку – напротив, ему становилось все хуже. Из мошонки сочилась желтоватая жидкость, и не только жидкость – пошло суровое зловоние. И зловоние это привлекло всех деревенских мух. Куда бы мы ни вели быка, за ним следовал целый рой. Спина его выгнулась еще сильнее, отчего тело стало короче. Шерсть встала дыбом, обнажая увеличенные суставы. Слез текло все больше, и не только слез – к слезам добавились выделения, и мухи облепляли его веки, питаясь ими, а самки откладывали в уголках глаз личинки. Личинки завелись и в мошонке.

На утро четвертого дня мы привели Двуспинка к дому рябого дяди Ма. Ворота были еще заперты, поэтому я подобрал кирпич и изо всех сил ударил по створке.

Рябой дядя Ма выскочил, на ходу натягивая куртку.

– Тупица Лохань, тебе жить надоело?!

– Мне-то нет, – ответил я, – а вот Двуспинок скоро сдохнет.

– Рябой, ты вообще человек? – спросил дедушка Ду, присевший на корточках у стены.

– Лао Ду, тебе уже сколько лет, а толком говорить так и не научился? – рассвирепел рябой дядя Ма.

– Ты сам меня вынудил, немого, рот раскрыть! – огрызнулся старик. – Ты только посмотри! Это ведь тоже живое существо! Вы вырезали у него яйца, сожрали их, вам теперь хорошо, а ему-то каково?

Рябой дядя Ма обошел быка сзади, наклонился, осмотрел и спросил:

– Ну и что ты предлагаешь?

– Кто колокол вешал – тот и снимать должен, – ответил дедушка Ду. – Срочно зови Лао Дуна.

– Думаешь, я не волнуюсь? – спросил рябой дядя Ма. – Бык – это средство производства, кормилец народной коммуны! Если человек помрет – коммуне плевать, а если бык – даже секретарь парткома расспрашивать будет!

– Так почему же ты не позвал Лао Дуна? – спросил дедушка Ду.

– Думаешь, не звал? – спросил рябой дядя Ма. – Вчера же бегал на ветеринарную станцию, а товарищ Лао Дун занят! Сколько в коммуне производственных бригад? Сколько быков? А еще лошади, ослы, мулы – за всеми ему следить.

– И что же, будем смотреть, как он подыхает? – спросил дедушка Ду.

– Лао Ду, не ожидал от тебя, старого середняка, такой преданности коммуне… – сказал рябой дядя Ма, почесав затылок.

– У меня четыре зятя, из них трое – на казенных щах! – ответил дедушка Ду.

– Ладно, – вздохнул рябой дядя Ма. – Вот что, вы с Лоханем ведите Двуспинка в коммуну на ветстанцию, пусть Лао Дун его полечит.

– Бредишь?! – воскликнул дедушка Ду. – До коммуны двадцать ли, сколько дней нам туда идти?

– Сколько понадобится, – ответил рябой дядя Ма.

– Только вот боюсь, не дойдем – сдохнет он по дороге! – сказал дедушка Ду.

– Если ему суждено сдохнуть, что мы поделать-то сможем? – спросил рябой дядя Ма. – Даже секретарь уездного комитета однажды умрет, что там какой-то бык!

– А кто будет присматривать за остальными быками, если я уйду? – спросил дедушка Ду.

– Товарищ, не воображай, будто без тебя Земля перестанет вращаться! – сказал рябой дядя Ма. – Велели идти – иди, остальное – не твоя забота!

– Ладно, ладно, пойду, – проворчал дедушка Ду. – Но заранее говорю – если бык сдохнет по дороге, потом мне претензий не предъявляйте!

– Лохань тебе свидетель, – сказал рябой дядя Ма.

8

Мы поволокли Двуспинка по дороге в коммуну.

Я нес на спине узелок с кукурузной лепешкой, зеленым луком и темной соевой пастой. Это была награда от домашних за то, что я отправился в долгий путь. Дома меня обычно кормили заплесневелым сушеным бататом. Дедушка Ду нес желтый брезентовый ранец с вышитыми красными иероглифами. Такие модные вещи в то время были только у образованной молодежи. Я мечтал о таком ранце, но раздобыть его не мог. Дедушка Ду важно, как бык, шагал впереди быка, держа бычьи поводья, с гордостью неся ранец, доступный лишь интеллигентной молодежи. Ранец придавал ему бодрости и жизнеутверждал. А я с потрепанным узелком за спиной и дырявым веером в руке плелся сзади. Дырявым веером я постоянно отгонял мух от мошонки Двуспинка. Стоило мне взмахнуть, как мухи с гудением взмывали вверх, и тогда я видел жалкую трясущуюся мошонку, похожую на кусок холодца и по форме, и по цвету. Стоило мне перестать махать, как мухи тут же садились обратно, и тогда я видел только их. Мы покинули деревню, перешли мост и ступили на гравийную дорогу, ведущую в коммуну. Я чуть преувеличу, если скажу, что мы двигались медленнее, чем ползет опарыш. Не потому, что мы не могли идти быстрее, а потому, что Двуспинок не мог. Ему и стоять-то было тяжело, но мы заставляли его идти – и он шел. Он уже три дня не мог прилечь отдохнуть. Мне казалось, что в голове у него все помутнело. Будь он человек, то бы давно сдох от усталости, а если бы не сдох, то уснул бы на ходу. Если подумать, то быть быком, черт побери, непросто. Будь я на месте Двуспинка, я бы просто лег и помер. Но Двуспинок был не я. И мы с дедушкой Ду – один спереди тянул, другой сзади подгонял – велели ему идти, заставляли его идти, и он шел, шаг за шагом, еще шаг, еще, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего.

К полудню мы добрались до колодца Тяньшуйцзин. От нашей деревни до него было шесть ли.

– Лохань, идем мы, можно сказать, не так уж медленно, – сказал дедушка Ду. – Если так продолжим, к полуночи, глядишь, и доберемся до ветстанции.

– Да куда уж медленнее? – ответил я. – Я в коммуну в кино бегал, так за двадцать минут долетал!

– И так уже хорошо, меру-то знай, – сказал дедушка Ду. – Давай передохнем, перекусим.

Мы привязали Двуспинка к огромной иве у колодца. Я развязал свой узелок, а дедушка Ду расстегнул свой ранец. Из ранца он достал кукурузную лепешку. Я тоже вытащил из узла кукурузную лепешку. Я достал зеленый лук – он тоже достал зеленый лук. Я вынул темную соевую пасту – он тоже вынул темную соевую пасту. Наша еда оказалась совершенно одинаковой. Поев, дедушка Ду добыл из ранца стеклянную бутылку. К горлышку была привязана веревка.

Он размотал веревку, опустил бутылку в колодец, подергал, покачал, резко отпустил – бутылка горлышком вонзилась в воду, забулькала, наполнилась и замолчала. Дедушка Ду выудил наполненную бутылку.

– Дедушка Ду, да вы стратег! – восхитился я.

– Сделали б меня бригадиром, я бы этого вашего рябого за пояс заткнул! – сказал дедушка Ду.

– Да вам бригадиром быть – талант зарывать! – подмазался я. – Вас бы в секретари парткома коммуны!

– Ты чего болтаешь-то?! – сказал дедушка Ду. – Секретари коммуны звезды маковкой подпирают, не простые люди!

– Дедушка, а вот скажите, если бы мой отец был секретарем коммуны – как бы я жил? – спросил я.

– С твоей-то рожей – и чтоб отец секретарем?! – Дедушка Ду сунул мне бутылку. – Ладно, хватит мечтать. Выпей водички, освежись – и в путь.

Я выпил бутылку холодной воды, и живот отозвался бульканьем.

Дедушка Ду зачерпнул еще бутылку и сунул ее в рот быку. Вода потекла по углам его губ.

– Так или иначе, мы должны его напоить, – сказал дедушка Ду. – Иначе он если не от болезни, то от жажды точно сдохнет.

Старик снова зачерпнул бутылку из колодца и велел мне приподнять голову Двуспинка, чтобы его морда смотрела в небо. Затем он вставил бутылку ему в рот. На этот раз я услышал, как вода потекла по глотке в желудок.

– Отлично! – обрадовался дедушка Ду. – Наконец-то он попил. Теперь, напившись, он не умрет.

Мы вышли из-под тени ивы обратно на устланную гравием дорогу. Полуденное солнце в начале лета палило нещадно, и гравий отбрасывал ослепительные красно-коричневые блики. Я предложил передохнуть и двинуться в путь, когда солнце сядет. Дедушка Ду ответил, что отдых сил не прибавит, к тому же солнце дезинфицирует и убивает микробы, а еще сказал, что Двуспинку ужасно холодно: «Разве не видишь, как его всего трясет?» Я решил, что жизненный опыт дедушки Ду был куда богаче моего, и не стал спорить. Мне лишь хотелось поскорее добраться до ветеринарной станции, чтобы Двуспинка поскорее вылечили. В глубине души я был добрым ребенком.

Я нарвал у дороги пучок травы, сплел из него венок и надел на голову. Увидев, как лысина дедушки Ду покрывается каплями пота, я снял венок и бросил ему.

– А ты все разумней делаешься, парень, – сказал дедушка Ду, примеряя венок. – Молодежь должна быть такой.

Его похвала согрела мне сердце.

– Дедушка, да вы прямо как старый боец Восьмой армии! – сказал я.

– Эх, кабы знать! – вздохнул дедушка Ду. – Кабы знал бы, непременно пошел бы в Восьмую армию.

– Почему же вы тогда не пошли? – поинтересовался я.

– Скверно звучит, но в те времена никто не верил, что Восьмая армия на что-то сгодится. Они были плохо одеты, еще хуже питались, а с оружием и вовсе была беда – несколько потрепанных винтовок с заржавевшими затворами, по две пули на брата, воевали в основном гранатами, да и те на задворках собраны, пять из десяти никуда не годились. А вот гоминьдановцы – совсем другое дело! Форма из зеленого сукна, американские томпсоны, патроны с зеленым донцем и красным носиком – стреляй не хочу! Очередь пустишь, и она тра-та-та-та, четко, звонко, заслушаешься! Гранаты все аккуратные, как дыньки, с насечками, взрываются – аж земля дрожит! А еще у них были гаубицы, которые только «Джимми»¹³ и тащили, снаряд на пятьдесят ли летит, рванет – так целое озеро под ним, и вода в нем синяя-синяя, дна не видно… Вот, парень, времена тогда были, не то что нынче. Нынче в армию наперегонки рвутся, а тогда никто идти не хотел. Хороший парень в солдаты не пойдет, как не идет хорошее железо на гвозди. Да и если бы пошел, парень, то уж точно не в Восьмую армию – пошел бы к гоминьдановцам. У них и служба почетная, и кормят хорошо, и обмундирование отличное, и перспективы видны. А Восьмая армия не настоящая власть была, парень. Подумаешь, я вру сейчас, но аж до сорок седьмого года у нас и не знали толком, кто в Восьмой армии главный. Потом только прознали, что командует Чжу-Мао, а потом оказалось, что это вообще два человека – Чжу да Мао, муж да жена. Чжу – мужик, Мао – баба. А вот Чан Кайши, господина председателя, тогда все знали…

– Так скажите, почему, по-вашему, гоминьдановцы тогда Восьмой армии проиграли? – спросил я.

– По мне, так Восьмая армия потому и победила, что люди у них были закаленные, не то что гоминьдановцы. Да и спеси в них не было, ни у больших начальников, ни у мелких. А вот у гоминьдановцев спеси было хоть отбавляй, у больших офицеров еще куда ни шло, а вот у мелких да, чем мельче офицер, тем туже щеки надувал. Вот у нас в восточном флигеле квартировал гоминьдановский младший лейтенант, так ему даже воду для ног ординарец к кану подносил. А командир полка из Восьмой армии мне сам двор подметал. Да и с бабами Восьмая армия не якшалась, не то чтобы не хотела, а не смела, видно. А гоминьдановцы – те на красивых баб сразу кидались, офицеры первыми. Вот по этим причинам они и проиграли, не могли не проиграть.

– Если вы понимали, что гоминьдановцы проиграют, то почему не пошли в Восьмую армию? – спросил я.

– Да кто ж тогда это понимал? Если бы понимал – обязательно пошел бы, – сказал он. – Пойди я в Восьмую армию, дотерпел бы до нынешних времен, был бы я сейчас при самом плохом раскладе секретарем парткома коммуны, жировал бы, куражился, задницу мою на машине бы возили. Хотя, скорее всего, давно бы уже пулю словил. Человеку судьбу не переломить, кому какая доля выпала, той и быть, владыка небесный давно всем свою долю отмерил, нету смысла всяко додумывать. Против неба-то не попрешь, так что я меру свою знаю, я и так доволен, хуже лучшего, да ведь и лучше худшего!

Мы болтали о всякой ерунде, перескакивая с пятого на десятое, и шаг за шагом шли вперед, пошатываясь и еле передвигая ноги. Устав болтать, замолкали, и в этом молчании нас начинало клонить в сон. Теперь, вспоминая, я вижу, что это была весьма колоритная картина: ослепительный солнечный диск над головой, гравий на дороге, казавшийся золотым в его лучах, старик в травяном венке, с ранцем наискосок, щурящий на свету глаза – один большой, другой маленький, с бычьим поводом на плечах, вытянувший черную шею, с головой, которая с каждым шагом клонилась вперед, точь-в-точь как у тянущих свои суденышки бурлаков на реке, которых я позже видел. А за ним запрокинутая, оттянутая поводом морда быка. А на морде – слезы и мухи. Дальше – выгнутая спина, а еще дальше – поджатый хвост. Мошонку, такую безобразную, лучше не изображать. Главное – нарисовать меня. Я был уродлив, но совершенно не осознавал этого, любил корчить рожи и строить гримасы. Даже старшая сестра как-то спросила у матери: «Мам, почему он такой урод? Художник бы из себя вышел, пытаясь такое изобразить!» Мать, конечно, такому вопросу не обрадовалась. «Сука любит щенка, кошка – котенка, вы его не любите, вот он вам и кажется уродом». Хотя когда мать злилась по-настоящему, и сама называла меня уродом. Я лежал на пузе у колодца, заглядывая в него, чтобы рассмотреть себя, и действительно находил изъяны. Например, торчащий изо рта клык. Сестра говорила, что у меня настоящий звериный оскал. В ярости я нашел напильник и по капельке сточил этот зуб. Пока точил, всю десну ломило от боли, казалось, даже мозги сотрясались, – но ради красоты я сточил этот длинный клык вровень с остальными. Когда я рассказал об этом деревенским, никто не поверил, решили, что я опять ерунду несу. Я носил детскую стрижку под горшок с чубчиком на макушке, а лицо было покрыто белыми пятнами размером с монету – в те времена у мальчишек часто бывал такой лишай. Говорили, что помогает протирание кислыми абрикосами, поэтому мы воровали их и мазались, но так ни до чего не домазались. На плече у меня висел синий холщовый узел, ноги болтались в просторных штанах, а на ногах болтались большие башмаки. В руке я держал дырявый веер из банановых листьев, которым время от времени отгонял мух от бычьей мошонки. Мы оба были неказисты: и человек так себе, и бык не ахти. Но мы были особенными. При желании можно было еще нарисовать деревья по обочинам дороги. Большей частью это были тополя, меж которыми кое-где затесались софоры. На тополях завелись гусеницы, которых у нас называли висельниками – они свисали на паутинках и качались на ветру. По обочинам дороги цвела пшеница, и в воздухе стоял сладковатый аромат. Картина выходила прекрасная, но телом я страдал. Голова раскалывалась, в глазах темнело, во рту пересохло и горчило, ноги ныли. Однако мои мучения были сущей безделицей по сравнению с тем, что терпел бык. Его страдания были выше неба и толще земли. У него не могла не раскалываться голова. Мы хоть немного поспали, а он – ни минуты. Теперь я понимаю, что не давать кастрированному быку лечь было бессмысленно. Даже нехолощеному быку не позволять прилечь четверо суток – уже пытка, не говоря уж о нем, потерявшем столько крови, с воспаленной раной. Его ноги распухли, кровь в жилах испортилась, а в мошонке, похожей на кувшин, наверняка скопился гной. Рядом с его муками мои страдания были легче пушинки. А разве дедушке Ду было легче? Ему тоже приходилось несладко. В свои шестьдесят восемь – а в те времена это считалось глубокой старостью – одной ногой он уже стоял в могиле. Во рту у него почти не осталось зубов, торчали лишь два огромных резца, придававших лицу что-то юношеское, они делали его похожим на зайца, а заяц, сколько бы ни жил, всегда бодр и подвижен, а значит, кажется молодым.

И тут случилось нечто важное – я нашел на дороге нож.

Треугольный, с длинной рукоятью. Поработав в бригадном питомнике, я сразу узнал в нем окулировочный нож для прививки деревьев. Лезвие у него было острое, по форме напоминало то, которым товарищ Лао Дун кастрировал быков. Подобрав этот нож, я забыл о головной боли и ноющих ногах. Будто под влиянием нечистой силы, мне захотелось вскрыть распухшую мошонку Двуспинка. Я ясно видел, что внутри один гной. И мне послышалось, будто сам Двуспинок умоляет меня: «Братец, добрый братец, прикончи меня поскорее!»

Я знал, что дедушка Ду не должен ничего заметить, иначе замысел не осуществится. На подъеме я крепко сжал нож, без сомнений в душе, без дрожи в руке, прицелился, зажмурился и что есть силы ткнул в эту штуковину. Я выдернул нож быстро, но все равно забрызгал руку.

Дедушка Ду пришел в неописуемый восторг:

– Лохань, да ты, мать твою, гений! Твоим ножом ты и быку облегчение принес, и мне. Вот если бы ты раньше так махнул, Двуспинок, глядишь, уже выздоровел бы, и в коммуну идти бы не пришлось… Отлично… просто отлично… Как встречу товарища Лао Дуна, обязательно попрошу взять тебя в ученики! У меня глаз-алмаз, без ошибки людей примечаю…

Он отломил ветку, зашел сзади быка и начал ковырять ею в мошонке. Быку, похоже, было мучительно больно – он попытался лягнуть деда задней ногой. Но осталось одно намерение, а сил лягнуть уже не было. Нога дернулась и беспомощно опустилась. Все, что он мог, – это дрожать от боли всем телом.

– Потерпи, бычок, потерпи… – искренне приговаривал дедушка Ду. – Это тебе на пользу…

Из мошонки хлынула дрянь – сначала белая, потом желтая, наконец, красная. Дедушка Ду отшвырнул ветку:

– Готово! Теперь уж точно поправится!

Мы снова двинулись в путь. Бык действительно пошел бодрее. Дедушка Ду сорвал с софоры ветку с молодыми листочками и поднес к его морде. Тот даже потрогал ее губами, будто хотел съесть. Хотя так и не съел, мы уже обрадовались.

– Ну вот, раз траву признает – дело на лад идет, – сказал дедушка Ду. – В коммуне укол сделают, и дня через три опять резвый будет!

Когда солнце покраснело, мы увидели высокий тополь во дворе коммуны.

– Скоро придем! – оживился я.

– Заглядевшись на гору, коня уморишь, – возразил дедушка Ду. – А заглядевшись на дерево – уморишь быка. Нам осталось по меньшей мере еще пять ли. Но все равно быстрее, чем я думал. Что и говорить, пацан, помог твой нож, только без моей ветки ничего бы не получилось.

Чем дальше мы шли, тем алее становилось солнце. Рабочие с хлопкоперерабатывающей фабрики уже закончили смену, и парочки молодых людей в яркой одежде прогуливались вдоль дороги. От них до ужаса приятно пахло мылом. А от красивых девушек, помимо мыла, исходил еще какой-то сладкий, душистый аромат.

Дедушка Ду подмигнул мне и тихонько спросил:

– Лохань, чуешь, как девками пахнет?

– Чую, – ответил я.

– Молод еще, парень, вот выбьешься в люди – такую же деваху себе в жены возьмешь!

– Да мне на всю жизнь жены не надо, – буркнул я.

– Это называется «нищий зубами скрипит от злости»! – сказал дедушка Ду. – Жены не надо? Разве только охолостят тебя!

Пока мы переговаривались, одна пара остановилась у обочины. Юноша с кудрявыми волосами и лицом, усыпанным прыщами, спросил:

– Дедуля, куда путь держите?

– На ветстанцию, – ответил дедушка Ду.

– А бык-то чего приболел?

– Яйца ему отрезали.

– Яйца? Зачем вы отрезали ему яйца? – удивился парень.

– Хорошего захотел, – усмехнулся дедушка Ду.

– Чего хорошего?

– Какого ты сам хочешь, такого и он захотел!

– Ты что это, старикан, меня с быком сравниваешь? – вспыхнул юноша.

– А чего бы тебя с быком не сравнить? – ответил дедушка Ду. – Все живое в этом мире одной крови, и люди, и скотина!

– Мао, пойдем уже! – позвала девушка, покраснев.

У нее были тонкие брови, узкие глаза, но при этом крупная голова и широкое лицо, а кожа белая, и зубы тоже. Я невольно захотел на нее попялиться. Тем временем парень зашел быку за круп, нагнулся и стал пялиться на то самое место.

– Ничего себе! – испуганно ахнул он. – Да вы же просто живодеры! Сяо Го, Сяо Го, иди посмотри, какие они живодеры!

Он позвал девушку, но та сердито тряхнула косичкой и зашагала прочь. Парень поспешил за ней. Моя голова сама собой повернулась вслед. Я увидел, как он обнял ее за плечи, и, что удивительно, она ему позволила обнять себя за плечи.

– Ты голову-то обратно поверни, – хмыкнул дедушка Ду. – Зря пялишься.

Я обернулся, слегка смущенный.

– Ты ж только что клялся, что тебе на всю жизнь жены не надо, – сказал дедушка Ду, – а сам глаза пялишь, будто крючьями цепляешь!

– Я на парня смотрел! – ответил я.

– Не спорь с дедушкой, я тоже когда-то молодым был, – сказал дедушка Ду. – Эта девка – прямо свеженькая пампушка, пышная, мягенькая. Хороша, ох хороша!

Когда по громкоговорителю коммуны заиграл «Интернационал», мы наконец добрались до ветеринарной станции.

В те времена трансляция по громкоговорителю коммуны начиналась в семь вечера. Сначала ставили «Алеет Восток»¹⁴, после «Алеет Восток» анонсировали программы, после анонса программ шли сводки новостей, после государственных новостей шли местные, а после местных новостей транслировали какую-нибудь образцовую революционную оперу, а после – прогноз погоды, а под конец – «Интернационал», а после «Интернационала» диктор всегда говорил: «Товарищи бедняки и батраки, на этом сегодняшняя программа завершена. До скорой встречи!»

В этот момент было ровно половина десятого вечера, они и на минуту не сбивались. Когда мы остановились перед ветеринарной станцией, диктор как раз попрощался с нами.

– Полдесятого, – констатировал дедушка Ду.

– Дома я ложусь спать сразу после «Интернационала», – зевнув, сказал я.

– Сегодня спать нельзя, – ответил дедушка Ду. – Нам нужно срочно найти товарища Лао Дуна, чтобы сделал Двуспинку укол, тогда хоть от сердца отлегнет.

Железные ворота ветеринарной станции были закрыты, и сквозь щель в них виднелся высокий деревянный каркас, и похоже, там еще был колодец, а на пустом месте рядом с колодцем зеленели какие-то пышные растения.

Собака лаяла на нас, а в доме было темно, ничего не разглядеть.

– Дедушка, где нам искать товарища Дуна? – спросил я.

– Товарищ Лао Дун точно там, – ответил дедушка Ду.

– Так в доме свет не горит, – сказал я.

– Если свет не горит, значит, он спит, – заключил дедушка Ду.

– А что нам делать, если он спит? – спросил я.

– У нас бык срочный больной, просто постучим, – ответил дедушка Ду.

– А вдруг он разозлится, что делать будем? – спросил я.

– Настолько далеко не будем загадывать, – ответил дедушка Ду. – К тому же товарищ Лао Дун съел двуспинковы яйца, так что обязан сделать ему укол.

Мы постучали в железные ворота. Сначала мы боялись стучать во всю силу, ворота загрохотали бы слишком громко, как будто стреляют. Мы постучали один раз, и к воротам тут же бросилась собака, пыталась на нас наброситься из-за железной двери и лаяла как бес. Но в доме ничего не шелохнулось. Мы осмелели и стали стучать настойчивее, шуму, конечно, наделали еще больше, а собака словно обезумела, раз за разом бросалась на ворота, царапая дверь когтями, но в доме по-прежнему не было никакого движения.

– Ладно, даже глухой уже проснулся бы, – сказал дедушка Ду.

– Значит, товарища Лао Дуна нет, – заключил я.

– Эти люди, что зарплату получают, не то что мы, деревенские, – сказал дедушка Ду. – У них восьмичасовой рабочий день – кончилась смена, и все.

– Это же несправедливо! – возмутился я. – Мы в поте лица выращиваем для них хлеб, а они с нами так обращаются? Разве не говорят, что надо служить народу?

– А ты – народ? – спросил дедушка Ду. – Я – народ? Мы с тобой – трава да листва, а траву, как говорится, и за людей-то не считают. Какой уж тут народ? – Дедушка Ду тяжело вздохнул. – Нам-то что… а бедолага Двуспинок?! Эх, Двуспинок, Двуспиночек, в том году ты гулял, а в этом мучайся. Вот оба лусийца, те в прошлом году не гуляли, теперь и страдают меньше. Дед на небесах справедливей всех, никому нельзя считать, что выйдет урвать от судьбы лишний кусок, за который потом платить не придется.

Я взглянул на закутанного в темноту Двуспинка. В черноте ночи нельзя было разглядеть, какие чувства написаны у него на морде, только слышно было тяжелое, хриплое дыхание.

Дедушка Ду щелкнул зажигалкой, обошел быка кругом, особенно внимательно разглядывая его промежность. Зажигалка обожгла ему пальцы, он вскрикнул и потушил огонь. Передо мной снова сгустилась тьма, и звезды на небе засияли еще ярче.

– По-моему, опухоль у него немного спала, – сказал дедушка Ду. – Если уж очень хочет лечь – пусть ложится.

– Совершенно верно, дедушка! – подхватил я. – Какая разница, лежит он или нет? Оба лусийца тоже всю ночь пролежали – и ничего, выздоровели.

– В твоих словах есть резон, – согласился дедушка Ду. – Пусть ляжет, и мы с тобой тоже поспим немного.

Не успел он договорить, как Двуспинок рухнул на землю, словно подгнившая стена.

9

На рассвете дедушка Ду разбудил меня шлепком по спине.

– Дедуля, рассвело? – в полусне пробормотал я.

– Лохань… беда… – прошептал дед. – Бычок наш помер…

Услышав о смерти быка, я мгновенно проснулся. В глубине души стало страшно и в то же время почему-то радостно. Я подскочил от ворот и подбежал к быку. Утро было туманным, и даже на рассвете казалось темнее, чем глубокой ночью. Я потрогал шкуру быка – она была ледяной. Толкнул его, и он по-прежнему был ледяным. Я поверить в это не мог.

– Дедушка, с чего вы взяли, что он помер? – спросил я.

– Помер, точно помер, – пробормотал старик.

– Дайте мне зажигалку, я проверю, правда ли помер.

Дедушка протянул ее мне, повторяя:

– Да помер… помер…

Я не слушал его, зажег огонь и поднял его над быком. Свет выхватил из тьмы тело, распластавшееся по земле. Четыре ноги вытянулись прямо и неподвижно, как стволы пушек. Один его глаз, белый с черным зрачком, уставился прямо на меня, и я вздрогнул от ужаса. Я поспешно затушил зажигалку, и снова нас поглотили тьма и туман.

– Что делать? – спросил я. – Дедушка, скажите, что нам делать?

– Я тоже не знаю, что делать, – ответил дедушка Ду. – Будем ждать!

– Чего ждать?

– Дождемся рассвета!

– А когда рассветет, что будем делать?

– Что положено, то и сделаем. Он все равно сдох, максимум – заставят нас жизнями поплатиться! – раздраженно произнес дедушка Ду.

– Дедушка, я еще маленький, я не хочу умирать… – заныл я.

– Не бойся, если кому и отвечать, так мне, до тебя черед не дойдет! – успокоил меня дед.

– Дедушка Ду, вы такой хороший! – сказал я.

– Заткнись и не доставай меня! – огрызнулся дедушка Ду.

Мы сидели у входа в ветстанцию, прислонившись спиной к холодным железным воротам. Сероватый туман, словно вата, проплывал перед нами. Было сыро и холодно, я сжался в комок, стуча зубами. Я изо всех сил старался не смотреть на мертвого быка, но глаза сами косились в ту сторону. На самом деле там тоже клубился густой туман, и туша быка скрывалась в нем, как и наши собственные тела. Но мой нос все равно улавливал исходивший от нее запах. Холодный запах тлена, хотя и совсем не отвратительный. Точно такой же я чувствовал прошлой зимой, проходя мимо столовой коммуны.

Туман не рассеивался, было еще темно, но вдруг взревели громкоговорители, передавая «Алеет Восток». Мы поняли, что уже шесть утра. Репродуктор очень быстро проорался алеющим востоком, но восток не заалел, солнце не взошло. Однако вскоре небо на востоке посветлело, и туман стал чуть реже. Я встал и размял ноги.

Дедушка Ду, прислонившись к железным воротам, дрожал – дрожал так сильно, что дрожали и сами ворота.

– Дедушка, вы не заболели? – спросил я.

– Нет, просто мне холодно, – ответил дедушка Ду. – Даже костям холодно.

Я тут же вспомнил слова бабушки, она говорила, что если человек чувствует холод в костях, значит, он уже недалеко от мира теней. Я уже хотел передать эти слова дедушке Ду, но он, дрожа, поднялся на ноги.

Я пошел следом за дедушкой Ду, обойдя вокруг мертвого быка. Теперь мы видели его ясно как день. Он умер тихо – ни я, ни дедушка Ду не слышали ни звука. Можно сказать, он покинул этот мир безмолвно. Он лежал на боку, раскинув ноги. Всю жизнь бык либо стоял, либо лежал, поджав ноги, и только в смерти принял такую раскидистую позу. Он лежал, вытянувшись, словно ему было удобно, и казался куда крупнее, чем при жизни. Судя по тому, как он распластался на земле, это был вполне взрослый и далеко не худой бык.

– Лохань, я останусь сторожить, а ты беги в деревню и сообщи дяде Ма, – велел дедушка Ду.

– Не хочу, – ответил я.

– Ты молодой, ноги быстрые. Если не тебе, то кому бежать – мне, старику?

– Вы правы, побегу, – согласился я.

Я подпоясался синим узелком, в котором были завернуты лепешки, и помчался назад в деревню. Но едва я добежал до ворот хлопкоперерабатывающего завода, как встретил рябого дядю Ма. Он ехал на велосипеде, прямой, как будто картонный. Управлял он неумело, так что я узнал его издалека. А узнав, громко его позвал, и он, услышав меня, хотел было спешиться, но смог остановиться только через десяток метров, да и то неловко плюхнулся на землю и выполз из-под велосипеда.

– Дядя Ма, бык наш помер… – мрачно сообщил я, подбегая к нему.

Рябой дядя Ма зажал переднее колесо ногами, поправляя руль. Я сразу узнал этот велосипед – он принадлежал знаменитому великовозрастному деревенскому холостяку Го Хаошэну, который обмотал его весь разноцветной полиэтиленовой пленкой. Го Хаошэн берег свой велосипед как зеницу ока, и одолжить его было величайшей честью. Если бы он увидел, как рябой дядя Ма придавил его велосипед к земле, он запрыгал бы от досады.

– Дядя Ма… – начал я.

– Лохань, – перебил он, – если посмеешь сказать Го Хаошэну, что я уронил его велосипед, я тебе рот порву!

– Дядя Ма, наш бычок помер…

– Что ты сказал? – оживился он.

– Бык помер. Двуспинок помер…

– Правда? – переспросил он, потирая руки от возбуждения. – Я так и думал, что ему конец. Я как раз за этим… Пойдем посмотрим. Садись, подвезу.

Он поставил левую ногу на педаль, правой оттолкнулся от земли и, с трудом разогнав велосипед, лихо запрыгнул на седло. Все его тело напряглось, чтобы удержать равновесие.

– Лохань, беги и запрыгивай! – крикнул он.

Я догнал велосипед, ухватился за багажник и резко прыгнул. Рябой дядя Ма тут же завалился набок и завопил:

– Ой, беда-беда!..

И въехал на велосипеде в канаву.

Рябой дядя Ма ударился головой о битый кирпич, и на месте удара вздулась налитая кровью шишка. Я приложился животом о багажник, и было так больно, что аж дыхание перехватило. Рябой дядя Ма поднялся на ноги, забыв и о себе, и уж тем более обо мне, поспешно вытащил велосипед Го Хаошэна на дорогу и принялся тщательно осматривать. На руле и седле была грязь, которую он вытер собственной курткой. Потом поставил велосипед, присел, покрутил педали рукой. Педали погнулись и не вращались.

– Ну все, мне конец… – мрачно пробормотал он.

– Дядя Ма, наш бык помер… – сказал я.

– И отлично, чего ты разнылся? Будем есть говядину! – разозлился он. – Если бы все коровы в коммуне передохли, нам, ядрена мать, только легче бы жилось!

Я понимал, что мои слова пришлись не к месту, но его равнодушие поразило меня. Знай я, что бригадир так относится к скоту, зачем тогда мы гоняли быка днями и ночами? Зачем с таким трудом тащили его до коммуны? И уж тем более не стоило так переживать из-за его смерти. Но смерть Двуспинка все равно опечалила меня. С одной стороны, это означало, что я все-таки хороший человек, а с другой – что я привязался к этому быку.

Рябой дядя Ма сел на землю и велел мне придержать велосипед перед ним. Затем он ухватился обеими руками за педали, уперся ногами в раму и изо всех сил потянул на себя. Потянув так некоторое время, он отпустил одну руку и другой начал вращать педаль – заднее колесо завертелось, результат был налицо.

– Вроде выправил! – обрадовался он. – Нужно еще немного!

Он снова велел мне держать велосипед, а сам продолжил вытягивать педаль. Через некоторое время он устал, запыхавшись, пробормотал:

– Черт возьми, не везет! Утром заяц дорогу перебежал – сразу понял, что день будет паршивый!

– Вы же коммунист, – сказал я, – как можете верить в приметы?

– Какой я коммунист? – огрызнулся он, глянув на меня исподлобья, плюнул пару раз, толкая велосипед вперед, затем обернулся ко мне: – Если проболтаешься Го Хаошэну – рот тебе порву!

– Не скажу, – заверил я его. – Дядя Ма, а что с быком будем делать?

– Что делать? – усмехнулся он. – Все просто! Тащить в деревню, снимать шкуру и делить мясо!

Подходя к ветстанции, он снова предупредил:

– Рот свой закрой накрепко! Кто бы что ни спрашивал – ни звука!

– Притворяться немым?

– Точно! – воскликнул рябой дядя Ма. – Именно что притворяйся немым.

10

Подъехав к ветстанции, рябой дядя Ма поставил велосипед. Его лицо покрылось красными пятнами, как у железной чушки. Он обошел быка кругом, затем грозно рыкнул:

– Отлично! Лао Ду, вас послали лечить быка, а вы, красавцы, залечили его до смерти!

– Бригадир, с тех пор как его охолостили, мы с Лоханем мучились как в аду! – сказал дедушка Ду, скорчив горькую мину. – Если он решил сдохнуть, мы ничего не могли поделать!

– Мы четверо суток не спали, – добавил я.

– Заткнись! – прикрикнул на меня рябой дядя Ма. – Еще раз слово вставишь, я тебе таким лещом охолощу! Что на ветстанции говорят? – спросил он, повернувшись к дедушке Ду.

– До сих пор ни души не видели! – ответил тот.

– Вы что, дохляки? – вспылил рябой дядя Ма. – Почему не позвали их?

– Мы чуть ворота не разбили, стучались к ним! – оправдывался дедушка Ду. – Спросите Лоханя, если не верите!

Я крепко сжал челюсти, боясь, что слова вырвутся сами.

Рябой дядя Ма скрутил цигарку, облизал папиросную бумагу, выплюнул прилипшие крошки табака и выругался:

– Сукины дети!

– Бригадир, – обиделся дедушка Ду, – бейте меня, убейте, если хотите, но не сквернословьте. Мне вообще-то скоро семьдесят лет.

– Я тебя разве сквернословил? – ответил рябой дядя Ма. – Это я про быка!

– Про быка можно, – сказал дедушка Ду, – но про меня – нет.

Рябой дядя Ма посмотрел на дедушку Ду и бросил ему скрученную сигарету.

Дедушка Ду поспешно поймал ее, достал зажигалку и прикурил. Он курил, присев на корточки, сжавшись, словно напуганный еж.

В это время радио замолкло, туман почти рассеялся и взошло солнце. С его появлением все вокруг сразу посветлело. Коммуна предстала перед нами во всем своем праздничном виде. Напротив ветстанции через вымощенную каменными плитами улицу располагалась большая усадьба революционного комитета. У ворот на кирпичных столбах висели две длинные вывески с красными иероглифами на белом фоне, одна – революционного комитета, другая – комитета коммуны. Прямо напротив входа возвышалась стена с изображением красного солнца, зеленых волн и белого корабля с высоко поднятым носом. Рядом с солнцем кривыми буквами было написано: «Большое плавание требует кормчего». Слева от входа в революционный комитет находился магазин снабсбыта, справа – столовая. Правее столовой был зерносклад, а левее магазина – почта. За нашей спиной была ветстанция, слева от нее – бойня, справа – отдел вооруженных сил. Все партийные, государственные и торговые учреждения коммуны сконцентрировались здесь, почти в самом сердце, где теперь лежал наш мертвый бык.

Мне казалось, что входы во все эти учреждения выглядят зловеще, словно готовы нас поглотить. Это ощущение было очень сильным, но рябой дядя Ма запретил мне говорить, и мне приходилось держать свои чувства при себе.

Вскоре на мощенной камнем улице прибавилось людей. Из трубы столовой повалил белый дым, и немного погодя пошел аппетитный запах. Сильнее всего чувствовался аромат жареных мучных палочек. Мне даже представилось, как золотистые палочки кувыркаются на сковороде в кипящем масле. И тут я вспомнил: ведь старший зять дедушки Ду работает главным поваром в этой столовой! Если бы дедушка Ду зашел к нему, то наверняка наелся бы до отвала. Но дедушка, похоже, совсем забыл об этом родственнике из-за смерти быка. А еще у него был четвертый зять, который работал на бойне. Если бы дедушка Ду зашел и к нему, то тоже мог бы наесться до отвала. Но и про этого родственника он, видимо, не вспомнил.

Что важнее, зятья наверняка пригласили бы и нас с рябым дядей Ма, чтобы и мы могли наесться с ними до отвала. Я смотрел на дедушку Ду, пытаясь взволнованным взглядом передать ему свою мысль. Но он сидел, прищурившись, будто ничего не видел. Слова так и вертелись у меня на языке, готовые сорваться в любой момент.

Тут заговорил рябой дядя Ма:

– Лао Ду, а не навестить ли тебе своих зятьев?

– Зачем? – ответил дедушка Ду. – Они госслужащие, не буду им мешать.

– Даже у императора найдется пара бедных родственников! – ответил рябой дядя Ма. – Сходи, как раз время обедать.

– Лучше с голоду помереть, чем милостыню просить, – отрезал дедушка Ду.

– Лао Ду, я же знаю твои мелочные мыслишки! Боишься, что мы с Лоханем за тобой пойдем? Не пойдем мы, не пойдем!

Дедушка Ду скривился, будто готов был заплакать, и после паузы выдавил:

– Бригадир, да вы же просто над честным человеком издеваетесь!

– Да шучу я, а ты всерьез воспринял! – неловко усмехнувшись, сказал рябой дядя Ма и внезапно посерьезневшим тоном добавил: – Товарищ Лао Дун едет!

Товарищ Лао Дун подпрыгивал на велосипеде по каменной мостовой. Он ехал быстро, словно уже заметил нас. Резко остановившись перед быком, он спешился и громко спросил:

– Лао Гуань, это ты? – И, взглянув на нас с дедушкой Ду, добавил: – И вы здесь? – Затем, подойдя к быку, спросил: – Как это случилось?

Товарищ Лао Дун присел на корточки, раздвинул веки быка, осмотрел их. Затем отодвинулся назад, не вставая, и внимательно оглядел его мошонку, будто не мог разглядеть как следует. Он снял очки, протер их о брюки, снова надел и продолжил осмотр еще внимательней, почти касаясь носом кожи быка. Ткнув пальцем в мошонку, он тяжело вздохнул.

Поднявшись, он снова снял и протер очки, зажмурившись, словно от боли.

– Почему вы раньше не пришли? – спросил он.

– Мы пришли еще вчера вечером! – ответил рябой дядя Ма. – Стучали, пока руки не отсохли!

Товарищ Лао Дун понизил голос:

– Лао Гуань, если кто-то спросит, скажите, что я провел всю ночь, пытаясь спасти быка, но он был слишком плох и поэтому сдох.

– Вы просите нас соврать! – сказал рябой дядя Ма.

– Ну помогите же мне! – взмолился товарищ Лао Дун.

– Все поняли? – тихо сказал нам рябой дядя Ма. – Говорите, как велел товарищ Лао Дун!

– Благодарю вас, – сказал товарищ Лао Дун. – Сейчас оформлю свидетельство о смерти.

11

Рябой дядя Ма наказал дедушке Ду присмотреть за быком, но особенно подчеркнул, чтобы тот не спускал глаз с велосипеда Го Хаошэна – живой бык никому не нужен, мертвого и так не утащишь, а вот велосипед запросто могут украсть или даже отобрать силой, такие случаи сплошь и рядом. Затем он взял меня за руку, и с выданным товарищем Лао Дуном свидетельством о смерти быка мы направились в здание ревкома.

Впервые в жизни я ступал на территорию ревкома. Все вокруг – остролисты вдоль главной аллеи, ряды высоких зданий под красной черепицей, белые тополя перед ними, лозунги на краснокирпичных стенах – все это одновременно волновало и тревожило меня. Я чувствовал себя вором или шпионом, сердце бешено колотилось, а глаза помимо воли бегали по сторонам.

– Голову опусти и не пялься по сторонам! – шепотом одернул меня рябой дядя Ма.

У горделиво подметающего двор человека рябой дядя Ма спросил, где кабинет заведующего скотом товарища Суня. Как нам только что объяснил товарищ Лао Дун, все вопросы, связанные с рождением, содержанием и смертью коров в коммуне, находились в ведении этого самого товарища Суня. Я про себя поразился безграничной власти этого человека. Во всей коммуне наберется, наверное, тысяча голов? Выстроенные в ряд, они образовали бы длинную вереницу, а если разбредутся, заполнили бы целую улицу. И все эти коровы и быки подчинялись одному человеку – это же просто нео-бык-новенно здорово! Я тут же подумал, что был бы счастлив, если бы мне доверили управлять хотя бы половиной стада коммуны.

Я осторожно последовал за рябым дядей Ма в кабинет товарища Суня. Тучный лысый мужчина – без сомнения, тот самый заведующий Сунь – ковырялся в зубах спичкой, держа ее в левой руке. В правой же, между указательным и средним пальцами, у него дымилась сигарета. Я сразу узнал «Фэншоу» – на столе лежала открытая пачка этих сигарет. «Фэншоу» были для начальства, простым людям эти сигареты не полагались. Аромат, конечно, стоял божественный, и вот сигарета уже догорала, огонек почти касался его пальцев. Я мысленно умолял его докурить прямо сейчас, но понимал, что, даже если он бросит окурок, сегодня мне не удастся его подобрать – рябой дядя Ма наверняка бы мне весь зад за это испинал. Однако я обладал достаточной выдержкой и в решающий момент смог обуздать порыв. Рябой дядя Ма слегка согнулся в почтительном поклоне и спросил:

– Вы ведь товарищ Сунь?

Тот лишь хмыкнул в ответ.

Рябой дядя Ма тут же подал товарищу Суню свидетельство о смерти, выданное товарищем Лао Дуном, и сообщил:

– В нашей бригаде бычок издох…

Товарищ Сунь взял документ, бегло просмотрел его и уточнил:

– Из какой деревни?

– Из Тайпинцуня, – ответил рябой дядя Ма.

– Чем болел?

– Товарищ Лао Дун сказал, что это острое инфекционное заболевание.

Товарищ Сунь хмыкнул, снова поднял документ к глазам и произнес:

– Как вы допустили такое? Разве не знаете, что скот – это средство производства?

– Знаем, знаем! – закивал рябой дядя Ма. – Скот – это социалистическое средство производства, скот – это кормилец бедняков и середняков!

– Если знаете, то как допустили заражение? – продолжал допрашивать товарищ Сунь.

– Мы виноваты, – склонил голову дядя Ма. – Как вернемся, обязательно продезинфицируем коровник, исправим ошибки и гарантируем, что подобное больше не повторится… чтобы не радовать классовых врагов и не огорчать бедняков и середняков…

– Скотник у вас кто по происхождению?

– Из бедняков! В роду восемь поколений попрошаек!

Товарищ Сунь снова хмыкнул, достал из кармана ручку и начал что-то писать на свидетельстве. Но в ручке не было чернил, и она не писала. Он встряхнул ее, но все равно не писала. Встряхнул еще раз – не писала, и все тут. Тогда он встал, взял с подоконника чернильницу, сдул с нее пыль, открутил крышку и опустил туда ручку для заправки.

Пока ручка наполнялась, он рассеянно спросил:

– Где сейчас ваш бык?

Рябой дядя Ма промолчал. Подумав, что он не расслышал вопрос, я поспешил ответить за него:

– Наш бык лежит у ворот ветстанции.

Товарищ Сунь нахмурил густые брови, отодвинул чернильницу с ручкой и сказал:

– Инфекция – это не шутки! Пойдемте посмотрим!

– Директор Сунь, не беспокойтесь, – сказал рябой дядя Ма. – Мы сейчас увезем его обратно!

Но товарищ Сунь строго оборвал его:

– Что за разговоры? Революционная работа требует ответственности! Пошли!

Пока он запирал дверь, рябой дядя Ма бросил на меня разъяренный взгляд.

Вокруг нашего быка уже собралась толпа зевак. Директор Сунь расчистил себе путь к туше. Он осмотрел глаза быка, затем заглянул в пасть и, наконец, внимательно изучил мошонку. Выпрямившись, он отряхнул руки, будто стряхивая грязь. Окружающие замерли в ожидании, словно родственники больного, ждущие вердикта врача.

– Чего уставились? – внезапно рассвирепел директор Сунь. – Вам тут больше делать нечего? Мертвый бык – это что, зрелище какое? Разойдитесь, займитесь своими делами! Это острая эпидемия, вы что, заразы не боитесь?

Услышав слово «эпидемия», толпа мгновенно рассеялась.

– Лао Дун! – громко позвал директор Сунь.

Товарищ Лао Дун тут же подбежал, согнувшись в поклоне, и почтительно сложил руки:

– Директор Сунь, какие будут указания?

Директор Сунь раздраженно махнул рукой и мрачно сказал:

– Если это инфекция, то почему труп до сих пор здесь лежит? Здесь люди туда-сюда ходят, а если они заразятся? Товарищи, вы слишком беспечны. Если болезнь пойдет дальше, какие убытки понесет народная коммуна? Материальные потери еще можно восполнить, но политический ущерб будет непоправим! Вы это понимаете?!

– Мы проявили беспечность… – пробормотал товарищ Лао Дун, нервно теребя штаны обеими руками. – Я признаю ошибку, признаю…

– Хватит пустых слов – нужны действия! – перебил его директор Сунь. – Немедленно доставьте тушу на бойню. Проведите вскрытие, возьмите образцы для анализов, затем продезинфицируйте при высокой температуре и переработайте на удобрения!

Рябой дядя Ма разволновался, бросился к быку и воскликнул:

– Директор Сунь, наш бык умер не от болезни, он погиб после кастрации!

Я увидел, как длинное лицо товарища Лао Дуна моментально побелело.

Рябой дядя Ма указал на меня и дедулю Ду:

– Если не верите, спросите у них.

Директор Сунь посмотрел на товарища Лао Дуна:

– Это еще что такое?

– Видите ли… этого быка действительно недавно кастрировали… – сказал товарищ Лао Дун, запинаясь. – Но он заразился острым вирусом…

Директор Сунь махнул рукой:

– Немедленно изолировать, немедленно вскрыть, срочно сделать анализы и провести дезинфекцию!

– Директор Сунь, умоляю вас, позвольте нам забрать его… – сказал рябой дядя Ма.

– Забрать?! – разозлился директор Сунь. – Чтобы заразить всех быков в вашей бригаде? Чтобы погубить весь скот коммуны? Как тебя зовут? Какого ты происхождения?

Испещренное оспинами лицо дяди Ма стало землистым, губы задрожали, но он не издал ни звука.

1.Достоинство карт в китайском покере. – Здесь и далее примечания переводчика.

2.Сценический жест артистов пекинской оперы женского амплуа, когда большой и средний палец соединены вместе, а остальные приподняты, словно лепестки раскрывшегося цветка.

3.Освобождением китайцы называют образование КНР в 1949 году.

4.Божество-повелитель быков и коров в китайской мифологии.

5.Строка из стихотворения Ли Бо «Песня северного ветра».

6.В романе «Путешествие на Запад» царь обезьян Сунь Укун украл персики с древа бессмертия из сада небожителей.

7.Широкая кирпичная или глиняная лежанка с печным подогревом внутри.

8.Цзяо Юйлу (1922–1964) – герой-революционер, известный своей честностью и преданностью партии.

9.1 чи = 0,33 м.

10.1 чжан = 3,33 м.

11.Лозунги времен «культурной революции» (1966–1976).

12.1 ли = 0,5 км.

13.GMC CCKW – 2,5-тонный грузовой автомобиль армии США с колесной формулой 6х6. В войсках получил прозвище «Джимми» и «две с половиной».

14.Революционная песня провинции Шэньси.