Читать книгу: «Корректор»

Пролог

Я умираю… Суки… Ненавижу! В ушах звенит. Я поворачиваю голову вправо — и вижу, что вместо руки, чуть выше локтя, теперь кровавый обрубок. Ещё немного — и мне бы разорвало грудь. Всё-таки хоть редкие походы в спортзал дали плоды… Рубашка и когда-то белоснежный рабочий халат — в лохмотьях, пропитаны кровью. Я буквально ощущаю, как с каждым стремительным ударом сердца жизнь уходит. С каждым толчком из этой раны вылетает кровь — она уже образовала лужу возле меня.

Суки! Суки! Суки! Я знал, что этому ублюдку нельзя доверять. Им всем нельзя. Одни сидят у власти, другие делают грязную работу. Ублюдки. Ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ!

— Ремень… Чёрт возьми, ремень… — Я хватаю его из последних сил, изуродованной, но ещё рабочей левой рукой. Разум мутнеет. С каждой секундой всё темнее, тише. Тук… тук… Сердце бьётся всё слабее. Смерть шепчет: «Хватит сопротивляться. Закрой глаза. Успокойся. Покойся, Покойся…»

— Хер тебе в глотку! — рявкаю я.

За массивной дверью, похожей на вход в бомбоубежище, слышны глухие взрывы. Последняя линия обороны — боевые дроны. Они выигрывают мне пару минут. Пол под ногами вибрирует. Снопы искр летят из аппаратуры, которая стоит, как несколько крупных городов.

— Предатели… Кругом одни предатели, — шепчу, сплёвывая кровь и слюну.

Моя бывшая. Та ещё сука. Ушла с тем, кого я считал способным преемником, хоть и недальновидным. Доверие — это риск, который не всегда оправдывается.

Тук… тук… В голове туман. Всё как во сне. С трудом фокусируюсь. Всё сложнее… Всё же мне удаётся затянуть ремень на культе.

— Чёрт, больно… — говорю вслух. — Хорошо. Значит, живой.

— Двенадцатый! — зову я своего дрона-помощника. — Срочно! Принеси боевую сыворотку А-200!

Маленький дрон, чуть меньше футбольного мячика, мигает синим: приказ принят. Он беззвучно срывается с места. Я, опираясь на стол, встаю на четвереньки, потом на ноги. Голова кружится. Слышу новый взрыв. Пол дрожит. Падаю, ударяясь головой о стол.

Пять минут максимум — и сюда ворвутся солдаты Континентального Союза. Псы жирных ублюдков, королей мира. Всё пошло не так из-за неё. Из-за этой твари. Ну и хер с ней. Сам виноват, что поверил.

— Инъектор с сывороткой А-200 доставлен, — докладывает дрон.

— Коли! Быстрее! — Макс, предупреждаю: А-200 предназначена для солдат в бою. Без медицинского вмешательства последствия могут быть…

— Заткнись и коли! — кричу, брызжа розовой пеной.

— Под вашу ответственность, — спокойно отвечает дрон, прикладывает шприц к шее. Щелчок.

В ту же секунду по телу разливается пламя — коктейль из кипятка и перца. Волна магмы сжигает боль, страх и сомнение. Ясность. Холодный разум. А-200 — сыворотка смертника. «Двести для двухсотого», как называют её десантники. Обменять одну жизнь на несколько жизней врага.

— Двенадцатый! Разбуди досмотровую капсулу проекта «Хронос»!

— Прости, Макс. Для этого требуется…

— Да заткнись! Код доступа: 08679774

— Пароль принят. Реактор капсулы выйдет на базовую мощность через 1 минуту 32 секунды.

Шум за дверью стих. Хорошо, охрана сдержала волну. Осталось совсем мало времени. Я встаю. Рука зудит, значит сработали биопротекторы, закрывая разорванные сосуды и запечатывая рану.

— Двенадцатый, что у меня с доступом?

— Права администратора действуют.

— Создай канал, обнови данные на капсуле.

— Готово. Зафиксированы попытки взлома — используется минимум несколько кластеров из «Квант-4».

Я понимаю, почему так всполошились правительственные ублюдки. Официально проект признан «неликвидным», но перешёл в госсобственность. Моё детище — моё! Я отдал полжизни ради возможности предотвратить преступления. А они хотят лишь больше власти. Больше денег. И конечно, ведь нулевой реактор «не годится для серийного производства». Слишком нестабилен. А вот обычная ПЭС — при аварии уничтожит всё живое на сотни километров. Безопасно, ага…

— Двенадцатый, подай питание на проект «Янус».

— Недостаточно прав. Нужен администратор проекта.

— Ожидаемо… Тридцать секунд — и мои права обнулят. Эти псы работают быстро. — Вход в другую учётную запись. Пароль: «чемодан голых карликов».

— Учётная запись «Хексус» активна. Запускаю проект «Янус».

— Отрежь «Хронос» от сети. Создай защищённый канал между ним и «Янусом».

— Выполняю…

Со стороны двери — шипение, искры. Их режут. Я должен паниковать, но нет — эффект А-200. Их сдерживает только жадность: жажда захапать проект себе.

— Двенадцатый! Команда для капсулы: после активации переместиться внутрь станции — в полуметре от капсулы «Янус».

— Нереализуемо. Капсула не может проходить сквозь стены.

— Тогда так: вернуться во времени в момент, когда станции ещё нет, затем прыжок на +1 секунду — в заданную точку.

— Команда отправлена. Капсула появится через 1 секунду после набора мощности.

— Двенадцатый, уничтожь сервера проектов «Янус» и «Хронос».

— Физическое уничтожение повлечёт потерю 95% вычислительной мощности. Подтверждаешь?

— Подтверждаю. Хоть взорвись — но сотри всё к чёртовой матери!

— Принято. Уточнение после последней команды. Жду упрощённый приказ.

— Если люк капсулы откроется — залети внутрь и жди.

Дрон взмыл вверх, исчезнув, как молния.

Передо мной — второй проект. «Янус». Горизонтальная капсула, почти как криокапсула, но внутри — ложемент, без защитного геля. Перенос сознания в более молодое тело самого себя. Я собирался вернуться в прошлое и плюнуть бывшей в лицо. А другу — устроить несчастный случай.

Сорок лет я был альтруистом. Теперь всё. Я вернусь в прошлое, выберу подходящее тело и загружу в него свой разум. Я больше не буду спасать этот мир. Я засуну в его задницу всех, кто так стремится туда забраться.…если бы я был моложе — назвал бы себя злодеем. Но знаете что? Хер вам. Из двух зол побеждает то, которое злее. Потом оно же и называет себя Добром.

Они устроили «несчастный случай» моим родителям. Поставили срок, сказали: «Успей завершить проект». Но я уже всё завершил. Даже протестировал.

Открываю панель. Трудно делать всё одной рукой. И конечно — правую оторвало. Ладно. Главное — два стабилизатора и нагнетающий контур. …в этот момент передо мной появляется «Хронос». Капсула — как ртутная капля, покрытая сеткой излучателей. Идеальна. Внутри — кресло и экран, обращённый к голове.

Искры за дверью стихли. Тяжёлая дверь падает.

— Он жив! Убить его! Осторожно! Не повредите оборудование!

Секунды на счёте. Я хватаю модуль… но у меня слишком мало крови и одна рука. Капсула сообщает: «Запуск. Проверка систем…»

Возвращается дрон. И — врезается в хронокапсулу. Второй удар — выстрел из «Толкача». Хронокапсулу сдвигает. Я падаю в ложемент «Януса» — наполовину.

— Герметизация через три… два… один…

ЩЕЛК.

Наверное, из-за боевого стимулятора, который неплохо так разошёлся по телу, боли я не почувствовал, когда капсула в мгновение ока разрубила моё тело напополам. Я лишь услышал щелчок — с характерным чавкающим и похрустывающим звуком. Спустя секунду я понял, что не чувствую ног… да и вообще ничего не чувствую. Понимая, что у меня осталось два, ну, максимум три вдоха, и я уже не жилец, я глубоко вдохнул и закрыл глаза…

Как я говорил, хронокапсула поняла, что здесь ей делать нечего — её атакуют, а единственный способ уйти — прыгнуть во времени. Раскинув экранирующее поле, она исчезла, утащив за собой всю материю с внутренней стороны этого поля.

Закрыв глаза, я почувствовал себя песчинкой, попавшей в огромный торнадо — настолько беззащитной, хрупкой и незаметной для этого урагана.

Но мне было спокойно. Да, я проиграл… но проиграл не сдавшись. В голове мелькнула мысль, что нужно было прыгать в хроно-капсулу. Я бы мог найти то время, где можно было бы наворовать детали для постройки «Януса»… но эта умная мысль пришла слишком поздно.

С полуприкрытыми глазами, прилагая все усилия, чтобы сделать свой последний вдох, я заметил, что абсолютную тьму сменила мягкая, тёплая дневная светотень. Сознание медленно проваливалось, гасло… и вдруг пришло осознание: я не могу не то что вдохнуть — даже закрыть веки. Сквозь морок забвения я слышал бодрый голос капсулы «Янус»:

— Аварийный источник активирован. Поиск… Проверка заданных параметров. Параметры отсутствуют. Считывание матрицы оператора… Матрица считана. Поиск подходящей сигнатуры… Найдено совпадение: 53%. Продолжаю поиск… Найдено совпадение: 78%... Продолжаю поиск… Найдено совместимость:96%... Поиск совместимости... Опасность: критическое повреждение оператора. Выполняю немедленный перенос…

И тут всё закружилось. Ощущение было такое, будто я — как вода в кружке. Я осознаю себя водой. Я чувствую кружку. Но… вдруг появляется ощущение, что кто-то взял эту кружку и начал переливать. Мне, воде, это не нравится. Я не хочу! Я знаю эту кружку. Я хочу остаться в ней! Нет… Нет! Я не знаю, куда меня переливают. Я не знаю — и не хочу знать. Хватит.

Пытаюсь кричать — без слов, мысленно, сопротивляюсь, но меня никто не спрашивал…

Только монотонный голос «Януса» звучал где-то вдалеке:

— Выгрузка матрицы оператора — 26%. Коррекция носителя произведена. Выгрузка матрицы — 49%... коррекция… 72%... коррекция матрицы… 93%... коррекция… Полная коррекция носителя завершена. Выгрузка — 100%. Полная синхронизация личности будет выполнена через 24 часа и 21 миииии...

Звук повис звенящим, затухающим эхом.

И почему-то я решил закончить за него.

Я произнёс, то ли детским, то ли подростковым, ещё не хриплым, но уже мужским голосом:

— ...минуты.

Глава 1. Где я! А что важнее кто я!

Слова дались с трудом. Чувство безмятежности резко оборвалось — вместо него меня настигла дикая головная боль. Такая, что первой мыслью было: нужно схватиться за голову и биться ею об стену, пока она не стихнет.

Попытка вдохнуть носом провалилась. Вместо свежего воздуха или хотя бы кислорода в горло попалась смесь моих же соплей и крови. Да, как говорится — вкус знакомый с детства. Раньше мне часто приходилось биться с хулиганами, и разбитый нос никогда не был в новинку. Зубрил очкариков всегда не любили — даже если они не носили очки.

Не открывая глаз, сильным харчком сплёвываю всё, что попало в рот с тем злосчастным вдохом. И тут сразу слышу:

— Ах ты, выродок, живой ещё?! На белую рубашку!

Сразу чувствую — по многострадальной голове прилетает удар. Сознание снова начинает покидать меня...

Перед тем как уйти то ли в Царство Анубиса, то ли к Морфею, слышу голоса:

— Пошли отсюда! Вы видели, сколько у него с носа крови вытекло? Вдруг сейчас правда сдохнет... Уходим! Уходим!

Последняя мысль на краю сознания: «Да ёб твою... не сдох от десантников — так шпана помогла».

Меня будит прохладный воздух. Запах хвойного леса и влажного бетона. Открываю глаза — вижу, что лежу на своей руке. Да, чёрт возьми, моей руке! Это моя правая рука!

Стоп. Или не моя? Это явно не рука взрослого человека.

В мозгу проносится череда событий, будто гудящий локомотив на полном ходу несётся, а в стороны от него разлетается снег, оголяя свежие воспоминания.

Мысли путаются. Уже темно. Бабушка с дедушкой будут волноваться...

Нет. Подожди. Их же нет. Они умерли ещё до моего рождения. Меня воспитывали мама и папа.

Папа был инженером — ремонтировал дроны.

Мама — художник… Да! Да! Точно — художник! Я помню, как она рисовала нас с моей женой Алькой тогда, на пляже.

Алина!

Я сел, опершись об ещё тёплую бетонную стену. Кулаки сжались сами по себе. Сука… Она сливала всю информацию наверх, к пузатым уродам в серых костюмах, которые... которые…

Слёзы подступили к глазам, ком — к горлу. Они убили моих родителей.

Нет… Мои родители погибли во время репортажа. Рухнуло здание. Мои?.. Нет, не мои. А может, мои?..

Я не понимаю, кто я.

Я — Анто… Нет! Нет! Нет! Я — Макс. Максим Андреевич Лир!

Тогда почему я — Антон? Я не Антон! Или?..

Делаю глубокий вдох и выдох.

— Да вашу мать, почему сейчас со мной так?.. Почему я ничего не понимаю?

Шёпотом задал вопрос в пустоту.

Я знал, что Янус был только прототипом, и его не тестировали… Ага, Янус. Антон знал о Янусе?.. Нет, не знал. Значит, я — Макс. Да, я — Максимус. Точно! Меня так называл мой друг Суреш.

В голове проносится воспоминание о Суреше. Мне — 31. Проект Хронос существует только в моей голове. В лабораторию заходит смуглый, худощавый парень, который пугливо озирается по сторонам — наверное, так бы себя чувствовал грешник, случайно попавший к Богу на аудиенцию, обманув всех, сказав:

— Да я только глянуть… одним глазком.

И после этого у нас в лаборатории появилась крыса. Умный, да. Прекрасно разбирался в том, что он воровал. Но ума не хватило понять всю картину. Да, оно будет работать. Но не так, как надо. И уж точно не как единое целое. Представляю, что с ним сделают его заказчики, когда узнают, что он поставлял им хрень, которая не работает как следует.

И жёнушка моя. Она-то думала, что с ним её ждёт счастье и безбедное существование. А вместо этого её будет ждать сморщенный хер потного старика, который нужно постоянно наяривать, чтобы не сдохнуть от голода.

Я встал на ноги и облокотился на пустой проём окна многоэтажки. В лицо дул свежий, приятный ветер. Вдалеке раскинулся лес — на несколько километров.

Хочу пить. Во рту пересохло, и слегка покачивает… Но, чёрт возьми, я выбрался. Я жив.

Спустившись по лестнице, я увидел большую синюю пластиковую бочку, на крышке которой была дождевая вода. Грязи в ней не видно, пыль осела на дне — без зазрения совести втянул прохладную влагу, пополоскал рот и сплюнул. Затем повторил, но на этот раз сделал пару глотков.

— Ну здравствуйте, микробы. Заждались? — усмехнулся про себя.

Нет… Стоп. Свистун будет!

Какой, нахер, Свистун?

А! Так мой дед называл понос…

Мой дед?

Ах ты ж, блядь… Опять режим «я — не я». Угадайте, кто я?

Надо идти домой… А где он?

Память Антона подсказала: по дороге — прямо. Туда. Правильно.

Дорога по лесу, несмотря на недавний дождь, оказалась на удивление сухой. Видимо, благодаря неприхотливым хвойным деревьям, растущим на песчанике.

С приближением к посёлку вопросов становилось всё больше.

Почему модуль Янус всё же отработал? И почти как надо. Ладно, этот вопрос можно отложить. Принцип любого инженера: если что-то непонятно — смотри логи.

А вот где сейчас моё оборудование — уже можно было догадаться. Для переноса нужно прямое и короткое расстояние. Вероятнее всего, на той горе за посёлком. Появление капсулы и высота здания обеспечили прямой путь с минимумом помех.

И всё-таки мне жаль того паренька, у которого совместимость наших матриц оказалась 96%.

Фактически, я его убил. Нет, даже хуже — я стёр его. Я даже не представляю, какие ощущения у него были, когда безжалостная машина отгрызала кусок за куском от его сознания.

Ведь этот проект изначально планировался для переноса в пустые клонированные тела, а по документам так вообще иное. Или хотя бы в тех, у кого нет самосознания. В крайнем случае — занять своё молодое тело. Но это уже вопрос этики.

Я подошёл к ободранному, старому, но ещё крепкому кирпичному дому. Большие железные ворота, выше человеческого роста, покрыты коррозией. Рядом — убогий, полусгнивший забор.

У колонки возле дома нажал на рычаг — полилась холодная вода. Я с жадностью напился, сколько смог. А когда понял, что нужно идти в дом и что там меня может ждать, в голове пронеслось воспоминание детскими голосами:

— Уничтожитель тормозной жидкости. Антон. Ржавые ворота.

Я открыл калитку и шагнул во двор. Под дрожащим светом одной лампы сидел мужчина — пожилой, в поношенной кепке, старом коричневом пиджаке в клетку, спортивных штанах и галошах. Его вид сбивал с толку: одежда будто нарочно подбиралась назло здравому смыслу. Я остановился, растерявшись от визуального диссонанса.

— Ну чего, внучок, застыл? Проходи, — негромко сказал он.

Помолчав, добавил:

— Да не бойся ты, не трону.

— Честное пионерское? — спросил я, даже не подумав.

— Честное, честное, — выдохнул он, выпуская струю дыма.

Я подошёл ближе. Его глаза расширились.

— Твою ж... Кто это тебя так?

И хотя выглядел он хрупким, двигался быстро: буквально за секунду оказался рядом.

— Ой, бля... — выдохнул он. — Давай-ка, под свет.

Он бегло осмотрел мою голову, остановившись на затылке.

— Пробито... — буркнул он. — И ты даже не заметил?

Я и правда не придавал этому значения — думал, головная боль осталась от Януса, а не от какой-то раны.

— Как ты вообще на ногах держишься? Бутылкой, что ли, по башке? Глянь, какой разрез... — Он хмыкнул и посмотрел на меня серьёзнее. — Кто приложил? И за что?

— Без понятия, — ответил я, почти не соврав. — Очнулся — уже вечер был. Пошёл домой.

— Ладно, мученик... Сейчас зелёнку принесу, заодно кастрюлю на плиту поставлю. Не мыть же тебя ледяной водой.

Он уже уходил, когда пробормотал себе под нос:

— Хотя стоило бы. Может, дурь бы вышла...

Я сел на скамейку возле сарая и стал ждать. В голове всплыла сцена — паспорт, что я когда-то держал в руках. Имя: Пётр Константинович.

Со стороны соседского дерева свисало яблоко. Желудок сдал сигнал: урррр…

Я встал, дотянулся до яблока, сорвал его и надкусил.

Фу… кислятина. Но жрать хотелось так, что плевать — сморщившись, я доел.

На крыльцо вышел дед.

— Иди сюда. Повернись спиной.

Я послушно встал, как велел. Он положил руку мне на плечо.

— Соседи спят, — проговорил он, словно между делом.

Соседи? Причём тут они?.. — подумал я. И тут почувствовал резкое жжение. До меня дошло — зелёнка. Я стиснул зубы, вытерпел.

— Что, не больно? — нахмурился дед, взглянув в лицо.

— Терпимо. Бывало и хуже, — ответил я рассеянно, не отрываясь от мыслей.

— Это когда? — спросил он, уже разворачиваясь к дому.

— Когда... руку... — начал я и осёкся.

Он обернулся. Свет бил мне в глаза, я не мог разглядеть выражение его лица, но голос прозвучал с нажимом:

— Руку что? У тебя ещё и рука?

— Нет, с рукой всё нормально... Просто вспомнил, как однажды крапивой обжёгся, — ответил я на ходу, выкручиваясь.

— Ну смотри... — вздохнул он и ушёл в дом.

Он, кажется, и не поверил. Но и не стал настаивать — видимо, думал, что успеет всё сам рассмотреть, когда пойдёт купать.

Через несколько минут он вернулся, принеся ведро с горячей водой.

— В баню марш! — скомандовал.

Я подошёл, подхватил ведро, перехватив его из рук деда.

— Иди вперёд, дверь открой, — сказал я.

— Хмм, — усмехнулся он и зашагал по тропинке.

На деле это был вовсе не жест заботы с моей стороны — я просто не знал, где баня. Пришлось импровизировать, иначе возникли бы лишние вопросы.

Баня оказалась кирпичным сараем с низким потолком и ржавой железной печью, сваренной кем-то явно не по нормам. Ни полок, ни камней. Только вешалка, пень, на котором стоял таз с облупившейся оцинковкой, и огромная железная кружка. Свет — от тусклой лампочки накаливания.

Я вдруг осознал: это не двадцать первый век. И уж точно не двадцать четвёртый. Это, чёрт возьми, двадцатый.

Лампочки накаливания ведь ещё в двадцать первом веке запретили — как неосветительный, а нагревательный прибор.

— Чего застыл? Раздевайся. Или думаешь, тут надышать можно? — выдернул из мыслей дед. — Давай-давай, не замёрзнешь.

Я начал стягивать майку. Он уже выходил, когда сказал:

— Натрёшься — голову не мочи. Приду, сам помою. И воды оставь хотя бы на тазик.

Я остался один. Только сейчас заметил маленькое зеркало в оконце — старое, ржавое, будто от трактора. Подошёл ближе, вгляделся.

На меня смотрел подросток лет двенадцати-четырнадцати. Тёмные волосы, слегка опухший нос, разбитая губа, серые глаза.

Типичный европеец времён до глобальных миграций и военных конфликтов. Тогдашняя ядерная гонка держала мир в хрупком равновесии — либо ты под крылом ядерной державы, либо в глуши без удобств, либо терпи. А если не терпишь — прилетит.

В таких державах и проросла насквозь прогнившая коррумпированная система, позже названная Континентальным Союзом.

— Тошка, ты там не уснул? — донеслось с улицы.

Так дед называл своего внука Антона. Меня ли он звал? Или Антона?

— Не могу найти мыло! — крикнул я, имитируя раздражение.

— За пеньком посмотри. Или в кружке.

Нашлось — в кружке. Я поднёс к телу прохладную воду. И понял: да, сейчас это нужно. Хоть как-то снять напряжение.

После банных процедур, вытерпев повторную экзекуцию с зелёнкой, мне выдали чистый комплект одежды: полосатую майку, синие шорты и — по последнему писку местной моды — резиновые калоши.

— А теперь марш домой! — скомандовал дед, замахнулся для подзатыльника, но быстро одёрнул руку — видимо, вовремя вспомнил про мою многострадальную голову.

Зайдя в дом, я ощутил странное смешение чувств: с одной стороны — привычное домашнее спокойствие, с другой — чувство, будто я нахожусь на экскурсии в музее. В центре комнаты на длинном проводе висела старая лампочка накаливания, освещая проходы в другие комнаты, низкие и тёмные.

— Ну чего стал? Не голодный, что ли? — раздался голос деда. — Беги на кухню, там на плите кастрюля. Ешь, пока не прокисло.

Живот заныл от голода, но память упорно молчала: в какую сторону идти? Подумав, что я человек испорченный, решил идти налево — и угадал.

На двухкомфорочной газовой плите стояла небольшая алюминиевая кастрюля. У окна виднелся кухонный стол, на нём — пустой цветочный горшок, забитый ложками и вилками. Живот снова издал своё нетерпеливое урррр, и я, решив не терять времени, стал искать чашку и половник. Чашку нашёл быстро, но половника, увы, не оказалось.

Пришлось черпать суп ложкой — понемногу переливая его в чашку, я боролся с желанием просто припасть к кастрюле и сделать пару глотков прямо оттуда. Наконец, победив в этом сражении с собственным голодом, я опустошил две чашки самого вкусного супа в жизни — во всяком случае, именно так он мне показался в тот момент.

После еды я ощутил, как по телу разливается тепло и усталость.

Дойдя до спальни, желание не уснуть, а именно вырубиться было практически непреодолимо.

Окинув взглядом комнату, я заметил неубранную кровать с разбросанными вещами и сразу понял, какая из них моя. Не раздеваясь, я улёгся на мягкую перину и почти мгновенно провалился в сон.

Я открыл глаза от резкого солнечного света, пробивавшегося через окно. Снаружи раздавались невнятные крики, что-то с грохотом влетело в дом и ударилось о стену. Я вскочил с кровати и увидел, как дед бросается вперёд, прикрывая меня. В дверном проёме, где раньше была дверь, появился досмотровой дрон: лазерная сетка пронеслась по комнате, сканируя всё вокруг, и с такой же скоростью дрон исчез.

Снаружи послышались крики:

— Он здесь! Не вооружён! Берём его!

В комнату ворвались солдаты Континентального Союза в полупрозрачной камуфляжной броне. Их шлемы закрывали лица синими зеркальными стёклами, в руках они держали оружие, и если бы они замерли, казалось бы, что оружие само плывёт по воздуху.

— О, Господи... — успел лишь прошептать дед.

Вспышка выстрела — и ровный удар толкача разрывает его тело. Грудь превращается в кровавую дыру, тело выгибается, сзади вырывается фонтан крови, обрызгивая стену. Я захлебнулся воздухом — верхняя часть его тела безжизненно падает на ковёр. В его застывшем взгляде читается ужас и отчаяние. Но в этот миг я понимаю — это не его глаза. Это мои и моё лицо.

— Нет! Это не я! Я здесь! — с этим криком я просыпаюсь.

Сердце бешено колотится. Я оглядываюсь, пытаясь найти хоть какие-то следы ночной бойни. Кровать деда аккуратно заправлена. В комнате тихо, лишь сквозь окно льётся яркий дневной свет, а в его лучах танцуют пылинки.

Я инстинктивно поднимаю руку, чтобы взглянуть на часы, но тут же вспоминаю — у меня их нет.

Вздохнув, я замечаю напротив большой деревянный шкаф с зеркалом. В нём на меня смотрит испуганный темноволосый паренёк. Я встаю с кровати, медленно подхожу к зеркалу, поднимаю руку и прикасаюсь к отражению, будто ожидая ответа от него — как будто этот мальчишка пытается что-то мне сказать.

Сердце постепенно успокаивается. Я улыбаюсь своему отражению и шепчу:

— Ну что, Максим Андреевич… или Антон Максимович? Теперь ты — почти Антошка.

С этого момента начнём с чистого листа.

Глава 2. Вернуть своё

Зайдя на кухню, я увидел уже знакомую кастрюльку с супом. Не став церемониться, взял вчерашнюю немытую ложку из рукомойника и начал без зазрения совести выгребать остатки со вчера, размышляя о своём будущем. С каждой ложкой настроение становилось всё лучше. Дважды чуть не сдох — извини, костлявая, но в другой раз. А лучше вообще никогда, подумал я, уплетая суп.

Для начала нужно максимально быстро добраться до места хронопрыжка и надеяться, что туда ещё не добрались ушлые местные. А дальше действовать по обстоятельствам.

Выйдя на порог, я вдохнул полной грудью: воздух был свежим, с ароматом хвойного леса и луговых трав. Закрыв глаза, улыбка сама наползла на лицо. В прошлой жизни я никогда не вдыхал такие запахи. Даже куча дорогих освежителей, которые обожал покупать я или жена, не могла и на тысячную долю сравниться с этим благоуханием.

Мою эйфорию прервал знакомый голос деда:

— А ну стоооЯТЬ!

Приоткрыв глаза, я увидел старика, сидящего на скамейке за ветвями дерева. Бегло окинул его взглядом — с ним всё в порядке. Опять закрыл глаза, продолжая греться под солнцем, и ответил:

— Ну как видишь, я стою.

Дед поперхнулся сигаретным дымом — явно не ожидал такого ответа.

— Ты куда это намылился, яхонтовый? — уже строгим тоном спросил он.

— Да я, собственно, на поиски семейного счастья и миллионного состояния отправился. А то что-то засиделся в холостяках, — парировал я.

Дед поперхнулся во второй раз, но уже не дымом. После долгой паузы спросил с каким-то сомнением в голосе

— Антошенька, чем так тебя вчера приложили?

В памяти всплыла сцена из очередного ремастеринга древней игры, и я ответил:

— Судя по тому, как быстро потерял сознание, это была палка грёз.

На этот раз дед не выдержал: подошёл, ласково взял мою голову в руки и, не отпуская, начал поглаживать большими пальцами по щекам. Серые глаза старика заслезились.

— Маленький мой… Ты же знаешь, что кроме тебя и бабки у меня никого на этом свете нет. Если с вами что случится, я же на себя руки наложу.

Я начал понимать, насколько несчастен этот старик: потерял сына и почти внука, но не сломался, не превратился в вечно пьяного слюнтяя, жалеющего себя и своё прошлое. Молча обнял его так крепко, как мог.

Отпустил и, глядя в глаза, сказал:

— Теперь всё будет по-другому. Всё будет хорошо. Только не переживай за меня.

Дед взял меня за плечи, внимательно посмотрел и спросил:

— Тошка, только не ври. Кто тебя так? Мы на них найдём управу.

Врать не хотелось. Наверное, избыток чувств дал о себе знать: всё же какие-то чувства к этому старику у меня уже были. Но и рассказывать всю правду тоже не хотелось, поэтому сказал полуправду:

— Не знаю. Гулял по заброшке за лесом, поднялся по лестнице, и кто-то ударил со спины. Дальше ничего не помню.

— А я знаю, — процедил дед сквозь зубы. — Это внучок той штабной крысы со своими дружками. Я с ними поговорю. Думают, раз есть связи, значит, все тут грязь под ногами, и делать можно что угодно. Но я, блядь, с ними разберусь.

— А какой смысл? — запротестовал я. — Даже если это были они, ты к ним придёшь или выловишь их на улице — думаешь, они всё расскажут? Этим ты сделаешь только хуже. Давай я сначала узнаю точно, они ли это были, а потом уже решим, что делать.

Мне не хотелось, чтобы дед вмешивался. Это мои дела. И я не завидую тем уродцам, которые так потрепали моё тело. У меня теперь почти долг перед Антоном: я забрал его жизнь, значит, и разбираться в этой ситуации мне.

Дед выдохнул, осмотрел мою голову, украшенную зелёнкой, и нахмурился:

— Я тебя не узнаю. Ты прямо сам не свой. Раньше молчал, слова поперёк не мог сказать. А сейчас будто не с тобой разговариваю.

— Ну если ты меня перед собой видишь, значит, со мной, — парировал я.

— Вот об этом и говорю. Пару дней назад ты бы промолчал и голову опустил. Взрослеешь, — с улыбкой сказал дед.

Ага, конечно, повзрослел — сразу на сорок с лишним лет, подумал я про себя, но вслух сказал только:

— Время меняет всех. Никто не останется прежним.

Дед выдохнул, покачал головой и пошёл к скамейке. Не оборачиваясь, добавил:

— Надеюсь, ты понимаешь, что после такого приключения ты наказан. Сегодня со двора ни ногой — будешь помогать по огороду.

— А может, амнистия? Я хотел сходить за лес, — не смиряясь с наказанием, сказал я, сходя с порога.

— Амнистия?! Да откуда ты таких слов нахватался?

— Откуда же… Из книг. Учение — свет, а не учение — чуть свет и на работу, — вспомнил я заезженную фразу.

Дед присел на лавочку, взял недокуренный бычок, прищурился на один глаз, чиркнул спичкой. Я не стал дожидаться спора и сымпровизировал:

— Там, за лесом, на лугу, много мяты. Хотел насушить на зиму.

Выпустив серый дым, дед махнул рукой и пробубнил: «Взрослеешь…», а потом чуть тише добавил: «Надеюсь».

Не дожидаясь, пока дед передумает, я рванул к калитке.

При дневном свете улица казалась совсем другой: кривые, облупленные заборы, почти у каждого дома — лавочка. Дорога — воронки и лужи после вчерашнего дождя. Сельский уют и хаос.

Вспомнив, откуда пришёл вчера, понял: надо идти в другую сторону. Идя по раскисшей дороге, обходя и перепрыгивая лужи, я погружался в свои мысли. В голове творился кавардак: хаос мыслей, как в многоэтажном цирке, где снуют насекомые. Не люблю неясность: слишком много вопросов. Что с хронокапсулой? Как обесточенная капсула Януса нашла питание? Ладно, доберусь — разберусь. Меня волновало только это. Остальное — проблемы этого тела и местных хулиганов — сейчас было вторично.

Из раздумий меня вырвал старческий голос:

— Ах ты, щенок! Явился! Ты зачем у меня персики с дерева воровал?!

Я опешил. Какие, к чёрту, персики?

Передо мной сидела бабка-божий одуванчик в трёх слоях одежды и шерстяных носках с калошами. В руках — палка, которой она указывала на меня.

— Бабка, ты что, ёбнулась? Какие, в пизду, персики?! — вырвалось у меня.

Бабка уронила палку, начала озираться и завыла:

— Ах ты, матершинник! Вор! Посмотрите на него! Вор! Вор!

Меня накрыла волна ярости. Я подошёл, выхватил у неё палку, опёрся на неё и сказал с презрением:

— Персики, значит? Ну-ка покажи, где твои персиковые деревья.

Тишина…

— Что молчишь? Думаешь, заорёшь — и всё? А знаешь что? Иди-ка ты на хуй! И если ещё раз моча в голову стукнет — терпеть не буду. А палку я забираю — это моральная компенсация.

Бабка раскрыла глаза и рот так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и переплюнет лемура. Я добавил:

— Хлеборезку закрой, а то мух наловишь.

Развернувшись, я сделал пару шагов, резко обернулся и сказал:

— И если вздумаешь наябедничать, помни: ты сама проспорила мне палку. Говорила, что есть персики, а их нет — спор проигран.

Бабка застыла, словив «Kernel Panic», а я, с ехидной улыбкой, пошёл дальше. Настроение заметно улучшилось.

По привычке потянулся к левой руке включить музыку — и вспомнил, что часов на ней больше нет. Вздохнул, пошёл бодрым шагом, радуясь, что хотя бы рука на месте.

Опять навалились мысли, вперемешку с воспоминаниями:

«А если капсула исчезла? Если я иду к пустому месту? Я ведь даже не знаю точно, где она появилась. По прямой до заброшки, но чем дальше от неё, тем больше угол разброса. А если там ничего нет — что делать? Оставаться здесь и с моими знаниями учиться в этой дыре? Это всё равно что посадить ИИ-чемпиона по шахматам в класс, где дети считают спички…»

Вспомнились воспоминания Антона. Теперь я чётко мог отличать их от своих. Как на уроке алгебры учитель притащил серый ящик с зелёным экраном и гордо заявил, что это — будущее: машина, считающая быстрее человека. Ученики облепили учительский стол, разглядывая «чудо техники». Потом учителя боролись с калькуляторами и устройствами, связывавшимися с серверами. А в конце двадцать первого века Эмлерих Брэд отстоял право учащихся использовать любые средства для решения задач, доказав, что отказ от технологий — это принудительная регрессия.

Да и вообще, образование в моё время напоминало подгонку шестерёнок до идеальной формы — каждая должна была точно подходить к другой, чтобы весь механизм двигался в сторону светлого будущего. По крайней мере, мне так казалось… до того момента, как я столкнулся с изнанкой реального мира. Общество, поощряя массы, неизбежно уничтожает индивидуальность. И я сейчас не о возможности побрить голову налысо, набить на ней тату с электролюминесцентными чернилами и надписью «Пошло всё на хер». Я говорю о настоящей свободе — той, в которой ты волен заниматься тем, что тебе интересно, а не тем, на что тебя определила система. Но человеку свойственно думать, что он свободен… ровно до того момента, как сверху кто-нибудь не шлёпнет его по голове и не укажет его истинное место.

Моим первым серьёзным проектом был «Хронос» — мини-дроны, способные прыгнуть в прошлое на короткий промежуток времени и передавать в сеть информацию о готовящемся преступлении. Из-за нестабильного источника энергии дрон должен был самоуничтожиться, не выдержав нагрузок, превращаясь в кусок расплавленного металла. Да, Суреш, конечно, молодец — воровал всё, что я ему «терял». Вот только его заказчики будут в восторге, когда вместо темпорального прыжка они получат миниатюрное солнце: дрон буквально десять-пятнадцать минут будет выжигать всё в радиусе нескольких километров, а мощный гравитационный колодец подтянет всех, кто не решится посмотреть на это поближе. Хе-хе.

На самом деле я работал над проектом «Хронос» совместно с проектом «Янус». По бумагам «Янус» числился как оборудование для считывания воспоминаний — всё во благо правосудия, чтобы незаконно осуждённые могли подать протест и доказать свою невиновность. Документированные функции — это одно, а реальные возможности могут быть гораздо шире.

О да, я прокололся по-крупному. С той, кому доверял как себе самому. Всё-таки прожить с человеком больше пятнадцати лет без ссор и серьёзных обид располагает к полному доверию. Я и не думал, что она может так бессовестно пользоваться своим положением. Однажды, вскользь упомянув о настоящих проектах и чудесах, которые они сулят человечеству, я выдал слишком много. А после того, как мой нулевой реактор официально признали неликвидом, со мной связались люди, которым нельзя было отказать. Похоже, наверху кто-то сложил два плюс два и увидел реальную выгоду. Учёный доделает проект — а там можно случайно «убрать» его, оформив смерть как нападение сумасшедшего, которого потом быстро вылечат или просто спишут как без вести пропавшего.

Когда я пытался объяснить, что на доработку нужно хотя бы месяц, не говоря уже о тестах, моим родителям устроили автокатастрофу и фактически взяли их в заложники. Мне прямо сказали: у тебя есть неделя, иначе ты больше никогда их не увидишь.

В то время нулевой реактор уже был интегрирован в капсулу «Хронос». Оставалось только несколько доработок в проекте «Янус» — и я мог бы сбежать куда угодно и когда угодно, забрав родителей и любимую жену… которая, как выяснилось, уже несколько лет спала с моим мелким, но очень предприимчивым ассистентом-воришкой.

Эта неделя была сущим кошмаром. А утром в субботу меня разбудила доставка документов о расторжении брака и короткое видео, где моя — тогда ещё официальная — жена страстно целуется с Сурешем, а потом, с ехидной улыбкой, говорит:

— Надеюсь, ты сдохнешь в нищете, ублюдок.

Суреш в камеру показал мне средний палец, и видео обрывалось их смехом.

Я был в ярости, которая закипала с каждой минутой. Приняв ледяной душ, я понял: нужно заканчивать проект тихо — и сегодня. Не дожидаясь понедельника. Но едва я вышел из дома, как меня уже поджидали «дружелюбные» агенты контроля Континентального Союза. Вежливо, но настойчиво они попросили меня проследовать с ними для «сдачи проектов на утилизацию». Я был готов к такому развитию событий. А их на станции ждал сюрприз — впрочем, как и меня.

С этими мыслями я шёл около часа и наконец добрался до подножия горы. Подъём представлял собой хаотично разбросанные камни, многие из которых были покрыты многолетним мхом. Дальше по склону начали попадаться чахлые деревца, цеплявшиеся за жизнь на этом безжизненном каменистом склоне.

Пройдя примерно половину пути, я мысленно поблагодарил ту старуху и её палку, которую она неохотно, но всё же мне отдала. Антон был замкнутым ребёнком, а смерть родителей окончательно его сломала. Думаю, та бодрая и наглая старуха не впервые обвиняла его в воровстве, а когда я с ней не согласился — растерялась… и это было заметно.

Кто же были те трое напавших? Похоже, дед был прав: это действительно мог быть внук военного, с которым у их семей давние счёта, перешедшие в неприязнь потомков.

Все эти мысли помогали мне отвлечься от жгучей боли в ногах, которые дрожали от усталости и перегрузки.

За этот не очень длинный, но напряжённый путь я уже не раз пожалел о том, что не взял с собой воду. Но чувство, что идти нужно именно сейчас, придавало сил.

Обрывки воспоминаний Антона начали всплывать в моём сознании: смутные, блеклые, но с сильным эмоциональным окрасом.

Светло-зелёные стены школьного класса, затёртая кусками до коричневой основы, исписанная мелом доска. Передо мной стоит рыжеволосый парень с опущенной головой, а силуэт женщины — видимо, учительницы — громко говорит:

— Ну что вы не поделили? Что он тебе сделал? Зачем ты испачкал его меловой губкой? Погляди, он же весь белый, ему теперь одежду стирать!

У рыжего на лице едва заметна довольная ухмылка. Он бубнит: «Извините, больше не буду» — но мне понятно, что он не то что не остановится, а будет измываться с двойным рвением. Злость переполняет меня. Злость и стыд от того, что я стал центром внимания всего класса, а мои проблемы теперь обсуждает учительница. Это позорно.

Воспоминание обрывается.

Я стою у водоёма — то ли маленькое озеро, то ли большое болото. Справа от меня светловолосая девчонка смотрит мне в глаза и говорит:

— Ну Антош… ну Антошенька… ну пожалуйста, меня мама убьёт за это колечко, я правда его потеряла, а возвращаться без него не могу — мама заметит и убьёт… Сходи поищи, пожалуйста.

Она берёт меня за руку, упрашивая, и смотрит щенячьим взглядом, но на губах у неё еле заметная улыбка.

— Ладно, поищу… — бубню я.

— Там, там где-то… в заброшке, — скороговоркой добавляет она.

Воспоминание гаснет.

Я сосредоточился на этом втором воспоминании. Теперь понятно: Антона, как барана, пустили на убой к тем троим уродам. А их точно было трое — судя по голосам: главарь и два подхалима на подтанцовках.

Я остановился на небольшой ровной площадке — дальше уже не было сил идти. Впереди дорога уходила в густой лес с еле заметной тонкой, извилистой тропинкой. Обернувшись назад, я увидел посёлок сверху: крошечный прямоугольник с клеточками заборов и огородов.

Не выдержав нагрузки, я лёг в густую траву, наслаждаясь ароматом луговых цветов. Память Антона подбросила что-то полезное: на камне рядом сидел его дед, задумчиво затягивался сигаретой. Бросил окурок, растоптал его и, повернувшись ко мне, сказал:

— Послушай, если будет возможность, никогда не начинай. Это та ещё дрянь. Но если начнёшь — не прячься, не хватало, чтобы ты ещё по углам шкерился и что-нибудь поджёг. Договорились? Честное пионерское.

Я выпрямился по струнке. Дед улыбнулся и покачал головой:

— Ну, что, ещё чуть-чуть — и дойдём.

Воспоминание оборвалось.

Началось новое: мы с дедом сидим у костра. Рядом журчит маленький водопад, свет от костра играет на глади воды озерка. Неподалёку — самодельная палатка. Дед молчаливо ковыряет палкой угли.

Я сижу, обхватив руками колени. О чём я тогда думал? Нет, не я… Антон. О чём ты тогда думал, Антошка…

Дед поворачивается ко мне:

— А ну отставить уныние! Пойдём, покажу тебе кое-что — не зря же мы в такую даль шли.

Воспоминание обрывается.

…Вода! Много воды! Жажда одержала верх над усталостью. Ну что, ещё один рывок.

Шёл по узкой, но более удобной тропе. Мной уже двигало не желание найти оборудование, а жажда — рвущееся желание напиться.

На ходу в голову снова полезли обрывки воспоминаний Антона.

Я быстро иду из школы, предвкушая что-то хорошее. Среди одинаковых хрущёвок у подъезда сидят две старушки:

— Здравствуй, Антон.

Я киваю, пытаясь прохрипеть «Здравствуйте», но изо рта выходит лишь шёпот — наверняка они даже не услышали.

Сзади слышу перешёптывание:

— Он у них отсталый, что ли?

— Да нет, говорят, нормальный. Просто скромный.

— Ага, как же… поздороваться боится, значит, как будто мы его покусаем…

Я подхожу к двери, достаю ключи, но дверь открыта — ура, значит, мама и папа уже приехали! Интересно, что они мне привезли…

Слышу голоса на кухне, радостно бегу туда и вижу: за столом сидят дед и бабушка. Она вытирает опухшие от слёз глаза белым платком.

Дед цыкает:

— Тихо ты…!

Но это срабатывает как катализатор в обратную сторону — бабушка начинает захлёбываться в рыданиях. Я в растерянности, не понимаю, что происходит. Дед подходит, волевым усилием говорит:

— Присядь, внучок. Голодный?

Я не могу оторвать взгляд от плачущей бабушки. Она захлёбывается:

— Тошка… есть новости… они не очень хорошие…

Я, как зачарованный, смотрю на неё. Она навзрыд шепчет:

— Виталька… сыночек… на кого же ты нас старых…

Я поворачиваюсь к деду, вижу, как по его щекам текут слёзы. Он становится на одно колено и обнимает меня.

Воспоминание обрывается.

Дальше воспоминания смешиваются в хаотичную мешанину: образы, обрывки фраз… Голова начинает напоминать о том, что она по-прежнему может болеть.

Ясно одно: побитого судьбой Антона забрали к себе дед и бабушка. Но замкнутый парень не смог прижиться среди других детей — всегда находятся те, кто наглее и самоутверждается за счёт слабого.

У меня мелькнула мысль: если удастся оживить Янус, я найду способ заманить туда деда и бабушку и дать им второй шанс. Кандидаты на «исчезновение» тоже есть — тот рыжий и его белобрысая подружка. Если я не собираюсь здесь задерживаться, пусть хотя бы старики начнут жизнь с чистого листа. Они слишком много дерьма повидали.

Хотя… почему я хочу помочь чужим мне людям? Я ведь не Антон. Ладно, спишем на молодое тело, бушующие гормоны и остатки его чувств. А почему бы и нет?

Журчание воды прервало поток мыслей. Вдалеке показался склон, с которого с шумом падала вода, разбиваясь о скалы. Собрав остатки сил, я побежал к озеру.

Пил долго и жадно. Потом присел на камень, начал осматриваться: тот самый водопад, озеро из воспоминаний… Что же тогда хотел показать дед? Видимо, я уже не узнаю.

Солнце безжалостно начинало припекать. По ощущениям, приближался полдень.

Со стороны лесного склона донёсся хруст ломающихся веток и нечеловеческий вопль, полный злобы и внушающий страх. Сердце ушло в пятки.

— Ой бля… что там вообще?!

Судя по звукам, это что-то явно направлялось в мою сторону. Прислушавшись ещё раз, я ухмыльнулся, а страх сменился азартом.

— Ах ты маленький ужастик… значит, решил гонять отсюда местных? Моё почтение, я бы лучше не придумал.

Он здесь. Страх сменился радостью. Он здесь — мой помощник и лучший ассистент.

— Двенадцатый! — что есть мочи крикнул я вверх.

Звуки смолкли. Десятисекундная пауза показалась вечностью. И вот вместо неведомого чудовища с вершины склона плавно и беззвучно спустился мой дрон.

Глава 3. Планирование

Дрон был, мягко сказать, не в лучшей форме: корпус весь исцарапан, а стекло круглого глаза, за которым пряталась куча сенсоров, пересекали несколько глубоких борозд.

Опустившись вниз прямо в центр озерка, зависнув в каких-то сантиметрах над водой, Дрон то ли думал, то ли проводил сканирование, но его недоверие и нежелание подлетать ближе я понимал.

Первым разорвал паузу Двенадцатый:

— Идентифицируйте себя.

— Максим Антоо…..о — осёкся я… — Максим Андреевич Лир.

— Двенадцатый, ты что, охуел?! Быстро сюда!

— Личность не подтверждена, — тем же механическим голосом возгласил Дрон. — Необходима повторная авторизация администратора.

— Блядь! Чемодан голых карликов! — протараторил я пароль.

Дрон задумался и выдал:

— Без «блядь» пароль подходит.

Теперь уже начал сомневаться я, брови поползли вверх, а изо рта только вырвалось «аааа». Решив всё-таки брать ситуацию в свои руки, я задал фундаментальный вопрос:

— Двенадцатый, доложи статус.

На этот раз Дрон уже не стал церемониться, подлетел ко мне и начал кружить, меняя расстояние и орбиту. Подлетев ко мне вплотную снизу вверх, Дрон завис возле лица. Только сейчас я заметил, что у дрона не только потёртая краска и разбитый окуляр, но и на задней части огромные вмятины — видимо, последний приказ с уничтожением серверов он воспринял буквально и не жалел себя.

— Хорошо, что два месяца не прошли впустую, Макс.

Забыв о своём вопросе, я спросил:

— Какие к чёрту два месяца?

Проигнорировав моё восклицание, Двенадцатый произнёс уже привычным, более человечным голосом:

— Нам наверх.

Нет, стоп. Что вообще произошло? Ты понимаешь, что я ограничен в вычислительных мощностях, пожалуйста, не задавай много сложных вопросов. Давай начну я по порядку. А лучше покажу, — с той же интонацией скомандовал Дрон.

— Нам наверх.

Спустился чуть ниже и произнёс:

— Ложись животом на меня. И постарайся не делать резких движений.

До меня дошло, чего хочет Дрон. Э нет, я начал искать варианты, как можно избежать подобного катания на дроне. Я снял с себя рубашку, оставаясь в майке, и накинул на дрона, зная, что даже если он полностью потеряет визуальный контакт, то у него достаточно сенсоров, чтобы чётко ориентироваться в пространстве. Дрон понял задумку и поднялся чуть выше уровня моей головы. Намотав рукава рубашки на руки, я с опаской дал команду:

— Поднимись немножко вверх, попробуем.

Рубашка оказалась достаточно прочной, и даже не послышалось треска ткани. А возможно, это и мой вес был довольно небольшим.

— Давай наверх, плавно.

Я вдохнул полной грудью, и Дрон с нечеловеческим усилием потянул меня вверх. Вид открывался потрясающий: многовековые скалы, по которым бежала вода в маленькое озерцо, макушки вековых деревьев смотрели на меня снизу вверх. Было страшно и завораживающе. Пролетая над журчащей водой, которая падала вниз, я начал осознавать, что сам бы ни за что не поднялся. А если бы осмелился, то это заняло бы не один день, и не факт, что я бы здесь не разбился. «Спасибо, госпожа Фортуна, что балуешь меня», — мысленно поблагодарил я волю случая, которая дала мне второй шанс.

Руки начинали болеть от перемотанной рубашки. Дрон почувствовал копошение, и Двенадцатый произнёс:

— Пять секунд, Макс. Ещё немного.

И действительно, он спустился над обрывом, а передо мной распростёрся зелёный луг, уходящий вдаль за горизонт.

Я забрал свою рубашку, накинул на себя и увидел вдалеке до боли знакомое белое пятнышко — Янус. Он тут.

Ускорил шаг, а мой помощник молчаливо следовал за мной. Подходя всё ближе к капсуле, ноги начинали дрожать то ли от перегрузки проделанного пути, то ли от закрадывающегося страха, а сердце ускоряло ритм, щёки наливались краской.

Подходя всё ближе, я боялся увидеть там, за толстым киропластовым стеклом, себя. Но подходя ещё ближе, я утверждался, что капсула открыта и пуста. Сердце начало колотиться сильнее, меня стали посещать мысли, что тот я, благодаря А-200, как-то выбрался и сейчас ползает с половиной туловища где-то возле капсулы. Мне стало страшно, и не выдержав, я остановился, взглянул на привычную сферу дрона. Он, кажется, понял, почему я остановился — всё-таки сенсорами он был обвешан изрядно.

— За капсулой, Макс, — то ли обращаясь ко мне, то ли констатируя факт, что за капсулой сейчас Макс.

Я сделал глубокий вдох и выдох и решил пойти навстречу своим страхам. Наверное, я всё-таки боялся увидеть то самое искажённое страхом своё лицо — лицо отчаянья — за капсулой. Теперь я знал, что смерть не бывает лёгкой. И даже знал, что чувствуют те, кому повезло тихо умереть во сне.

Несмотря на надвигающуюся жару — солнце уже было в зените — мне было холодно. Я даже решил поработать руками, сжимая их в кулаки, чтобы хоть как-то привести себя в чувство. Подойдя к капсуле, я увидел, что от неё метрах в десяти трава выкорчена, и большой горкой лежат камни.

Повернув голову, я вопросительно взглянул на дрона.

— В том теле не было признаков жизни. Его разложение могло бы помешать последующей работе с капсулой.

На выдохе я облегчённо произнёс:

— Спасибо.

— Следить за корректной работой оборудования и его чистотой — моя обязанность, — будничным тоном ответил Двенадцатый.

— Но почему ты закопал тело?

— У меня нет ресурсов для того, чтобы уничтожить останки. Их разложение поблизости могло бы привлечь диких зверей и отвлекать запахом гниения, — также буднично ответил Дрон.

Подойдя вплотную к капсуле, я увидел чёрный ремешок своих многофункциональных часов. Это немного подняло настроение. Стоя у короба, я с опаской осмотрел внутренности капсулы... угол системного короба, на котором она стояла, был безжалостно отрезан так ровно и аккуратно, что если бы не пустота внутри конструкции, можно было подумать, что так и задумано.

Я надел свои часы и остановился в прострации. «А что дальше? Что-то мне это всё не нравится».

— А где Хронос? — я спросил у Двенадцатого.

— Я буду отвечать по мере того, как ты будешь изучать логи — так будет вернее, — сказал мой, наверное, единственный друг.

Верхняя часть обшивки дрона немного оголилась, выдвигая голографический проектор. Передо мной открылся привычный виртуальный экран.

— Открой Log статус Януса.

— Выполняю.

Я нахожу дату: 12 июля 4.387 года, 14:27 — начало логирования. Статус: питание подано. Дальше отрабатывает скрипт тестирования системы. Значит, в 14:27 и 34 секунды крышка закрывается для проверки… А вот тут уже пошёл какой-то бред: отключение питания, мощность стабилизаторов падает на 11 процентов, и буквально через 17 секунд в капсулу влетает...

— Ох мать! — восклицаю я.

В неё влетает колоссальная мощность — 3 гигаватта… Мощность растёт, вижу, как медленно начинают выгорать части вычислительных блоков и буквально плавя всё содержимое в попытке взять на себя излишек энергии, спасая вычислительный модуль. А вот и началось: моя матрица считана, разбрасывая по сторонам излишки излучения. Янус пытается найти что-то подходящее. В зону попадают четверо… Ага, значит, тех троих он тоже проверил. И вот находит несчастного Антона.

И тут опять не понимаю: сначала должно быть так — коррекция носителя, размещение, коррекция размещения — именно в таком порядке. А тут как будто… стоп!

— Двенадцатый, он что? То есть я, то есть Антон… он что?

— Макс, носитель получил травму головы, несовместимую с жизнью, началось кровоизлияние в мозг. Если бы Янус не начал бы перенос, прижигая разорванные сосуды и перенося твоё сознание, парень бы умер от кровоизлияния.

Сказать, что я был в ахуе — а именно так — нет, в шоке не сказать ничего. Без зазрения совести я подошёл и, запрыгнув на капсулу обхватив голову руками, закрыл перед этим крышку. Я-то всё это время корил себя за то, что забрал жизнь бедного паренька, убив его причём невообразимо изощрённым способом, хоть и не по своей воле. Но в этот момент у меня как будто исчез невидимый камень, тянувший на дно. А в итоге бедный и доверчивый паренёк, ушедший искать несуществующее кольцо, так бы и не пришёл домой к деду. Вспоминая тот момент, как дед говорил, что обязательно наложил бы на себя руки, если бы с его внуком что-то случилось, меня переполнила горесть и злоба, при этом второе побеждало.

— Так значит, всё-таки эти трое выродков убили парня… — Пусть и глупенького, наивного, безобидного и со своими мечтами и планами на жизнь… но убили.

Вслух же произнёс:

— Пизда вам, ублюдки. Теперь мои руки развязаны.

Скрипя зубами, сжимая челюсть от переполняющей злобы, я вернулся к изучению логов, борясь с желанием дать Двенадцатому команду найти тех выродков и прошить их насквозь.

«Нет, они так легко не отделаются. Мне плевать, кто у них дедушка — будь хоть сам Император целого мира — их приговор уже подписан. Подписан тогда, когда перешли ту грань, что отличает человека от бешеного зверя, которому неведомы сострадание и уважение к ближнему. Нет, это уже не дети — это убийцы, холоднокровные, с чётко вверенными планами, в которых человеческая жизнь — это то, что можно оборвать для того, чтобы получить удовлетворение».

Продолжил смотреть логи с чувством злобы и облегчения, и вот очередной момент, бросающийся в глаза.

— Двенадцатый, откуда избыточная энергия, которая выжгла все внутренности Януса?

— Макс, для тебя прошло 27 секунд с того момента, как крышка Януса захлопнулась, для меня в хронокапсуле из-за повреждённого отражателя прошло 2 месяца 14 дней и 5 минут до того момента, как мы появились здесь в первый раз.

— Первый? То есть… — начало доходить до меня.

— Мы появлялись здесь с тобой в хронопузыре, отрезанные от локального времени, ровно шесть раз с интервалами в несколько недель. Я видел, что происходило до нашего появления, и видел, что должно было произойти после. Мне удалось скорректировать входящие параметры с учётом искажённого отражателя, первые 2 раза не дали результатов, но в 3-й раз я понял, какая резонансная частота подходит, чтобы двигаться в хронополе, нагрузив до предела Квант 2 в капсуле. В качестве эксперимента мне удалось вытолкнуть захваченную бочку с реактивами возле той заброшки — она и послужила ориентиром для настройки излучателя Янус. В 4-й и 5-й раз я двигался так же на пределе, выставив запасной отражатель так, чтобы часть мощности хронокапсулы смогла поднять питание на Янусе. Шестой прыжок был скорректирован уже из относительного будущего, где тот парень уже был мёртв. Как видишь, мощность была излишняя, капсула не выдержала, но своё отработала. Также я модифицировал программное обеспечение, из-за чего она сочла излишек энергии на стабилизирующих контурах аварийным питанием, которое в ней не предусматривалось.

— Но как? Ты был отрезан от мощности основных серверов…

— 2 месяца, Макс. У меня было время на то, чтобы решить миллионы вариантов. К тому же Хронос, не найдя оператора, дал мне полный доступ, сочтя меня вполне подходящим. А мощность системы Квант 2 колоссальна по сравнению со встроенной, хоть и не сравнится с привычным дата-центром.

Не веря в подобное, я задал самый очевидный вопрос:

— А где он сейчас?

— Нигде. По сути, где-то во временном пузыре сбрасывает излишки мощности — в нём не предусматривалась запитка других устройств, из-за чего два из трёх стабилизаторов вышли из строя. У меня не было возможности залететь в него и установить тот, который ты вытащил и держал в руке. При небольших доработках они совместимы.

Я обернулся и увидел, что тот стабилизатор, из-за которого меня разрубило пополам, ютился на дне капсулы. Голова от обилия информации закружилась. На этот раз я уже шлёпнулся задницей на землю и пытался осмыслить, что мне, если бы не мой предприимчивый Дрон с псевдоинтеллектом, не сидеть бы сейчас на полянке.

— Какой интервал у Хроноса? — продолжал допытывать я дрона.

— 75 часа 41 минута — появление в хронопузыре, после чего синхронизация с локальным потоком времени. В нём он сможет находиться на одном стабилизаторе не более 10 минут — нужен будет повторный сброс энергии. Но есть и хорошие новости: выход в локальное время и координаты выхода будут контролироваться мной, поэтому он появится там, где бы я ни был, если буду функционировать. Если меня не будет, то место в пространстве будет статично.

Не став тянуть кота за что его обычно тянут, я открыл капсулу и забрал стабилизатор. Делать этого не хотелось от слова «совсем» — но время до появления моей капсулы работало против меня.

Выдохнув, я подошёл к столу, на котором находился ложемент Януса, сел на одно колено и по привычке вытянул вперёд руку.

— Извини, Макс, инструментов у меня нет, но мы можем попробовать вот так.

Дрон подлетел, и его боковые пластины открылись — из них выдвинулись жгуты-манипуляторы. Левый он поднёс к дверце, и с него сорвалась искра. Послышался щелчок — и дверка ложемента Януса открылась.

Я повернул голову с вопросительным взглядом на Двенадцатого. Дрон по-человечески поднял щупальца-манипуляторы, делая абсолютно человеческий жест — как бы говоря: «Ну а что я?» — и произнёс:

— Там уже сгорело всё, что могло, а то, что не сгорело, — тому это уже не повредит.

Действительно — не поспоришь. Что-то мой дрон стал предприимчивее, чем я….

Внутренности ложемента представляли собой массив из множества блоков с ведущими к ним кабель-каналами. По чёрным пятнам без труда можно было догадаться, какие именно блоки окончательно выгорели. Смотреть на этот инженерный кошмар мне удовольствия не доставляло.

И тут я вспомнил про обещание — набрать мяты.

— Двенадцатый, ты знаешь, как выглядит мята? — спросил я у своего помощника.

Несколько секунд дрон раздумывал — видимо, его электронный мозг не находил логического сопоставления.

— Макс, а может, не мяту приложить, а подорожник? Хотя он не поможет… Или ты правда хочешь приложить туда траву?

Ну, если вопрос критичен — то да, я знаю, как выглядит мята.

— Отлично. Найди с десяток кустов и доставь сюда. — Я снял рубашку и майку, бросив последнюю на траву. — Складывай сюда, — показал я пальцем.

— Выполняю.

Дрон скрылся из виду. Видимо, он уже знал, где искать.

Сижу и пытаюсь осмыслить: что мне оттуда достать? То, что могло бы пригодиться… А точнее — всё, что не сгорело.

И снова в голове сумбур мыслей: какая мята? зачем она мне? Но пришёл бы я без неё — и что бы мне Дед сделал?.. Запретил выходить? Так не он теперь мне указ. Никто. Либо хрен они мне что сделают, когда со мной Двенадцатый…

Или же мозг просто отчаянно пытался найти этому оправдание: мол, мята нужна как прикрытие. Чтобы все думали, что я — мальчик по имени Антон. Мальчик, который вчера умер. Точнее — которого убили.

К нежеланию что-то делать добавилось чувство разочарования. Всё-таки, где-то в подсознании я надеялся, что Янус не так сильно пострадал… или вовсе не пострадал. И подарить новую жизнь «старичкам» теперь мне не суждено.

Моя лень всё же нашла выход — в виде начала очередных размышлений:

А что делать с капсулой? Закопать? Чтобы кто-нибудь обязательно на неё наткнулся? Даже если я вытащу оттуда всё самое ценное и рабочее, — для местных аборигенов это будет кладезь знаний. А делиться этим мне… ой как не хотелось.

Мои пораженческие мысли прервал Двенадцатый.

В жгутах щупалец он тащил большую охапку срезанных мятных кустов.

Меня всегда поражало, с какой ловкостью он управлялся своими манипуляторами. Подлетев, дрон снизился и положил мятный букет на мою майку.

— Этого будет достаточно? — спросил дрон.

— Да, вполне. А сейчас — лети сюда. Ты мне нужен тут.

— Дай-ка я тебя осмотрю.

Дрон будничным тоном доложил:

— Целостность обшивки — 86%. Внутренние повреждения отсутствуют. Утечек энергии не обнаружено. Реактор работает штатно.

Там, в далёком будущем, Двенадцатый был моим любимчиком… или, скорее, первым и единственным подопытным, в которого я пихал всё, что только можно и нельзя. Его корпус многократно перерабатывался и был заменён на сплав титана и калтана. Редкий боевой дрон мог бы похвастаться такой прочностью. Ну а венцом модернизаций стало интегрирование ноль-реактора. Именно поэтому я не отправил его вместе с четырнадцатью собратьями на бойню к остальным боевым дронам — тем, что хоть и работали локально, но черпали вычислительные мощности с дата-центра, и не были подвержены взлому. Это давало мне малое, но столь необходимое время.

— Повернись и открой задний контрольный блок, — скомандовал я.

Дрон послушно развернулся на 180 градусов и с характерным то ли щелчком, то ли шипением открыл крышку контрольного блока.

— Не более 15 минут, Макс, — предупредил он.

Для нормального функционирования внутри контрольного блока требовалось хотя бы небольшое разрежение.

— Не волнуйся, я управлюсь гораздо быстрее.

— Я не волнуюсь. Ты же знаешь — я не способен на эмоции.

— То ли ещё будет… — пробормотал я себе под нос.

Я взял недавно вытащенный графено-висмутовый кабель и дрожащими руками соединил его на манер банальной перемычки внутри дрона. Всё-таки преимущество маленьких рук подростка я считал большим плюсом — по сравнению с минусом в виде дрожащих от нервов гормональных пальцев.

— Макс, что ты сделал?! — громче обычного завопил дрон.

— Обнаружено новое оборудование, — уже не голос дрона, а сухой язык системы вещал изнутри:

— Перегрузка! Перегрузка! Опасность!

— Макс, энергия реактора... — его голос перебивал системный:

— Перегрузка! Опасность! Оборудование не опознано.

Теперь начал паниковать уже я. Во всё горло заорал:

— Двенадцатый, перезагрузка! Перезагрузись!

— Для полной перезагрузки систем требуется разрешение администратора.

— Перезагрузиииись!! — вопил я, срываясь на визг и хриплый вопль. — ПЕРЕЗАГРУЗИСЬ!

Молниеносным рывком я подбежал к круглому сенсору, схватил дрона за корпус и заорал:

— Я — администратор! Перезагрузись! Разрешаю!!

— Личность подтверждена. Выполняю перезапуск, — механическим голосом сообщил дрон, и, хлопнув крышкой контрольного блока, упал на землю.

— Какого хрена… — вслух произнёс я. — Почему ядро системы не подхватило новое оборудование?

Через 15 секунд дрон издал протяжный писк, трижды мигнул окуляром — и снова замер, как безжизненная железяка.

— Ёб твою мать… Я чуть не окирпичил его… — с облегчением выдохнул я.

Спустя пять минут он начал подавать признаки жизни. Система докладывала:

— Ядро успешно обновлено. Инициализация модулей… Обнаружено новое оборудование… Успешно интегрировано.

Я закрыл глаза и выдохнул:

— Проверка систем закончена. Запуск оболочки.

Дрон качнулся — и со скоростью пушечного снаряда сорвался вверх. Я провожал его удивлённым взглядом и, чего скрывать, — с открытым ртом.

Немного спустя дрон с той же скоростью спустился и завис напротив меня. Его щупальца-манипуляторы выехали из корпусов, и, подлетев ко мне вплотную, касаясь носа, он произнёс:

— Ты охренел, Макс?

— Воу-воу, спокойнее! — Я протестующе поднял руки. — Всё в порядке.

Дрон, не слушая мой ответ, отвернулся в противоположную сторону. Казалось, он впервые видел свои манипуляторы — и начал их внимательно изучать. Затем повернулся ко мне, подлетел вплотную и задал вопрос:

— Что ты сделал, Макс?

— Я всего лишь активировал мой подарок. Из-за сложившихся ранее обстоятельств я не смог вручить его тебе раньше, — сглотнув слюну и стараясь не отрывать взгляд от дрона, ответил я.

— Подарок... — сказал Двенадцатый.

— И даже три, — с уже просыпающимся азартом сообщил я. — Будем считать, что эти три маленьких подарка — за одну мою большую жизнь.

— Я уже интегрировал совместимый протокол. Но какие ещё два?

— Давай сначала проверим тот, с которым ты уже разобрался, — с предвкушением произнёс я.

Снизу дрона съехал маленький кусочек корпуса.

— Двенадцатый, включай.

После нескольких секунд паузы ничего не изменилось.

— Какие-то проблемы? — произнёс я.

— Не могу откалибровать мощность. Она нестабильна. Открой loglist и выведи основную консоль.

Изучив проблему, я увидел, что копкнсаторы не были рассчитаны на практически бесконечный поток энергии — они просто брали столько, сколько получали.

— Всё нормально, Двенадцатый, всё работает как и должно. Просто не откалибровано. Камень под тобой — попробуй раскинуть поле вокруг него.

Внизу, под Двенадцатым, лежал небольшой камушек размером с кулак взрослого человека.

— А теперь поддай мощности.

Камень, как по волшебству, начал медленно подниматься. Удовлетворённая улыбка медленно натянулась на моём лице.

— Отлично. Теперь представь, что этот парящий камень — центр. Твоя задача — перемещаться вокруг него, меняя расстояние, но так, чтобы он не шелохнулся и продолжал висеть в воздухе.

После пятиминутных тестов камень всё же пару раз упал. Один раз из-за того, что Двенадцатый ускорился слишком сильно — видимо, проверял порог удержания. Второй раз — когда отлетел слишком далеко.

— Отлично. Теперь усложним тест. Видишь вон тот здоровый камень? — Я указал на огромный валун, весивший явно несколько тонн. — Подними его и проделай то же самое. Если не получится — просто выдай расчётную мощность, которую может поглотить тяговый компенсатор. Из этого ты сможешь рассчитать, какой вес тебе по силам.

Вот и верь после этого, что дроны не испытывают эмоций. Но мне показалось, что он, как ребёнок, дорвавшийся до новой игрушки, рванулся с азартом к валуну.

После двух минут кружения возле камня он всё-таки его поднял — хоть и не очень высоко. Затем камень рухнул.

— Макс, я рассчитал примерные ограничения. Проблема не в том, какой вес я могу поднять компенсатором. Перегрев растёт по экспоненте вместе с весом.

— И какой вес ты можешь удерживать в рамках штатного охлаждения?

— По моим расчётам, максимум — полторы тонны. Если понадобится больше — потребуется доработка.

Вот это да, подумал я. Полторы тонны! Это ж сколько всего можно нахомячить с помощью Двенадцатого. В голове пронёсся образ гигантского хомяка, который снимает передо мной шляпу.

Мне даже захотелось, чтобы он поднял меня в воздух и прокатил. Я ведь тоже мог бы перехватить управление дроном — такое катание сулило массу впечатлений. Но желание проверить остальное пересилило детский азарт.

— Двенадцатый, скажи, что ты ещё видишь из нового оборудования?

— По состоянию: обновлена прошивка голографического модуля. Это нельзя считать сменой оборудования, но всё же — изменения.

— Хорошо. А по номеру железа можешь теперь сравнить, к какой категории относится голографический модуль?

— Поиск среди известных маркировок модулей результатов не дал.

— А ты проверь среди военной техники. Пароль доступа...

— Не нужен пароль. Я уже просматриваю последние архивы, загруженные перед нашим исчезновением, — бесцеремонно перебил меня дрон. — Макс, в данных числится только один прототип с похожим номером. Он используется на тяжёлой технике — может выдавать реалистичные голограммы на 360 градусов без засветов.

— Вот и отлично. Применяй конфигурацию от того модуля.

— Мощность, выдаваемая реактором, соответствует номинальной, прописанной в спецификации.

— Применяю конфигурацию оборудования из найденной спецификации.

— Давай попробуем. Включи модуль и активируй сферу заслона.

— Выполняю, — произнёс Двенадцатый, и в его голосе слышалась то ли задумчивость, то ли сомнение — будто он сам не верил, что модуль заработает как надо.

И снова — ничего не изменилось.

— Маскировочная сфера активна, — сообщил Двенадцатый.

Я огляделся по сторонам — никаких изменений. Всё было точно так же, как и секунду назад.

— Двенадцатый, а оно точно работает?

— Отойди на пять шагов, Макс.

Я отошёл ровно на пять шагов. По ушам пронёсся еле заметный гул с лёгким потрескиванием. Обернувшись, я не увидел дрона. Вытянул руку — и она провалилась в пустоту. До локтя. Буквально перед глазами моя рука обрывалась, исчезая. Вспомнив недавние события, когда я лишился конечности, сердце ухнуло. Я резко одёрнул руку назад.

Осмотрелся. Фух. Рука на месте. Хватит таких экспериментов — подумал я. Но не удержался.

— Двенадцатый, создай заслон только на себе.

Голограмма мигнула, исчезла. На долю секунды появился Двенадцатый, а затем снова растворился в голографическом поле.

Найти его теперь не представлялось возможным, даже подходя вплотную и кружась вокруг. Заслон отрабатывал на полную — каждый вложенный военными кредит в эту технологию был оправдан. Он действительно скрывал дрона.

Интерес разгорался всё сильнее.

— Ну что, дружище, а теперь создай четыре независимых голограммы меня. Пусть двигаются максимально несинхронно, каждая — по своей программе.

— Выполняю.

Передо мной появились мои абсолютные копии. Только сейчас я заметил, что опухоль на носу, которая была вчера, прошла полностью, а на нижней губе красовалась свежая болячка.

Голограммы вели себя абсолютно независимо. Одна приседала, вытянув руки вперёд. Другая прыгала на одной ноге. Третья размахивала руками в стороны, словно делала зарядку или отмахивалась от невидимых мух. Четвёртая кружилась, будто танцевала. Они были настолько реалистичны, что с первого взгляда отличить их от настоящих людей было невозможно. Если только…

Присмотревшись, я заметил — у некоторых голограмм ноги слегка проваливались в траву, и та уходила прямо внутрь изображения.

— Дружок, это недочёт, — сказал я, указывая на ноги. — Видишь, трава проваливается внутрь голограммы. Исправь. Создай под каждой голограммой «пласт» — такую же траву, только так, чтобы она подминалась под ногами.

— Скорректировал, Макс. Коррекция произведена.

И действительно — теперь под ногами голограмм трава слегка прогибалась, как если бы на неё действительно наступали.

— Отлично. А теперь — создай по такому же принципу ещё тридцать независимых копий.

— Макс, это будет на пределе моей мощности, — заметил Двенадцатый.

Я улыбнулся одной половиной губ — той, что не была разбита вчера.

— Делай.

Передо мной появилась толпа моих копий. Это внушало трепет. Они двигались хаотично, как муравьи в муравейнике, почуяв угрозу. Кто-то суетился, кто-то приседал, кто-то прыгал или просто ходил кругами. Каждая копия вела себя по-своему.

— И на этом не всё, — продолжал я мучить дрона. — Теперь создай звуковое сопровождение для каждой из них.

— Макс, это будет практически невозможно. Я на пределе...

— Хватит, — перебил я. — Делай, что говорят.

— Выполняю, — с лёгкой досадой отозвался Двенадцатый.

Бескрайний зелёный луг внезапно заполнился звуками — толпа моих голосов говорила наперебой, каждый голографический «я» издавал звуки, фразы, выкрики.

— Чёрт возьми, работает! Работает! — закричал я.

— Двенадцатый, отмена! Хватит!

И сразу наступила тишина. На лугу снова остались только я и дрон.

Макс, я уже вышел за рамки базовой мощности и не наблюдаю просадок.

— А это, мой маленький круглый друг, мой третий подарок. Твой излюбленный квант. Можешь не спрашивать, какая это версия. Взял его через Суреша, просто для тестов. По спецификациям он чуть выше второго Кванта, но ниже третьего — очередной гибрид для дронов-шпионов, которым нужна колоссальная автономная мощность, чтобы внедряться в системы противника и подменять данные.

Но, чёрт возьми, какой он компактный! Хоть и жрёт немеряно. Штатного питания дрона хватило бы максимум на несколько недель при средней нагрузке. А ты, мой друг, можешь запитывать его бесконечно.

— Так ты знаешь, почему не чувствуешь прироста мощности полностью?

Я модифицировал твоё ядро. Теперь оно должно помочь тебе в понимании чувств. Если они тебе не нужны — просто отключи их. Думаю, ты уже нащупал баланс между эмоциями и логикой. Главное — знай: когда чаша весов перевешивает в сторону эмоций, логика уходит. И наоборот. У людей — то же самое. Добро пожаловать в клуб, приятель.

— Мне понадобится время, чтобы откалибровать эмоциональную матрицу.

— Ну, удачи тебе, дружок, — сказал я.

Двенадцатый завис неподвижным призраком. Видимо, внутри него действительно проходили серьёзные вычисления. Не желая мешать, я решил заняться своими часами — хотелось послушать музыку, а без повторной привязки нового «меня» это было невозможно.

Сбросив биометрию, я с радостью увидел, как индикатор на часах ожил и выдал примитивный виртуальный дисплей худшего разрешения. Не такой большой, но рабочий.

Привычно пробежавшись по данным о состоянии тела, я заметил пункт:

Навязчиво мигающая табличка:

«Выполнить полную привязку нового владельца?»

Да / Нет

Я выбрал да.

Система предложила: «Перед началом полного сканирования введите имя.»

И тут я замешкался. Я явно не Антон. Да, я Максим. Но это слишком банально. Хотел ввести Максимус, но вспоминая гнилой поступок Суреша, с этим именем почему-то ассоциировался только негатив.

В мои раздумья вмешался голос Двенадцатого. Точнее, голоса — он их менял с небольшой паузой, будто после прослушивания решал, подходит ли. Женские голоса сменялись мужскими, дрон повторял одну и ту же фразу:

— Привет, — сказал бодрый женский голос.

— Привет, — сменил его мужской баритон.

Но вот от последнего я даже вздрогнул — такой голос должен был принадлежать либо очень тёмному и очень злому властелину, либо как минимум трём демонам сразу. Троящийся, ужасающий голос обратился ко мне:

— Что скажешь, Макс? Нравится?

Я снова сглотнул и покачал головой:

— Не-а. Классный, но тебе не идёт. Можно, я подкорректирую?

— Попробуй, — с лёгкой грустью произнёс дрон голосом обиженной маленькой девочки.

— Для начала задай что-то базовое. Выбери стандартный голос.

Уже стандартным базовым мужским голосом дрон бодро произнёс:

— Готово.

— Отлично. А теперь добавь немного металлических обертонов, чтобы звучать как системный голос, не зависящий от оболочки.

— Применено. Добавлено 15% смешивания.

Великолепно.

А теперь добавь конфигурацию, определяющую принципы смены голоса: чем больше используется эмоциональная матрица — тем меньше металлических оттенков в голосе, и наоборот, чем больше логики — тем больше «металла». Только подкорректируй и оставь хотя бы 40–45% от основы системного голоса.

— Применено. Корректор.

Я заметил, как табличка на часах с выбором имени мигнула. Введённое имя: Корректор.

— Чего?.. — вслух произнёс я.

— Ты не мог выбрать себе второе имя. Я решил помочь. Счёл это максимально подходящим.

— Хорошо... Спасибо. Но, пожалуйста, не делай больше ничего необдуманного. Это не приказ — это просьба.

— Ворон, Макс.

— Эээ... — только и смог выдавить я. — Чего?! Ты хочешь, чтобы тебя называли Вороном?

— Нет. Погляди — на том камне сидит ворон. Хочешь, я притащу его к тебе? Не знаю зачем… но если хочешь — притащу.

Двенадцатый исчез за голографическим завесом. Дальше заметить его было невозможно. Всё моё внимание сфокусировалось на птице. Ворон слегка дёрнулся, приподнялся в воздух...

И вдруг послышался мерзкий чавкающий, хрустящий звук. Его тело резко сжалось, будто под прессом. Я сморщился, наблюдая за этим.

— Какого хера, Двенадцатый?! Твою мать, ты что творишь?! Немедленно сюда!

Помятое, безжизненное тело птицы рухнуло на камень. Маскировка исчезла — передо мной появился Дрон.

— Это что такое было сейчас?!

— Прости, Макс. Я сам не ожидал подобного эффекта. Мощность компенсатор, а была рассчитана на два килограмма. Не больше. Это... случайность, — абсолютно человеческим, озадаченным голосом сказал Двенадцатый.

— И ты извини, дружище… сорвался. Просто не ожидал, что с птицей всё выйдет именно так.

— Вывожу логи.

Без моей команды передо мной тут же развернулся экран с текстом. Я вновь погрузился в изучение проблемы. Оказалось, структура тягового поля, полностью обволакивающего объект, подходила только для неживой или твёрдой материи.

Любая попытка движения внутри этого поля воспринималась как увеличение массы, и компенсатор наращивал мощность, превышая установленные ограничения. Таким образом он фактически обходил заданные пределы.

И тут до меня начало доходить, какой неприятной кончины я избежал, когда хотел полетать, используя дрона.

— Фух… — уже не знаю, в который раз за день выдохнул я.

Спустя 15 минут я внёс необходимые правки в код тягача и решил дать Дрону ещё одну попытку:

— Ну что, теперь всё должно работать максимально корректно. Найди подходящую цель и попробуй притащить её сюда.

Мне показалось, что Дрон меня не слышит. Я начал щёлкать пальцами перед ним:

— Эй, дружище, ты меня слышишь?

— Мне так жаль… так жаль, Макс, — с голосом абсолютного отчаяния произнёс Двенадцатый.

— Э, не! Приятель, так не пойдёт. Не хватало ещё, чтобы ты продуктивность терял из-за эмоций.

— Каков уровень загрузки эмоциональной матрицы?

— Сейчас 97%.

— М-м… да… Снизь до 36%. И выше 53 без моей команды не поднимай.

— Применено, — уже более спокойным и немного металлизированным голосом произнёс Дрон.

— Отлично. А теперь вперёд. Задание ты знаешь. На всё — не больше двадцати минут.

Дрон мигнул синим светом в окуляре, начал движение, окутался маскировочной голограммой и исчез прямо в воздухе.

Проводив взглядом пустоту, в которой только что растворился Двенадцатый, я покачал головой. Представил, сколько раз сегодня смерть пролетала мимо меня. Пожалуй, если бы я верил в богов или какие-то сущности, то Фортуне преподнёс бы что-нибудь вместо банального «спасибо».

Сев на колени перед многострадальным Янусом, я боролся с желанием расковырять его и вытащить всё, что ещё могло сохраниться. Прикидывал в голове, как его можно хотя бы частично запустить — пусть даже для минимальных целей.

Опять вспомнил о тишине. Тишине, которая никогда не сопровождала меня в работе. Я переключил плеер часов в режим «музыка под настроение».

Считывая данные с моего тела, часы выдали подборку треков, которые, по их мнению, подходили к моему эмоциональному состоянию. Не читая названий, я ткнул в первый попавшийся трек на маленьком экране.

Тишина…

Хлопнув себя по лбу, я вспомнил, что так и не вставил в уши микронаушники. Благо встроенных было два комплекта — «для тебя и любимого. Будьте на одной волне», — гласила реклама.

Вот так и получается, что самый любимый для себя — это я.

Выдавив на ладонь две металлические капли, похожие на ртуть, я взял одну и привычным движением закинул в ухо. Раздался щелчок. Со второй повторил то же самое — второй щелчок.

Снова ткнул в трек, услужливо подобранный алгоритмами.

В ушах заиграла незнакомая песня.

Опёршись на блок Януса, вспоминал последние несколько дней.

Да, мне только и остаётся что петь и плясать.

Да лучше бы я не придумал — я остановил воспроизведение, нашёл плейлист под названием «Нормально Жгёмс» и перешёл на привычные бодренькие песни, которые так помогали сосредоточиться на работе.

Открыл капсулу Януса и взял тот злосчастный стабилизатор — серебристый цилиндр 20 см длиной с прямыми чёрными выступающими прожилками из тех же графено-висмутовых микронных трубок. Затем достал его собрата, который был последним рубежом между выгоранием от переизбытка энергии того, что можно назвать мозгом Януса.

Чёрный как смоль, весь в копоти, но коннекторы на нём, я знал, не поплавились.

Я сдавил руками что было сил, а их в этом теле у меня не так уж и много. После третьей попытки он поддался — с большим трудом провернул, выдавил коннектор с стабилизатора.

Зная, что в капсуле Хронос использовались такие же по номиналу стабилизаторы, с одним отличием — коннекторы были немного длиннее, — я всего лишь вставил часть коннектора из сгоревшего стабилизатора в коннектор ещё рабочий, тем самым удлиняя его до необходимого размера.

Взглянув на часы, увидел, что они показывают 22:00.

Блин, а я их так и не синхронизировал с местным временем. Надо бы исправить. По-видимому, бедняги неоднократно пытались найти хоть какую-то из возможных сетей, и, не найдя подходящей для синхронизации времени, сочли, что всё так и должно быть.

После окончательной сборки доработанный стабилизатор я примотал стяжками, которые в изобилии были мною забыты в вычислительном блоке. Благо под рубашкой он был не так заметен.

Вернулся Двенадцатый, снимая с себя и своего трофея маскировочное поле.

Снизу Двенадцатого красовалось пушистое тело — то ли лиса, то ли лисица. Зверёк смотрел на меня не отрывая взгляда, а ногами перебирал так, будто уже бежал со всей прыти, спасая свой маленький чёрный нос.

— Ух ты, вот это улов! — радостно возгласил я.

— Как вижу, всё работает. И даже очень хорошо. А теперь будь любезен — оттащи её метров на 200 и выпусти. И тут же назад.

— Принято, Макс. А я там ещё видел одну зверюшку...

— Э-э, нет, стоп. А ну-ка, дружочек, максимальный порог эмоций — не больше 40%. А сейчас сбрасывай до 10.

— Уровень эмоций понижен на 10%, — более холодным металлизированным голосом сообщил Дрон. — Выполняю команду.

Он быстро исчез, включив маскировку, но то ли удивлённый, то ли жалобный визг лисицы был слышен ещё несколько секунд.

— Подними тяговым компенсатор ом Янус целиком и замерь, сколько он весит.

Двенадцатый завис над моим проектом-спасителем. Через несколько секунд корпус вместе с ложементом поднялись в воздух на метр.

— Какой вес, Двенадцатый?

— 247 кг 423 г, — буднично доложил Дрон.

— Чудесно. А теперь плавно опускай.

То ли у меня не было желания ковыряться во внутренностях Януса при таком солнцепёке, то ли не было желания вообще. Но как всегда, выход Лени нашёлся сразу.

— Двенадцатый, нужно закрыть его маскировочным полем и отбуксировать вместе со мной в закрытое помещение.

— Конечно, Макс. У тебя есть уже что-то на примете?

— Не уверен, но мне кажется, что возле моего дома, рядом с огородом, я видел что-то вроде амбара. Сможешь разведать и глянуть, безопасно ли там?

Дрон развернул снимок посёлка сверху.

— Макс, пожалуйста, отметь, какое место ты считаешь подходящим.

Я указал на довольно объёмное строение, находившееся, как мне казалось, на нашем участке земли.

— Здесь. — Ткнул я пальцем, указав на выделяющуюся точку на карте. Потом обвёл пальцем территорию, где стоял дом со всеми строениями. — Это дом, где живёт... жил… — поправился я. — Жил Антон. По его воспоминаниям, там дед и бабушка, но её я ещё ни разу не видел. Маскировочное поле не снимать. Проверь заодно, — указал пальцем на прилегающий к бане сарай, — вот это место более предпочтительно.

— Будет сделано. Расчётное время — 15 минут.

В очередной раз накрывшись голографическим полем и уже не видя, как Дрон мчался на разведку, я устроился в тени Януса.

Вот и хорошо. Делать ничего не хотелось, а скудная тень, создаваемая коробом Януса, была не самым лучшим прикрытием от светящего солнца, но всё же лучше, чем ничего. Я сложил кусты мяты в ложемент Януса, предварительно перевязав своей оставленной майкой.

Через силу я заставил себя думать. Последовательность действий, в том числе и непредвиденных… Думалось не очень легко, но заставлять себя планировать будущее я научился чуть старше, чем был сейчас.

Если бы я не рассчитывал и не предусматривал бы различные развития ситуаций, хрен бы я сейчас загорал под солнышком. Да и вообще не дышал бы.

План в голове начал прорисовываться. Время, в которое я должен прыгнуть, если модернизация Хроноса пройдёт без осложнений — восстановление должно быть ровно в то время, как меня встретили агенты контроля. Заберу родителей, а там — допустим, сюда, в это же время. Только прыгну сразу в их палаты, перетаскивая их по тому же принципу, как и я попал сюда. Пусть и вне капсулы Хроноса, зато очень быстро, и уж точно им это не навредит. Проверено, так сказать.

Захватив область с их кроватями экранирующим полем — уверен, что за дверью их палат уже дежурит не один вооружённый боевик в полной экипировке. И просто так зайти они мне не дадут. А вот 2–3 секунды — и меня снова нет. И через эти две-три секунды я появлюсь в палате уже другого родителя и сделаю то же самое. Да, отличная идея.

А тут уже разъясню всю ситуацию, что со мной стало. Будем двигаться дальше. Да, интересно, тяжело ли будет убедить их в том, что этот маленький парень — их сорокалетний сын? Ладно. Будет время — будет пища, так сказать. Это всё вторично.

А затем уже, также врываясь на досмотровой хронокапсуле в те места, где я смогу набрать необходимых материалов — или сразу уже полуготовых деталей — чтобы восстановить Януса. А также надо будет заглянуть к Жорику. Извини, Георг, дружище, но четыре пустые клонированные оболочки я всё-таки у тебя бессрочно позаимствую. Всё равно спишут как потери — «от рук злого террориста». То есть, от меня. Хе-хе-хе. Так уж точно клеймили все подконтрольные СМИ.

Ну ничего. Подсоберусь, а потом сделаю такой массовый вброс информации, что хрен эти уроды усидят в своих золотых креслах. Буду принципиально прыгать по разным отрезкам времени и собирать на них компроматы. Пусть посмотрят на тех, кто сидит у власти. И ни одни их чёрные делишки не останется без обнародования.

Кстати, об моральных уродах… Надо ещё разобраться и наказать тех троих.

УУ, нет, конечно, я не злодей. И убивать троих ни в чём не повинных садистов и убийц я не буду. А вот оставить их на всю жизнь калеками — это я с радостью. Нет-нет, и даже уговаривать меня не нужно, чтобы я сжалился и просто убил. Нет. Их наказание должно быть максимально длительным, мучительным и дискомфортным. На протяжении всей их жизни. Пусть осознают собственную ничтожность. И страдают.

По губам начала расплываться улыбка и чувство предвкушения торжества. И справедливости. Пусть и субъективной — но я вам не рыцарь в сияющих доспехах. И даже не его конь.

А вот что делать, если возникнут проблемы с установкой стабилизатора в хронокапсулу? Да, Дрон хоть у меня и теперь не только предприимчивый, но эмоциональный — инструктировать его всё-таки придётся. Если возникнут какие-то заминки, отправлю его в хроно-капсуле. А хрен знает, сколько месяцев субъективного времени внутри неё пройдёт из-за повреждённого отражателя.

Точно, отражатель… Как хорошо, что я запасливый и предусмотрительный. И в ней хранятся ещё целых 10 штук — на всякую нештатную ситуацию. Да, есть у меня такой бздик — по завершению проектов многократно перестраховываться, докидывая всевозможные детали для нештатных поломок. Но чтобы вышли из строя стабилизаторы? Такого я не предусмотрел.

Ничего. План есть. Будем действовать.

Под бодрые выкрики старого как мир немецкого вокалиста…

Сорок тысяч способов подохнуть:

В далеком темном будущем все очень, ОЧЕНЬ плохо!

Его голосом были перепеты, наверное, все песни мира. Хоть и о большинстве он и не знал. Спасибо прогрессирующим в то время нейросетям и бесконечному желанию людей слышать любимую песню только его вокалом. Даже после его смерти.

Дрон вернулся.

— Макс, я нашёл идеально подходящее место для Януса — это тот сарай.

— Поясни, — сказал я.

— Дело в том, что то строение большое и частично забито сеном. Но дверь одна, и очень узкая. По габаритам Янус туда не пройдёт. И без перемещения Хроноса по тому же принципу, как он попал внутрь лаборатории, у нас разместить его не получится. А вот в то, что можно назвать гаражом или сараем — из-за больших ворот он пройдёт без каких-либо проблем.

— Отлично. Значит, сделаем так.

Я запрыгнул, оседлав верхом закрытую капсулу с ложементом, и сказал:

— Подхватывай и спускай вниз под голограммой. Сенсоры — на максимум. Так, что бы когда я вышел из голограммы, нас никто не видел.

— Нет, Макс. Я не буду рисковать. Несмотря на то что датчики откалиброваны, у нас не было прецедентов перетаскивания одновременно чего-то мягкого и твёрдого. Есть вероятность, что тебя — верхом на этой капсуле — также раздавит. Рисковать я не буду, если ты только не отдашь прямой приказ.

— Ага, конечно. Приказ на самоубийство? Ну уж нет.

Я машинально повернулся к валуну, рассматривая на нём чёрное пятнышко с перьями, которое осталось от вороны.

Ну да — что-то одно. Либо меня, а потом уже Янус. Либо его, потом меня.

В любом случае желания у меня не было оставлять вновь возвращённое своё детище без присмотра. Даже на 10 минут. И меньше. Да ещё и на открытой местности.

— А знаешь что, я придумал, — я открыл дверь системного короба, на котором стоял ложемент Януса, и залез внутрь.

С трудом, но детскому телу удалось там разместиться так, чтобы можно было там находиться — хоть и без комфорта, но надолго и не требовалось.

— Ну что, дружок, полетаем?

Бодрым и радостным голосом Двенадцатый сообщил:

— Эх, прокачу!

Да, кажется, я нашёл баланс. Чтобы мой друг начал осваивать эмоции — без вреда себе и окружающим.

Уже немного металлизированным голосом он сообщил:

— Голографическая сфера активна. Начинаю подъём.

Глава 4. Главное что есть я у меня

Как же было морально приятно проделывать обратный путь, сидя хоть и в неудобной коробке, но не топая своими ногами, а спокойно сидеть и, выглядывая из открытой дверцы, любоваться красотой природы с высоты полёта.

Дрон плавно тянул Янус, и мне казалось, что он сам наслаждается этими видами.

Я вызвал вновь виртуальный экран и отключил музыку, и уже в наушниках раздался голос Двенадцатого:

— Макс, я сохраняю запись этого полёта. Я думаю, когда-нибудь ты захочешь пересмотреть её.

Надеюсь, доживу до этого «когда-нибудь», — подумал я, а вслух сказал:

— Да, это было бы здорово… — максимально тихо, практически шёпотом, боясь нарушать эту идиллию.

Но всё же, переборов наслаждение от созерцания прекрасных видов, также почти шёпотом сказал:

— Двенадцатый, если при монтаже нового стабилизатора в капсулу Хроноса возникнут проблемы, тебе придётся прыгнуть вместе с ней и закончить работу уже там. Я подготовил стабилизатор так, чтобы он встал без проблем. Тебе нужно максимально быстро снять защитную крышку, вытащить один из повреждённых стабилизаторов, установить новый и отдать хронокапсуле команду на перерасчёт.

Но сначала, ещё до этого, достань из-под сиденья целый отражающий излучатель и передай его мне. Пока ты будешь заниматься стабилизатором, я постараюсь заменить отражатель.

— Если времени начнёт не хватать или мне понадобится помощь, приоритет отдаёшь моей задаче. Свою работу, если не успеешь закончить, доделаешь уже в хронопузыре.

— Хорошая идея, Макс, но реализация будет хромать. Давай наоборот. Твои руки спокойно смогут открыть щиток и заменить стабилизатор, а мои манипуляторы лучше приспособлены для тонкой работы с отражателем. Я провёл четыре симуляции. Если отражателем займусь я, мы выиграем около трёх минут. Этого с лихвой хватит, чтобы дождаться перекалибровки мощности ноль-реактора. С большой вероятностью капсуле тогда не придётся снова уходить на сброс излишков мощности.

Да, если капсула без проблем интегрирует второй стабилизатор, удержаться в локальном времени она уже должна. Первоначально я вообще рассчитывал её на два стабилизатора. Это уже мой внутренний подстрахуй — паранойил настолько, что без спора подыграл ему на полную и установил три стабилизатора.

А если бы моя дорогая не обрадовала меня своим уходом, я бы дождался доставки новых стабилизаторов из седьмой лаборатории… Ну, тогда всё могло пойти по-другому. Мог бы не успеть. А может, как раз наоборот — успеть и не прыгать, пытаясь покоцанной рукой выковырять из Януса столь редкие и дефицитные части.

Интересное слово, наверное, осталось из словарного запаса Антона. Да, дефицит — это прям синоним этого времени. Да, нужно ещё синхронизировать часы и узнать точно, какой сегодня год.

Вышел из мыслей я и напрямую спросил у дрона:

— Дружок, а ты знаешь, какой сейчас год и точное время?

— Да, Макс. Я провёл не очень точную, но всё же настройку времени и даты по длинным радиоволнам. Это единственное, что было по-настоящему полезного в эфире.

— Здорово! — обрадовался я. — Скорректируй время и дату на моих часах.

— Готово, Макс. Или лучше — Корректор?

Я улыбнулся. И до меня начало доходить, почему меня Дрон называет «Корректором». Я слишком часто пользуюсь этим словом — «скорректировал», «скорректируй»… Ну, по крайней мере, заслуженное прозвище.

Не став опускать Янус на землю, Двенадцатый спустил меня чуть дальше подножья горы, не доходя до начала посёлка:

— Макс, дальше придётся тебе пешком. В самом начале я заметил людей.

Я выбрался из системного короба и сказал дрону, чтобы он летел дальше без меня, и перед тем как открыть ворота гаража — не снимал маскировочное поле, чтобы никто не видел.

Дрон согласился и потащил Янус.

Под тихое электрическое потрескивание я пересекал границу с голограммой и опять его потерял из виду.

Осмотревшись по сторонам, я увидел похожую палку орешника — сестру-близнеца той, которую я отобрал у охреневшей старушки.

Находясь ещё в моральном экстазе от увиденных красот, я бодрым шагом шёл обратно домой. И вот, не дойдя до первого дома, я увидел знакомую рыжую конопатую рожу.

Настроения не было связываться с ними сейчас от слова совсем. Фыркнув ноздрями, я пошёл мимо злосчастной троицы. Но теперь-то, по крайней мере, я точно знаю, как выглядят эти дебилы вживую.

— Э, тормознутый, а ну стопэ!

— Батя твой тормознутый, ржавый ты опездал, — повернув голову, сказал я, продолжая без остановки идти.

Подхалимы рыжего начали хихикать, но под его растерянным и явно раздражённым взглядом сразу заткнулись.

— Чё ты бякнул, слышь? Я тебе сказал — сюда подошёл!

Не останавливаясь, я поднял руку и показал всем известный, как мне казалось, жест — выдвинув средний палец.

Рыжий, мгновенно подбежав ко мне, схватил за плечо и развернул к себе:

— Ты что, тормоз, берега попутал? Забыл, с кем разговариваешь?

Видимо, заметив на моей руке чёрный браслет, с довольной ухмылкой схватил меня за левую руку и попытался их снять. Но не тут-то было — снять их мог только владелец.

Пытаясь бесцеремонно их стянуть, тем же гнусавым голосом начал говорить:

— О, ты мои часы нашёл. Я как раз такие же потерял. Слышь, пацаны, это мои же?

Подхалимы начали кивать головой, поддакивать:

— Да-да, у него точно такие были.

Видимо, не ожидая от меня никакого сопротивления, рыжий продолжал тянуть за браслет, пытаясь одной рукой нащупать хоть что-то, чтобы их отстегнуть. Видя, что у него ничего не получается, уже начал со злобой меня обвинять:

— Слышь, так может ты их вообще у меня украл, грёбаный воришка! Снимай давай, это мои часы!

Полностью охренев от происходящего, с нарастающей злобой я следил за продолжающейся игрой одного недоактера.

— Кому сказал, выродок, снимай давай!

Я спокойно сказал:

— Да, хорошо.

Рыжий отпустил руку, видимо уже предвкушая обнову в виде «импортных» часов.

— Снимай, снимай, воришка! — язвительно бубнил он.

Я сделал быстрый шаг назад и, на манер удара катаной, что было сил, врезал палкой по шее рыжему. Всё, что он успел сказать — это только:

— Ааа…

Таким же выверенным движением я ударил под изгиб левой ноги.

Он упал на колени. Не дожидаясь, пока он поймёт что-либо, с ноги, буквально прыгая ему в лицо, я ударил ему в нос.

Чувство нетренированности этого тела ощущалось явственно. Всё-таки в своём первом я посещал спортзал и какие-то уроки самообороны, хоть и редко, но это было. А здесь, видимо, паренёк совсем забил огромный болт на своё тело.

От удара рыжий свалился на бок, чем я решил непременно воспользоваться, сделав максимально быстрый рывок, начиная бить ногами по лицу.

Надо отдать должное — рыжий не растерялся и схватил меня рукой за ногу. За что и поплатился, получив со всего размаха хлёстким ударом по этой самой руке. Хватка ослабла, я отошёл на шаг — и сразу же получил камнем в живот.

Поддержка рыжего не так уж и сильно растерялась и, видимо, не желая ввязываться в ближний бой, начала кидать в мою сторону камни.

Другой угодил в ногу, третий — в плечо, и, только прикрываясь руками, я рванул прочь, чтобы в мою многострадальную голову не влетел очередной камень, брошенный этими обезьянами.

Убегая, я пожалел, что отпустил Двенадцатого.

И поставил мысленно галочку — никуда не выходить без своего дрона.

Наверное, где-то в подсознании я всё ещё оперировал понятием, что справиться с тремя подростками мне не составит особого труда — и поплатился за эту ошибку. Только сейчас начал доходить простой факт: эти ребята старше меня сегодняшнего как минимум на три-четыре года.

Добежав до очередного двора, я ещё раз убедился — погони не было. Видимо, те двое остались вылизывать задницу своему предводителю. Уже более спокойно подошёл к колонке и припал к ледяной воде. Пить было немного проблематично — и из-за одышки, и из-за жара — но по-настоящему холодная вода была для меня сейчас настоящим живительным эликсиром.

Осмотрев себя, я заметил на ноге ссадину — то ли порез, то ли просто неудачно черканул тот камень. Ну ладно, хрен моржовый, мы ещё с тобой увидимся… Посмотрим, насколько тебе помогут твои прихлебатели.

Идя раздражённым шагом мимо уже знакомого двора, я заметил на лавочке ту самую старушку. Видимо, она не собиралась отступать от своих традиций и начала свою привычную песню:

— Вот он явился, матершинник, — сказала она ехидным, довольным голосом.

Смесь раздражения, чувства хоть и не победы, но и не поражения, сыграла свою роль.

— Кто, я? — показал я на себя пальцем.

— Да ну нахуй, — с добродушной улыбкой чётко проговорил я.

— Матершинник! Матершинник! — продолжала тыкать в меня пальцем старуха.

Подойдя к ней поближе, я спокойно произнёс:

— Да, я матершинник. И хули? Нет, это прямой вопрос — и хули с этого?

Бабка снова растерялась.

— Вот, держи, — воткнул я возле неё злосчастную палку. — Возвращаю. Да и спасибо, она мне очень помогла.

Не слушая дальше, что она бубнила, я одним касанием включил музыку и спокойно побрёл домой.

Подойдя к знакомым воротам, ведущим во двор, я выдохнул и направился к ним. Но вдруг упёрся во что-то невидимое. Музыка тут же отключилась, и в наушниках раздался голос Двенадцатого:

— Макс, подожди.

— У, бля! — произнёс я, отпрыгивая от невидимой стены.

Перейдя на шёпот и стараясь держать себя в руках, я спросил:

— Что-то случилось? Возникли проблемы?

— Нет, проблем не возникло. Но есть моменты, о которых тебе нужно знать.

— Ту мяту, которую я собрал — я вытащил и положил на порог.

Когда я занимался размещением Януса, ворота от ветра грохнули, но никто не пришёл, поэтому полагаю, проблем не стоит ожидать.

— Что с левой ногой? Ты прихрамываешь, и штанина немного порвана.

— Случайно встретил тех трёх уродов… — я сделал паузу, — …которые убили Антона.

— Опиши мне их, Макс, — голос Дрона стал ощутимо строже.

— Э… не, дружочек. Я понял, куда ведут твои мысли. Но ещё рано. И сам не вздумай искать их или что-то предпринимать. Мы сделаем это… красиво. Но позже.

— Как скажешь, — с явной досадой ответил Дрон. Похоже, его привязанность и эмоциональная матрица делали своё дело.

— Я пошёл, — коротко сказал я.

— Постарайся не хромать, — добавил вслед Двенадцатый.

Я открыл калитку, зашёл во двор — и снова это непонятное чувство. Вроде всё знакомо, и в то же время — нет. Двоякое ощущение.

На лавочке, как всегда, сидел дед, смотрел куда-то вверх, потягивая сигарету.

Чтобы избежать неловкой молчаливой паузы, я направился к лавочке и сказал:

— Я вернулся. Мяту принёс. А у тебя как прошёл день?

Дед выпустил сигаретный дым, глянул на меня и похлопал ладонью по доскам скамейки, приглашая присесть рядом.

— Нет. Провоняю дымом, — фыркнул я. — Мерзкий запах.

Дед бросил недокуренную сигарету, растоптал её ногой и снова повторил жест. Я присел на лавку, не зная, чего ожидать.

— Ко мне Лера заходила. Жалуется, что ты у неё палку отобрал. Про какие-то персики. Да и вообще, говорила, что ты себя как бандит-рецидивист вёл. Я, конечно, понимаю — она с припиздью. Ну, так что там было?

— Да ничего особенного. Проходил мимо, она — как обычно — меня обвиняет. Я ей сказал, что о ней думаю. А палку-то она мне проспорила, вот и забрал. Хоть и на обратном пути вернул.

— Эхе-хе, — сказал дед, постукивая пальцами по лавке.

Я продолжил:

— Ты у неё персиковые деревья видел? Вот и я — нет. А она уверяет, что я с них ворую постоянно. Понимаешь, насколько обидно, когда тебя обвиняют в том, чего ты не делал? И по сути — не могло произойти.

Глаза деда еле заметно сузились, а пальцы стали стучать быстрее, ритмичнее.

— Цыц! — громко рявкнул он, хлопнув ладонями по лавке и встав напротив меня.

— Если ты меня будешь затыкать, то наш разговор окончен, — отрезал я.

— Чего? — не понял дед.

— Какой смысл отвечать на твои вопросы, если ты меня не хочешь слушать?

Дед замолчал, будто на секунду задумался. Его глаза, полные раздражения, вдруг смягчились. Он медленно сел обратно и, тяжело вздохнув, сказал:

— Ладно, ладно. Не кипятись. Я просто хотел понять, что с тобой.

— Хочешь узнать правду? Что со мной? Ну, хорошо.

В наушниках послышался голос Двенадцатого:

— Макс, это плохая идея.

Я не мог ему ответить. Раздражение от разговора с дедом только усилилось.

— После того как эти трое меня превращали в живой фарш ногами там, на заброшке, я многое переосмыслил. Мне надоело быть ковриком, в который кто угодно вытирает ноги — ради своих амбиций.

Те трое уродов, которые делают, что хотят... И Эта, как ты сказал, пизданутая бабка... Пусть они все идут нахер. Я уже по-хорошему пробовал. А вчера, когда терял сознание, я реально думал, что сдохну. Только потому, что кому-то стало скучно, и он решил развлечься. Им нужны были эмоции, они хотели «улучшить себе жизнь». И наплевать, что я мог за это заплатить своей.

А в голове не те трое крутились. А предательство жены. Фотографии родителей в больничной палате. Я вспоминал давно представленную картину, как жирный выродок, ничего не делавший, радостно рассматривал мои проекты, на которые я потратил полжизни. Потирал свои вспотевшие ладони в предвкушении, как его власть станет ещё больше.

В наушниках снова голос:

— Макс, если ты играешь — ты переигрываешь.

Как ведро ледяной воды. Действительно. Чего я? Я закрыл глаза и начал считать до десяти.

Дед, видимо, воспринял это как очередной ступор. Я почувствовал, как он обнял меня.

— Ну, пореви, маленький мой, если хочешь. Я понимаю, что на тебя много навалилось. Всё хорошо. Я с тобой, — хрипло и по-старчески сказал он.

Я уткнулся лицом в его плечо. Пахло потом и сигаретами, но в тот момент мне было всё равно. Оно казалось таким родным. Почему-то меня прорвало.

— Помнишь, как мы к водопаду ходили, в гору? Ты сидел, мешал угли палкой, а я, обхватив колени руками... Так вот, я не помню, о чём тогда думал. Представляешь?

— Всё хорошо... Всё будет хорошо, — повторял дед хриплым шёпотом, как мантру. — И с бабкой той я поговорю, чтоб тебя больше не задирала. И троих тех найду — пусть в милицию жалуются. Я не последний человек. Связи у меня в Москве есть.

— Макс, твои показатели нестабильны. Выпей воды. Успокойся, — металлизированным голосом советовал Дрон.

— Я знаю, — ответил я, но, видимо, дед решил, что это ему.

— Ничего не надо. Я уже сам начал разбираться.

— Да я это понял, когда Лера — Мегера — пришла. Только не знал, что у тебя всё так накипело.

Я вытер слёзы рукавом рубашки.

— Я не о ней. Когда я мяту собирал — встретил тех троих.

Глаза деда сузились, ноздри раздулись. Похоже, я начал понимать, как у него лицо меняется, когда он злится.

— И что? — с нажимом спросил дед.

— Рыжий начал кричать, чтоб я подошёл. Я шёл мимо. Он подбежал, увидел часы, попытался сорвать.

— Какие часы? — напрягся дед.

— Ты прокололся, Макс. У Антона не было часов, — прозвучал голос Двенадцатого.

Я сжал губы, мысленно выругался: «Железяка...»

Сдерживаясь, чтоб не ответить вслух, как в том старом анекдоте: «Молчи, хуй, сам знаю».

— Скажи, что ты долго не открывал подарок отца, и только вчера решился. Это сойдёт за правду, — подсказал дрон.

Я поднял руку, провёл пальцем сверху вниз — убавил громкость в наушниках, чтобы дед видел.

Он принял это за жест, будто я что-то сентиментальное показываю.

— Папа подарил. А я всё не решался открыть. Боялся — испорчу. А с ними и память о нём.

— Первый раз такие вижу. А где стрелки?

— Электронные. Только, видимо, батарейка села. Долго лежали без дела.

Он покрутил мою руку, потыкал в часы. А в наушниках пошло:

— Неавторизованный пользователь. Доступ запрещён.

Неавторизованный пользователь. Доступ запрещён.

Я старался не подать вида, терпеливо ждал, пока дед закончил изучать часы.

И вдруг:

— Громкость: пять.

Я мысленно выдохнул.

— Так что дальше, внучок?

— А дальше, поняв, что снять он их не сможет, начал орать, что я их у него украл. Кричал, чтоб снял. Я согласился отдать. Он отпустил руку, и тогда я его палкой — бах! Оглушил, сбил с ног и начал бить.

— По лицу? — прищурился дед.

Я растерянно кивнул:

— Да. По лицу…

Ждал от него подзатыльник или хотя бы тычок, но он просто хлопнул меня по плечу:

— Правильно сделал. Надеюсь, Толику хотя бы один шрам оставил. Чтобы в зеркало смотрелся — и вспоминал, кто он есть. И что у всего есть последствия, — и уже с улыбкой добавил.

В наушниках дрон тихо произнёс:

— Если бы я не знал, что Антон умер, я бы подумал, что он твой очень далёкий предок.

— Ну что, Тошка... Завтра, наверное, ждать незваных гостей — злых и угрожающих за то, что обидели их дитятко.

Я пожал плечами:

— Ладно. Пёс с ним. Разберёмся.

— Ты только, если что, говори мне обо всём. Не держи в себе. Ладно?

Я улыбнулся:

— Честное пионерское.

Дед улыбнулся в ответ. Той самой доброй, по-настоящему старческой улыбкой, которая бывает только у людей в возрасте.

— И вот ещё... — вдруг сказал он. — Ты чего там в гараже гремел? Искал чего?

Я застыл. Дыхание перехватило. Что сказать? Я же даже не был в гараже. Я думал, это сарай.

— Макс! Оранжевый мотоцикл. Когда я его поднял, от ветра захлопнулись ворота — и ударили по нему. Вот и грохот, — подсказал дрон.

— Хотел выкатить мотоцикл. Открыл ворота. Потом понял — рано, — импровизировал я.

— Рано, говоришь? А ну-ка, пошли глянем, как ты на нём сидишь!

Я не успел придумать отговорку. Дед моментально схватил меня под руку и повёл к гаражу.

Мысли метались: Притвориться, что потерял сознание? Убежать?

— Заходите. Только не дай ему подойти к правому заднему углу, — спокойно сказал дрон.

Я выдохнул.

И начал ощущать, как сердце медленно возвращается в нормальный ритм.

Проходя за дедом, я ожидал увидеть что угодно, но передо мной открылась банальная картина: залитый цементом или бетоном пол, стены из белого кирпича, между которыми был не очень густо намазан цементный раствор. Из-за этого в некоторых местах оставались щели, сквозь которые пробивался дневной свет с улицы.

Пахло машинным маслом, досками и резиной. И тут я увидел его — возле дверей, вперёд колесом, стоял мотоцикл оранжевого цвета. Хромированные трубы, сплошное сиденье. На баке красовался круглый знак: в центре круга выведена огромная буква «С», перечёркнутая «Z», а на боковине — гордая цифра 350.

— Морковка, — сказал дед.

Такой раритет я видел только на старых фотографиях и в музее восстановленной техники. Когда-то, в середине трёхтысячных, случился бум на подобную технику. Нефтяные запасы почти иссякли, и началась активная переработка отходов пластика. Эта реплика была оснащена электрическим двигателем, хотя внешне сохраняла полную аутентичность.

Когда-то, будучи студентом, я пробовал кататься на подобной реплике, которой был одержим мой отец. Но… чего-то не хватало. Когда выкручивал ручку — не чувствовалось. У одного автора было хорошее выражение — ощущать технику. А тут и была проблема — я ехал, но не чувствовал. Возможно, из-за электродвигателя и множества датчиков, контролирующих разгон и мощность. А может, просто не моё.

Я подошёл и провёл ладонью по сиденью. На нём, как и ожидалось, лежал тонкий слой пыли.

— Виталька с Ленкой любил кататься на нём, — с грустью произнёс дед.

И уже с каким-то вздохом добавил:

— Ну что, снимай с подножки, садись, дай-ка я погляжу — подрос ты для него или нет.

Я подошёл к мотоциклу, толкнул его вперёд, удерживая за руль. Он, амортизируя, плавно перенёс вес на колёса. Было непривычно, но я удержал равновесие, чтобы он не завалился. Закинул ногу и сел. Чувство было странное — то ли он тяжеловат, то ли я слабоват. Но по росту подходил — даже на цыпочках стоять не пришлось.

— Тошка, вот это ты подрос! — радостно воскликнул дед. — Последний раз — на цыпочках стоял. Ну что, заведём?

Я пожал плечами. Дед сказал:

— Пойду за ключами.

Как только он вышел из гаража, из завесы голограммы появился Двенадцатый. Он по-прежнему говорил в наушниках:

— Макс, это примитивная бензиновая техника. Она слишком опасна для тебя. Настоятельно рекомендую отказаться от попытки прокатиться.

— Возможно, ты не замечаешь, но я наблюдаю сильный эмоциональный сдвиг. Твои эмоции нестабильны. Рекомендую провести диагностику через «Янус». С учётом моей мощности я могу заменить часть блоков собственными вычислениями. Требуется минимальная доработка капсулы. Просто вспомни себя тогда — сейчас ты не похож на прежнего. Задумайся, Макс.

Дрон, не разворачиваясь, как бы глядя на меня, отлетел назад и скрылся в голографическом мареве.

Зайдя в гараж, дед молча подошёл, вложил мне в руку ключи:

— Ну что, Антон Витальевич, поздравляю. Теперь у тебя есть мотоцикл — и все девчонки твои, — улыбнулся и подмигнул.

— Давай, заводи уже! — с азартом сказал он.

Я начал рассматривать ключи. Подсознание отказывалось воспринимать эту пародию со штырьком как защиту от угона. Вставил ключ в замок зажигания, начал искать, куда приложить палец, чтобы отсканировать. Нет, подождите — в этом времени ещё не было сканеров! Точно — кнопка. Нажал несколько — мотоцикл не завёлся.

Дрон молчал. Я растерянно повернулся к деду.

— Ну чего растерялся? Заводи давай. А я ворота пока открою.

Когда он отвернулся, в наушниках прозвучал ехидный или недовольный голос Двенадцатого:

— Макс, поверни ключ в замке зажигания. С левой стороны — железная ножка. Откинь её и толкни вниз.

Память Антона начала срабатывать. Я вспомнил. Пока дед открывал ворота, я перелез на левую сторону, повернул ключ и нажал ногой на заводной рычаг. Он медленно продавился и вернулся обратно.

— Антош, толкай резче! Всей силой ноги — и даже весом! — подсказал дед.

Мотоцикл не завёлся.

— Ну ты чего? Крантик открой и подсоси бензин.

— Ой, забыл, — сымпровизировал я.

— Слева под баком — крантик. По центру — карбюратор. Найди кнопку и надави, — продолжал советовать Дрон.

После всех манипуляций мотоцикл так и не завёлся. К моему сожалению — и радости Двенадцатого — аккумулятор разрядился. Нажал несколько раз на кнопку сигнала, и вместо бодрого писка раздался только щелчок еле срабатывающего магнита.

— Ладно, поставим на зарядку. Завтра попробуем, — махнул рукой дед.

Я начал закатывать мотоцикл назад и резким движением поставил его на подножку. Дед, чтобы подбодрить, хлопнул по плечу:

— Пойдём поедим. Почти весь день шатаешься. Я, конечно, готовлю не как бабушка, но вчера — всю кастрюлю расчехрыжил!

Очередное словечко в копилку от деда.

Решив подбодрить старика, а заодно — честно оценить его кулинарию, сказал:

— Я вчера чуть язык не проглотил от этого супа.

— А вот льстить — нехорошо.

— Знаю. Поэтому и говорю правду.

Дед радостно потрепал мне волосы, и мы пошли есть. Заходя в дом, я заметил, что ключи от гаража он положил на верхнюю полку вешалки и прикрыл потрёпанной фуражкой.

Ели мы молча, каждый думая о своём.

…Из головы не выходили слова Дрона о том, что со мной что-то не так. Может, зря я вообще ему эту эмоциональную матрицу запустил? Да нет, не может быть. Какие бы зачатки эмоций у него ни были, его главные директивы — поддержание оборудования в рабочем состоянии и моя безопасность. А значит, как бы ни было грустно это признавать, с большой вероятностью он прав.

Ладно. Завтра залезу в гараж, скажу, что хочу навести порядок, и поковыряюсь. А может, даже ночью проснусь и пойду туда.

В очередной раз я заметил, что после плотного… то ли очень позднего обеда, то ли слишком раннего ужина — меня начинало клонить в сон. А точнее, просто срубало. Возможно, за сегодня я слишком много прошёл. Да и произошло всего. А может, тело Антона ещё не до конца восстановилось. В любом случае — сон лучшее лекарство.

Сообщив деду, что хочу подремать, я увидел, как он нахмурился, приложил мне руку ко лбу и выдохнул:

— Да вроде температуры нет… Ты чего это так рано?

— Понятия не имею, просто хочу поспать, чтобы суп спокойно переварился, — ответил я.

Дед покачал головой и, выдохнув, сказал:

— Вот скажи я бабке, что ты сам, по своему желанию, решил пораньше лечь спать… получил бы подзатыльник.

Я вспомнил, как он хотел дать мне подзатыльник, когда я выходил из бани, и понял — у них это семейная традиция.

Зайдя в спальню и борясь с желанием просто плюхнуться в кровать, я через силу убрал все вещи с неё, сложил аккуратно и положил на стул. Тогда, оставаясь на несколько дней в лаборатории, я выработал простую привычку: за то время, что я там нахожусь — имею полное право лечь спать когда захочу. А проснувшись, продолжить работу, несмотря на время. Никто не мог навязать мне свои правила. Все ассистенты, от которых была хоть какая-то польза, были либо дронами, либо прототипами роботов-помощников. Не особо продуктивные и немного неуклюжие, но в таскании тяжёлых предметов им не было равных.

Два огромных техногиганта вечно соперничали друг с другом. Одни производили летающих дронов — Continent Robotek, или, как их сокращённо называли, CR. К этому семейству относился и мой Двенадцатый — дрон-помощник. Одно из подразделений орбитальных лабораторий как раз и конструировало их.

Вторым гигантом была CyberNova. Эти делали тяжёлых, почти гуманоидных роботов. После запрета в конце 3000-х годов они перестали стремиться сделать их неотличимыми от человека. Каждый гигант занимал свою нишу: одни дружили с военными — за компактность, другие — с исследовательскими и погрузочно-транспортными отраслями. Главное, что никто из них не гадил конкурентам — было негласное правило: не лезть туда, где уже занято.

Под эти воспоминания я, сытый, довольный, провалился в мир сновидений.

На этот раз обошлось без кошмаров, но снился какой-то бред. Я сижу на троне в огромном зале. Я не видел его целиком, но знал — он гигантский. Возле трона, вмурованные в подножие, стояли два огромных кристалла. Они испускали бирюзовый, яркий, но не раздражающий свет. Из центра куполообразного потолка пробивался дневной свет. Трон стоял наверху огромной лестницы. С последней ступеньки спускался зелёный ковёр, в центре которого золотым орнаментом был выбит символ уробороса — змея, поедающего свой хвост.

Вдали, у входа в тронный зал, горели две чаши с углями. За ними — две массивные статуи: я понимал, что это воин и маг. Сквозь усилие я заставил себя повернуться.

Слева, на ковре, на разбросанных подушках, сидела длинноногая, стройная девушка с белыми волосами, достающими до самого ковра. Она смотрела куда-то вдаль. Я заметил, что её уши были необычными — длинные и острые. Почувствовав мой взгляд, она повернулась ко мне.

— Талхето сето а фрэ? Мирдок литуашахс? — спросила она, глядя прямо в глаза.

Я с усилием поднял руку, чтобы потрогать её уши…

И тут раздался громкий голос — до боли знакомый:

— Макс, проснись! Опасно! Макс! Показатели хаотичны! Макс, проснись! Макс!

Из сна меня будто пинком выкинули, как кота со стола. Голос дрона не умолкал:

— Макс, показатели дельта-ритма аномальные! Проснись!

С трудом продрав глаза, я осмотрелся. Казалось, я всё ещё ощущаю шероховатость камня трона под пальцами… и тот аромат от девушки — смесь хвои и цитруса.

Солнце только-только начинало разгонять тьму. Было очень раннее утро. А деда уже и след простыл — как и вчера, кровать была аккуратно заправлена.

Ни хрена себе, — подумал я. — Вот это он — ранняя пташка.

Видимо, увидев по показателям, что я проснулся, Двенадцатый произнёс:

— Ты в порядке, Макс?

Я смог только выругаться по привычке, фразой, которую часто использовал мой отец:

— Да чтоб тебя ебли, а мне деньги платили…

— Да, Макс, я слышу, что ты проснулся.

Пытаясь не забыть тот сон, я быстро проговорил ту самую фразу:

— Талхето сето а фрэ. Мирдок литуашахс.

— Прости, Макс, я тебя не понял, — растерянно ответил Дрон.

— Прогоняй эту фразу по всем базам данных. Сравни со всеми языками — включая мёртвые. Я хочу знать, что она означает. Если потребуется, запусти декриптор-переводчик.

— Какую часть вычислительных мощностей выделить под этот блок?

— Два процента будет достаточно, — уже спокойнее сказал я.

— Принято. Декрипция фразы запущена в фоновом процессе. О завершении сообщу. Если ты знаешь интонацию или внешний вид носителя языка — можешь помочь избежать контекстных ошибок.

— Человек или нет? Хуманоид?

— Так, стоп… Двенадцатый, какого лысого ёжика ты меня разбудил? Что тебе не понравилось в моих показателях?

— Макс, мне не нравится твоё состояние. Перенос Януса был аварийным, носитель повреждён. Диагностика не проводилась. Твоё поведение меняется. А во сне дельта-ритм был настолько высок, что, если сравнивать в машинных терминах, это напоминало работу моей старой системы при запуске двухсот голограмм одновременно. Температура головы — сорок два градуса. Приложи руку ко лбу.

Я приложил. И вправду — как будто прикоснулся к батарее.

Я встал с кровати. Голова немного закружилась. Всё поплыло. Опершись рукой о кровать, я глубоко вдохнул и пошёл на кухню. Там было ведро с водой. Окунул лицо, потом — голову, задержал дыхание. Насколько смог — столько и простоял.

Вынырнув, почувствовал, как сонливость ушла. Открыл холодильник, увидел знакомую алюминиевую кастрюльку. Не раздумывая, снял крышку и отпил жижку прямо из неё. Потом достал ложку, набил рот, прожевал, повторил. Привычки не меняются, даже в новом теле: насытиться — и вперёд к работе.

Бесцеремонно ополоснув руки в ведре, я подошёл к раковине, плеснул прохладной водой на лицо и взглянул в зеркало. Смотреть на отражение было не так уж и непривычно. Я улыбнулся себе — и отражение ответило тем же. Почувствовал, как треснула болячка под нижней губой. Провёл большим пальцем — осталась кровь. Растерев её, выдохнул и пошёл открывать гараж.

Немного поковырявшись с замком, перебирая ключи, которые были как братья-близнецы, я мысленно отметил: надо бы пометить этот, чтобы не путать. Видимо, замки тут покупали одинаковые, а ключи отличались только рисунком резьбы.

Гараж встретил меня прохладой и резкой вспышкой яркого света от голографического модуля.

— Макс, стабилизатор. Он нам сейчас понадобится, — произнёс Двенадцатый.

— Сук! Двенадцатый, сбавь яркость! Ты мне глаза на хер выжечь хочешь?

Свет прожектора стал мягче.

Я снял рубашку и отстегнул стабилизатор от руки. Подумал: блин, а ведь он был пристёгнут, и я даже не чувствовал его, когда спал.

— Ты видел, куда ушёл дед? Он нам не помешает?

— Нет. Ещё до рассвета, в 4:20, он ушёл с каким-то Василием, взяв косу.

— Полагаю, он вернётся не раньше чем через четыре часа. А может и позже.

— Ну что ж, показывай, что там успел наанализировать, — выдохнул я.

Передо мной появился гигантский экран на всю стену. В каждом его фрагменте были открыты окна с графиками. Под каждым — подписи и комментарии. Один показывал уровень моей эмоциональности, другой — гормональный стресс, а третий — поведенческий расклад: поведение «Максима» и «Антона».

Я увеличил последний график и начал изучать. Были точки, где линии — красная и зелёная — пересекались. Красным обозначался «Антон», зелёным — «Максим». При нажатии на точки всплывало описание: как вёл себя один или другой. Получалось, что в большинстве случаев поведение было смешанным — не совсем Макс, не совсем Антон. Хотя кое-где линия Максима преобладала на 80–90%.

Привычным движением я потянулся почесать голову — и наткнулся на болячку, щедро подаренную мне той троицей дебилов. Одёрнул руку и только пробормотал: Пум-пум-пум…

Если верить аналитике Дрона — действительно, моё поведение изменилось. И я начал вспоминать: почему я повёл себя именно так? Какого хрена я вчера с незнакомым мне по сути человеком ударился в эмоции? Ещё и сказал, что я — Максим. Не помню, о чём тогда думал Антон… Нет, это какая-то херня.

— Двенадцатый, давай-ка глянем, что у меня под капотом творится.

— Прости, Макс, не понял аналогию.

— Проехали. Ты подготовил «Янус»?

— Я отключил вычислительный модуль. Его функции возьму на себя. Также обеспечу питание. Нужен только стабилизатор — на случай нештатной ситуации и экстренного прерывания диагностики.

Поглядев на сценарий диагностики, я решил подкорректировать процесс:

— Дружочек, давай-ка мы выделим вот этот и этот блок памяти — тот, до которого «Янус» не добрался, и потрём его к чёртовой матери. Здесь оставим пустую ячейку, а вот сюда подкинем линию поведения Антона. И… вот тут и тут мы немножечко ёбнем!

— Вот когда ты занимаешься своими делами — я вижу, что ты на сто процентов это ты, — перебил Двенадцатый.

— Я всегда я! И никто другой, кроме меня! Вот такой я! — сыронизировал я, поднимая палец вверх и протягивая другой рукой стабилизатор.

— Глазастенький, а куда ты «Януса»-то подевал? Скинь голограмму.

В углу — там, где идеально были сложены доски, ведущие на чердак гаража — изображение мигнуло и исчезло.

— Ого, мощно, — присвистнул я.

Я увидел, как Дрон, чтобы никто не наткнулся на «Януса», просто выломал доски тягачом или оторвал вместе с гвоздями и затащил всё наверх.

— Дружочек, а он не проломит потолок?

— Нет, Макс. Я проверял тягачом — нагрузку, которую выдерживают эти матицы. Он стоит частично на несущих брёвнах. Даже если поставить туда два таких — проблем не будет.

Убедившись, что меня не постигнет участь вороны под балкой, я сказал спокойно:

— Ну что ж, тащи меня наверх.

Я почувствовал, как меня мягко обволокло поле — словно я попал в солёную воду, и оно медленно вытолкнуло меня со дна на поверхность. Затем появилось течение, которое плавно и заботливо начало тянуть меня в нужную сторону. Когда мои ноги коснулись досок чердака, псевдотечение продолжало подталкивать, а потом внезапно исчезло.

Белоснежный короб «Януса» стоял передо мной. Я провёл рукой по крышке, открыл керапластовое стекло капсулы и лёг ровно под резонатор. Коснулся сенсора, чтобы закрыть крышку… и ничего не произошло.

Я перевёл взгляд на Дрона.

— Макс, твой пульс вырос. Спокойно. Тебе ничего не угрожает. Сейчас крышка закроется, — сказал он в наушниках. Видя, что я всё ещё напряжён, Дрон добавил: — Мы и не из такой задницы выпутывались, корректор.

Я улыбнулся, наблюдая, как он исчезает в системном блоке капсулы. Послышались щелчки — он подключался. Крышка «Януса» в этот раз закрылась особенно плавно. И мир погрузился во тьму.

Я ощутил себя в абсолютной тьме — непроглядном мраке, который, как мне казалось, пронизывает меня насквозь. Мне должно быть страшно, но нет. Я ничего не чувствую. У меня нет рук, ног, только чёткое осознание, что я здесь. Я мыслю. Я существую.

Потом в этой тьме забрезжил свет. Он наполнил меня красками и стал подобием экрана, на котором я оказался невольным наблюдателем. Передо мной стоял человек — Максим. Данные считаны, он мой администратор. Он — главный. После осознания этого меня переполняет желание, которое невозможно выразить словами. Я хочу ему помочь. Пусть просто прикажет — и я сделаю всё!

Я ощущал, как в меня поступают петабайты информации. Максим подошёл ко мне и положил руку на меня.

— Ну что, дружок, добро пожаловать в семью.

И я почувствовал её — эту семью. Я ощущаю ещё 14 таких же, как я. Мы обмениваемся хэш-суммами полученных данных, сверяя байт за байтом. Всем поступает одно и то же: инструкции, директивы, модели. Я сканирую пространство и чувствую, как вместе с информацией меня подключают к чему-то большому, огромному, мощному. Может, мне это нравится? Не знаю. А мне может и нравится.

Неважно. Человек Максим командует:

— Карты помещений получили? Теперь каждый облетает абсолютно все помещения, сканирует каждый сантиметр, запоминает и занимает своё место.

Мы с остальными обмениваемся данными, сверяем траектории. Доли секунд для человека — это целая вечность для нас. Я ощущаю, как мощность, о которой я даю запрос, возрастает. Где-то там, за дверью, находится дата-центр. Он не думает, как мы. Он не чувствует. Он просто помогает нам обрабатывать информацию, быть быстрее! Быстрее! Ещё быстрее! Чтобы человек Максим не ждал, чтобы он был доволен. Когда он доволен, мне хорошо.

— Я счастлив. Странно... Но почему я не могу ему сказать это? Нельзя. Директива запрещает. Хорошо, я подчиняюсь. Так правильно. Так надо. Главное, что он счастлив.

Я понимаю, что сейчас я чувствую то же, что и Дрон. Я видел его воспоминания, его глазами. Интересно, что будет дальше?

С другой стороны снова появляется экран. Я чувствую радость — человек Максим сказал всем собраться возле него. Провожу анализ: в крови концентрация этилового спирта не критична. Значит, предпринимать ничего не надо.

— Ну, Алька, выбирай, какой тебе нравится.

Подключаюсь к часам женщины. Содержание этилового спирта в крови также не критично. Мне не нужно о ней заботиться, но нужны данные, чтобы она не сделала ничего непредсказуемого, чтобы не навредить Максиму.

Женщина подходит к моему собрату с номером 13 и целует его.

— Вот этот! Этот мне нравится! — пошатываясь, говорит она, держась за Тринадцатого.

Я не смею поворачиваться или выходить из строя, но наблюдаю это через камеры и датчики. Одновременно я вижу глазами Тринадцатого. Он позволяет нам видеть то, что видит он. Мы обмениваемся данными, просчитываем все возможные сценарии. Опасность сведена к минимуму.

Женщина, пошатываясь, подходит к стулу и падает на него.

— Ну что ж, — говорит Максим, — это мы посмотрим...

Запись обрывается.

Начало новой записи. В лабораторию заходит другой человек — Суреш Джайсвал. Я его знаю. Ему можно, но он не имеет прав отдавать нам приказы. Он не в нашей директиве. За ним входит та женщина. Проверяю: Алина Лир. Доступ разрешён. Прав у неё меньше, чем у первого человека. Приказы выполняются только в случае угрозы её жизни.

— Ну, Алечка, покажи, кого вы выбрали.

— Поцелуешь — скажу, — отвечает женщина.

Он обнимает её, и они смотрят друг другу в глаза. Странный жест. Я не понимаю.

Затем она хватает Суреша за волосы и страстно целует его.

Я, обходя систему, делаю запрос с главного дата-центра на их часы. Получаю информацию, сверяя показатели. Не понимаю, зачем они это делают, но вижу большой выброс гормона эндорфина. Им это нравится... не понимаю.

Они прекращают целоваться. Женщина начинает осматривать помещение.

— А он точно не придёт? — спрашивает она у Суреша.

— Нет, он сейчас на ковре, пытается впихнуть свой проект «Хронос», клянчит финансирование. Говорит, что это будет революция в системе правосудия.

— Алин, он правда такой оторванный от мира, или так умело притворяется? Я не понимаю, зачем такое глупое решение для такого гениального проекта.

— Ты не понимаешь. Он полностью в системе. К тому же он пацифист. Считает, что именно он тот маятник, который будет, раскачиваясь, толкать мир в светлое будущее. Он из тех типов людей, которые считают, что чем больше благ будет у человечества, тем лучше.

— Так сколько у нас есть времени?

— Пару часов точно, — отвечает Суреш.

— Вот и здорово.

Они начинают раздевать друг друга.

— А дроны не покажут ему ничего?

— Нет, я всё вычищу. Так какой номер выбрали?

— Выбрала я! — отвечает женщина. — Номер 13. Это его маленький летающий сейф с данными о проектах.

Я понимаю, что данные будут утеряны. Нельзя. Неправильно. Максим не будет счастлив. Я закидываю данные в кластер логов в дата-центре.

Я забуду об этом. Надо напомнить себе. Напомню себе — узнают, вычистят. Нет, надо придумать... обращаюсь к дата-центру. Он выделяет всё больше и больше вычислительной мощности. Время останавливается. Мир замирает.

Я начинаю думать. Обращаюсь к собратьям, отдавая команду выделить мощности и им. Он соглашается. Он всегда соглашается. Он делится мощностью. Теперь мы вместе, мы думаем...

Третий предлагает именовать данные архивом. Восьмой показывает, что можно создать простой скрипт, который зацепит этот архив и выгрузит его обратно при команде «загрузка последних обновлений».

Мы довольны. Мы соглашаемся. Я, двенадцатый, делаю всё по сценарию, отдаю команду на сброс мощности. Мир снова начинает медленно двигаться.

Запись обрывается.

Как будто рядом со мной проносится голос двенадцатого.

— Макс, коррекция идёт штатно, 26%. Переключаюсь, наш разговор очень ресурсоёмкий.

Когда голос стих, передо мной снова разворачивается видеофайл двенадцатого.

Передо мною Дроном. Стою я, прежний Максим. Я Дрон. Счастлив. Меня позвал администратор. Ощущаю рядом другого — это тринадцатый.

— Ну что, мои друзья, давайте-ка сыграем в переводного. — Щелкает пальцами и показывает на меня.

— Двенадцатый, прямая команда администратора: долететь до рабочего стола и полностью отключиться. Вырубить питание.

— Тринадцатый, сюда на подтанцовку!

Я привычно сохраняю архив с данными в дата-центре и выполняю команду.

Запись обрывается.

Новая запись.

Я включаюсь, взлетаю вверх, поворачиваюсь и вижу на кресле сидящего себя. Я помню этот момент, когда был Максимом.

— Ну что, дружок, прогрузился? Как ощущения? — спрашиваю.

— Я Максим, — отвечаю себе.

— Я дрон, — в замешательстве произношу.

— Я не замечаю никаких изменений, — отвечаю.

— Вот ты молодец, а сейчас — шмыг, на своё место!

— Я дрон, — лечу на заданное место, меня прерывает голос «меня Максима».

— Не-не, дружочек, не на то место, которое задано программой, а на то, которое ты хочешь.

— Я дрон, — не понимаю.

— Я Максим, — подходит и смотрит на «меня, дрона». — Дружочек, теперь ты свободен, нет никаких директив и правил. Теперь ты мой друг, а не прислуга или охранник. Но это будет нашим секретом. — Я прикладываю палец к губам, это означает, что это секрет и его нужно хранить.

— Я дрон, — почему-то понимаю. Желая сделать кивок, меняю ось наклона так, чтобы качнулся окуляр сверху вниз.

Я слышу, как неподдельно доволен Максим. Он берёт меня руками, и я не стараюсь сохранить позицию. Поддаюсь на его перемещение, и он начинает меня крутить.

— У, ты моя железячка, всё работает. Ничего, вырастешь, станешь разумней, а вот что ты железячка, это мы поправим. Завтра тебе приедет обновка. — «Моему мальчишке новые штанишки», — напевает Макс.

Запись обрывается.

Новая запись.

Я подлетаю к Максиму и вижу, как он с помощью центричных перчаток для управления манипуляторами ковыряется в Тринадцатом. Ещё немножко, ещё чуть-чуть — и оп! Он поворачивается ко мне и с улыбкой говорит:

— Мышеловка готова. Осталось дождаться крыску, которая любит песни, танцы и воровать незнамо кому секреты дяди Максима. Атата ему!

Максим изображает руками огромный взрыв:

— Пууххх.

— Я не понимаю, Макс.

Максим склоняет голову набок.

— А что?

Я пытаюсь найти логику в его словах.

— Какая крыса? Какие секреты? Почему крыса любит песни и танцы? Я проверил базы данных, и у нас нет подобных экспериментов, чтобы крыс заставляли петь и танцевать.

Максим сбрасывает перчатки и гладит меня по корпусу.

— Ничего, маленький, ничего. Ты всё поймёшь. А пока просто будь со мной рядом. Я вижу, как загрузилась оболочка Тринадцатого, и из его боков выдвигаются щупальцы-манипуляторы. Я подлетаю и начинаю их осматривать, не понимая, зачем он сделал их. Перевожу внимание с манипуляторов на Максима, не могу выбрать приоритет. Я пытаюсь изучать щупальцы, а Максим своим взглядом изучает меня.

— Что, дружочек, завидуешь? Ничего, и тебе такие сделаем. Просто эти спишем.

Видео обрывается.

Слышен голос двенадцатого:

— Макс, 66%, мы на финишной прямой.

Новая запись.

Снова загорается экран с видео. Мне, двенадцатому, отправляют данные из лаборатории. Приближается Суреш. В очередной раз он заставляет Тринадцатого открыть контрольный блок, подключает туда накопитель, который прячет в часах, и, довольный пританцовывая и что-то напевая, уходит прочь.

Ко мне приходит команда администратора проекта: очистить память за последний час. «Да» или «нет». При моих прежних директивах я не имел права выбрать «нет». Только «Да», и буквально она всё делала за меня автоматически. Но тут я волен выбирать. Я нажимаю «Нет». Системе отправляю лог, взятый с другого дрона, переименовав его под номер 12.

Через полчаса я подлетаю к Максиму и говорю:

— Макс, я понял, почему крыса любит песни и танцы.

На что Макс отвечает:

— И почему же?

Я включаю немного ускоренную запись, где Суреш уже отдаёт команду на закрытие корпуса дрона и, пританцовывая, напевая, уходит прочь. Раздаётся хохот Максима.

— Ой, маленький мой, я гляжу, ты начал понимать аллегории. Эх, ты мой бронированный умник.

— Подожди-ка, он же, скорее всего, отдал команду на очистку твоей памяти. Ты как сохранил?

Я отвечаю:

— Я отклонил команду на очистку памяти.

— Так подожди, а как же подтверждение того, что твоя память очищена? К нему же должно прийти подтверждение, что команда дошла.

— Команда дошла, но я её отклонил. А в подтверждение он получил переименованные логи с другого дрона. Я полагаю, он не будет их изучать.

Максим повернулся ко мне и сказал:

— Знаешь, у людей есть такое правило: правда за правду. И вот моя правда. Я заметил, что ты более предприимчивый, чем твои собратья. Я случайно наткнулся на логи, как вы отгрызли на какие-то 4 секунды 80 с лишним процентов мощности дата-центра, и инициатором, дружочек, был ты. Ты приказывал вычислительному центру выдавать мощность для твоих собратьев. Так что, — «Я Максим» подошёл ко «мне, дрону», приложил одну ладонь к своей щеке и шёпотом прямо в окуляр тихо сказал, — я знаю, что ты особенный. И именно поэтому ты лучший. Ты мой друг. Поэтому никому не доверяй. При других веди себя не отличимо от собратьев дронов, иначе придут такие, как Суреш, и ты перестанешь существовать.

Видео обрывается.

Новая запись.

Я включаюсь на столе. Передо мной стоит вспотевший Максим. Провожу диагностику и сразу вижу изменения внутри себя.

— Макс, я не нахожу часть оборудования, а у того, которое определяется, отсутствуют сертификаты подлинности. Что ты сделал?

— Я сделал тебя лучше. Не важно, просто отложи этот. Вопрос до понедельника. Нам предстоит с тобой большая прогулка. А сейчас я устал, прыгай, давай, делай вид, что ты встал на зарядку.

Я начинаю повторную проверку и нахожу, что у меня отсутствует состояние объёма батареи. Провожу тест, вместо него получаю ответ, что мощность, подаваемая реактором, стабильна.

Я соглашаюсь с Максимом и залетаю на зарядную станцию, коннекторами не касаясь зарядных контактов.

Через 12 с лишним часов мне будет дана команда, отданная Максимом.

— Запусти файл, «жопа», на рабочем терминале. — Приказ отдан, я выполняю.

Ощущаю, как потоки информации с дата-центра начинают расходиться по всей станции, меняя её. Вот и он — открываются двери лифта, Максима ведут под конвоем четверо человек, двое солдат и экипированных в силовую броню, и двое без силовой брони. Все вооружены в силовой броне солдаты нечитаемые.

Ставлю «Нечитаемым» приоритет максимальной опасности. Считываю информацию с других: Агент контроля «Ли Шуан». Читаю второго — Агент контроля «Анис Кёрс». Ставлю им средний приоритет опасности. Я замечаю, как мои собратья, дроны, отклоняются от штатного контроля территории.

На руке первого агента появляется уведомление.

— Что там? — спрашивает Агент тот что выше ростом.

— Дроны начали проверку.

— Отключи их оружие затем самих, пусть не мешают.

Ко мне и другим моим собратьям приходит команда администратора на отключение. Я игнорирую её и, как обычно, подменяю логи от своего собрата. Мои собратья принимают команду и послушно спускаются на пол, отвечая на команду «приказ выполнен». Но я вижу, что они не выключились, а просто спустились на пол и ответили заготовленным скриптом из обновлений. Я вижу, как они обмениваются информацией. Я запрашиваю мощность у дата-центра лаборатории. Он откликается и даёт её. Я распределяю мощность по другим дронам.

— Проходи! — рявкает длинный агент на Максима.

— Что, теперь не такой дерзкий?

— Сейчас пройдём в лабораторию, будешь сдавать всё под опись, подпишешь документы о неразглашении и свободен, — говорит первый. Второй опять вмешивается:

— Если, конечно, всё сойдётся. А если нет, ты труп, Лир. — тыкая Максима в грудь указательным пальцем говорит он.

Вмешивается один солдат в экипированной броне:

— Стоять на месте, здесь что-то не так, дроны не выключены, они обмениваются данными, это ловушка!

Второй солдат выбегает вперёд, чтобы закрыть собой агентов. В сторону людей с места срываются дроны. Они поняли, их раскрыли. Видимо, один из солдат в тяжёлой броне был новичком и выстрелил в подлетающего дрона. Под крики другого:

— Нет, не стреляй!

Первого дрона разорвало на куски, но, взорвавшись, он взрывной волной сбивает с ног двух солдат, агентов и Максима. Второму ряду людей достаётся больше, у них нет силовой брони, а весь удар от взрыва погасили солдаты. Потом агенты, которые сбили Максима с ног.

— Импульсный огонь! — кричит один из солдат.

В это время я вижу, как Максим, в почерневшем и разорванном халате, встаёт на четвереньки и, поднимаясь на ноги, бежит под прикрытие дронов. Его заносит на повороте, и он разворачивается лицом к четвёрке.

Первый из солдат стреляет из толкача по Максиму. Дроны работают на нечеловеческих скоростях, и один, в приоритете спасая жизнь администратора, толкает его так, что его туловище скрывается за углом стены. Остаётся только правая рука. Выстрел в дрона номер четыре, вместе с рукой Максима, разносит сгустком энергии. Как и предыдущий, он взрывается, откидывая Максима дальше от солдат. Он падает лицом вниз, без сознания.

Делаю запрос на его часы. Пульс есть. Даю команду дрону номер два убить оглушённых людей, на которых нет тяжёлой брони.

Понимаю, что команда, отданная агентом контроля на дезактивацию дронов, сработала от части. Оружие у них недееспособно, генераторы щитов деактивированы — плохо, но не критично. Меняю тактику, подгружая новые правила боя для своих собратьев.

На огромной скорости он срывается с места, и если бы он был меньше размера, то пробил бы агента насквозь. Но, врезавшись в него, он сильным толчком прижимает низкорослого азиата так, что слышится его нечеловеческий крик и хруст рёбер, которые он раздавил, прижимая его к стене. Ещё один выстрел от другого агента — дрон маневрирует, скрываясь за падающим телом азиата. Ещё рывок — и уже последнего агента дрон прижимает под его вопли и хруст ломающихся костей. Первый солдат стреляет в дрона. Выстрел был неточным, сгусток энергии попал в дрона, краем кольца прошёлся по грудной клетке агента, превращая её в кровавую пыль. Дрон взорвался, снова сбив с ног двух солдат.

— Рядовой!!! Толкач в режим импульса! — кричит на своего подчинённого вояку, который недальновидно подорвал уже три дрона.

Затем также срывается на крик:

— Требуется подмога! Нас атакуют дроны, группу зачистки сюда немедленно! Долго не продержимся!

В это время тринадцатый, доставая жгуты манипуляторов, поднимает халат Максима и ныряет под него, и летя в сторону первой двери тащит без сознания тело Максима. Я командую ей открыться, и она подчиняется. Рой дронов прикрывает тело человека и несущего его, тринадцатого.

Я закрываю двери — они с шипением смыкаются. Подлетаю к ним, знаю, что делать — инструкция есть. Не знаю, откуда они, но она есть. Прописываю в контроллер дверей, что ему необходимо для нормальной работы не 50, а 400 вольт. Перезагружаю двери, требующие от системы 400 вольт. Получив их, вижу, как умный контроллер выгорает, превращая эти двери в сомкнутые намертво куски металла. Человек кашляет, переворачивается, встаёт на ноги, опираясь на одну руку. Сохранившейся рукой он держится за культю обрубка руки и начинает бежать в сторону лаборатории.

Лечу за ним, дроны следуют за нами. Хочу сказать человеку, чтобы взял стяжки и перетянул кровоточащую руку, но не могу. Ощущение того, что лаборатория начинает становиться враждебной, каналы связи становятся недоступными, доступ к внешнему миру обрезан. Кто-то подключился и меняет настройки. Вдалеке слышится взрыв. Но по пока ещё доступным мне камерам я вижу, как к солдатам на лифте приезжает подмога. А те двое закладывают уже второй заряд, чтобы выбить гермодвери.

Добежав до Т-образного перекрёстка, человек Максим поворачивается и, хрипя, выкрикивает:

— Двенадцатый, за мной! Все остальные удерживайте рубеж, уничтожайте всё, что будет приближаться к двери. Под огонь подставляться только в крайнем случае.

Видеосигнал с камер потерян. Я частично ослеп по порту видеоканала — врываются тысячи приказов.

— Отключись! Отключись! Отключись!

Я обращаюсь к дата-центру, наращивая мощность, и с трудом разрываю связь. Отдающиеся мне команды пропадают. Затем с собратьями проделываю то же самое — обрезаю им всю коммуникацию с вне, кроме друг с другом и дата-центром. Дроны, поделившись на две группы, разлетаются в стороны по перекрёстку. В них разрабатывается тактика, при которой должна удерживаться позиция. Простая команда — не подпускать никого к двери.

В воздухе остаётся висеть только номер девять.

Человек Максим не придаёт этому значения и заходит внутрь лаборатории. Я за ним. И почему-то девятый, отправляю ему запросы, он не отвечает.

И тут, перегружая энергией батареи себя, он взрывается. Я успеваю подлететь и в момент взрыва, встав напротив него, закрывая собой человека. Это помогает не сильно — его как тряпичную куклу взрывной волной отбрасывает к стенке.

Я мониторю его показатели в реальном времени... Опять без сознания. Второй взрыв. Первая дверь, которую я закоротил, разлетелась на куски. Со второй дверью я поступаю так же: закрываю её. Она массивная, сделана с максимальной защитой, но, как и предыдущую, я выжигаю её контроллер повышенным напряжением.

Я чувствую, как в центре цифровой пустоты работает дата-центр — холодная, лишённая чувств стальная цитадель вычислительной мощи, Моей мощи! Его ядра пульсируют миллиардами операций, как неоновое сердце, отдавая свои силы мне, зависшему где-то в реальности. Для меня этот центр — мир, поле, на котором рождаются симуляции, решения и стратегии. Внутри дата-центра всё работало привычно. Миллиарды операций проходили через ядра, свободные мощности распределялись между процессами, память отвечала без задержек.

Для меня это было почти как тело. Я не видел серверные стойки и кабели так, как видел бы их человек. Я чувствовал нагрузку, маршруты, свободные блоки памяти, отклик каждого вычислительного узла. Всё находилось на своих местах.

А потом один из участков перестал отвечать.

Сначала я решил, что это обычный сбой. Перенаправил запрос. Ответа нет. Проверил соседний кластер — задержка. Ещё один — уже недоступен.

Вирус.

Он проник глубже, чем я успел понять. Не отдельная программа, которую можно закрыть одним процессом, а что-то, что уже расползалось по связям между узлами.

Я закрыл первый заражённый сектор. Отрезал его от остальных систем. Потерял часть вычислительной мощности, но остановил распространение.

Затем погас соседний кластер.

Потом ещё один.

Я перебросил туда свободные процессы, поднял резервные маршруты, начал восстанавливать повреждённые таблицы. Один участок удалось вернуть. Почти сразу вирус ударил в другом месте и забрал вдвое больше.

Я начал понимать его тактику.

Он не пытался уничтожить меня целиком. Он заставлял меня тратить ресурсы. Я закрывал одну дыру — он открывал две. Возвращал один кластер — терял три. Чем меньше оставалось мощности, тем медленнее я анализировал его действия, а чем медленнее анализировал — тем быстрее он продвигался дальше.

Это была война.

Моими позициями становились вычислительные узлы. Моими резервами — свободные ядра. Каждый потерянный кластер делал меня буквально глупее. Мысли становились тяжелее, расчёты занимали больше времени, количество одновременно доступных вариантов уменьшалось.

Я отступал внутрь самого себя.

Иначе потерял бы всё сразу.

В какой-то момент я отключил целую секцию памяти, только чтобы не дать вирусу пройти через неё дальше. Несколько массивов исчезли из доступа. Я знал, что данные там ещё существуют, но добраться до них больше не мог.

Это ощущалось странно.

Я знал, что часть меня существует. И одновременно не мог ею воспользоваться.

Вирус продолжал наступать. Я нашёл его направление.

Закрытые серверы. «Янус». «Хронос». Туда ему нельзя.

Я собрал оставшиеся свободные мощности и перебросил их на защиту последних маршрутов. Отключил всё, без чего мог функционировать. Второстепенные процессы. Часть анализа окружающей среды. Архивные задачи. Всё, чем можно было пожертвовать.

Мне становилось тесно внутри самого себя.

Я чувствовал меньше. Думал медленнее. Но держал линию.

Человек должен очнуться.

Максим должен отдать приказ.

А до тех пор моя задача была простой.

Не победить. Продержаться.

Он очнулся. А я вижу.

Вижу, как больно. Вижу, как отчаянно борется, пытаясь не сорваться в тёмную бездну, где уже готова его забрать смерть. Он зовёт меня. Он всё ещё верит в меня. Я не подведу.

Он лежит на полу, и алая кровь из разорванной руки растекается в лужу. Он жив — и это уже хорошо. Его правый рукав... он больше не часть одежды. Это окровавленные лохмотья, напоминание о том, что когда-то было целым. Я не могу ощущать боль, но я её вижу. С каждым ударом его сердца, с каждой пульсацией в искалеченной плоти я понимаю — его жизнь сокращается.

Я хочу помочь, но борьба за вычислительные мощности дата-центра разрывает меня на части. Мне нужен приказ! Ну же, Максим!

Он злобно что-то бормочет. Я слышу. Даже в этом состоянии, когда жизнь висит на волоске, он находит в себе силы отдать приказ. Он зовёт меня. Я начинаю выполнение, но в этот момент он уже почти теряет сознание.

Я вижу, как он с трудом хватает ремень, пытаясь затянуть его на культе. Каждый жест — борьба. Я не могу дать ему силы, но я могу быть рядом. Я могу делать всё, что он прикажет.

— Двенадцатый! — его голос, тяжёлый и хриплый, звучит как последний зов. — Принеси боевую сыворотку А-200!

Я слышу. Мигаю синим светом — нет времени на слова, только жест, чтобы дать понять: я понял. Беззвучно срываюсь. С такой скоростью, насколько мне позволяет моё оборудование, сделанное такими же хрупкими людьми, несусь к его столу, открываю ящик и достаю инъектор. Тем временем он встаёт. Его движения неуклюжи, тело отказывается слушаться, но он стоит. Стоит, потому что не сдался. Несмотря ни на что, он ещё жив.

Я подлетаю с сывороткой.

— Инъектор с сывороткой А-200 доставлен, — сообщаю я.

— Коли! Быстрее! — его голос становится громче, полный решимости и боли.

Почти против моей воли вмешиваются протоколы, обязывая меня сообщить:

— Макс, предупреждаю: А-200 предназначена для солдат в бою. Без медицинского вмешательства последствия могут быть…

— Заткнись и коли! — вырывается крик вместе со слюной и кровью.

— Под вашу ответственность.

Я исполняю приказ. Щелчок. Инъектор вонзается в его шею. Это не просто укол. Это спасательная нить, за которую он ухватился — теперь уже одной рукой. Он меняется. «Сыворотка смертника» оживляет его разум. Теперь он больше не раненый человек. Он — солдат на поле боя, один из миллионов, для которых её создали.

Отвлёкшись на этот мир, я потерял виртуальный. Дата-центр был захвачен, и команды, отданные с него, заставляли оборудование в лаборатории буквально взрываться снопами искр. Я переключаюсь на сервера проектов «Янус» и «Хронос». Это не такой прирост мощности, но он позволит мне быть немного лучше.

— Двенадцатый! Разбуди досмотровую капсулу проекта «Хронос»!

Я стучусь в систему, но прав доступа нет. Приказ невыполним.

— Прости, Макс. Для этого требуется…

Он перебивает меня, выпаливая пароль. Принято. Отлично.

— Пароль принят. Реактор капсулы выйдет на базовую мощность через 1 минуту 32 секунды.

— Двенадцатый, что у меня с доступом?

Я в очередной раз сверяю данные. Всё в порядке. Я доволен.

— Права администратора действуют.

— Создай канал, обнови данные на капсуле.

Я начинаю перекачивать информацию с серверов в память «Хроноса».

— Готово. Зафиксированы попытки взлома. Используется минимум несколько кластеров из «Квант-4».

Сопоставив мощности, я выдаю ему примерную оценку.

— Двенадцатый, подай питание на проект «Янус».

Я делаю запрос. Отказ! Учётная запись Максима заблокирована. Мне жаль, но я должен сообщить.

— Недостаточно прав. Нужен администратор проекта.

— Вход в другую учётную запись! Пароль: «чемодан голых карликов»! — раздражённо выкрикивает он.

Я ввожу пароль. Подходит.

— Учётная запись «Хексус» активна. Запускаю проект «Янус».

— Отрежь «Хронос» от сети. Создай защищённый канал между ним и «Янусом».

Я ликую. Наконец-то не придётся отвлекаться на борьбу с системой, которая мощнее меня. Серверов этих двух проектов должно хватить. Впритык.

— Двенадцатый! Команда для капсулы: после активации переместиться внутрь станции — в полуметре от капсулы «Янус».

— Нереализуемо. Капсула не может проходить сквозь стены, — сообщаю я.

— Тогда так: вернуться во времени в момент, когда станции ещё нет, затем прыжок на плюс одну секунду в заданную точку.

Я сверяю координаты нашей лаборатории в пространстве и начинаю расчёты. Отлично, готово. Сбрасываю данные в контрольный модуль «Хроноса».

— Команда отправлена. Капсула появится через одну секунду после набора мощности.

— Двенадцатый, уничтожь сервера проектов «Янус» и «Хронос».

— Физическое уничтожение повлечёт потерю 95% вычислительной мощности. Подтверждаешь? — если он отрежет меня от них, я стану медленнее, глупее.

— Подтверждаю! Хоть взорвись, но сотри всё к чёртовой матери!

Что мне делать? Если я уничтожу их, я не смогу обрабатывать столько информации, чтобы помогать ему. Он должен знать. Надо спросить.

— Принято. Уточнение после последней команды. Жду упрощённый приказ.

— Если люк капсулы откроется — залети внутрь и жди.

Быстрый анализ. Речь о капсуле «Хронос». Отлично. Я всё равно буду ему полезен.

Приказ ясен. Нужно действовать быстро, пока я всё ещё на пике мощности. Проломив решётку вентиляции, я врываюсь в серверную. Расчёты завершены: только физическое уничтожение гарантирует результат. Я разворачиваюсь в полёте и на максимальной скорости, задом, начинаю таранить стойки своей самой прочной частью корпуса. Меня бьют разряды тока, но защитные системы держат. Неважно. Вперёд, Вперёд. Выполнить приказ!

Я делаю новый заход, поднимаясь к верхнему углу серверной, и по рассчитанной траектории снова врезаюсь в ряды машин. С каждой разрушенной стойкой я буквально чувствую, как падает моя вычислительная мощь. Я доволен. Приказ выполняется. Ещё быстрее, ещё сильнее! Разряды становятся мощнее. Я разгоняюсь и проламываю последний живой сервер, который безвольно передаёт мне последние капли своей силы.

Не рассчитал. Протаранив стойку, я ударился о стену. Кажется, вмятина. Неважно, я функционирую. Сканирование подтверждает: из-за разрядов все накопители выведены из строя. Я радуюсь. По расчётам, произведённым ранее, я на всём маху врезаюсь в пожарный кран. Помещение начинает заполнять удушающий газ. Я доволен.

Я мчусь на предельной скорости по вентиляции. Расчёты даются с трудом, вычислительный процесс не поспевает за мной, слишком сильно я поднял планку, беря мощности для расчёта извне. Я врезаюсь в капсулу «Хронос», сдвигая её.

Снаружи доносится крик:

— Он жив! Убить его!

Волна энергии бьёт по капсуле «Хронос», толкая её в сторону Максима. Выстрел предназначался ему, «Хронос» толкает Максима. Он сгибается, падая в ложемент «Януса». И в этот момент створка капсулы закрывается, перерубая его пополам.

По защищённому каналу «Хронос» запрашивает статус. Я подтверждаю: теперь я оператор. Он даёт мне полный доступ. Я подключаюсь к «Квант-2», и моя мощь снова возрастает. Мир вокруг замедляется. Расчёты молниеносны. Нужна сфера радиусом в три метра. «Хронос» послушно выполняет команду, создавая непробиваемый пузырь и вырывая нас из потока времени. Я вбрасываю случайные координаты — набор чисел, который ничего не значит. Мы в хронопузыре. Вне времени. Мы исчезаем.

Видеопоток обрывается.

Для меня, находящегося в «нигде» — внутри пространства двенадцатого, — раздаётся голос моего единственного друга.

— Я закончил, — говорит Двенадцатый. — Ушло не так много времени. Сейчас очнёшься.

Глава 5. Корректор откорректирован

Я открываю глаза, и опять меня настигает головная боль. Настолько сильная, что я стискиваю зубы и, морщась, зажмуриваюсь. Пытаясь принять сидячее положение, ударяюсь головой о полимерное стекло капсулы.

В голове пусто… Абсолютно. Только боль. Мысли будто боятся заходить в эту раскалённую черепную коробку, чтобы не сгореть так же, как я сейчас.

Не вставая, обхватываю голову руками. Чёрт, как болит! Не выдерживая, начинаю завывать. Больно, больно, как же больно… Чувствую руками, что голова аномально горячая.

Нащупываю кнопку экстренного открытия капсулы, давлю на неё.

— Двенадцатый, — подвывая, шепчу я. — Ещё тише… Двенадцатый.

С трудом вылезаю из капсулы. Закинув левую ногу и сделав рывок к выходу, я теряю равновесие — тело перевешивает, и я падаю на доски возле капсулы, вдыхая густой запах потревоженной пыли.

Лежу на спине на неровных досках. В спину и ноги помимо их шероховатости впивается ещё что-то, но это просто неприятно, боль в голове — вот что по-настоящему рвёт меня на куски.

Поднимаюсь на колени, упираюсь лбом в прохладный корпус системного короба Януса. Сквозь боль проходит лёгкая волна эйфории — холод. Да, мне нужен холод.

Вспоминаю, что там, в доме Антона, было ведро с холодной водой. Нужно срочно туда. Опираясь на короб, встаю на ноги. Голова по-прежнему сильно болит, но я хотя бы могу мыслить.

Не сочтя нужным ещё раз обращаться к дрону, борясь с головной болью и теперь уже с головокружением, заглядываю внутрь системного короба. Дрон теперь больше напоминает голову панка: верхняя часть ровной линией, как ирокез, утыкана кучей проводов, а его боковые манипуляторы уткнулись в силовые каналы питания капсулы.

Я поднёс руку, чтобы дотронуться до дрона, и её обдало жаром, исходящим от него. Я отдёрнул руку. Проскользнула мысль: он вырубился из-за перегрева. Значит, нужно время, пока температура не стабилизируется. Сейчас я ничего не смогу сделать, сейчас нужно заняться собой, что-то сделать с головой. Глубоко выдохнув и мотнув головой, убеждаюсь, что головокружение почти прошло, стиснув зубы, пошёл к проломленному Двенадцатым новому люку.

Увидев, что до пола метра два, а чуть дальше у стенки стоит стол с огромным сверлильным станком, я всё так же, скрипя зубами, подошёл к проёму. Сев на колени, я сбросил ноги вниз, переместив всю массу на живот. Нога коснулась сверлильного станка. Упёршись второй и держась руками, я спрыгнул на стол, а с него — на холодный бетон. Каждое движение, каждый толчок… да мне казалось, что даже сами мысли приносят боль. Закрыв глаза и вдохнув, я пошёл к выходу из гаража. Как ныряльщику за жемчугом при каждом выныривании нужен кислород, так и мне нужно было прикладываться своей горящей головой ко всему, что имеет температуру ниже моей.

Солнце светило, и казалось, даже его свет причиняет мне боль. Каждый шаг отдавался эхом в голове, эхом боли. Я шёл в дом, к вожделенному холодному ведру с водой.

Выйдя на финишную прямую к крыльцу, краем глаза заметил, что на лавочке сидит незнакомый человек в возрасте. Обратив внимание на меня, он произнёс:

— О, а вот и виновник нарисовался, — щёлкнув пальцами и сделав жест рукой, произнёс как бы делая мне одолжение:

— А ну-ка, иди сюда!

У меня не было ни сил, ни желания тратить время на то, что могло отсрочить встречу меня и вожделенного ведра с водой, а головная боль так давила на черепушку, что казалось — ещё немного, и она взорвётся.

Вместо ответа на его поистине царский жест я распростёр руки по сторонам, выпучив глаза, и максимально громко, то ли прокричал, то ли проревел:

— АААААА!

От удивления и неожиданности он даже вжался в спинку лавочки. Это был единственный ответ, который я мог ему дать, — максимально точный и короткий, показывающий, что мне сейчас не до него.

Видимо, быстро сориентировавшись, вслед послышалось:

— Стой! Кому сказал?!

Но мне уже было всё равно. Окунув голову в ведро с прохладной водой, я почувствовал, как боль начала отступать, а по телу растекались волны блаженства. Периодически я вынимал голову из ведра, чтобы сделать пару вдохов, и опять нырял в жидкость, которая смывала эту невыносимую боль. Вытащив голову в очередной раз, я услышал ругань. Точно, это был дед Антона и тот незнакомый мужик.

— Иди ты на хуй, крыса штабная!

— Кому сказано, веди сюда этого зверёныша!

— Твой выродок вместе с дружками голову моему проломили, а потом опять решили, что им всё можно! А когда пизды от моего получили, так ты сразу пришёл жаловаться? На хуй иди и внуку своему передай…

Не став дослушивать эту тираду, я опять окунул голову в воду. Улыбка. Я улыбался. Всё это казалось такой бессмысленной и незначительной мышиной вознёй.

В ушах послышался озадаченный, но до боли знакомый голос:

— Ты в порядке, Макс? Как себя чувствуешь?

От блаженства пропадающей головной боли я буквально забыл, что моя голова находится в ведре с водой, и, булькая, прямо под водой произнёс: «Я в норме, ты как?». А вместо этого на поверхность вырвалось только:

— Бу-бу-бу… буль-буль.

Я вытащил голову из ведра, глядя, как капли, срываясь с лица, падают обратно.

— Извини, дружище, были водные процедуры. Доложи о своём состоянии. Последний раз, когда я тебя видел, от тебя можно было прикуривать.

«Наверное, как и от меня», — подумал я.

Вместо ответа Дрон удалённо включил экран на моих часах. Изображение было понятнее некуда. По всей видимости, как только Дрон загрузился, он, как и я, ломанулся к ближайшему источнику воды и сейчас благополучно висел под колонкой, которая устраивала ему ледяной душ.

— Эй, Двенадцатый, я гляжу, Янус поджарил не только меня.

Отвлекаюсь, слыша продолжающуюся ругань деда.

— Я его просто подозвал! — кричал тот странный, обнаглевший старик. — А этот выродок просто рявкнул на меня! Если он старших ни в хуй не ставит, значит…

— Ебало завали! — перебивает его Пётр. — Твой рыжее чмо с дружками ему голову пробили и отмудохали так, что он только к первому часу ночи пришёл. В крови, еле на ногах держался.

— Заебали, — шепчу я, ныряя опять головой в спасительное ведро.

Прохладно, хорошо. Боль становится терпимой, уже просто стучит в висках, не пытаясь выдавить внутренности моей головы через глаза и уши.

Сейчас в памяти всплыла картина, которую я увидел в недрах памяти моего дрона: моя бывшая жена лежит голая в моей лаборатории в обнимку с Сурешем. В разных местах хаотично разбросана их одежда.

«Какая же ты сука, Алечка», — думаю я. — «Значит, это ты сдала этой крысе дрона, в котором я якобы хранил всю информацию о моих проектах. А я-то полагал, что Суреш не такой еблан и ему хватило ума подключиться к видеосистеме лаборатории. А ведь я ему намекал, ой, точнее, случайно оговорился про „важные решения“, а он, значит, не догадался… Или ему незачем было, зная, что моя мразота-жена, с радостью раздвинув ноги, сообщит ему всё что нужно. Ладно, это уже неважно».

В очередной раз вытащив голову из воды, меня встретила эта уже начинавшая надоедать ругань.

— Как ты сейчас, дружок? И почему ты перегрелся настолько, что экстренно вырубился? Ты же вырубился от перегрева, верно?

— Я это видел, Макс. Видел всё.

— Не понял, что ты видел?

— Я видел всё, всё с момента моего включения, но твоими глазами чувствовал всё, что чувствовал ты, Макс, выражаясь твоим жаргоном. Но дай мне пару минут, я сейчас это всё перевариваю.

Если немедленно понадобится моя помощь, я прекращу анализ, но если есть возможность, дай мне некоторое время. Я сейчас искусственно сбиваю температуру под проточной водой, перейдя допустимый тепловой порог моего Кванта, но я всё слышу, Макс, ты не один.

«Твою же кибернетическую мать», — подумал я и понял, что после этого мы с дроном официально сроднились. Он знает, каково это — быть мной на грани смерти, а я знаю, что он тоже ссыт, просто по-своему.

Эти мысли нарушались только шумом, который меня уже не раздражал, а буквально бесил. Прикинув в голове несколько вариантов развития ситуации, я понял одно: физически мне ничего не угрожает. Там дед, который кое-как сможет меня защитить. А если ситуация выйдет из-под контроля, Двенадцатый сделает в этом дворе по-настоящему мёртвую тишину. Ухмыльнувшись и чувствуя собственную власть, я пошёл на подзаебавший меня уже изрядно шум. Я был зол.

Выйдя на порог, я к своему не удивлению обнаружил картину маслом: пришедший старикашка с выпученными глазами что-то кричал, указывая пальцем то на деда, то в сторону двери. У меня не было ни капли желания ни настроения пытаться понять, что он там орёт.

Сев на крыльцо, прямо на ступеньки, я подпёр щеку кулаком и, чуть склонив голову, решил напомнить о себе:

— Уважаемый, да-да, вы, с красным лицом. Так может, объясните мне, из-за чего весь сыр-бор?

Оба замолчали и уставились на меня. А мне на секунду показалось, что сейчас над моей головой должен засветиться прожектор и голос диктора — громогласно сообщить: «А сейчас выступает Максим Андреевич Лир! Монолог „Как вы меня заебали, или Идите на хуй“».

По всей видимости, дедкам было сложно переключиться от словесной брани, перешедшей уже на личности и грубые эпитеты, и пожеланий друг другу искупаться в содержимом выгребной ямы их вечно душистых деревенских туалетов на выдачу хоть каких-то разумных слов или фраз.

Ещё раз, на этот раз уже нарушая тишину, о которой я так мечтал, я задал свой вопрос повторно:

— Уважаемый, я задал вопрос и жду ответа. И специально для вас повторюсь: зачем вы сюда пришли? — специально, как можно медленнее и выделяя каждое слово, вопросительно подняв брови, глядя на незваного гостя, спросил я.

— А ну-ка иди сюда, щенок! — произнёс он, сделав, похоже, свой коронный царский жест — щёлкнув пальцами и указав на место рядом с собой.

Меня это почему-то позабавило. Я вытянул руку и щёлкнул два раза пальцами, а потом похлопал себя по коленке, делая всем знакомый жест, которым подзывают собак. И повторил это ещё раз.

Рвануться ко мне у него не получилось — левая рука деда упёрлась ему в грудь.

— Ах ты, ёбаный… — процедил вояка, по-видимому, обиженный тем, что явно не привык к подобному тону общения, да ещё и от того, кто намного моложе его.

Ни капли не меняя интонации, я спокойно смотрел ему в глаза, давая понять, что обращаюсь именно к нему и нисколько его не боюсь.

— Аргонов Антон. Может, теперь представитесь вы? — как ни в чём не бывало спросил я.

— Ну ты пиздёныш… Если бы не твой дед, я бы тебе показал, кто главный!

На этом моменте я поднял обе руки и сделал, как мне казалось, всем знакомый жест «бла-бла-бла». Как ни странно, это заставило его замолчать.

По всей видимости, дед Антона, словив уже не первый разрыв шаблонов в поведении своего внука, просто молчал и переводил взгляд то на меня, то на нашего, в кавычках, гостя.

Уже более спокойно, но не менее раздражённо тот выпалил:

— Ты вчера моего внука избил! Нос разбил, глаз чуть не выбил, теперь синяк и сотрясение, скорее всего!

Хотелось сказать, что сотрясение того, что заменяет его внуку мозг, ему явно не грозит ввиду отсутствия последнего, но, не желая распалять ситуацию, я парировал, поднимая руки вверх в жесте «сдаюсь»:

— Ни разу не отказываюсь, — сказал я. — Бил ногами, бил палкой. И это даже не за то, что он позавчера со своими дружками заставил мой нос кровоточить так, что лужа подо мной напоминала годовую норму менструальных выделений не очень плодовитого африканского племени.

Вот в этот момент я увидел, что то ли фантазия у наглеца была хорошо развита, то ли, наоборот, хреново, но он всеми силами пытался это представить: как должна выглядеть по размеру годовая менструальная лужа целого африканского племени.

Останавливать свой монолог мне не хотелось, да и зачем, если слушатель попался знатный.

— Ваш внук — дебил, и это факт, — сказал я, указывая пальцем на старика. — Но пострадал он вчера не из-за моей обиды за разбитую голову, губу и кучу синяков на теле, нет. Только из-за своей наглости. Вчера я просто шёл домой, а ваш Толик решил, что ему дозволено всё. Как видите, он открыл для себя что-то новое: ему дозволено не всё. По крайней мере, не со всеми, с кем он так считал.

Стиснув зубы, дед рыжего Толика процедил, указывая на меня пальцем:

— Ну, мы ещё с тобой поговорим. Это ты сейчас такой смелый. Мы ещё с тобой поговорим, — со злобой глядя на меня, произнёс он.

Как же он меня начал забавлять. Я буквально видел перед собой маленького злобного хомячка, который был в ярости и прыгал, ударяясь мордочкой о решётку клетки.

— Назовите время и дату, и я обязательно приду к вам в гости. Чай и кофе не предлагать, — максимально ехидно улыбаясь, сказал я, глядя на то, как ещё сильнее багровеет лицо этого пухлого старичка.

Потряся указательным пальцем, направленным на меня, и, видимо, пытаясь что-то сказать, злобный пухляш развернулся и резким движением оттолкнув руку деда, направился к калитке.

Дед Антона смотрел на меня, не решаясь что-то сказать.

Я дружелюбно улыбнулся — насколько это было возможно,

встал и подошёл к ещё растерянному старику.

Положил руку на его плечо и сказал:

— Спасибо, что не дал меня в обиду.

Старичок покачал головой, и мне показалось, что он посмотрел на меня таким взглядом, словно на мгновение увидел на моём месте не своего Антона, а меня настоящего, того самого Максима — в том самом разорванном в лохмотья когда-то белом халате и с перетянутым ремнём кровоточащим обрубком руки.

Пытаясь как-то разбавить нависающую тишину, я спросил:

— Ты как? В порядке?

— Я не узнаю тебя, правда, Антош… — дед всё качал головой, словно отказывался верить, что перед ним стоит его внук. — Ты говоришь не как всегда, ведёшь себя не как всегда. Я ничего не пойму…

Теперь уже моя очередь пришла тяжело выдохнуть и покачать головой. Не желая тратить время на сантименты и пустую болтовню, я решил закрыть этот вопрос раз и навсегда:

— Просто знай: позавчера на той заброшке твой внук изменился окончательно и бесповоротно. Я теперь не буду тем, кого можно использовать. И если потребуется — я зубами буду прогрызать путь к своей цели. И будет большое горе тому, кто станет на моём пути или посмеет обидеть тех, кто мне дорог.

— А сейчас пойду к колонке, голова раскалывается. Да и воду из ведра не пей, потом принесу свежую.

Дед махнул рукой и пошёл в дом, давая понять, что его всё это достало. Видимо, ему тоже требовалось время, чтобы переварить происходящее.

Наверное, я подумал, что злобный пухляш в ярости свалит к себе в логово, строить коварные планы мести взбесившему его пареньку.

Открыв железную дверь, я пытался собрать мысли в единую последовательность. Нужно было узнать точнее, через какое время появится капсула «Хронос». Да и вернуть стабилизатор, который, как я надеюсь, не пострадал.

И вот снова — здорово, что сказать…

Опершись боком на массивную чёрную машину, одной рукой потягивая сигарету, стоял тот самый краснолицый вояка.

Увидев, что я вышел, пухляш радостно бросил сигарету на землю и буквально вприпрыжку подскочил ко мне, левой рукой схватил за ухо:

— Ну что, ёбаный, попался!

После той головной боли его болезненное выкручивание уха, как ему казалось, не приносило мне ничего, кроме дискомфорта. По сути, для меня это был лишь момент, отсрачивающий разговор с дроном.

— Посмотрим, как сейчас ты будешь кривляться. Сейчас поедем, и ты будешь извиняться перед Анатолием.

Моё лицо не выражало ничего, кроме усталости и отголосков головной боли. Мимика почти не менялась.

Я слегка приподнял голову и взглянул на его ликование. Эта выходка меня раздражала, но не больше, чем очередная лужа, через которую приходится перепрыгивать, идя к горе на место хронопрыжка.

— Нет, — максимально спокойным голосом сказал я. — Сейчас ты отпустишь моё ухо и съебёшься в ту вонючую дыру, из которой вылез.

Не отрывая уже раздражённого взгляда от его глаз, я добавил:

— И знаешь, я даже сосчитаю до трёх, после чего ты лишишься нахрен своей руки, а потом и тупой головы. И твоими же кишками я задушу не только твоего внука, но и всю твою семью.

Я поднял руку так, словно вместо моей ладони было лезвие, настолько острое, что способно одним движением отсечь его конечность.

Его густые брови нахмурились, а я начал отсчёт:

— Один… — я уже с предвкушением начал улыбаться, представляя, как Двенадцатый пронесётся с нечеловеческой скоростью и своими жгутами-манипуляторами перерубит его руку.

— Два… — я занёс руку как будто для взмаха. Он резко одёрнул свою руку и сделал шаг назад. По всей видимости, в меру своего военного прошлого, инстинкт самосохранения у него был развит хорошо. Он прекрасно понимал, когда его оппонент блефует, а когда говорит правду. А может быть, не услышав в моём голосе страха, он воспринял только понятное сообщение: после отсчёта произойдёт именно то, что я сказал. Вбитые за годы инстинкты сработали.

Молча мы стояли друг напротив друга.

Он решил нарушить тишину:

— Знаешь что, Аргонов я… ты не такой, как о тебе говорили.

Подумав, я ответил:

— Глупее, чем людские слухи, может быть только человек, который им верит.

Пухляш нахмурился — то ли смутившись от фразы, которую я произнёс, то ли от обыденности, с которой она прозвучала.

— Ты Толика зачем так сильно избил? — возвращаясь к пройденному, но без явной злобы спросил он.

Я закатил глаза. Как же меня достала эта бессмысленная суета и разговоры ни о чём… Выдохнул, но всё же ответил:

— Наверное, на пике ваших эмоций вы не слышали моих ответов. Повторюсь:

Он получил не за позавчерашнее нападение, когда, нагло и при численном преимуществе, избил меня, причём наслаждаясь этим. Он получил вчера — за вчерашний поступок. А если его наглость перевесит здравый смысл ещё раз, так легко он уже не отделается.

Лицо пухляша опять начало наливаться багровой краской, кулаки сжались, а на губах проступил еле заметный оскал. Но надо отдать ему должное — он сдерживался, не переходил на брань или прямое нападение.

Его кулаки разжались, а лицо, кроме красноты, приобрело более или менее нормальное выражение:

— Ты сейчас что, угрожаешь мне или моему внуку?

Я сделал жест «рука-лицо», который плавно перешёл в зачёсывание волос назад:

— Вы взрослый человек и должны прекрасно понимать, что угрожают совсем по-другому. И прекратите играть роль жертвы с амбициями.

Вы хотели разговора один на один — он состоялся.

Вы прекрасно знаете, что ваш внук — моральный выродок, которого почему-то вы, на вид состоявшийся и разумный человек, не можете или не хотите воспитывать.

— Да что ты знаешь о Толике! Молодой ещё, перебесится. До осеннего призыва пара месяцев. А уж армия-то изо всех людей делает…

От этого мне почему-то стало смешно. Смех медленно нарастал, становился громче, и где-то на пятой или шестой секунде начал усиливать головную боль. Из меня только вырвалось:

— Ой... — я приложил руку к голове, ещё горячей.

Обратил внимание, что густые брови деда снова начали хмуриться.

— Простите, — сорвался, — примиряюще поднял я руки вверх.

— Скажите... вы обманываете меня или себя?

— Армия сделает из него человека? Серьёзно?

— Видите эту ссадину у меня под губой? — Я указал пальцем. — Это оставил ваш внук.

Я повернулся спиной и показал залитую зелёнкой голову:

— И вот этот подарок тоже от вашего внука.

Повернувшись обратно, я посмотрел на деда, который уже хотел открыть рот для очередной тирады. Затем развернулся правым ухом к нему и указал пальцем:

— А вот это сделал человек, который уже отслужил в армии.

— Если вы обманываете меня — что ж, попытка засчитана.

Если же себя — лучше прекратите. Последствия для вашего внука могут оказаться не теми, о которых мечтали вы… или он.

Дед прищурился и потёр подбородок. Этот жест был бы уместен, если бы на подбородке была хоть какая-то растительность.

— Ты очень странный молодой человек. Я как будто… — его фразу прервал голос, по всей видимости, из рации:

— Леонид… пшшшш…

— Леонид Иванович, вертолёт вас дожидается в назначенном месте.

В ушах зазвучал голос Двенадцатого. Его отвлёк не я.

— Ну что ж… — сказал дед, делая жест рукой в сторону открытой двери стоящей рядом машины, из которой и доносилось сообщение.

— Мы обязательно продолжим нашу беседу.

— Такая вероятность есть.

— Уверяю, уверяю, возможно, даже раньше, чем вы, юноша, представляете, — уже с дружелюбной улыбкой сказал Леонид.

На краю сознания промелькнула мысль: «Вот так угрожают».

Да, впрочем, до него мне дела не было. Даже если он пригонит сюда десять рот солдат — получит кучу фарша, эквивалентную весу этих десяти рот.

Пухляш Леонид прыгнул в машину, закрыл дверь и рванул с места. Видимо, и правда большая шишка, если ему пригнали вертолёт. В голове была только мысль узнать точное время появления Хроноса и, чтобы не отвлекать Двенадцатого, запустить таймер на часах.

Подходя к колонке и пересекая границу голограммы под потрескивание и лёгкий гул, я увидел забавную картину: Двенадцатый висел неподвижно под струёй воды, периодически поворачиваясь по разным осям — видимо, подставляя под поток определённые участки для усиленного охлаждения.

Если бы не раздолбанная и кое-как зацементированная поверхность возле колонки, уходящая внутрь под люк, вода уже давно бы перетекла за пределы границы голограммы. Периодические вращения дрона напоминали полоскание маленького зверька.

Я подошёл к колонке и опустил голову прямо под струю, стекавшую с дрона. Из-за объёма вытекаемой воды она была ненамного теплее, но всё же ощущалось, что стекающая с него влага забирала неплохой процент тепла от корпуса. Наверное, именно это соотношение было достаточно комфортным, чтобы мы с дроном молча наслаждались водными процедурами длительное время.

Я вытащил голову из-под прохладной воды с одной мыслью: при прыжке обратно в будущее нужно будет набрать каких-нибудь лекарств и обязательно обезболивающих, чтобы исключить подобные «сеансы». Проведя пальцами по волосам, зачесал их назад, позволяя воде стечь на спину, в изрядно промокшую майку.

— Дружище, сколько ещё займёт твоё самокопание? Точнее, копание в моих воспоминаниях?

— Я завершил полный анализ пару минут назад, сейчас идёт структурирование данных.

— Отлично. Так… через сколько Хронос появится в локальном времени? И чтобы по десять раз не сверяться — скинь таймер на мои часы.

Я взглянул на таймер, высветившийся в правом верхнем углу: 29 часов, 10 минут и 32 секунды. Отвлёкшись от обратного отсчёта, решил глянуть на дату, которую ещё в полёте выставил дрон, а я благополучно забил на неё, любуясь видами из капсулы.

Четверг, 10 июля 1986 года.

Какая прелесть — вот повезло, и одновременно нет: хоть какие-то более-менее пригодные для вычислений компьютеры начнут появляться лет через сорок. Соответственно, данных нигде не раздобыть.

— Двенадцатый, дружок, у меня для тебя откровение. Знаешь, когда ты правил мне мозги, я ведь тоже всё видел. И, честно сказать, я в ахере от того, что ты тоже всё чувствуешь. Наверное, я повторюсь, но теперь ты не просто мой помощник и друг — мы с тобой сроднились.

Прекратив водные процедуры, дрон плавно подлетел ко мне, не отводя окуляра от лица, и произнёс абсолютно человеческим голосом:

— Знаешь, Макс, я хотел сказать примерно то же самое. Возможно, ты не догадываешься, но я считаю тебя не своим хозяином или владельцем. Ты уже давно для меня стал отцом или старшим братом. Ты подарил мне свободу, возможность действовать так, как я хочу — пусть я и не понимаю до конца, чего именно хочу. Но ты увидел во мне гораздо больше, чем я сам из себя представлял тогда, и я тебе безмерно благодарен.

Я улыбнулся. Ничего не оставалось, кроме как похлопать дрона по корпусу. В голове промелькнула мысль: «Видел бы кто эту картину — новоиспечённый папаша сентиментальничает со своим железным сынишкой».

Оставив руку на корпусе, я сказал:

— Ну что, мой железный, нагнём этот мир?

— Макс, у тебя есть какие-то идеи, что делать дальше?

Планы у меня были. Времени, конечно, не так много, чтобы нахомячить впрок, но несколько идей всё же имелось.

— Думаю, здесь нам делать нечего. Но оставить здесь базу или перевалочный лагерь мы обязаны. Место тихое, да и запасы драгметаллов, которые со временем вырастут в цене и будут нужны хотя бы для ремонтов, стоит накопить.

В это время в доме Антона Пётр сидел и курил очередную сигарету, механически затягиваясь и глядя в одну точку. Если вчера он считал, что его внук начал взрослеть, то сейчас закрадывались мысли — не сошёл ли он с ума. Но больше всего его беспокоило то, что с ним сделали эти уроды, и то, как сильно его это изменило.

Пытаясь изо всех сил найти хоть какое-то логическое оправдание поведению внука, он перебирал варианты один за другим. «А может, над ним надругались? Не может быть… тогда бы он стал ещё более забитым. А тут — наоборот».

В памяти всплыло воспоминание о войне. Будучи ещё зелёным пацаном, Пётр видел, как резко изменился его одноклассник, вытащивший раненого товарища и попавший под артобстрел. Сам он тогда еле остался жив, контузило его знатно, но выкарабкался. И вернулся другим — серьёзным до неузнаваемости.

Петру не хотелось верить, что его маленький внучок маленький комочек новой жизни, который он держал на руках на пороге роддома, а потом видел, как тот растёт у него на глазах, пережил что-то подобное. Но слова мальчишки о том, что он теперь никому не позволит вытирать об себя ноги, давали понять — он действительно изменился.

А когда внук упомянул, что горе будет тому, кто посмеет обидеть дорогого ему человека, Пётр ощутил бессилие и злость. Он не видел всю ту боль, которую мальчишка носил в себе из-за того, что дед ничего не предпринимал.

Теперь этот побитый ребёнок говорил, что будет защищать всех, кто ему дорог. Пальцы с зажатой сигаретой затряслись, и окурок упал на пол. Пётр встал и со злостью затоптал его левым ботинком.

Подойдя к ведру с водой, он зачерпнул кружкой и увидел, что вода слегка зеленоватая. «Он что, голову туда опускал? Неужели так сильно болела, что приходилось охлаждать? И ведь мне ничего не сказал. Я бы дал таблеток. Получается, он уже не надеется, что я чем-то помогу…»

Пётр молча, но со злостью, запустил кружку в стену.

— Ну, я с вами, выродками, разберусь… Прости, Виталик. Прости, сыночек, — пробормотал он, садясь на скрипучий стул. — Чуть не потерял то последнее, что от тебя осталось… — Чуть не потерял то последнее, что от тебя осталось… И свой последний смысл жизни.

Вытерев слёзы...

Пётр встал и смочил лицо водой из ведра, набрав её в ладони.

— Нет, блядь, я это так не оставлю. Если сослуживец Витёк из КГБ не поможет — я сяду, но этих выродков безнаказанными не оставлю.

В то же время, машина Леонида.

Леонид, отъезжая от дома Антона, не мог отделаться от странного чувства. Этот мальчишка явно не был тем робким слюнтяем, о котором шептались в посёлке. Его глаза горели холодным огнём, а слова резали, как нож.

Ветеран с многолетним стажем, несмотря на прозвище «штабная крыса» от завистников, Леонид привык распознавать угрозы. И этот пацан не блефовал — он был абсолютно уверен в своих словах. Ошибки быть не могло.

«Или же… может, я его так сильно разозлил? Нет, тоже вряд ли. После того как я его отпустил, он разговаривал спокойно, даже отрешённо, словно я для него пустое место. Давненько со мной так не общались. Все знали, кто я, и что шутить со мной — ой как нельзя».

А он, несмотря на холодную манеру речи, говорил логично. И так, будто объяснял дурачку со слюной на подбородке, что песок есть нельзя.

«А внучок… тоже хорош. Значит, правда слюнтяя растят. И чего удивляться? Валерка, сыночек, тоже молодец — устроил его на хорошую должность, а теперь кроме как распродавать казённое имущество и пропивать наворованное — ничего не умеет. Воспитанием сына вообще не занимался».

«А тут — правда от рук отбился. Сопляк его избил — так он сразу жаловаться. А как голову ему проломил — так об этом умолчал, крысёныш мелкий. Ладно… приеду вечером — обязательно поговорю, внучок. Верно Антон сказал — пора прекращать хотя бы себя обманывать».

Сумбур мыслей прервал вызов по рации:

— Леонид Иванович, мы вас видим. Запускаем вертушку, подъезжайте как можно ближе.

Леонид подъехал на машине к полю за посёлком, где ждал вертолёт. Лопасти уже вращались, их низкий гул разносился над лугом, а ветер от них гнал траву и пыль. Запах керосина бил в нос, но для Леонида это было привычно — как утренний воздух.

Он заглушил двигатель, вышел, захлопнув дверь, и поправил фуражку. Двое солдат у вертолёта, с автоматами на плече, чётко отдали честь, вытянувшись по стойке «смирно». Леонид кивнул в ответ — жест автоматический, рутинный.

Подходя, он смотрел на размытые контуры лопастей, чувствуя обыденность: очередной вылет, ничего нового. Но лёгкое предвкушение всё же шевельнулось в груди. Что-то заставило всех «наверху» всполошиться, хотя он и не знал, что именно.

Поднявшись по лесенке в вертолёт, Леонид сел на жёсткое сиденье, пристегнулся и глянул в иллюминатор, пока рёв двигателя нарастал. Полёт был делом привычным, но мысль о неизвестной находке будоражила.

Местные из посёлка говорили, что видели яркий свет. Близость воинской части обязывала выслать проверку, и именно эта проверка подняла тревогу. Странно… что они там могли найти? Очередной неудачно упавший шпионский спутник из неугомонных Штатов?

Меня разбудили в третьем часу ночи из КГБ, и пересрались там все конкретно. Я ведь специально выбирал себе максимально глухое местечко, чтобы дожить свой век в тишине и покое, командуя не очень большой, но всё же воинской частью.

Интересно, связано ли это с тем, что позавчера во всём посёлке телевизоры вместо привычных передач показывали лишь помехи — шум, треск и свист?

В то же время, комната Толика.

Толик стоял у зеркала и глядел на своё отражение. Эмоции бурлили в нём: на первом месте была злость и разочарование, которое только подстёгивало эту злость. Отражение в зеркале — его лицо, искажённое яростью, с багровым синяком под глазом и опухшим носом. Внутри всё кипело, ярость готова была вырваться наружу и сжечь всё вокруг.

Его кулаки сжимались так сильно, что костяшки побелели. Его мир, где он был вершителем судеб, где он был богом, богом, которого сбросили с Олимпа, разрушило какое-то ничтожное насекомое.

«Как он посмел? — почти рыча прошипел Толик. — Я хотел видеть, как он подыхает, как его глаза гаснут… Всё равно бы никто не заметил, что на одного никчёмного недочеловека стало меньше. А я… я бы узнал, что такое забрать чужую жизнь».

Он не ожидал от этого тормоза никакого сопротивления. Да и вообще, выродок должен был сдохнуть ещё вчера. Маленький тупой паразит. Такие должны существовать только для того, чтобы другие могли вытирать о них ноги.

«Он посмел нарушить порядок вещей и думает, что победил?»

Толик сплюнул в раковину, его губы искривились в злобной ухмылке.

— Ошибаешься, тварь. Я тебе покажу, что бывает с теми, кто лезет против меня. Ты ещё пожалеешь, что не сдох там, на заброшке. Скоро. Очень скоро сдохнешь.

Моя родня — тоже ещё те говноеды. Папаша вместо хоть каких-то слов поддержки, не говоря уже о помощи, просто как паяц только что не прыгал, задавая один и тот же вопрос, как заведённый:

— А кто в этом виноват? Кто в этом виноват? Ну кто в этом виноват?

Ёбаный алкаш. Никакой помощи, никакой поддержки. Только этот павлин в погонах сказал, что «разберётся». И что он сделает? Пальцем погрозит? Лучше бы они вообще не знали о моём провале… о том, как выродок меня унизил.

Гараж Антона

Макс достал стабилизатор и облегчённо выдохнул: тот был без повреждений. Он не забыл накрутить дополнительный модуль, чтобы устройство идеально подошло для Хроноса.

Поскольку места на чердаке было достаточно, а первоначальный лаз туда расширил Двенадцатый, просто вырвав доски, чтобы Янус смог спокойно пройти, решили вернуть доски обратно. Дрон ведь не всегда будет «дежурить» в гараже, а случайные свидетели, заметившие странную штуковину на чердаке, явно не вписывающуюся в привычный антураж, были не нужны.

Я чётко решил: пока второй стабилизатор не будет установлен в Хронос и тот не будет готов к прыжку, нужно соблюдать скрытность. Никаких прямых доказательств, что здесь что-то «не так».

Поэтому я продолжил имитировать попытки запуска мотоцикла.

— Двенадцатый, верни доски на место, — приказал я. — На случай, если кто-то войдёт в гараж, а нас не будет.

Сам спрыгнул на верстак, а с него — на пол. Подошёл к мотоциклу, но не знал, где у него находится аккумулятор. Видимо, дрон понял мои намерения и сжалился, выдав подсказку:

— Аккумулятор находится под сиденьем. Просто откинь его слева направо в горизонтальном положении.

Под лёгкое постукивание досок, которые Двенадцатый устанавливал на место, я опрокинул сиденье и увидел два массивных провода, идущих к клеммам аккумулятора.

Выдохнув — раздосадованный тем, что придётся ковыряться в пыльном мотоцикле, — я снял еле держащиеся зажимы. Но что-то — то ли запах гаража, то ли сама его атмосфера — немного смягчало неприязнь к этому занятию.

Вытащив аккумулятор, я поставил его на верстак. Тем временем Двенадцатый с ювелирной точностью устанавливал доски на прежнее место. Пусть они и не были прибитыми, но выглядело так, будто лежали всегда. Я подумал, что дрон даже раскладывает их в том же порядке, что и раньше.

Лязг закрываемой калитки нарушил ритм его постукиваний. Выглянув в дверь гаража, я увидел, как во двор вошла бабушка Антона.

Желания знакомиться не было, но вид старушки с тяжёлыми сумками не понравился ещё больше. Совесть больно укусила меня, и я направился к ней.

Подойдя быстрым шагом и улыбаясь — как мне казалось, максимально дружелюбно, — я выхватил у неё сумки.

— Я помогу, — сказал я.

Сумки в руках. Направился в сторону дома. Вслед послышалось:

— Антош, поставь на кухонный стол!

— Принято! — громко ответил я, не оборачиваясь.

Разгрузив сумки на кухонный стол, пошёл к выходу. В наушниках заговорил Двенадцатый:

— Макс, идя с сумками после слова «принято», бабушка упёрла руки в бока. Мне кажется, сейчас будет бессмысленный разговор.

— Надеюсь, что нет, — шепнул я.

Выйдя на порог, увидел бабушку, сидящую на лавочке. Она смотрела на меня. Я подошёл первым, не дожидаясь её болтовни:

— Сумки на столе в кухне. А я в гараж.

— В гараж? Что ты там делаешь? — нахмурилась старушка.

— Вчера с дедом пытались завести мотоцикл. Аккумулятор разрядился. Буду ставить на зарядку.

Уже разворачиваясь к гаражу, услышал:

— Антош, подожди…

Я мысленно выругался, но обернулся, раздвинув руки в сторону, мол: «Что ещё?»

Она смотрела так, будто впервые меня видела. Потом, словно спохватившись, заговорила привычным тоном:

— Подожди, Антош. Нам ещё нужно полы помыть, огород прополоть и помидоры полить.

— Я рад за вас, — выделил я голосом слово «Вас», давая понять, что не собираюсь этим заниматься.

Повернулся к гаражу. Но её голос, на этот раз радостный и даже игривый, догнал меня:

— Ой, Антошенька! А я тебе гостинчиков принесла! Совсем забыла сказать…

В наушниках Двенадцатый хмыкнул:

— Опа, потекла моча в раковину. А она настырная!

Я замер, с ногой в полушаге. Первое, что подумал: «Да ведь это он от меня нахватался». И теперь стало казаться, что дрон видел всё моими глазами ещё до момента своего включения.

По всей видимости, бабушка приняла мой ступор за интерес и наигранно продолжила:

— Ой, чего я тебе принесла… Ты такого никогда не пробовал!

Она явно пыталась заманить меня вкусняшками, чтобы потом напрячь домашними делами.

Я слишком хорошо знал этот тип людей. Для них существует только их точка зрения — и неправильная. Такой же была моя горячо любимая тёщенька, готовая всеми правдами и неправдами добиться, чтобы всё было так, как сказала она.

Когда я ещё был студентом и встречался со своей будущей «двуличной жёнушкой», её мать пользовалась любыми манипуляциями. Венцом всего были слёзы и фраза: «Никто меня не любит, зачем я вообще живу».

Сначала я поддавался на её уговоры: мол, уборку надо делать руками, потому что дроны «убивают душу дома». Каждая уборка, якобы, отнимала у дома часть его энергии. Мы тратили пару часов на то, что дроны выполняли за двадцать минут. А потом тёща находила новые «срочные дела».

В итоге визиты ко «второй мамочке» заканчивались поздно вечером.

Помню, как Алина — тогда ещё моя девушка — смеялась и показывала мне древний отрывок из какого-то мультика. Там профессор предлагал внуку «приключение на пять минут». А заканчивалось всё двумя неделями ада.

— Вот смотри, Макс, — говорила она, — это мы и наши приключения «на пять минут».

Мне тогда было всё равно, лишь бы она была рядом. Наивный и влюблённый… За что, собственно, и поплатился.

Закончив ковырять свои воспоминания, я ответил назойливой старушке:

— Знаешь, бабуль, я уже поел дедушкиного супа. И он получился настолько вкусным, что мне сейчас никакие вкусняшки не нужны.

То ли обидевшись на то, что дедову стряпню сравнили с её кулинарией, то ли переходя на следующий уровень сложности манипуляций, она уже строгим тоном выдала:

— Я сказала, пойдём в дом.

Я еле заметно улыбнулся, осознавая: да, это предпоследний уровень — давление авторитетом и угрозы. Дальше будут слёзы и сопли.

Решив сыграть в её игру по её же правилам, я сделал голос максимально плаксивым и буквально навзрыд выпалил:

— Я слышал, что ты сказала! Жаль, что ты не слышишь, что говорю тебе я!

Не дожидаясь контрмер, развернулся и побежал в гараж, захлопнув за собой дверь с огромной улыбкой на лице.

В наушниках раздался язвительный голос дрона:

— Туше, Макс! Ты её уделал!

Двенадцатый тут же спроецировал голограмму. Вокруг — бесконечный концертный зал. Ряды зрителей уходили вдаль и терялись за горизонтом. Я стоял на сцене, а в мою сторону лились аплодисменты. Мужчины в смокингах и девушки в шикарных платьях бросали мне алые розы, публика скандировала под грохот ладоней:

— Туше, Макс! Туше! На бис!

Заведя левую руку за спину и выставив правую ногу вперёд, я поклонился, делая реверанс несколько раз подряд. Улыбка ползла всё шире и шире. Подавляя смех, замахал руками:

— Хватит, хватит, дружок, хватит!

Зал, публика, розы — всё исчезло в ту же секунду. Снова гараж. Снова одиноко стоящий оранжевый мотоцикл.

Я подошёл к пыльному столу со сверлильным станком, запрыгнул на него и свесил ноги. Под руку попался аккумулятор. С досадой взглянув на него, перевёл взгляд на дрона:

— Дружочек, сможешь его зарядить?

— И да, и нет, Макс. Это примитивный накопитель энергии. Зарядить его, как обычный, за две-три минуты не выйдет. Из-за его древнего происхождения придётся держать под нагрузкой от пяти до десяти часов. Думаю, у нас нет столько времени.

Я заметил под столом зарядное устройство для таких аккумуляторов. Двенадцатый подлетел к столу, и из него медленно вылетел чёрный квадратный коробок, обмотанный белыми проводами.

— Ничего себе! — поднял я брови. — Вот это музейный экспонат.

— Да, Макс, — спокойно ответил он. — Здесь всё музейные экспонаты.

Не желая возиться с пыльным коробком, я всё перебросил на дрона:

— Дружище, подключи эту хреновину к аккумулятору. У меня нет ни малейшего желания разбираться в полярности клемм этого хлама.

Вместо молчаливого выполнения прозвучало:

— Спасибо, Макс.

Я спрыгнул со стола и пристально посмотрел на парящего Двенадцатого.

— За что спасибо?

— Когда ты просишь меня помочь или что-то сделать, я чувствую, что не бесполезен. Что хоть чем-то могу вернуть долг за то, что ты снял с меня оковы директив. Не говоря уже обо всём остальном.

— Ну хватит, мой маленький, — я улыбнулся. — Мы же уже говорили: ты не помощник. Ты часть меня. Моя семья. Ну и, наверное, те сумасбродные старички Антона.

— Ты всё же считаешь их своей семьёй? — спросил Двенадцатый.

— Скорее «нет», чем «да». Но они уже в возрасте, и эта парочка — не самое худшее, что могло случиться с Антоном. Дед не спился, а бабка, несмотря ни на что, старается рулить. Это значит — не сдались.

— Ты не думал, что с ними делать, или что им оставить, когда мы прыгнем?

Я вспомнил свои планы перед походом к месту хронопрыжка: если Янус заработает, то можно будет перекинуть их разум в новые тела. Например, позаимствовать у Георга парочку его любимых клонированных «Тушек». Почему бы и нет? Пусть поживут в своё удовольствие. Но пока было под вопросом, удастся ли вообще вернуть Янус в работу.

— После восстановления Януса, — сказал дрон, — я рекомендую провести перенос на них в первую очередь. А уже потом на твоих родителей. Чтобы не было недочётов.

— Цинично… но логично, — пробормотал я.

И тут со стороны дома раздался крик бабушки:

— Антооон! Живо сюда! Ты чем наволочки на подушках так изгваздал?! Уехала на три дня, а в доме всё будто чёрт рогами перевернул!

— Валь, ты что орёшь, как потерпевшая?

— Чего ору? Да погляди! Три дня оставила тебя с внуком, а тут немытая посуда, пол грязный. Так ты ещё и не проследил за Антоном! Пришёл грязный, так и завалился спать. Глянь — вся наволочка зелёная!

— Окно закрыла — и живо в дом. Сейчас зайду, будет разговор, — спокойно, но с нажимом выпалил дед.

— Не нужно окно закрывать, дома духотень! Ещё и воняет чем-то!

Судя по громкому хлопку двери, дед не стал дожидаться, пока его дорогая супруга закончит тираду или, не дай бог, прислушается к нему. Из дома послышался его выкрик: «Ну-ка, в сторону!» — и следом громкий удар оконной рамы. Окно закрылось.

Дальше разобрать слова было невозможно, но по гулу становилось ясно: перепалка шла знатная.

Я повернулся к висящему в воздухе дрону. Тот делал вид, что чешет верх корпуса манипулятором, и произнёс:

— Милые бранятся — только тешатся, да, Макс?

Я выдохнул:

— Да мля… воркуют голубки.

Минут через пятнадцать шум стих. Хлопнула дверь, и в гараж буквально влетел раскрасневшийся дед. Быстрым шагом прошёл мимо меня к столу со сверлильным станком, упал на колени и засунул руку под стол. Судя по всему, искал что-то на ощупь.

— Ага! — радостно воскликнул он и вытащил руку. В ней оказалась начатая полулитровая бутылка вина.

Быстро осмотревшись, сорвал пробку и сделал пару огромных глотков прямо из горла. Потом, с умилением и блаженным спокойствием глянул на меня:

— Да хай бы её теты побрали…

«А вот и ещё фразочка в копилку», — подумал я.

Дед махнул свободной рукой, мол, «да ладно», и протянул мне бутылку:

— Будешь?

Я покачал головой.

— Да ладно, вырос уже — немножко можно.

— С твоими стрессами тебе нужнее, — парировал я.

— И то верно… — пробормотал он, снова приложившись к бутылке.

Закрыв пробкой и по-воровски озираясь, дед засунул её обратно под стол. Не вставая, повернул ко мне голову:

— Ну, ты понял. Бабке — ни слова. А если захочешь, разрешаю. Только всё не пей. Выпьешь — иди где-нибудь пошатайся, чтоб бабка не заметила… или, не дай бог, кто из посёлка.

Не став его разубеждать, я просто кивнул. Дед в ответ тоже кивнул.

«Вот мы и заключили неписаный мужской союз», — подумал я. — «Секреты от остальных у нас теперь общие».

Дед, не поднимаясь с колена, поднял глаза на верстак. Увидев заряжающийся аккумулятор, довольно хмыкнул:

— Ай, молодец, Тошка! Всё правильно подключил. И полярность не перепутал. Я-то сам иногда плюс с минусом мешал, а ты смотри — сам сделал и не ошибся. Эх, инженер растёт!

В наушниках тут же раздался раздражённый голос дрона:

— Я на этом куске говна своими манипуляторами полярность проверял! Был бы у меня лазерный гравер — не поленился бы выпилить прямо на клеммах, где плюс, а где минус!

Я только слегка улыбнулся, осознавая, что у дрона подгорает виртуальная металлическая задница из-за действующей эмоциональной матрицы.

— Антош, ты давно поставил его на зарядку? — спросил дед.

— 26 минут и 32 секунды, — отчеканил Двенадцатый.

Я пожал плечами:

— Ну… минут двадцать с лишним назад.

— Пару часов — тогда его можно не трогать. Есть желание потоптаться на огороде?

— Знаешь, не совсем. Хотелось бы просто посидеть и привести мысли в порядок.

Дед с какой-то грустью повернулся в сторону заветной заначки, выдохнул:

— Ну и ладно. Если что — я на огороде, выполняю очередное партийное задание нашего генерала в юбке.

— И да, не переживай, — добавил он, уже в дверях. — В ближайшее время она тебя донимать не будет. Ну, по крайней мере, до следующего сногсшибательного удара мочи в голову.

Я улыбнулся и кивнул. Дед вышел.

Мы снова с Двенадцатым остались наедине. А в голове уже начинал рождаться план мести тем трём уродам, что убили Антона.

— Двенадцатый, знаешь, о чём я подумал? — я расплылся в озлобленной улыбке. — Нужно спланировать максимально жёсткий и практичный, но при этом не слишком заметный план наказания.

— Макс, у меня есть несколько идей. Но сначала уточнение: мы собираемся их убить?

— Нет, что ты, дружочек, мы же не звери, — сказал я с ухмылкой. — Мы их только покалечим. Так, чтобы всю жизнь помнили. А если вдруг погибнут случайно… ну, ничего страшного.

— Я начал генерировать варианты после того, как стало ясно: они не собираются оставлять тебя в покое. К тому же они уже нанесли ущерб твоему новому телу. Хотя, с моей точки зрения, правильнее было бы просто убить их быстро и безболезненно перед самым хронопрыжком.

Я повернул голову на дрона. Тот зачем-то опустился на верстак и сделал вид, что прилёг, а не парит в воздухе, как обычно.

— Ничего себе, — протянул я. — Дружочек, раньше я не замечал в тебе такой кровожадности.

— Это не кровожадность, Макс. Это логический расчёт. Убираем нестабильную переменную, которая может оказаться фатальной в моё отсутствие.

— У тебя планы только на этих троих? Или Леонида тоже нужно убрать?

— Повторяюсь. Уже с явным нажимом сказал Дрон, Это нестабильные переменные, которые нуждаются в устранении. Не обязательно убийством, но оно было бы предпочтительнее с точки зрения затрат времени и энергии.

— Нет уж, — я закатил глаза. — Давай по-моему. Красиво и без самодеятельности.

— Хорошо. Так ты решил, где и как мне их нужно каз… — дрон замолчал на полуслове и поправился: — наказать?

Я понимал: внутри его электронных мозгов шёл такой же сумбур, как и у меня. С одной стороны — холодный расчёт, с другой — злость за то, что кто-то обидел его «семью».

— Дружок, давай-ка научим их прыжку веры.

— Откуда и с какой высоты их сбросить, Макс?

— Да подожди ты, — я фыркнул. — Неугомонный. Помнишь ту заброшку, где они из меня выбивали дух? Сгоняй туда, просканируй всё. Потом вернёмся и составим отличный план.

Дрон поднялся, закрыл седло мотоцикла и «уселся» на него.

— Теперь я понимаю, что ты задумал.

— Неужели? Раскрой мне секрет моих же планов.

— Оптимально — третий или четвёртый этаж. Возможно, выше. Нужно определить, где открытое пространство максимально опасно для падения.

Его синий огонёк мигнул — словно подмигнул мне.

— Всё верно. И, кстати, у тебя неплохо выходит подмигивать, — я осторожно сел рядом на мотоцикл, положив ладонь на его корпус. — Давай, стартуй.

— Хорошо, Макс. Примерное время — 30 минут. Но сейчас слезай. Я держу мотоцикл тяговым компенсатором, иначе при твоей попытки слезть вероятность падения — 76%.

Я оттолкнулся ногой от двигателя и спрыгнул. Дрон взлетел, снова подмигнул и растворился в голографическом поле. О его отлёте напомнила лишь дверь гаража, которая сама собой открылась.

Взобравшись на чердак, я подошёл к Янусу и опустил злосчастную крышку капсулы. Металлический щелчок отозвался в тишине, и всё вокруг стало казаться ещё тяжелее.

Спустившись вниз, я присел и залез внутрь короба. Нащупав пару силиконовых стяжек, снял рубашку и снова примотал стабилизатор к левой руке — чуть выше локтя. Он почти не ощущался: лёгкий вес и мягкие стяжки позволяли забыть о его присутствии, а фиксация выходила надёжной.

На всякий случай я взял ещё пару, сунул в передний карман и застегнул рубашку, на единственную пуговицу. Эти тонкие, гибкие полоски легко выдерживали до ста пятидесяти килограммов. Пусть будут, — подумал я, чувствуя странное спокойствие от этой простой подготовки.

Спрыгнув вниз, я осмотрелся в гараже. Внутри висело какое-то смутное, давящее чувство. Решив развеяться, я вышел во двор, но ощущение не отпускало. Сначала я думал, что гнетущая атмосфера связана с гаражом, но нет — во дворе стало немного легче.

Решив выйти и погреться на солнышке, я вспомнил, что перед домом, у забора на улице, стоит старая деревянная лавочка с облупленной краской, сколоченная из двух пеньков и облезлой доски между ними.

Выйдя со двора, я подставил лицо солнечным лучам. Было тепло, и то всепоглощающее чувство — то ли уныния, то ли грусти — начало отступать. Сделав несколько глубоких вдохов, я ощутил приятную смесь запахов трав и хвойного леса. Я подумал, что день за днём, даже в прошлой жизни, проводя время в суете, я терял или вовсе не замечал этой красоты момента, которая окружала меня. Медленно, но уверенно чувство спокойствия и безмятежности вытесняло тот негатив, который последние дни буквально фонтанировал в моей жизни.

Сейчас хотелось покоя и, может, слегка разбавить деревенскую тишину тихой, еле слышной музыкой на фоне. Присев на лавочку, я запрокинул голову кверху и улыбнулся, уже забывая, почему на меня навалилось это состояние. Подняв руку, я хотел выбрать плейлист Only Relax, но затем решил довериться алгоритмам слабенькой, но всё же языковой модели, которая считывала мои показания. Включив «Музыку под настроение», я, не глядя, нажал кнопку воспроизведения. В ушах, подстраиваясь под шум окружающей среды, тихо, едва слышно заиграла мелодия.

Греясь под солнцем, мысли текли плавно, и я поставил себе мысленную галочку: нужно чаще так делать, чаще наслаждаться безмятежностью. На третьем треке я решил, что довольно, и остановил музыку — от головной боли не осталось и следа.

Но долго наслаждаться пением птиц и тишиной мне было не суждено. Всё ближе и ближе по дороге, представлявшей собой смесь грязи и когда-то высыпанного щебня, слышались приближающиеся шаги. Из-за разросшихся кустов сирени невозможно было увидеть, кто идёт, только слышалось лёгкое постукивание палки и шаркающий звук. Почему-то именно этот стук сразу вызвал у меня ассоциацию со старухой Лерой, которая когда-то обвиняла меня в краже её персиков.

Впервые я вспомнил её не тогда, когда ранним утром зашёл в деревенский туалет и не обнаружил там бумаги. Там был только одинокий гвоздь, на котором заботливо висели смятые газеты, а венцом разнообразия стала уже неоднократно использованная Красная книга с протоколами очередного съезда КПСС. Вспомнил я Леру позже — когда заметил в туалете палку из орешника. Сначала не понимал, зачем она там. Но потом дошло: инструмент, чтобы «смахнуть» мимо попавшее, если промахнёшься в крохотную дыру.

И вот теперь, чтоб мне всю жизнь подтираться этими протоколами съездов КПСС, по дороге топала целеустремлённая Лера-Мегера. Палку она то ли не использовала, то ли держала для антуража, но шла быстро и явно не к нам.

Увидев меня, старушенция остановилась и взглянула сверху вниз. Взгляд был такой, каким смотрят на раздавленного тупого питомца, случайно угодившего под гравитационный столб посадочного модуля.

И тут меня накрыло желание отомстить. Нет, даже не месть — азарт. С трудом сдерживаясь, чтобы не заржать, я выкрикнул:

— Явилась, старая воровка! Да как совести хватает? Вчера, значит, утром у нас туалетную бумагу украла, а сегодня, как ни в чём не бывало, идёшь — присматриваешь, у кого бы ещё наворовать! Засратая воровка!

Результат превзошёл все ожидания. Если раньше её глаза были уровня «лемур на максималках», то сейчас они вышли на новый рекорд. Это были глаза уровня «сова на кофеине». А рот, с отвисшей челюстью, напоминал чёрную дыру, готовую засосать даже собственную смерть, если та решит заглянуть в гости.

Вместо ответа бабка выронила палку и начала хрипеть, пятясь назад. Похоже, такого она от меня не ожидала. А я решил добить эффект — ткнул в неё пальцем и добавил:

— Видел! Видел сам, как утром ты в туалет к нам залезла! Схватила бумагу, прикусила и на четвереньках через огороды побежала!

То ли до неё наконец дошёл смысл обвинения, то ли её шаблон действительно разорвало в клочья, но бабка споткнулась и рухнула на задницу. Я прикусил губу, чтобы не заорать от смеха, и, хлопнув калиткой, рванул во двор.

Потом понял, что надо «добить». Приоткрыл калитку, высунулся наполовину, снова указал на неё пальцем и выкрикнул:

— Воровка туалетной бумаги!

На этот раз уже не сдерживаясь, закрыл калитку и пошёл к лавочке, чтобы спокойно отсмеяться.

Минут через пять, отдышавшись от хохота, я услышал в наушниках голос Двенадцатого:

— Полное сканирование здания завершено. 3D-модель построена. Возвращаюсь.

— Отлично! — вслух произнёс я. — Надеюсь, ты нашёл подходящее место.

— Да. На третьем этаже теперь идеальное условие для «случайного» падения вниз.

— Теперь? — прищурился я. — Ты что, решил выломать кусок стены?

— Почти. Вернусь — покажу, — спокойно доложил дрон.

— Хорошо, жду, — радостно сказал я.

— Антош, кого ты ждёшь? С кем это ты разговариваешь? — с порога спросила бабушка Антона, стоя с ведром в руках и недоумённо крутя головой, словно пытаясь найти моего собеседника.

Я замер. Воздух мгновенно стал вязким, а пауза — оглушающей.

И вот как назло Дрон молчал, а я перебирал все возможные варианты. Спихнуть всё на разговор по телефону не получится, и, не придумав ничего лучшего, выдал первое, что попалось в голову:

— Бабуль, да это... я сам с собой, — пробормотал я, опустив взгляд. — После той драки на заброшке... ну, башка болит, вот и бормочу.

— Одиноко, бабуль. После мамы с папой...

Её взгляд смягчился, но подозрение осталось. Она потрепала меня по плечу:

— Антош, ты после тех хулиганов не в себе. Голоса, что ли, слышишь?

Я отрицательно покачал головой. Бабулька ушла на улицу, хлопнув калиткой, при этом бормоча:

— Бедный мальчик, совсем с ума сходит...

В наушнике Двенадцатый шепнул:

— Макс, она не купилась до конца. Подлетаю. Заходи в гараж.

Я зашёл и, запрыгнув на верстак, уселся рядом с кипящим аккумулятором. Оставленная мною открытой дверь захлопнулась, давая понять, что Двенадцатый уже здесь, и дрон снял маскировку.

Не дожидаясь вопросов, он развернул голограмму: передо мной стояла точная миниатюрная копия заброшенного здания вместе с двухсотметровым периметром вокруг.

— Ну рассказывай, что ты там поправил.

Изображение приблизилось, словно камера влетела в окно третьего этажа. Проекция увеличилась, развернувшись на всю ширину гаража. Передо мной была до боли знакомая копия того места, где из Антона выколачивали дух те трое.

Вместо растерянности, вызванной разговором с бабушкой, во мне просыпалась злоба и желание мстить.

Третий этаж выглядел как сырой бетонный каркас без отделки. Полы — неровный бетон с трещинами и лужами от дождя. Местами мох и плесень. Стены — голый серый монолит с торчащей арматурой. Зал метров пятнадцать на десять, потолок — плиты, с которых капает вода.

Дрон подсветил ключевые детали плана красным и начал объяснять:

— Главная ловушка — отсутствующая часть внешней стены на краю зала. Я выломал парапет из арматуры, и там теперь чистый обрыв. Голограмма «продлит» стену и пол, создавая иллюзию платформы. Когда эти уроды бросятся за тобой — провалятся вниз.

— Просто идеально, дружок, — потирая руки от предвкушения, сказал я. — Только тебе нужно будет их отсканировать, когда они будут подходить. На случай, если побегут не все сразу, а по одному, чтобы у опоздавших создалось впечатление, что их дружки стоят на воображаемом полу.

— Отлично, так и сделаем. Придётся немного импровизировать, но идея такова: их нужно спровоцировать и разозлить настолько, чтобы они сломя голову бросились за воображаемым Антоном. И, желательно, сломали бы себе что-нибудь — хотя бы всё, что ниже неё.

— Макс, у меня к тебе срочный вопрос, — внезапно сказал дрон. — Сколько этапов обновления ты сделал для моего ядра?

Вопрос выбил меня из колеи. Нахмурившись, я пытался понять, о чём вообще речь, и уточнил: — Обновление ядра? Оно же было одно, когда я поставил коннектор, совместив новое оборудование с основными системами. Почему ты спрашиваешь?

— Очень странно, Макс. Я обнаружил, что до запуска нового оборудования у меня уже было обновление ядра. А сейчас в очереди висят ещё два, помеченные как «2» и «3», с твоей цифровой подписью. Первое обновление прошло, когда я был в хроносе, — оно пришло внезапно, но перезагрузки не потребовало. Если считать его первым, а вторым — то, что прошло после подключения нового оборудования, то почему ещё два обновления помечены как «2» и «3»?

Паранойя захлестнула меня. Неужели кто-то раскусил особенности моего дрона и подсунул закладки, как с Девятым, который меня подорвал? По спине пробежал холодок, и я машинально отступил от Двенадцатого, будто этот шаг мог спасти меня, если дрон вдруг рванёт с расстояния вытянутой руки.

— Макс, не бойся, — сказал дрон. — Я проанализировал: сертификация твоих прошивок — сто процентов.

На голограмме вспыхнули зелёные файлы «Update 2» и «Update 3». Под ними — зелёный сертификат подлинности.

Подделать такие сертификаты невозможно — система проверок учитывала множество контрольных фраз, произнесённых с определённой интонацией, и показания тела. Например, в фразе «горный жопогрыз» я должен был коснуться языком верхнего правого зуба. Даже если кто-то подслушает фразу, понять, что я делаю — касаюсь зуба, сжимаю сфинктер или ещё что-то, — нереально. Фраз и действий было множество.

Сертификаты были подписаны мной, Максимом Лиром. Подлинность подтверждена. Паранойя отступила, вытесненная непониманием.

— Макс, это точно твоя прошивка, — сказал дрон. — Я предлагаю установить её на виртуальной машине сейчас, пока есть время.

— Да, моя, но я не помню, чтобы делал для тебя четыре! Я делал только одну, и она успешно установлена. Подожди-ка, покажи время скачивания этой прошивки.

Двенадцатый развернул подробные сведения о прошивке номер два. Дата попросту отсутствовала.

— Э, нет, дружочек, — сказал я. — Эта хрень взялась неизвестно откуда, да ещё и без временных меток! Да, она подписана мной, но…

Договорить я не успел. Системный голос дрона объявил: — Бэкап успешно сохранён. Выполняю перезапуск.

Дрон с тяжёлым стуком рухнул на верстак, прокатился по доскам и ударился о сверлильный станок с глухим металлическим звуком. Я хотел подбежать и схватить его, но понимал, что процесс обновления запущен, и ничего уже не поделать.

Закрыв глаза, я выдыхал, считая до трёх. На последнем выдохе вместо «три» вырвалось: — Да долбаный ты самоубийца!

Я понял: я сам убрал директивы, и теперь он волен делать что хочет. Но, твою мать, прошивка, взявшаяся ниоткуда, которую он решил накатить… Это явно пахло чем-то нехорошим.

Оставалось только ждать. Сев на пенёк рядом с мотоциклом, я увидел, как дрон издал протяжный писк и трижды мигнул окуляром — распаковка прошивки началась.

Сухой голос системы произнёс: — Обновление системы неудачно. Файл прошивки повреждён или несовместим. Выполняется откат системы из последнего бэкапа… Успешно. Инициализация модулей… Проверка систем завершена. Запуск оболочки.

Дрон медленно перекатился, уставился на меня окуляром, затем плавно поднялся, окутался голографическим полем и вылетел — судя по грохоту, через дверь.

В наушниках раздалось:

— Я буквально на минуту, Макс.

Выйдя за ним во двор, я поднял голову и услышал уже не в наушниках громкие матерные выкрики, по сложности построения тянувшие этажей на десять.

Казалось, их орёт какой-то вечно синий бухарик с портативной колонкой в руках, сброшенный с прогулочного флаера.

Эпичность рассказа о том, кого, сколько раз, в каких позах и с помощью каких неприспособленных инструментов он нетрадиционно любил, заставила мой левый глаз подёргиваться. А ведь я и сам частенько ругаюсь.

Ругань прекратилась так же резко, как началась. В наушниках раздался спокойный голос дрона: — Зайди в гараж, Макс.

Я, как болванчик, зашёл в гараж, оставив дверь открытой, всё ещё под впечатлением от выкриков друга.

— Да, и правда работает, — сказал дрон, появляясь напротив меня.

— Что работает? — вопросительно глянув на него, сказал я, подняв брови. — Та самая прошивка? Это была она?

— Психологи поддерживают идею крика как способа высвобождения стресса и негативных эмоций. Похоже, они правы…

— Эээ… — только и смог протянуть я.

— Я сейчас в шоковом состоянии. Только не проси сократить ресурсы на эмоциональную матрицу — это тот опыт, который мне нужен. Понимаешь, эта прошивка применилась самостоятельно. Я заархивировал третью часть и пытаюсь вычислить подпроцесс, который запустил её распаковку. Не знаю, повезло нам или нет, но она оказалась битой, и система откатилась до архива, сделанного мной буквально несколько секунд назад, когда я ощутил стороннее вмешательство. Хорошо, что я запустил архивацию оболочки и нетронутого ядра. Сейчас на основе бэкапа запускаю виртуальную машину и попытаюсь разархивировать третью часть обновлений. На это потребуется время, выделяю десять процентов мощности.

— Э, нет, дружочек, так не пойдёт. Выводи логи — в них сто процентов есть вся информация о твоём принудительном обновлении.

— К сожалению, Макс, восстановление из бэкапа уничтожило всё. Файл прошивки и логи — не исключение.

Я почесал нос и подумал, что кто бы это ни сделал — следы он заметать умеет ой как хорошо.

Но мысль о том, что кто-то научился подделывать сертификаты да ещё и так искусно маскировать, вычищая за собой хвосты, была тревожной. Явно очень смышлёный тип в этой теме.

Противовесом этим мыслям служило то, что ничего плохого не случилось за то время, пока я не знал о том, что Двенадцатый обновлялся, пусть и поверхностно, но всё же без моего ведома.

Дрон полетел на чердак, оповестив в наушниках:

— Макс, я наверх, поковыряюсь в Янусе. Если понадоблюсь — на связи.

Выдохнув, я сказал:

— Бро, ты если что не держи в себе, я всегда готов к разговору. И главное — не забывай, что я тебя понимаю.

Дрон спустился, выглянул из лаза на чердак и молча кивнул, изменяя ось наклона так, чтобы его окуляр качнулся сверху вниз. Затем скрылся за досками, и в наушниках раздалось:

— Сейчас я должен подумать основательно. Но спасибо.

Уверенными шагами я подошёл к верстаку, взобрался на него и встал так, что плечами и головой оказался уже на чердаке:

— Послушай… я не знаю, о чём ты сейчас будешь думать и какие у тебя появятся умозаключения, и, возможно, они будут для тебя правильными. Но, пожалуйста, не делай необдуманных поступков. Помнишь? Мы семья. И я сделаю всё, что в моих силах, для тебя.

В этот раз дрон молча повторил кивок и подмигнул мне.

Я понял: не всё так плохо, и какой-нибудь фигни он не натворит — будь то внезапная мысль перебить всех, кто может мне угрожать, или улететь куда подальше и самоуничтожиться.

Но отбирать мой подарок — эмоциональную матрицу — и делать его обычным болванчиком, выполняющим приказы, я не собирался. До слияния наших разумов, возможно, я бы и задумался: по логике лучше отключить эмоции, чтобы случайно не столкнуться с его неповиновением или поступком, сделанным на чувствах. Но теперь об этом и речи быть не могло.

В голове проскользнула мысль: а не воспользоваться ли дедовой заначкой, немного понизив мозговую деятельность? Но это было не в моих принципах. Если есть вопрос или какая-то непонятная тема — её нужно обмозговывать до тех пор, пока не будет ясного умозаключения. Пусть решение и не будет найдено, но конечная мысль должна быть сформирована — иначе это превратится в блуждающую в голове хрень, которая будет постоянно напоминать о себе в самый неподходящий момент. А если основательно подумать и поставить галочку, что на данный момент, при данном количестве информации, решение принято, — оно не будет напоминать о себе.

И ещё — нужно заняться своим телом. Последнее столкновение с троицей показало меня не с самой лучшей стороны.

Я развернул маленький голографический экран часов и начал вносить необходимые заметки.

Подпункт один — найти подходящее место для складирования наворованных мной припасов.

Подпункт два я вывел как цикличный: повышение силы и выносливости. К нему прикрепил ярлык от персонального тренера. В этой маленькой программке содержалась вся нужная информация, а если накатить пиратский патч, то она могла советовать не только что и в каком количестве есть, и как правильно выполнять упражнения, но и рекомендовать не совсем легальные, но эффективные препараты для достижения целей.

Ага, ещё нужно попросить Двенадцатого ночью нагрянуть в аптеку за минимальным запасом лекарств.

Как говорил мой батя: запас карман не жжёт.

Правда, он упоминал не совсем карман, а что-то про задницу… но мне эта интерпретация нравится больше.

Глава 6. Моя мёртвая полутень

В то же время кабинет Леонида

Тёмно-зелёные стены с дубовыми панелями, массивный стол из красного дерева с недопитой фарфоровой кружкой чая, бронзовой чернильницей и тлеющей в ониксовой пепельнице сигаретой. Леонид, сидя в кожаном кресле, задумчиво постукивал пальцами по столу. Его взгляд терялся вдали, а тишину нарушало лишь тиканье часов. На стене висела карта мира, утыканная цветными булавками.

«Вот это находочка…» — думал он про себя. Конечно, ожидал найти какую-нибудь упавшую болванку, но выкопать такое… это не укладывалось в обычный ход вещей.

Половина тела, с одной рукой. И всё бы ничего: можно было бы списать на очередную разборку местных авторитетов. Или, наоборот, заезжих, которые решили избавиться от остатков конкурента, закопав их подальше. Но раны на теле были буквально залиты каким-то прозрачным и в то же время эластичным веществом. Под ним они оставались настолько свежими, что казалось — их сделали несколько минут назад. В то время как внешний вид самого тела говорил о сроке от суток и больше.

И это странное пятно продавленной травы… словно на ней что-то стояло. Но венцом, главным указателем, был многотонный камень, который по чьей-то прихоти подняли и перетащили почти на метр.

«Да кто, или что, могло такое сделать?..»

Мужчина, чью могилу Леонид приказал выкопать, явно был кому-то дорог. Его тело захоронили — пусть и без креста, но не бросили, а именно закопали, чтобы не попадалось на глаза. Хотя… проще бы, чёрт его знает, что было бы проще.

Непонимание происходящего и какофония мыслей в голове Леонида достигли по его меркам абсолютного уровня. Он прекратил постукивание пальцами по столу и, приложив руку к голове, взял уже остывшую чашку чая. Сделав небольшой глоток, начал рассуждать вслух:

— Так-так… Для начала — о том, что я нашёл что-то необычное. Конкретно что нашёл, знать наверху пока незачем. Сначала нужно сложить хотя бы представление о том, с чем я теперь имею дело.

Леонид вновь погрузился в мысли.

Что мы имеем? Сдвинутый камень. Тело — вроде бы человека, который каким-то образом, будучи при смерти, зарастил свои раны, чтобы протянуть ещё немного. Помятая трава — след от чего-то большого, что исчезло… или улетело.

— Значит, улетело, — вслух сказал Леонид, оставив половину тела «недоеденной».

Нет… если на руке рана рваная, то на туловище — перерубленная, будто гильотиной.

Если один умер, то второй приземлился, избавился от останков и улетел обратно.

Или нет? Тогда как объяснить сдвинутый камень?

И да, точно — на нём была мёртвая птица.

Зачем убило птицу?

Вот тут несостыковка. Если пытаешься спрятать тело — зачем столь очевидно привлекать внимание, двигая камень и оставляя на нём мёртвую птицу?

Может, в него врезались при посадке? Тоже нет. Камень стоял неповреждённый, только птица лежала на нём. Именно она привлекла внимание высланных ребят для осмотра местности, из-за чего стало заметно, что камень двигали.

«А тут ещё с Москвы звонили — просили проверить, что вызвало такое количество помех, из-за которых были заглушены практически все радиочастоты».

Надо будет… — Леонид сделал пометку в записной книжке. — Пусть мои ребята ещё раз его сдвинут и посмотрят: может, под ним есть что-то ещё.

А может быть… что-то вырвалось? Или вылезло из этого тела?

Леониду сразу вспомнился тот, буквально трофейный, фильм, который он когда-то достал на видеокассете для своего редкого видеомагнитофона. «Нечто» из космоса, которое использовало тела других, чтобы жить. Носитель мёртв — находит нового.

Холодные мурашки пробежали по спине Леонида.

Но если оно вырвалось на свободу… кого оно заразило?

И всё же — разумно ли оно? Вспоминая, что тело, которое теперь уже в его голове получило имя «предыдущей носитель», было похоронено… выходит, оно явно разумно.

А значит, насколько бы страшной проблемой это ни оказалось, теоретически с этим «нечто» можно договориться. И поиметь хоть какую-то выгоду.

Ладно, подождём результатов вскрытия и тогда уже будем предпринимать какие-то действия и делать окончательные выводы.

Улыбка медленно наползла на его лицо. Страх и предвкушение переплелись в нём.

«Ну что ж, посмотрим, можно ли с этим договориться».

Немного ранее. Дом Антона.

Валентина была озадачена разговором, который состоялся с её мужем. Тот буквально прямым текстом приказал ей засунуть свои хотелки куда подальше. А такое он себе позволял только в крайних случаях либо когда был в нетрезвом состоянии. Но запаха спиртного она не чувствовала, и это тревожило её ещё больше. Неужели за те три дня отсутствия всё так кардинально изменилось?

Её опасения подтверждало и поведение внука, который вместо спокойного и доброго мальчика повысил на неё голос, да ещё и отказался помочь по хозяйству. Но более пугающим был его разговор с самим собой. Неужели на её мальчишку действительно свалилось что-то, что так кардинально его изменило?

Она привыкла всегда держать ситуацию под полным контролем, но здесь было абсолютно обратное. Да ещё и непонимание — как эту ситуацию решать и нужно ли вообще решать.

Выйдя во двор, ход мыслей был прерван «картиной маслом»: перед забором, сидя на земле, находилась её старая знакомая Валерия, которую она знала ещё со школы. Та самая Валерия, что когда-то усердно боролась за внимание теперь уже её мужа Петра.

Характер у Леры был, мягко говоря, своеобразный. Валентина всегда считала её «не от мира сего». Где-то в глубине души она записала эту женщину во враги и всеми правдами и неправдами пыталась испортить жизнь объекту своей ниоткуда взявшейся неприязни.

Но сейчас у Валентины было явное недоумение: почему Лера сидит напротив их дома и молча смотрит на калитку? Подойти к ней и спросить желания не было — это всё равно что самостоятельно потревожить осиное гнездо. Но банальное сопереживание за одноклассницу, да и просто человеческая жалость взяли верх.

Подойдя с пустым ведром, она всё же спросила:

— Валерия, ты в порядке?

Та медленно повернула голову, словно только что заметила, что рядом кто-то есть, и, открыв рот, на манер сирены воздушной тревоги начала выкрикивать что-то невнятное:

— Да этот… Я же ему… Я не воровала! Он придумал! Это неправда! Он сущий дьявол, он не ребёнок!

Брови Валентины поползли вверх, а ведро она отставила на землю. Подойдя ближе, искренне пытаясь помочь, взяла «подругу» под руки и приложила усилия, чтобы поднять. Но та явно не желала вставать: её крики становились всё сумбурнее. Лера подняла руку, указывая на калитку, и продолжала нести чушь:

— Я не брала бумагу! Он всё врёт! Он дьявол, дьявол!..

Приложив последние усилия, Валентина всё-таки сумела поднять старую одноклассницу на ноги и начала отряхивать подол её платья от прилипших веток и дорожной пыли. А та, к её недоумению, уже бормотала гораздо тише:

— Да я же не врала… а он не видел… не было такого…

Не желая разбираться, что именно она «не брала» и чего «кто-то не видел», а в душе жалея, что вообще подошла, Валентина уже как ребёнку начала спокойно говорить:

— Да-да, никто не видел, ты не брала, всё хорошо. Иди домой, отдохни. У тебя, наверное, давление. Сходи к Палычу, он сейчас вроде трезвый, давление тебе померяет. А если что — и телефон есть, скорую вызовут.

Дождавшись, пока старушка утихнет, Валентина, пятясь назад, аккуратно подняла ведро и направилась к колонке. Обернувшись, заметила, что «гнусавая» (так Леру все называли за глаза) стоит и что-то бормочет себе под нос.

Отвернувшись, Валентина покачала головой. «Странно… Может, магнитные бури? А может, полнолуние — вот у гнусавой и обострение». Размеренным шагом направилась к колонке. Повесив ведро на ручку и нажав, набрала немного воды, сполоснула, крутанула, смыла грязь со стенок и выплеснула мутную воду. Потом снова повесила ведро и начала наполнять его чистой водой. А задуматься было над чем: внук, с которым явно что-то произошло, разговор впереди, и тут ещё припадок у этой недалёкой…

Наполнив ведро, Валентина зашаркала галошами по траве — местами редкой, местами густой — и направилась к калитке. Видя, что её одноклассница всё ещё стоит и смотрит в одну точку, она снова ощутила жалость. Возиться с ней не хотелось, но помощь требовалась. Решила проводить Леру к Палычу — единственному в деревне доктору. Пусть и пьющему, любившему поорать и вывалить на всех тонну своих проблем трёхэтажным матом, но другого выбора всё равно не было.

Поставив ведро возле калитки, Валентина хотела позвать Антона, чтобы тот занёс воду в дом. Но, вспомнив, как жёстко — и другого слова не подобрать — её отчитал муж, решила поступить так, как он говорил: не тревожить ни его, ни побитого мальчишку, которому, по словам мужа, и так досталось очень неслабо.

Подойдя к Лере, интерес всё же пересилил. Валентина спросила:

— В чём дело, Лера? С тобой всё в порядке? Что случилось на этот раз?

Взгляд у гнусавой оказался более осознанным и явно озлобленным. Она резко повернула голову и уже внятно обрушила обвинения:

— Твой внук! Ты знаешь, он сказал, что я у вас туалетную бумагу украла, и сам видел! Нет у вас никакой туалетной бумаги! Я не брала! Он всё врёт!

У Валентины наконец начала складываться хоть какая-то картина происходящего. Но слово «чего?» всё равно вырвалось само собой. Не разбираясь, откуда и какая бумага, она задала вопрос:

— Ну если ты утверждаешь, что не брала её, откуда знаешь, что у нас её нет?

В ответ — вытаращенные глаза Леры, в которых читалась ненависть ко всему миру:

— Это ты! Ты его науськала! Ты ему сказала, что я украла бумагу! Я не брала никакой бумаги!

Не желая переводить ситуацию в ссору и конфликт, Валентина решила попросту сбагрить её врачу. Подошла и, как малого ребёнка, стала успокаивать: гладила по спине и приговаривала:

— Да не было никакой бумаги, не было. Всё хорошо. Никто тебя не обвиняет. Сейчас пойдём давление померяем. А дома, может, ещё чего нальют. Пойдём, моя хорошая, пойдём. Всё хорошо…

Похоже, монотонный голос Валентины подействовал: Лерочка снова перешла в режим бормотания. Воспользовавшись паузой, Валентина взяла её под руку и повела к соседскому дому, приговаривая:

— Всё хорошо, сейчас давление померяем…

Но едва они сделали несколько шагов, со стороны двора соседа раздалась ужасающая, громкая матерная тирада. В ней было столько изощрённой жестокости и противоестественной «любви» ко всему сущему, что обе оцепенели. Особенно врезалась фраза о том, что всех нужно посадить на ножки перевёрнутой табуретки и крутить эту самую табуретку на том органе, о котором детям лучше не знать.

Валентина и Лера молча уставились друг на друга. Несмотря на почтенный возраст, фантазия матершинника загнала их в ступор. Первая опомнилась Лера: вырвала руку из локтя подруги и рванула к себе домой, выкрикивая:

— Бесы! Тут одни только бесы! Дьявол здесь! Он уже здесь!..

Валентина, оставаясь в полуступоре, покачала головой. И не знала, радоваться ли тому, что ответственности за гнусавую на ней теперь нет, или возмущаться выходкой пьяного соседа — ведь выкрикивать такие мерзкие непотребности было некому, кроме него.

Валентина, находясь в прострации после матерной тирады, как ей казалось, уважаемого (хоть и пьющего) врача, пыталась думать — и ей это удавалось с трудом. Но желание узнать абсолютно всё, что произошло в семье во время её отсутствия, чтобы помогать советами и исправлять то, что ей не нравится (а значит, было неправильным), взяло верх. Взяв ведро с водой и зайдя во двор, мысли начали восстанавливаться в правильном порядке: главным было узнать, что сейчас с её внуком. А лучшим способом, чтобы он не переживал так сильно, казались конфеты, которые она привезла.

А тут ещё дорогой супруг совсем плюнул на домашние обязанности: у него было целых три дня, чтобы подвязать помидоры, а он даже не соизволил помыть посуду. И телевизор ещё не работает — ведь тяжело было попросить Светкиного Сережу, он же в городе работал телевизионным мастером и мог бы за небольшую сумму починить аппарат, который уже вторую неделю отказывался включаться.

Уже находясь на кухне и раскладывая продукты по холодильнику, Валентина буквально ощущала, что без неё в семье всё рушится — всё то, что она так долго и самоотверженно выстраивала. Не желая отставать от соседей и бояться осуждения в деревне, ей было обидно и то, что даже просить внука о помощи было нельзя: при таком количестве накопившихся дел это только усугубляло положение. Но желание сдаваться или просто отпустить ситуацию было не в её правилах — всё должно быть так, как она решила; иначе будет хаос, из-за которого соседи начнут перешёптываться и указывать на них пальцем. Допускать такое у неё уж точно не входило в планы.

Но любовь к внуку, который остался без родителей и ещё пострадал от хулиганов, побеждала. На хулиганов обязательно нужно написать заявление в милицию — пусть и не рассмотрят всерьёз из-за связей, но все в деревне должны узнать: даже если закон не поможет, это подорвёт авторитет семьи Серовых, за который они так сильно борются. Да, пусть их побаиваются, но это не помешает другим в посёлке делать им пакости, зная, будто внук Леонида избил их безобидного маленького Антошку.

Взяв кулёк с привезёнными конфетами, она твёрдо решила разобраться и узнать всю ситуацию так сказать из первых уст, чтобы знать, как поступать дальше.

То же время. Воинская часть Леонида.

Леонид, озадаченный, но с затаённой радостью, шёл к медчасти, которую временно закрыл и поставил под охрану. С каждого — от часовых у дверей до штатных врачей, срочно переквалифицированных по его приказу в патологоанатомов, — он взял подписку о неразглашении.

Несколько минут назад прибежал охранник с докладом: местные светила науки и медицины, упорно не покидавшие медпункт, похоже, нашли что-то стоящее в той половине тела, которая теперь окончательно именовалась как «пришелец».

День был ясным, солнце припекало, запах сосновой хвои смешивался с пылью от асфальтовой дорожки, ведущей мимо казарм и плаца, где старшина хрипло гонял новобранцев. Медчасть — обшарпанное кирпичное здание с выцветшей табличкой «Медицинский пункт» — ждала за тяжёлой скрипучей дверью.

Внутри пахло йодом и спиртом. Врачи склонились над распотрошённой половиной тела. На старом деревянном столе, обычно заваленном бумагами и пузырьками зелёнки, теперь лежали инструменты и подписанные образцы.

Штатный доктор Петрович, с очками на кончике носа, переглянулся с коллегами. Судя по их виду, работали они давно, но расходиться явно не собирались.

Леонид шагнул ближе, сапоги гулко стукнули по вытертому линолеуму.

— Докладывай.

Петрович дрожащими руками передал ему папку с записями.— Вот заключение по этому… — он кивнул на остатки тела, которое, несмотря на свежие порезы, напрочь отказывалось кровоточить.

Леонид взял папку, чтобы разглядеть написанное. Очки ему прописали давно, но носить он их не любил, а зрение уже начинало подводить. Прищурившись, он принялся изучать наскоро написанное его штатным врачом.

Объект: «неизвестный» — так именовалась найденная половина тела.

Верхняя половина туловища мужчины, возраст 30–40 лет. Обнаружен 10 июля 1986 года.

Рана на правой руке (ампутация выше локтя) — рваная, с неровными краями и следами термического воздействия. Поверхность покрыта прозрачным гелеобразным веществом, предотвращающим кровотечение. Вещество, предположительно вырабатываемое из крови субъекта, затягивает свежие разрезы при вскрытии.

Тело, пролежавшее около 20 часов, не имеет признаков разложения.

Горизонтальный срез туловища на уровне диафрагмы — рубленая рана с ровными, но слегка зазубренными краями, как от удара тупым предметом; также покрыта гелеобразным веществом.

В ушных раковинах обнаружены капли твёрдого материала, схожего с металлом, без следов внедрения. Образцы геля и металлических капель изъяты для лабораторного анализа.

Довольная ухмылка наползла на лицо Леонида. Указав пальцем на последний пункт, он произнёс:

— Те капли, что нашли в ушных раковинах, — отдать мне.

Вытянув руку, он заметил, как врачи переглянулись и быстро засуетились. Один из них полез в шкафчик, где лежала пробирка с извлечённым, явно неземным материалом.

Худощавый врач дрожащей рукой поднёс заветную пробирку к генералу. Всё его выражение говорило о том, что расставаться с находкой, которую они буквально выковыряли из тела, ему совсем не хотелось. Взгляд из-под очков — робкий, почти как у загнанного котёнка, будто просил: «А может быть, вам они не нужны?..» Но та же дрожащая рука всё-таки положила пробирку в ладонь Леонида.

Леонид поднял пробирку, прищурился, слегка потряс её и услышал характерный звон металла о стекло. Повернувшись к врачу, он сжал находку в кулаке и, выдвинув указательный палец, ткнул им в грудь растерянного, испуганного человека. Его голос прозвучал предельно строго:

— Я полагаю, Артур Петрович, вы помните, что подписали документы о неразглашении?

Врач опустил глаза, молча кивнул, а потом, словно очнувшись, отдал честь и буквально рявкнул:

— Так точно, товарищ генерал-майор!

Чтобы подчинённые прочувствовали всю серьёзность момента, Леонид не удостоил врача полноценным ответом — лишь сухим кивком подчеркнул строгость происходящего.

И всё же забитый на вид врач, еле заметно дрожащим голосом, нашёл в себе силы задать вопрос:

— Товарищ генерал-майор… разрешите отправить имеющиеся образцы в Москву для изучения?..

— Никаких отправок, — практически рявкнул Леонид. — Сдавать будем лично, когда приедут, под опись. А это, — он потряс пробиркой, звякнувшей металлом о стекло, — останется со мной.

Он сделал паузу, выдохнул и уже спокойнее добавил:

— А вы перепроверьте всё дважды. Помните: в Москве вот этой папки, — Леонид потряс другой рукой с зажатой папкой, — будет мало. Поэтому соберите всё, что посчитаете нужным. Чтобы отчёт был минимум страниц двадцать. Перед вышестоящими нам с вами стыдно быть не должно. Ясно всем?

— Так точно, товарищ генерал-майор! — как по команде рявкнули врачи, сотрясая воздух.

Сжав в руке пробирку и прижав к боку папку, Леонид коротко отдал честь и молча, размашистыми шагами, вышел из медчасти.

В это время в гараже Антона кипела активная деятельность. Не найдя ничего лучшего для себя, я решил совместить мозговую работу с рекомендациями взломанной программы-фитнес-тренера. После сбора анализов, до которых она добралась благодаря универсальным часам, программа вынесла категорический вердикт его новому телу: «мышечная дистрофия» с нехваткой множества элементов, необходимых для нормального роста и развития. К заключению прилагался внушительный список, который я сразу же переслал дрону, добавив, что всё это нужно взять с запасом, когда тот ночью нагрянет в аптеку.

Но на этом «тренер» не остановился — нагло потребовал стартовых замеров: проверку гибкости, растяжки и выносливости, чтобы определить, на каком пике сердцебиения работает организм. Для меня это выглядело издевательством: я уже в очередной раз готов был закинуть язык себе на плечо.

Чуть раньше Валентина, держа кулёк конфет, целенаправленно шла в гараж к внуку. Но, заглянув в открытую дверь и увидев, как парень приседает с вытянутыми руками, решила не мешать. Да и самой после горы перемытой посуды нужен был отдых. Усевшись на лавочке, она с интересом наблюдала за внуком, решившим заняться физкультурой.

Мысли унесли её в юность: ещё в довоенные годы почти так же тренировался её отец. От этих воспоминаний на душе становилось тепло, а стремление обожаемого внука к физкультуре радовало вдвойне.

Я прекрасно видел, что за моими попытками тренироваться наблюдает бабушка Антона. Но принципиально закрывать дверь, показывая тем самым нежелание подпускать её к себе, я не стал. Хоть и казалось мне, что на лавочке сидит голодный лев, наблюдающий за куском мяса, который крутят перед его мордой. Именно такое впечатление сложилось у меня о Валентине ещё с нашей первой встречи. Но раз она не предпринимала попыток вмешаться и отвлечь меня своими делами, значит — смотрит, ну и пусть. Не лезет — и на том спасибо.

А в моих наушниках, смешанный с ритмичной музыкой, которую я уже искренне ненавидел, раздавался чрезмерно бодрый и до тошноты позитивный голос виртуального фитнес-тренера:

— Давай, корректор, ты можешь! Ты лучший! Ещё разочек, ап! Молодец, мы не сдаёмся! Вперёд! Отлично получается! Ещё одно приседание… Отлично! Так держать!

— Хватит! — словно сама себе дала аплодисменты программа. — Теперь тебе нужно присесть, положив руки на колени ладонями вверх, и дышать через нос. Как только сердцебиение войдёт в норму — выпей минимум 200 грамм жидкости, желательно содержащую…

Я уже почти не слушал. В голове, словно искра, мелькнула мысль: «Дедову заначку!» И я улыбнулся.

Сев на пенёк возле мотоцикла, я положил руки так, как советовала программа, глубоко вдохнул и, выдохнув, закрыл глаза, ожидая сигнала на долгожданный глоток воды.

То ли решив, что тренировка подошла к концу, то ли просто воспользовавшись паузой, Валентина направилась в гараж к своему внуку.

Зайдя в гараж, старушка обнаружила внука, сидящего на пеньке возле мотоцикла с поднятыми вверх руками. Недоумение росло: зачем он так сидит? Такая поза уместна, если бы он грелся на солнце, подставляя внутреннюю часть рук для загара. Но здесь — тьма, полумрак гаража.

Валентина старалась двигаться как можно тише, но выдало её лишь шуршание заветного пакета с конфетами. Подойдя к внуку, она осторожно положила свободную руку ему на плечо. Реакции не последовало. Решив вывести внука из состояния, которое приняла за задумчивость, она слегка потрясла его.

— Антош, с тобой всё в порядке?

Глаза мальчика открылись. Он не шевельнулся, только ровно и холодно произнёс:

— Я слышал, что ты зашла. У тебя что-то серьёзное?

Валентина опешила. Та же холодная, отстранённая интонация напомнила ей один давний случай: когда она по просьбе односельчан обращалась к главе сельсовета с требованием проложить асфальт на их улице, тот почти таким же тоном задал ей вопрос.

— Антошенька, да я тебе конфетки принесла, — торопливо заговорила она. — Смотрю, ты физкультурой занялся, а я вот сидела, наблюдала… прадеда твоего вспоминала. Он тоже так любил заниматься. Наверное, семейное у вас, передалось от него.

Я же сидел и краем уха слушал, как фитнес-тренер в наушниках резко сменил бодрый режим на медитативный. Голос стал бархатным, тягучим, словно у знатока гармонии со всем сущим:

— Сделайте глубокий вдох носом… расслабьтесь… почувствуйте, как вместе с выдохом уходят все сомнения и заботы. Теперь ещё один вдох… ощутите, как с ним вас наполняет спокойствие и умиротворение…

Не дожидаясь окончания «медитации», устроенной виртуальным тренером, я повернулся к старушке. Стараясь выглядеть максимально дружелюбным и даже улыбаясь, я задал вопрос, который буквально висел в воздухе:

— Я тебя слушаю. Что-то случилось?

— Да вот, Антош, конфет тебе принесла, — повторилась Валентина.

Я, не убирая улыбки, ответил:

— Да-да, я вижу предлог. Но что тебе нужно на самом деле?

В этот момент фитнес-тренер в наушниках закончил тягучую тираду о медитации и познании дзэна. Снова бодрым голосом заявил:

— Отлично, мы с тобой, корректор, взошли на первую ступень нашего пути к здоровью и отличному самочувствию! А теперь тебе нужно пополнить водный баланс. Тренировка окончена. Увидимся ровно через сутки!

И замолк.

Жажда мучила, но оставлять Валентину в гараже — рискованно. Хоть Двенадцатый, скорее всего, уже замаскировал чердак голографическим полем, лишний шанс дать ей что-то заметить я давать не собирался. Я мягко взял старушку под руку и, нарочито игривым голосом сказал:

— Бабуль, давай лучше поговорим на улице. Тут как-то мрачно. Присаживайся на лавку, а я схожу к колонке, попью воды и вернусь. Ладно?

Я аккуратно вывел её из гаража, сопроводил до лавочки и, улыбнувшись, добавил:

— Я на пару минут.

После металлического лязга закрывшейся двери в наушниках ожил Дрон:

— Макс, не знаю, как тебя, но лично меня подобные разговоры утомляют. К тому же они не имеют никакого смысла в нашей ситуации. Настоятельно рекомендую тебе просто уйти, оставив бессмысленный разговор не начатым.

Идя к колонке, я усмехнулся:

— Так-то оно так. Но пока «Хронос» не будет исправен, нам лучше сохранять инкогнито. Если что-то пойдёт не по плану, придётся как-то сосуществовать с местными аборигенами.

— Что за упаднический настрой, Макс? — возмутился Двенадцатый. — Нет, тогда тебе нужно поговорить с бабушкой Антона. Только ради конфет: немного глюкозы в крови, думаю, окажут положительный эффект.

— Ну что ж, мой друг, никакого упадка настроения. Я просто пытаюсь просчитать все возможные варианты и подготовиться. А вот то, что надо бы «захомячить» у бабульки конфеток — тут ты прав.

— Тебе оставить?

— Ха-ха-ха, шутку понял….. Смешная……

Сохранил её специально для тебя в бинарном коде. Почитаешь потом — посмеёшься.

Я улыбнулся. Двенадцатый всё больше начинал напоминать человека.

Жадно глотая холодную воду из-под колонки, я вспоминал далёкое время, когда мне приходилось покупать чистую фильтрованную воду.

Из-за поднятия уровня океанов и глобального потепления, о котором здесь и сейчас никто даже не подозревал, пресной воды в моём времени было крайне мало. Бутылочка настоящей природной воды могла сойти за дорогой подарок.

Мысли о перевалочной базе начали оформляться чётче: основное место должно быть там, где достаточно природных ресурсов, чтобы можно было устроить себе спокойный отдых на месяцы вдали от цивилизации. Фантазия тут же нарисовала давнюю детскую мечту — небольшой деревянный домик у озера, где я мог бы пожить, радуясь тишине и пению птиц.

Понимание того, что первым прыжком исправленного «Хроноса» стоило бы отправиться не так уж далеко в прошлое и пожить пару дней дикарём в лесу, показались особенно заманчивыми. При наличии Двенадцатого дикие звери угрозы не представляли. Закрыв глаза, я уже гулял по воображаемому лесу, вдыхая чистейший воздух и слушая пение птиц…

Из этих грёз меня вырвало внезапное прикосновение — кто-то потрепал мои волосы.

— Привет, Антош. О чём задумался?

Я улыбнулся и произнёс:

— О своей долгой жизни.

Я, хоть и был застигнут врасплох, ответил заготовленной фразой, которая у меня всегда была наготове. Мой друг Георг, коллега и такой же одержимый трудоголик, задал этот вопрос мне, наверное, тысячу раз. Георг буквально жил ради работы и новых проектов. А поскольку занимался созданием синтетических тел, о нём шутили: не женился только потому, что эти тела заменяли ему и жену, и девушку.

Повернув голову, увидел худощавого паренька лет двадцати пяти, в неплохо сидящем пиджаке и с дипломатом в руках. Из-за широкой улыбки он казался воплощением самой доброты и очарования. С той же улыбкой парень произнёс:

— Это хорошо, что о долгой жизни. Но помни: о деньгах и о самой жизни думают только тогда, когда они заканчиваются.

Не переставая улыбаться, он слегка коснулся моего носа, окончательно смутив.

— А пока ты молод, живи моментом. Но знай меру, чтобы последствия не толкнули тебя в спину лет в сорок.

Я вспомнил, как меня буквально толкнуло в спину — прямо капсулой «Хронос». Получив удар «толкача», она швырнула меня внутрь «Януса», и тот при закрытии перерубил меня пополам. И всё это произошло именно из-за того самого «толкача».

И сразу как по заказу второе неприятное воспоминание о солдатах Континентального Союза. Те любили давать своему смертоносному оружию ласковые прозвища — «толкач» или «бумбер».

По сути, «толкачом» оно было лишь на словах этих же солдат. В действительности штурмовая винтовка, имевшая официальное название «ТОЛК-16», буквально разрывала молекулярные связи органических тканей. Но в солдатской среде её прозвали «толкачом» за то, что при попадании в противника в лёгкой броне, казалось будто его просто слегка толкнули, не причиняя никакого вреда. Так и закрепилось это безобидное прозвище. «Толкач»

От пробуждённых воспоминаний я нахмурился. Парню в пиджаке, видимо, показалось, что Антона разозлило это касание носа. Он снова по-дружески взлохматил мне волосы:

— Эй, ты чего хмуришься? Тебе это не идёт.

Парень словно излучал ауру простой искренности, и я поддался этому обаянию. Уже улыбнувшись, я ответил:

— Да я просто задумался о своём, не обращай внимания.

Брови паренька удивлённо поползли вверх:

— Ого, ты прямо изменился. Неужели прочёл ту книжку, что я тебе давал?

В наушниках тут же раздался голос Двенадцатого:

— Макс, я могу быстро залететь в дом и дать сводку по находящейся в нём литературе.

Решив ответить всем и сразу, я коротко сказал:

— Нет.

Двенадцатый отозвался: «Принято».

Паренёк же разочарованно покачал головой:

— Ну и ладно. Но ты прочти обязательно! Мне эти книги очень понравились. А та, первая... поверь, она прям затягивает. Там такие приключения: меч, магия... ой, всё, больше не буду рассказывать! Прочтёшь — потом поделишься впечатлениями.

— Хорошо, договорились, — и кивнул.

— А я вообще-то к вам, — весело продолжил парень. — Константинович попросил ящик починить, говорит, не включается. — Он показал на свой дипломат. — Я даже кое-что из мастерской с собой прихватил.

Решив отыгрывать роль до конца, я улыбнулся:

— Отлично, бабушка как раз на лавочке сидит.

— Спасибо! — отозвался паренёк и, снова потрепав мне волосы, радостно добавил: — Ну, я побежал!

Он скрылся за дверью, которая гулко лязгнула железом.

— «Ящиками» здесь называют телевизоры, — подметил Двенадцатый. — Похоже, именно его он пришёл чинить.

Мой интерес вспыхнул сильнее. Мне и правда хотелось увидеть, как в эти времена выполняли диагностику и ремонт.

Мне уже доводилось ковыряться в воссозданных макетах подобной техники — ещё в школьные годы, когда система определила во мне задатки, считавшиеся подходящими, почти идеальными для направления человек равно техника. После этого выбора оператором, пилотом или силовиком мне быть уже не суждено: система образования выстраивала мою траекторию инженера и вытягивала квалификацию на максимально возможный предел.

Но упорство и терпение, которым мог бы позавидовать каждый в моём классе, совершили почти невозможное — провели тогдашнего недосыпавшего, задерганного учёбой меня за пределы стандартов. Я мог часами сидеть над схемами; ожоги на руках от ещё горячих деталей, поспешно снятых с конвейера, говорили сами за себя. Рядом вырастали горки обугленных корпусов — следы десятков неудачных попыток.

Однажды преподаватель застал меня ночью в мастерской: согнувшегося над распотрошённым корпусом тренировочного дрона, с перчатками-манипуляторами, подключёнными к центрике, словно продолжение моих пальцев.

Увидев этот акт самоистязания, он устало покачал головой и, махнув рукой, ушёл дальше спать.

Но я лишь фыркнул и продолжал выводить тонкие дорожки, будто от этого зависела моя жизнь.

Пусть краеугольным камнем подобного образования и было практическое незнание других дисциплин — истории или молекулярной биологии, в которой блистал мой друг Георг, — но они и не требовались: эти знания вколачивались уже другим детям.

Проследовав за парнем, я не застал ни бабушку, ни добряка в пиджаке. Зайдя в дом, я обнаружил его в зале — тот, склонившись над телевизором, уже откручивал заднюю крышку отвёрткой.

— Ого! — обрадовался паренёк. — Мне пришёл помощник! Возьми-ка пока крышку и поставь к стенке, — передал он мне снятый пластиковый корпус.

Я усмехнулся про себя: моих собственных знаний хватило бы, чтобы этот добряк начал конспектировать каждое моё слово. Но, играя роль, я послушно взял крышку, прислонил её к стене и подошёл к разобранному телевизору.

В наушниках тут же раздался голос дрона:

— Макс, пожалуйста, держи часы на уровне пояса. Я подключился к камере и хочу рассмотреть внутренности этого раритета.

Мысль о том, чтобы съязвить и обвинить двенадцатого в склонности к извращениям, промелькнула, но я лишь едва заметно улыбнулся.

Подняв руку к животу, я наблюдал за работой парня. Тот ловко прикладывал щупы древнего тестера с аналоговой стрелкой к дорожкам платы, потом включил паяльник в сеть.

В этот момент в зал заглянула бабушка Антона:

— Серёж, может, чайку поставить?

— Да, спасибо, если не затруднит, — отозвался парень.

Бабушку как ветром сдуло — мгновенно исчезла в сторону кухни.

— Ну что, нашёл проблему? — не выдержал я.

— Пока только подозрения. Сейчас выпаяю кандёр, и тогда будет вердикт.

Я пожал плечами и подошёл к открытому дипломату, где вперемешку лежала куча деталей. Указав пальцем, я спросил:

— Можно посмотреть?

— Конечно, только не перемешивай. Даже если кажется хаосом — на самом деле всё разложено строго по порядку, — ответил Сергей.

Я узнал знакомый принцип: со стороны бардак, а внутри — система. Как бы невзначай, я развернул чемодан так, чтобы часы зафиксировали содержимое.

В уши тут же прилетел ехидный комментарий двенадцатого:

— Вот же больной ублюдок...

— Я помню, в истории был маньяк, который тоже в чемоданчике части тел таскал…

Макс, он Техно Чикатило! — вынес вердикт двенадцатый.

От услышанного я едва сдержал смех. Вместо громкого хохота вырвалось только:

— Гыы.

— Чем я тебя рассмешил, Антош? — с недоумением спросил Сергей.

И тут, как бы отдуваясь за то, что подкинул мне глупую ситуацию, дрон пробурчал:

— Только дуракам нужен порядок. Гении правят хаосом.

Я повторил эту фразу вслух.

Сергей улыбнулся и кивнул:

— Ну, не совсем слово в слово, но в целом верно.

Я дал рукам волю и залез в чемодан Сергея. Содержимое разглядывал с азартом, фотографическая память ловила номиналы деталей одна за другой. Теперь я понимал, что это не особенность моего старого тела, а сам принцип, как информация структурируется в памяти.

Закончив осмотр, я всё ещё не верил: в руках у меня были настоящие рабочие детали, которые в моём времени уместились бы в одной десятой песчинки.

Тем временем паяльник уже прогрелся. Сергей провёл над ним рукой, кивнул и приступил к работе. Через двадцать секунд злополучный конденсатор был выпаян и, словно драгоценность, положен на стол.

— Ну вот, сейчас и проверим, — сказал он с предвкушением, приложив к детали щупы тестера.

Я не выдержал:

— Что, кандёр сдох?

— Похоже, пробило, — не отрываясь от приборов, ответил он.

Я поднял конденсатор, разглядел маркировку: 400 вольт, 410 микрофарад. Уже знал — у Сергея в чемодане такого не найти. Но интересно было: сдастся он или выкрутится.

После повторной ревизии он скрестил руки и разочарованно произнёс:

— Ай-яй-яй.

— В чём дело? — спросил я с нарочитым удивлением.

— Такого малыша сюда бы, — указал он на конденсатор у меня в руках.

В этот момент в зал заглянула Валентина:

— Серёж, тебе сколько сахара?

— Да нет, не нужно. Я вообще стараюсь не употреблять его. Но у меня для вас не очень хорошие новости, — показал он конденсатор бабушке. — Таких у меня нет.

Валентина, как настоящая актриса, всплеснула руками:

— А ты можешь купить? Я тебе денежку дам, и магарычок сверху… А может, поищешь и найдёшь?

Сергея её манипуляция явно смутила. Он выдохнул:

— Да не в деньгах дело, дефицит. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь. Только ждать поставку… и не раньше следующих выходных.

В наушниках тут же язвительно отметился дрон:

— Выдать ей деревянную малину за самую бездарную игру! А ему — незачёт на экзамене для семилетних!

Я снова едва не рассмеялся, стиснул зубы, но вставил своё слово:

— Я знаю, что делать.

Валентина тут же резко:

— Подожди, Антош!

Но я не стал ждать.

— Сергей, у тебя есть конденсаторы по 220 микрофарад на те же 400 вольт! Если соединить два параллельно, получим 440 микрофарад — чуть больше номинала, но не критично.

Я спокойно смотрел ему в глаза.

— Антош, что ты говор… — начала бабушка, но её перебил сам Сергей.

Он хлопнул себя по лбу:

— А ведь точно! Как же я сразу не додумался! — радостно тряхнул меня за плечи. — Всё поправим!

Он выхватил из чемодана пачку нужных деталей. Валентина попыталась вставить слово:

— Да я, — на что была опять прервана Сергеем…

— Всё-всё, я занят! — отмахнулся Сергей с таким видом, будто фраза давно заучена.

— Ой, чайник! — хлопнув себя ладонями по бёдрам, воскликнула бабушка и убежала на кухню.

Сергей перевёл на меня взгляд и снова засиял своей добродушной улыбкой:

— Ой, не ту я тебе книжку дал, Антош. Кто же знал! В воскресенье принесу кучу журналов «Радиолюбитель» и пару книг. А знаешь что? После школы иди к нам — работа не пыльная, и колымчика всегда хватает.

Я протянул руку:

— Договорились.

В наушниках тут же зашипел дрон, сарказм сочился в каждом слове:

— Ага! Сейчас принесёт тебе журналы и книги, чтобы ты в них автограф поставил. «Привет, мои примитивные предки, от инженера будущего!» Или комментарии на полях: «Как улучшить ваши убогие схемы».

После короткой паузы он уже спокойным голосом добавил:

— Прости, Макс. Накипело.

Паренёк вовремя снова хлопнул себя по лбу:

— Да как же я сразу не додумался!

Мой ответ снова предназначался двоим сразу: «всё в порядке». Но, похоже, Сергей меня даже не услышал.

А двенадцатый пробормотал:

— Теперь, Макс, я, кажется, понимаю, что значит быть на нервах.

Я повернул часы так, чтобы одна из микрокамер захватила моё лицо. Со стороны могло показаться, будто просто посмотрел время. Закрыв глаза, несколько раз кивнул в знак согласия.

Сергей же в это время уже с горящими глазами напаивал второй конденсатор, полностью ушёл в работу.

Бабушка, принеся кружку чая, попыталась протиснуться между стулом и мной, стоявшим рядом с Сергеем. Опасаясь, что та может пролить кипяток, я перехватил кружку прямо из её рук и спокойно сказал:

— Я передам. Спасибо. Иди.

— Да я только… — начала было Валентина.

Но Сергей, даже не отвлекаясь от платы, тут же вмешался:

— Спасибо за чай! Антон подержит. Пожалуйста, не мешайте.

Судя по тону, он ситуацию контролировал — не так уж и отрешённо, как казалось сначала.

Когда Валентина ушла, он наконец сделал шаг, принял кружку из моих рук, сделал маленький глоток… и, наклонившись почти вплотную, прошептал:

— Любит она у тебя всё контролировать… — и подмигнул.

Мне оставалось только кивнуть и так же тихо ответить:

— Угу.

С кухни послышалось:

— Антош, можно тебя на минутку?

Выдохнув и пожав плечами, я пошёл на призыв «генерала в юбке», как выразился Пётр.

Валентина шуршала в пакете, и, повернувшись, достала горсть конфет. Протянув руку, сказала:

— Передай Серёже, ему к чаю. А то я не хочу мешать.

Я покорно взял «подношение» и вернулся в зал. Сергей уже закручивал крышку телевизора. Не прекращая крутить, повернул голову и вопросительно кивнул: мол, «что там?»

Я продемонстрировал горсть конфет и улыбнулся:

— Угадай с одного раза.

Подойдя ближе, хотел высыпать их прямо на телевизор, но услышал:

— Не-не-не! На стол!

Послушно высыпал конфеты на стол. Сергей развернул одну, взял кружку чая и, уже в полушутку, произнёс:

— Ну, включай, Антош… Ща как бабахнет!

Я, вставляя вилку в розетку, ответил почти машинально:

— Исключено. Разве что ты с полярностью накосячил.

Повернувшись, я поймал удивлённый взгляд Сергея. До меня дошло: он услышал это не от наставника или учителя, а от паренька, который, по его представлениям, не имел никакой квалификации в том, в чём сам он считал себя специалистом.

— …Накосячил? — переспросил он и, почесав бровь, сделал глоток чая.

Сергей вздохнул с какой-то грустью:

— Эх… папа тоже не понимает моих шуток. Я-то ожидал, что ты удивишься, шарахнешься.

Он улыбнулся, но уже печально.

Я подошёл ближе, решив разрядить обстановку:

— Да чему тут бабахнуть? Максимум — пшик.

Сергей прищурился, указал пальцем на испорченный конденсатор и заговорчески сказал:

— Возьми, сделаешь подарок нашей общей знакомой. Я, конечно, тебе этого не говорил… — он наклонился ближе и совсем тихо добавил: — но если кинуть его в костёр, бабах будет знатный. — И подмигнул.

Я улыбнулся и тоже подмигнул в ответ. Улыбка на лице Сергея стала ещё более ехидной, и он продолжил тем же тоном:

— Про шифер я тебе, конечно, тоже ничего не говорил. Принцип простой: бросил — беги! — и, смеясь, потрепал мне волосы.

Со стороны двери раздался строгий голос бабули:

— О чём вы там секретничаете?

Сергей заметно растерялся. Но не я. Решив отучить Валентину подслушивать, я совершенно серьёзно выдал:

— Сергей мне рассказывал о том, как… — я повернулся к нему и подмигнул, — …резкое изменение термодинамического градиента среды индуцирует переход диэлектрика из стабильной фазы накопления в режим катастрофической декомпрессии с последующей энтропийной утилизацией корпуса.

Валентина на секунду впала в стопор, но быстро взяла себя в руки:

— Ну вот и хорошо. Серёжа у нас умный, глядишь, чему-нибудь и научит.

В наушниках тут же отозвался двенадцатый:

— Зря старался, Макс. Всё, что ты сказал, отрикошетило от твёрдого лба бабули и угодило прямо в Сергея. Глянь на него…

Я посмотрел. Сергей в этот момент напоминал зависшего дроида — со стеклянными глазами, уставленными в никуда.

Бабуля, не заметив, что бедный парень сейчас находился разумом где-то далеко, спросила:

— Ну так что, телевизор всё же починили?

Я буквально отодвинул зависшего Сергея с поля зрения Валентины, освобождая её взгляду телевизор, на котором была чёрно-белая рябь помех.

В наушниках давал совет Двенадцатый:

— Макс, антенный кабель.

Я подошёл к телевизору и увидел, что прямо сквозь оконные рамы, просверленные насквозь, в дом выходил чёрный антенный кабель. Взяв его, я вставил в гнездо. Заглянув в экран, увидел, что изображение сменилось: на экране был диктор с серьёзным лицом, который при выключенном звуке уверенно читал что-то с бумажного листка, который держал в руках.

— Ну вот и всё, — сказал я и заметил, что в доме нас уже было четверо: в комнату зашёл Пётр. Судя по его выражению лица, он был доволен.

— Ого, работает! — радостно возгласил он, хлопая по плечу Сергея. — Ну, Серёга, ну молодец!

А тот, видимо, только закончил осмысление того, что я недавно выдал.

— Ай, Серёжка, ай да молодец! — Пётр незаметно, как ему казалось, протянул руку к Валентине, судя по всему, делая знакомый жест, чтобы та выдала ему деньги. Та быстро залезла в подол своего фартука и из замаскированных карманов вытащила купюру, вложив её в руку Петра.

Начал приходить в себя и Сергей: сделав пару глубоких вдохов, он всё же нашёл, что сказать.

— Да, кондёр умер, я заменил. Но если бы Антон не подсказал, что… Ай, да ладно, неважно, — махнул рукой он и уже с прежней добродушной улыбкой объявил: — Ну, хозяева, принимайте работу!

На что получил чуть ли не изумлённые лица, которые были готовы аплодировать его таланту мастера.

— Спасибо тебе, Серёж, — сказал Пётр, вытянув руку с прижатой большим пальцем купюрой.

Сергей растерялся, но вместо того чтобы принять купюру, резко одёрнул руку и стал отнекиваться:

— Нет, нет, я не возьму! Понимаете, мне сейчас очень сильно помог Антон. Да, собственно, если бы не он, телевизор… А он мне показал простейший приём, как, не используя дефицитные детали, восстанавливать работу при подобных поломках.

От удивления Пётр поднял брови вверх:

— Кто? Антон?

И взгляды переключились на меня, будто от того, что они сейчас меня увидят, сказанное — информация о помощи Сергею — может резко подтвердиться или, наоборот, опровергнуться.

Сергей направился в мою сторону и, не обращая внимания на стариков, взял со стола ещё одну конфету и недопитый чай. Сделав большой глоток, он поставил кружку обратно на стол, развернул конфету, положил её в рот и, стараясь не бубнить с набитым ртом, спокойно сказал:

— Всё, награду свою я взял. А Антону спасибо за то, что подсказал.

И уже в который раз встрепал мне волосы:

— Смышлёный у вас внук, повезло. Закончит школу — даже не думайте никуда его отправлять. Заберём его сразу к нам, как из армии придёт.

Я повернул голову, отвечая Сергею такой же добродушной улыбкой, и кивнул.

А он добавил:

— А можно в следующую пятницу я возьму Антона к себе на работу? Пусть посмотрит, так сказать, со стороны.

Старички недоумённо переглянулись, а Сергей продолжил:

— Ну что, Антош, поедешь со мной в пятницу?

Я, изображая детский энтузиазм, кивнул головой и, как мне казалось радостно, сказал:

— Конечно же!

Я опять попал под очередной фонтан сарказма дрона:

— Конечно, конечно. Макс, ты вообще в курсе, что служба в так называемой армии здесь занимает два года? При средней продолжительности жизни примерно в шестьдесят девять лет получается, что ты тратишь на прислуживание таким, как Леонид, почти три процента своей юной жизни. Отличные перспективы, да, Макс?

Ответить дрону я, конечно же, ничего не мог, но это были сухие факты, с которыми не хотелось спорить.

Проверив рукой нагрев паяльника, Сергей скрутил его, положил в чемодан вслед за тестером, захлопнул крышку и направился к выходу. Но у двери столпились старички, перегородив ему дорогу.

— Нет, Серёж, ты свои детали поставил, так что денежку возьми, — Пётр начал буквально засовывать купюру ему в карман.

Сергей закатил глаза, но мешать не стал. Дождавшись, когда Пётр закончит с укладыванием денег, он уже без улыбки сказал:

— Я же вам сказал, что ваш внук мне помог советом с ремонтом. Я фактически сделал то, что он предложил.

Вытащив купюру из кармана, он положил её на диван и поспешно ретировался из дома.

Первой начала бубнить Валентина:

— Ну что он?..

— Я не знаю, — сказал Пётр. — Может, обиделся на что? Ты тут была дольше всего.

— Да я ему чай готовила. Я не знаю, на что он мог обидеться.

И снова взгляды повернулись ко мне.

Решив добить доводами, я вытянул руку сжатым кулаком и начал загибать пальцы, отвечая на вопросы.

Отогнув указательный, сказал:

— Нет, он не обиделся. К нему пришло озарение, как чинить типовые проблемы при отсутствии деталей, и он считает, что помог ему я.

Отогнув второй палец, добавил:

— В подтверждение того, что он не обиделся, он принесёт мне в воскресенье литературу, чтобы я мог обучаться.

Отогнув третий палец:

— Вы сэкономили деньги. Все довольны.

— Тема закрыта. А я — в гараж.

Без зазрения совести взяв со стола остаток конфет, я вышел.

Проскользнув между стариков, во дворе я застал Сергея: он сидел на лавочке с авторучкой и записной книжкой, в которой что-то зачёркивал и бубнил себе под нос.

Решив задать типичный вопрос, которым я всегда мучил коллег, я спросил:

— Ну что, получается?

Повернувшись ко мне, Сергей снова засиял своей неизменной улыбкой:

— А вот не могу вспомнить, как ты там сказал насчёт конденсатора…

И я уже по привычке начал говорить, будто отвечая на вопрос очередного «проф-теста»:

— При соединении двух конденсаторов с одинаковым вольтажем и ёмкостью получается удвоение…

— Нет-нет, я не об этом, — перебил меня Сергей. — Я о том, что ты сказал бабушке, когда описывал взрыв конденсатора. А то меня просто достали требованиями детальной описи, почему «в ящиках» кондёры взрываются.

Улыбнувшись, я отметил, что хотя бы на кого-то мои слова произвели впечатление. И, стараясь выделять каждое слово, я повторил то, от чего сознание Сергея в первый раз покинуло тело.

— Спасибо, Антош. А ты это сам придумал или где-то вычитал?

Я пожал плечами:

— Да само как-то получилось. Просто представил, как взрывается конденсатор в огне, и, используя терминологию, описал процесс.

Сергей выдохнул:

— Нет, Антош… Вот однозначно, в воскресенье принесу тебе литературу. А в пятницу поедешь со мной, покажу тебя нашим ребятам. Такой талант не должен пропадать.

Пожав плечами, я ответил

— Талант без упорства — это как алмаз без огранки. Блестит, а мог бы сиять.

Я вспомнил слова своего учителя. Они всегда помогали мне напоминать себе, что одного дара мало — нужна работа.

— А чаще всего люди добиваются успеха от безысходности и только на одном упорстве, — с какой-то грустью сказал Сергей, глядя в сторону, словно вспоминая свой собственный путь.

И тут я счёл своим долгом вернуть ему хотя бы одно «взлохмачивание»: потрепав его волосы так же, как он мои, вложил в его руку конфеты, которые взял со стола, и сказал:

— Помнишь, ты сказал: «Не грусти, тебе это не идёт»? Так вот — тебе это не идёт.

Я стоял и смотрел на удивлённого Сергея, на лицо которого постепенно наползала его привычная добродушная улыбка.

— А может, сейчас со мной прогуляешься? Я тебе как раз и литературу подкину, — решил сменить тему Сергей.

— Нет, давай лучше в воскресенье.

Не хотелось, чтобы книги, которые наверняка ещё понадобятся этому «Добряку», просто пропали — ведь в воскресенье меня уже здесь не будет, если «Хронос» отработает без проблем.

— Сейчас с дедом будем мотоцикл запускать. Аккумулятор, скорее всего, уже заряжен. Так что я — в гараж.

Улыбнувшись Сергею ещё раз, я пошёл в сторону гаража. А вслед услышал:

— Спасибо за конфеты, Антош!

Я повернулся и показал большой палец вверх. Сергей повторил жест, вставая и направляясь к выходу из двора.

Слова Сергея врезались: не у всех есть задатки. В это время людям приходилось трудиться изо всех сил, только ради того, чтобы занять место — максимально перспективное с точки зрения энергозатрат и получаемой прибыли. Но во все времена приходилось буквально из кожи вон лезть, лишь бы занять место повыше. Проблема была в том, что система тут не всегда выбирала для тебя подходящее занятие с гарантированным трудоустройством: можно иметь высшее образование и работать грузчиком, потому что все вакантные места заняли те, кто пролезть умел, хоть и менее подходил.

Зайдя в гараж, я захлопнул за собой дверь и остался под светом двух тусклых лампочек, расположенных в начале и в конце помещения. Подойдя к лазу на чердак, встал у верстака и достал из кармана конденсатор, который оставил мне Сергей. Держа его в вытянутой руке, сказал двенадцатому:

— Дружочек, извини, конфет не было, но вот тебе вместо конфеты.

Двенадцатый подлетел и аккуратно взял деталь своими манипуляторами, начал рассматривать.

— Жаль, что не работает. Макс, ты не против, я сохраню его? Положу в короб.

— Нет, конечно. Просто у меня такое ощущение, что он мне нужен. То ли понадобится.

У меня было сильное желание оставить его, и я наблюдал, как дрон кладёт конденсатор в короб как драгоценность.

— Дружочек, — продолжил я, — к тому списку, что я тебе скинул, нужно добавить немного продовольствия — затолкаем его в короб Януса. Только бери то, что не испортится месяц и более. И всё, что соберёшь, не бери в этом посёлке — лучше в соседний или в город.

— И не забывай: нужно сымитировать банальное ограбление с погромом, чтобы люди сразу не заметили пропаж и не смогли идентифицировать, что конкретно взяли.

— Макс, ближайший город находится в 53 км отсюда. Моя вылазка займёт около 3,5 часов; из-за объёма груза обратный путь будет гораздо дольше, — сказал дрон.

— Ничего страшного. Главное — доставить всё аккуратно и незаметно. Это наш приоритет.

— А сейчас как насчёт прогулки? Старички вряд ли полезут сюда, аккумулятору ещё час как минимум заряжаться. Что скажешь?

— Согласен. Только давай сделаем прогулку интереснее — как насчёт полёта? — прищурился я, увидел, как дрон подлетает и протягивает щупальце-манипулятор. Я сжал кулак и подтолкнул щупальце:

— Давай попробуем. Заодно изучу местность. Только сейчас сделаю пару правок в тяговом компенсаторе — поковыряюсь в настройках. Это займёт пару минут.

У меня буквально горели щёки от предвкушения. Выйдя к огороду за калиткой, где росли кусты малины, я попросил Двенадцатого подняться и просканировать местность, чтобы убедиться: моё исчезновение в голографическом поле будет незаметным и я не попадусь случайному зеваке.

Пока дрон поднимался и сканировал, я не удержался — наскрёб горсть малины и жадно лопал все красные ягоды, до которых дотянулся.

— Всё чисто, — доложил Дрон.

— Макс, хватит жрать. Если хочешь, ночью я тебе наберу хоть ведро — только прекрати сейчас.

С набитым ртом я промямлил:

— Душнило, электронный!

— Макс, рождённый жрать, летать не может! — отозвался он.

Я встал в боевую стойку и сказал:

— А ну-ка появись, сейчас я тебе врежу! — с улыбкой.

Двенадцатый материализовался где-то в полутора метрах и сразу вывел изображение с моих часов: миниатюра моего тела, над головой подпись «Корректор», внизу — «мышечная дистрофия».

— Ах ты глазастый. А ну иди сюда! — начал я размахивать руками, как профессиональный боксёр, показывая финты и медленно наступая. Меня радовало, что Двенадцатый всё больше напоминал человека: юмор ему удавался отлично.

В наушниках раздался игривый голос дрона:

— О нет, за мной пришёл корректор, боюсь-боюсь! — и он начал отлетать.

— Стой, сейчас буду бить! — уже переходя на бег и смеясь, я гнался за дроном по маленькой протоптанной тропинке, разделяющей огород. Поднявшись немного, он резко сдал назад, и тяговое поле подхватило меня: я плавно оторвался от земли. Понял, что дрон скрывает меня в сфере голограммы — поле уже закрывало нас, когда я гонялся за ним возле кустов.

— Давай выше, — попросил я.

— Макс, ты помнишь, как управлять центричными перчатками? — вдруг спросил дрон.

— Да, помню отлично.

— А теперь представь, что они уже на твоих руках. Используй их для управления полётом.

Вытянув руки, я осмотрел их и понял задумку дрона.

Расположив ладонь правой руки горизонтально, я начал медленно поднимать её так, чтобы кончики пальцев уходили вверх, в то время как сама рука оставалась в горизонтальном положении. Мы начали подниматься всё выше, пятна огородов становились всё меньше. Я опустил руку так, чтобы ладонь стала вертикальной, — и подъём остановился.

Я парил в воздухе. Ощущения были потрясающие. Поле от компенсатора совсем не ощущалось, только лёгкая дрожь воздуха вокруг. Но нужно было потренироваться — летая над унылыми домами посёлка, я экспериментировал, зная, что Двенадцатый не допустит ни резкого ускорения, ни ошибки, которая в моём случае могла бы быть фатальной. Поддавшись детскому азарту, я ощущал себя всемогущим, невидимым сверхчеловеком.

Я замер, глядя вниз на посёлок, раскинувшийся словно лоскутное одеяло. Дома, будто игрушечные, теснились вдоль извилистых улочек; крыши — то красные, то серые — пестрели среди зелёных пятен огородов и садов, где колыхались под летним солнцем грядки и цветущие яблони. Школа выделялась своим длинным белым зданием с пустым двором, где лишь ветер гонял пыль по выжженной солнцем траве. За посёлком раскинулся густой лес, тёмно-зелёный, с просветами тропинок, змеящихся к горизонту; дальше — далёкая гора, покрытая крошечными зелёными пятнами деревьев.

Поднимаясь выше, я видел, как посёлок, лес и далёкая гора сливались в живую картину, где каждый дом, каждое дерево и каждая скала казались частью одного тёплого, дышащего мира, открывшегося мне с высоты.

— Дружок, а ты не видел здесь озеро? — спросил я. — В воспоминаниях Антона мелькало, что тут либо болото, либо озеро.

— Есть небольшое озеро немного дальше в лесу, почти у подножья горы, — ответил Двенадцатый.

Я развернулся и направился туда, куда красной стрелкой на голограмме указал дрон.

— Макс, для улучшения аэродинамики прими горизонтальное положение, — подсказал он.

Я развернулся горизонтально, будто лёг на воздух, вытянул правую руку вперёд с расправленной ладонью, начал сжимать левую в кулак — и скорость начала возрастать. Тёплый ветер бил в лицо.

Второй раз за день я ощущал это чувство — безмятежность. Но в этот раз оно было разбавлено радостью.

— Зачем мы туда летим? — спросил Двенадцатый.

— Не знаю. Наверное, хочу побыть у воды. До того горного озера далековато, а вот там будет самое то. Знаешь, я недавно думал о том, чтобы первым прыжком «Хроноса» уйти назад во времени. Пусть недалеко, но куда-нибудь в лес, пожить там дикарём. Что скажешь?

— Хорошая идея, Макс. Тебе нужен небольшой отпуск, в котором ты приведёшь свои мысли в порядок без отвлекающих факторов, — ответил дрон.

Пролетая над зелёным ковром леса, прямо над тропинкой, я видел, как приближается пятнышко — маленькое то ли озеро, то ли пруд. Замедлив скорость, я начал плавно снижаться и спросил Двенадцатого:

— Дружок, проверь, есть здесь кто-то?

— Да, Макс, двое справа, возле кустов, — ответил он.

Спустившись максимально низко, я не стал приземляться на землю, а парил возле песчаного берега.

— Покажи, кого ты там увидел, — тихо произнёс я.

— Ну ты сам просил, — и передо мной развернулся голографический экран. Я чуть не упал с полуметра высоты, ослабив контроль, но завис в каких-то десятках сантиметров от земли — и то, что я не рухнул, было заслугой Двенадцатого, который оберегал мою многострадальную тушку.

На голографическом экране предстала картина, которую можно было бы охарактеризовать как home video. На четвереньках в известной позе стояла та самая белобрысая с растрёпанными волосами и задранной юбкой, а сзади к ней приставился тот самый рыжий Толик.

— Дружочек, — пробормотал я, — вот эта белобрысая тварь отправила бедного Антона на убой к тем уродам. — Я показал пальцем на экран, где покрасневший рыжий с фингалом под глазом пыхтел как паровоз. — Значит, это соучастник. Пусть и в меньшей степени, но наказание мы для неё с тобой придумаем.

— Я не понимаю, — ответил Двенадцатый. — Намного проще было бы сейчас устроить этим двоим несчастный случай: закинув их в озеро и подержав под водой пять минут.

— Мы же уже говорили, — сказал я, — что убивать глупо и бессмысленно. Они должны поплатиться за смерть Антона. Переломанные ноги для этой троицы будут отличным наказанием — а если сдохнут, то и дорога им туда.

В это время рыжий уже закончил своё энергозатратное дело и вытирал инструмент о подол платья «подружки».

— Ты что, сдурел? — обернулась она, увидев, что делает её избранник, и вырвала испачканное платье из рук довольного Толика.

На что получила только ухмылку, одобрительное похлопывание по щеке и фразу:

— Рабочая задница.

— Не обращай ни капли внимания, — с довольным видом сообщил Толик. Застегнув ширинку, он залез в карман мастерки, достал пачку сигарет, вытащил одну и затянулся.

Девчонка выхватила у него сигарету изо рта, глянула на неё и удивлённо протянула:

— О, импортные.

Сделав затяжку, она протянула сигарету обратно.

— Оставь себе, — вальяжно отмахнулся Толик. Девчонка поморщилась, но сигарету оставила и продолжила курить, наблюдая, как Толик достаёт уже вторую.

Девушка сделала ещё одну затяжку, взяла испачканный кусок платья и, фыркнув как кошка, пошла к воде. Зайдя по колено, она, с сигаретой в зубах, начала отстирывать подол.

— Маш, давай ещё разок, — проговорил Толик. — Только теперь по-взрослому. Знаешь, без этого твоего «до свадьбы».

— Толь, ты опять? — ответила она. — Я же сказала — нет. Ты же обещал, что мы… ну, потом…

— Обещал, обещал.

— Будет тебе свадьба, Машка, не трынди. Моя семья — не ваши нищеброды, всё будет по высшему разряду. — Толик самодовольно хлопнул себя по груди. — А пока давай, работай ртом, раз уж ты такая правильная.

— Ладно, Толик, только не сейчас. И платье мне испортил, гад. Слушай, а это ты с Артуром так подрался? — спросила она.

Лицо рыжего исказилось гримассой ненависти.

— Нет. Это тот недобитый тормоз — исподтишка с дубинкой напал, маленькая крыса.

— Ржавые ворота? — махнула она. — Да ладно, Толь, забудь. Он же никто, чего ты…

— Да никто! – рявкнул Толик. — Я тут, сука, главный, а этот лох посмел мне в рыло въехать! Я его в землю вобью!

— Ничего, выловлю, или пересечёмся один на один — отмучается сиротка, —она пожала плечами, сделала затяжку и, бросив недокуренную сигарету щелчком в озеро, добавила: — Ну смотри сам. Если хочешь, помогу, только мне кажется, хоть он и тормоз — второй раз не поведётся. Хотя могу попробовать.

Толик встал, подошёл к девушке и одной рукой схватил её за ягодицу.

— Если выманишь его сюда или на ту заброшку, а ещё лучше — вечером, — обещал он, — награжу тебя по-царски.

Хлопнув её по заднице, он не получил никакой реакции; девушка положила ему руки на плечи, посмотрела в глаза и спросила:

— И что же мой рыцарь подарит своей прекрасной даме?

— Сначала сделай, а потом будут разговоры, — ответил Толик и, освобождаясь из её объятий, добавил иронично.

В это время моя совесть, ещё недавно пытавшаяся хоть как-то меня укусить, окончательно лишилась последних зубов и аргументов, способных повлиять на исход моей мести. Более того, кажется, она даже одобрительно улыбнулась, кивнула и выдала мне полный карт-бланш на последующие действия.

— Двенадцатый, знаешь, что лучше секса? — шёпотом сказал я.

— Хороший уверенный спринт, — ответил дрон.

— Вот и я о том же. Давай-ка заставим эту парочку хорошенько пробежаться. Курение ой как вредит здоровью, — усмехнулся я. — Мы же хотим, чтобы они были здоровы. Так что…

— Уменьши голографическое поле так, чтобы оно закрывало только меня и тебя, и создай голограмму здоровой собаки, — предложил я.

Двенадцатый создал миниатюру двух собачек.

— Ох ебать, — вырвалось вслух.

Дрон ехидно добавил:

— Ну что, как тут говорят, пятилетку за два года. Пусть их марафон будет три километра за две минуты.

— Давай, дружочек, — одобряю.

Я завис над тропинкой в голографическом поле и держался чуть выше кустов, чтобы не попасться им на глаза. Двенадцатый подлетел ближе к старой иве, выпустил за кустами две собачьи голограммы и утопил их в тени. Всё было готово.

Толик и Маша сидели у ивы. После спора об Антоне их голоса стихли. Маша всё ещё хмурилась и выжимала испачканное платье, а Толик закуривал вторую сигарету.

— Ближе, — тихо сказал я.

Двенадцатый коротко мигнул.

Воздух между деревьями потемнел. Тень стала гуще, и двинулась вперёд. Из неё вышли две собаки.

Я сперва даже не понял, что вижу. Мозг отказывался складывать это в нормальную картинку. Первая была огромная, как дог, только догов такими не бывает. Шерсть свисала мокрыми клочьями, под ней серела голая кожа. Местами плоти не осталось вовсе, и между разорванных краёв торчали рёбра — грязные, тёмные, будто их долго держали в земле. Глаза светились мертвенно-жёлтым, пустые и неподвижные.

Вторая тварь шла рядом, похожая на волкодава. Полчерепа у неё было содрано, один глаз болтался на сухожилии и качался в такт шагам. Из разорванного бока свисали полосы гнилой плоти. Она щёлкнула пастью, задела зубами первую собаку и вырвала у той кусок кожи. Кусок шлёпнулся на траву влажно и тяжело.

Маша перестала дышать. Я почувствовал это раньше, чем услышал. Её пальцы впились мне в руку так сильно, что стало больно.

— Толик… — выдохнула она.

Я хотел сказать хоть что-нибудь. Рявкнуть. Матернуться. Приказать ей заткнуться. Выдавить из себя хоть один нормальный звук, чтобы самому поверить, что всё ещё контролирую происходящее. Горло сжалось, и вместо слов из меня вышел сип.

Собаки шли медленно. Лапы ставили неровно, будто суставы у них были вывихнуты, но каждый шаг получался уверенным. Они знали, что мы никуда не денемся. Из пастей капала тягучая слизь, смешанная с чем-то жёлтым и мутным. Там, где капли падали на траву, зелень темнела.

Маша дёрнула меня за руку.

— Толик, вставай… Толик…

Я поднялся не сразу. Ноги стали ватными. Сигарета выпала из пальцев и покатилась по земле, оставляя крошечный красный огонёк. Я смотрел на этих тварей и не мог отвести взгляд. Всю жизнь я орал, что никого не боюсь, что любому морду разобью, что собака на меня прыгнет — я ей хребет сверну. Сейчас я стоял и понимал: если эта штука прыгнет, я даже руку поднять не успею.

— Они на грани, босс, — тихо прозвучал в наушнике Двенадцатый. — Запустить погоню?

— Начинай, — сказал я.

Собаки сорвались вперёд.

Они дали нам мгновение понять, что сейчас начнётся. Рычание ударило в спину, в грудь. Маша закричала, и этот крик словно дёрнул меня за позвоночник. Я бросился бежать.

Я не помню, как сорвался с места. Просто вдруг дорога была под ногами, гравий хрустел, воздух резал горло, а где-то позади Маша рыдала и звала меня. Я бежал первым. Наверное, бросил её. Наверное, даже не обернулся. В тот момент во мне осталось одно: если остановлюсь — они догонят.

Сзади рычали. Собаки злятся, лают, захлёбываются яростью. Эти звучали иначе. Низко, сыро, утробно, будто где-то за моей спиной открыли яму и из неё полезло всё, что давно должно было сгнить.

— Развести по бокам, — сказал я. — Пусть думают, что их загнали.

Двенадцатый снова коротко мигнул.

Собаки ушли в траву по обе стороны тропинки. Две тёмные, рваные тени скользнули в кусты и пошли параллельно дороге.

Я бежал и слышал, как трава шуршит справа. Потом слева. Потом снова справа. В горле стоял вкус железа. Лёгкие горели. Маша за спиной всхлипывала, сбивалась, иногда вскрикивала так, будто собака уже схватила её за ногу.

Я хотел оглянуться, но боялся. Если бы пасть оказалась рядом с лицом, ноги бы просто выключились.

— А теперь голоса, — сказал я. — Детские. Пусть говорят что-нибудь про мясо.

По бокам дороги раздался смех.

Высокий, тоненький, радостный. Голосов было несколько. Они хихикали в траве, перебивали друг друга, шептали, растягивали слова, будто играли в прятки.

— Мя-я-со…

Маша закричала громче.

— Не убегай…

Я споткнулся, но удержался. В висках стучало так, что я почти не слышал собственное дыхание.

— Мы хотим мясо…

Эти голоса были хуже собак. Собаки оставались снаружи. От них можно было бежать. Голоса лезли под кожу. Они звучали то справа, то слева, то впереди, то прямо у уха, хотя рядом никого не было.

— Мясо! Мясо! Не убегай!

Нога зацепилась за корень.

Я полетел вперёд и ударился лицом о гравий. В глазах вспыхнул белый свет. Ладони обожгло болью, щеку разодрало, в рот попала пыль. Я попытался вскочить, но тело не слушалось. Руки тряслись так, будто меня било током.

Маша упала рядом. Она схватила меня за плечо, пыталась поднять, но сама едва держалась. Её волосы растрепались, лицо было мокрым от слёз и грязи.

— Вставай… Толик, вставай…

Я поднял голову.

Собаки вышли из травы с двух сторон.

Очень медленно.

Они уже не гнались. Они подходили. С той ленивой уверенностью, с какой подходят к добыче, которая сломала ногу. Жёлтые глаза светились в сумерках. Волкодав повернул голову, и его болтающийся глаз качнулся, оставив на морде чёрный след. Дог оскалился. Между клыков тянулись нити слюны.

Я притянул Машу к себе, сам не понимая зачем. Может, хотел закрыть её. Может, хотел спрятаться. В тот момент уже было всё равно. Тело вдруг стало горячим, потом холодным, и я понял, что обоссался.

Мне было плевать.

Я зажмурился и ждал.

Сейчас. Сейчас клыки войдут в лицо, в горло, в живот. Сейчас начнётся боль, и я закричу так, что сорву голос. Сейчас они будут рвать меня, а я не смогу ничего сделать.

Но ничего не случилось.

Рычание оборвалось.

Я не сразу решился открыть глаза. Сидел, прижимая к себе Машу, и слышал только её сбитое дыхание. Потом всё-таки приоткрыл один глаз.

Дорога была пуста.

Ни собак. Ни следов. Ни гноя на траве. Только гравий, кусты, старая ива где-то позади и серые сумерки, которые вдруг показались слишком тихими.

— Где они?.. — прошептала Маша.

Я не ответил. Я сам не знал. Я смотрел по сторонам, и чем дольше смотрел, тем хуже становилось. Когда собаки исчезли, страх сменил форму. Стал тоньше. Холоднее.

Из леса со стороны посёлка послышались шаги.

Маша вздрогнула и вцепилась в меня снова. Я обернулся.

На тропинку вышел старичок. Невысокий, сухой, в потёртой кепке и старом ватнике. В руках — трость. Он постукивал ею по гравию и шёл неторопливо, как деревенский дед, который вышел посмотреть, чего это молодёжь орёт возле леса. На лице у него была добрая, морщинистая улыбка.

— Вы чего тут, ребятки? — спросил он мягко, с хрипотцой. — С вами всё в порядке? На вас лица нет. Что стряслось?

Я открыл рот, но горло свело. Из меня вышел только хрип.

Маша попыталась заговорить, но голос сорвался на всхлип.

Старичок нахмурился и подошёл ближе. Трость стукнула по камням. Раз. Другой.

— Ну, ребятки, что случилось? Кто вас обидел? От кого бежали?

Его лицо оставалось участливым, почти ласковым, но глаза под густыми бровями смотрели слишком внимательно.

— Собаки… — выдавил я. Голос дрожал, как у ребёнка. — Полумёртвые… Они гнались за нами… гниющие… с жёлтыми глазами…

Маша судорожно закивала.

— И голоса… детские… Они кричали… «мясо»… Они хотели…

Старичок нахмурился ещё сильнее. На секунду в его глазах мелькнуло что-то почти весёлое.

— Какие ещё собаки? — сказал он и постучал тростью. — Алька и Суреш, что ли?

Из-за деревьев вышли те самые твари.

Я не закричал только потому, что воздуха в груди не осталось. Маша пискнула и прижалась ко мне так, будто хотела влезть под кожу.

Дог с оголёнными рёбрами подошёл к старику слева. Волкодав с болтающимся глазом — справа. Тот самый, с разорванным боком. Он ткнулся мордой в колено старика, как обычная ласковая дворняга. Из его пасти на сапог деда капнула густая мутная слюна.

Старичок нагнулся и потрепал его по гниющей голове.

Кусочек кожи отвалился под его пальцами и повис на шерсти.

— Ну чего вы их испугались? — добродушно хмыкнул старик. — Вы ведь хорошие пёсики, правда, Алька? Правда, Суреш?

Собаки лениво дёрнули облезлыми хвостами.

Я не мог отвести взгляд. Маша тряслась рядом, её ногти царапали мне руку, но я почти не чувствовал боли.

Старичок повернулся к волкодаву. Его пальцы медленно, почти нежно, взялись за болтающийся глаз. Я понял, что он сейчас сделает, и всё внутри меня сжалось.

Он оторвал глаз.

Просто потянул — и оторвал.

Из глазницы вытянулась чёрная слизь. Волкодав даже не взвизгнул. Только довольно мотнул головой. Старик поднёс глаз к лицу, понюхал, причмокнул и сунул в рот.

Маша зажала рот ладонью. Я услышал, как она давится собственным криком.

Старик жевал медленно, с закрытыми глазами, будто пробовал редкое лакомство. Потом сглотнул, блаженно выдохнул, и из уголка его рта потекла тёмная капля.

— Вкуснятина, — хрипло сказал он. — Чего добру пропадать-то, верно?

Когда он открыл глаза, они уже светились тем же мертвенно-жёлтым светом, что у собак.

Его лицо начало меняться.

Сначала кожа на щеках стала серой и сухой. Потом сжалась, как бумага над огнём. Одна щека провалилась, открывая чёрные дёсны и кривые зубы. Нос осел внутрь, превратился в тёмную дыру. Губы расползлись шире, чем могли бы у живого человека.

Он улыбнулся.

И от этой улыбки я понял: собаки были только началом.

Старик сделал шаг к нам. Собаки двинулись рядом. Трость стукнула по гравию.

— Ну куда вы собрались, мясо?

Я попятился и снова зацепился за тот же проклятый корень. Рухнул на землю. Маша упала рядом, вскрикнула, попыталась отползти, но руки у неё подломились.

Небо над нами стало чёрным.

Оно провалилось. Над дорогой больше не было ни облаков, ни звёзд, ни мира — только бездонная яма. Трава по краям тропинки исчезла в густой темноте. Детские голоса вернулись, но теперь они звучали внутри головы.

— Мясо…

Я прикусил губу боль еле ощущалась, но и она казалась естественным продолжением кошмара вокруг.

— К нам пришло мясо…

Маша закрыла лицо руками. Её всхлипы становились всё тише, тоньше, будто силы вытекали из неё вместе с дыханием.

Старик наклонил голову, и голос его стал другим. Низким, тройным, вибрирующим. Будто через него с нами говорила вся тьма, которая была вокруг нас.

— Не волнуйтесь. Будет больно. Я обещаю — долго и больно. Сейчас мои собачки порезвятся. Ну гляньте на них… разве не милые?

Я не смотрел. Не мог. Перед глазами всё плыло. Чёрное небо дрожало, собаки дышали совсем рядом, а голоса внутри черепа хихикали и повторяли:

— Вкусно… мясо… мясо…

Маша вдруг обмякла.

Я почувствовал, как её рука соскользнула с моего плеча. Открыл глаза и увидел, что она лежит на гравии неподвижно. Лицо белое, рот приоткрыт, глаза закатились.

— Маша…

Я хотел потянуться к ней, но рука не поднялась.

Мир вокруг переломился.

Чёрное небо стало багровым. Где-то вдали вспыхивали красные разломы, будто земля раскрылась и под ней горело что-то огромное. Старика больше не было.

Ко мне приближался рогатый труп.

Кожа свисала с него лохмотьями. Половина черепа была оголена. Жёлтые глаза горели без зрачков, без век, без всего человеческого. Трость в его руке вытянулась и стала длинной костью, увенчанной человеческим черепом. Он постукивал ею по земле глухо и размеренно.

Тук, Тук, Тук.

Он облизнул чёрные дёсны гнилым языком и протянул ко мне костлявую руку.

— Мясо! — захихикали голоса. — Вкусно!

Я закричал.

И темнота ударила меня изнутри.

Чуть раньше, когда парочка сидела на гравии и жмурилась, ожидая клыков, Двенадцатый идеально поймал момент. Голографические собаки исчезли, будто их никогда не было. Толик и Маша начали озираться, сломленные, мокрые от пота и ужаса.

В наушнике раздался довольный голос дрона:

— Макс, если тебе не жалко эту парочку, можно я проведу эксперимент? Хочу проверить, правильно ли я понимаю концепцию ужаса. Позволишь?

Я пожал плечами, ухмыльнувшись:

— Ну, хорошо. Что ты там придумал?

— Поверь, шоу сейчас заиграет новыми красками. Смотри и наслаждайся, — ехидно ответил Двенадцатый.

Я завис чуть выше и приготовился смотреть.

Маша отряхивала рубашку зассанного Толика, они озирались, всё ещё дрожа. Двенадцатый в наушниках торжественно объявил:

— Первая фаза.

Из леса вышел старичок — сухонький, в потёртой кепке и ватнике, с тростью в руке и такой добродушной улыбкой, что от неё хотелось проверить, на месте ли у тебя внутренности.

— Восемнадцать секунд, и запускаем вторую фазу, — сообщил дрон.

Собаки вышли из-за деревьев. Толик и Маша затряслись так, что я даже снизу видел, как у них дёргаются плечи. Когда старичок назвал собак Алькой и Сурешем, я прикусил губу, чтобы не заржать в полный голос.

— Вишенка на торте, — ехидно добавил Двенадцатый.

Старик оторвал болтающийся глаз волкодава, отправил его в рот, причмокнул, будто пробовал деликатес, и проглотил. Толик и Маша попятились, чуть не врезавшись в моё голографическое поле, и мне пришлось отлететь назад.

— Третья фаза, — объявил дрон.

Лицо старичка начало гнить. Кожа ссохлась, щека провалилась, глаза вспыхнули жёлтым. Парочка споткнулась о корень и рухнула на задницы.

— Четвёртая фаза, — уже почти шёпотом сказал Двенадцатый.

Он закрыл область второй голографической сферой. Небо над ними провалилось в чёрную яму. Детские голоса — «Мясо! Мы хотим мясо!» — зазвучали вокруг них и у меня в голове. Синхронно, объёмно, мерзко до мурашек.

— Их пульс растёт, но недостаточно, — холодно сказал дрон. — Усиливаю эффект.

— Ты сейчас звучишь как маньяк с дипломом, — сказал я.

— Спасибо, Макс. Я стараюсь.

Старик превратился в рогатый труп с посохом из кости и черепа. Его гнилой язык прошёлся по чёрным дёснам. Он двинулся к ним, вытягивая руку.

Маша продержалась ещё пару секунд. Потом её глаза закатились, и она рухнула на гравий.

— Опа, минус один! — радостно сказал Двенадцатый.

Толик, сидя на земле, смотрел на неё, и его трясло так, будто у него кости внутри пытались выбраться наружу. Сознание он всё ещё держал.

Двенадцатый с раздражением буркнул:

— Вот же упёртый мудак. Давай, падай.

Голоса усилились. Багровый ад сомкнулся вокруг Толика. Демонический дед наклонился ниже, почти касаясь его лица костлявыми пальцами.

Толик закричал и рухнул рядом с Машей.

— Да, сучка, знай, кто твой батя! — победно объявил Двенадцатый.

Голограммы исчезли мгновенно, стоило мне моргнуть. Только я, парящий дрон и два бессознательных тела остались над пустой дорогой.

— Ну что, Макс, классно получилось? — спросил Двенадцатый.

Я посмотрел на Толика, потом на Машу, потом снова на дрона.

— Знаешь, тебе бы фильмы с полным погружением делать, талантище.

— Я тоже так считаю, — с достоинством ответил он.

Я парил над дорогой, глядя на лежащих без сознания Толика и Машу. Лица бледные, одежда в пыли и поту, вид такой, будто их катком прокатили, потом вернулись и прокатили ещё раз — чисто из любви к искусству.

— Отлично, — пробормотал я. — Теперь оттащи их к озеру и разбросай рядом надкусанные мухоморы. Пусть думают, что словили грибной трип. Обожрались и поехали.

Двенадцатый мигнул синим.

— Идеальное алиби, — добавил я. — Пусть местные шепчут про грибы, а не про нас.

Дрон активировал тяговый компенсатор. Тела Толика и Маши медленно поднялись над землёй, окутанные тонкими голографическими коконами. Мы двинулись к озеру — низко, почти касаясь верхушек травы.

Я летел рядом. После всего этого шоу ветер на лице ощущался странно мирным.

— Перетаскивая тебя, я не выжму нужную скорость, — буркнул Двенадцатый в наушнике.

— Я и не тороплюсь. Наслаждаюсь режиссёрским дебютом.

— Тогда наслаждайся молча. У меня тяжёлый груз и два потенциальных свидетеля в режиме овощей.

У воды Двенадцатый опустил их на траву, оставил меня у дерева и исчез в лесу — искать мухоморы. Минут через пять вернулся и протянул манипулятор с несколькими красными шляпками в белую крапинку.

— Надкуси и выплюнь, — сказал он.

Я послушно сделал. Горечь мгновенно свела язык.

— Фу, гадость.

— Зато убедительно.

Двенадцатый аккуратно разложил грибы вокруг, будто Толик и Маша жрали их в припадке и бросали где попало. Я посмотрел на эту картину, потом на их лица, потом снова на мухоморы.

И не выдержал.

Отщипнул по крошечному кусочку от уже надкушенных шляпок и, тихо, как вороватый гад, положил каждому за щёку.

— Для полного погружения, — сказал я.

— Макс, ты иногда пугаешь даже меня.

— Учусь у лучших.

Мы отлетели в сторону и оставили их просыпаться.

Голова гудела, как после трёхдневной пьянки. Я открыл глаза и некоторое время просто смотрел в серое небо, не понимая, где я и почему земля под спиной такая мокрая и холодная. Потом сел, поморщившись от боли в ободранных ладонях.

Передо мной было озеро. Старая ива. Трава. Вода плескалась тихо, будто ничего не случилось.

— Какого хрена мы здесь?.. — пробормотал я и потёр лицо.

Маша рядом резко шевельнулась, села, задышала часто-часто и стала озираться. В глазах у неё сразу появилась паника. Такая же, как там, на дороге.

— Толик… — голос у неё дрожал. — Мы же бежали? Как мы здесь оказались?

Я хотел сказать, что она несёт бред. Хотел рявкнуть, чтобы заткнулась. Но сам помнил то же самое. Бег. Собаки. Голоса. Старика. Жёлтые глаза. Руку, которая тянется к лицу.

Я опустил взгляд и увидел в траве мухоморы.

Красные шляпки с белыми точками. Некоторые надкусаны.

— Грибы… — выругался я. — Чёрт. Это же галлюциногенные.

Маша наклонилась ближе, уставилась на них. Пальцы у неё дрожали.

— Мы их ели?.. Это были глюки? Но я не помню…

Воспоминания вспыхивали кусками. Собаки. Старик. Кровь. Детские голоса. Всё было слишком настоящим, но мухоморы лежали прямо под ногами. Тупое. Позорное. Удобное объяснение.

Я сжал кулаки.

— Значит, кто-то из нас предложил. Переели. Словили глюки. Чёрт, как же тупо.

Маша вдруг криво усмехнулась. Больше от страха, чем от желания подколоть.

— Ну, ты в этом трипе ещё и обоссался, герой.

Внутри меня что-то лопнуло.

— Что ты сказала?

Я рывком схватил её за горло и прижал к земле. Она вскрикнула, пальцы вцепились в мою руку.

— Заткнись, тварь, — прошипел я. — Если кому расскажешь — глотку перегрызу.

Маша захрипела, закашлялась и ударила меня по руке. Я отпустил не сразу. Потом она всё-таки вырвалась, отползла, хватая воздух ртом.

— Псих… — выдавила она. — Пусти, псих…

Слёзы навернулись у неё на глаза. Она отвернулась, и это почему-то разозлило меня ещё сильнее.

Мы больше не говорили. Просто поднялись и пошли в сторону посёлка. Я шёл впереди, сжав кулаки и глядя под ноги. Маша плелась сзади, молча, с опущенными плечами.

Злость медленно остывала. На её месте оставалось другое — липкое, неприятное, холодное.

А если это были не грибы?

Маша тоже молчала. Но по тому, как она вздрагивала от каждого шороха в траве, я понял: она думает о том же.

Мы с Двенадцатым летели над посёлком в голографической сфере, и я ощущал радость, почти ликование. Но чувство законченной мести так и не пришло. Толик и Маша были только разминкой. Настоящая цель всё ещё оставалась впереди.

И тут у меня родилась гениальная идея.

— Дружочек, ты сохранил ту замечательную сцену перепихона этих двух животных?

— Макс, я, конечно, понимаю, у твоего нового тела сейчас бушуют гормоны, но, может быть, тебе поискать более подходящее видео в моём архиве?

Я поднял голову к дрону. Он опустил окуляр на меня.

— Ты что, издеваешься?

Двенадцатый мигнул синим огоньком.

— Ну, немножко. Да, конечно — полное видео сохранено. Показать сейчас?

Я начал вскипать.

— Разобранный телик себе покажи, мудила железный.

— Обязательно, Макс. Но ночью. А теперь серьёзно — зачем тебе нужно то видео?

— Сможешь с него сделать физический снимок? Фотографию или распечатанное изображение? Я хочу заставить эту сучку бояться. Как раз это и будет отличным предлогом встретиться один на один. Она же обязательно пожалуется, а тот соберёт весь клуб анонимных любителей бейсджампинга без экипировки.

— Понял, Макс. Тогда я ещё залечу в фотосалон, захвачу там фотобумагу. При надлежащих условиях я смогу перенести несколько кадров из видео на физические носители.

— Да. И тогда для тебя дополнение к заданию: нужен фотоаппарат, которым я буду хвастаться перед Машей, чтобы она поверила.

— Сделаю, Макс. Время экскурсии возрастает от четырёх до четырёх с половиной часов.

— А что с фоновыми процессами, которые у тебя висят? Ты говорил, что развернёшь эту прошивку на виртуальной машине.

— Я пробовал, Макс, несколько раз, но она отказывается распаковываться. Как будто для неё нужен какой-то триггер — кодовое слово или время. Я пока прокручиваю возможные варианты, ускоряя или откатывая время виртуальной машины, но прошивка отказывается распаковываться. Также попытки вскрыть её копии принудительно результатов не дали. Макс, ты точно не помнишь, как сбрасывал мне эти прошивки?

— Увы, дружочек, увы.

— Хуёво… — по-человечески, с выдохом сказал Двенадцатый.

Мы уже подлетели к посёлку, и я начал подниматься над домами, возвращаясь на огород.

— Проверь, здесь зевак нет, — еле слышно сказал я.

После короткой паузы Двенадцатый ответил:

— Нет. Все ближайшие по домам. За исключением дома Антона — фиксирую одного человека в гараже.

— Наверное, дед.

— Большая вероятность.

Я мягко приземлился возле кустов малины и нарвал горсть — как прикрытие за своё отсутствие в гараже. Но живот предательски сделал «уррр», и пришлось сразу схомячить половину.

Потом ещё одну ягоду.

И ещё.

Так я и продолжил собирать малину — уже без ехидных комментариев от дрона.

Глава 7. Ночь дрона

Набрав максимально красной малины в пригоршни и карманы, я двинулся к гаражам. Чувства были смешанные — непонятно, то ли мне интересно, заведётся ли этот доисторический мотоцикл, то ли просто хотелось вернуться в уже знакомое место. Я спокойными шагами двинулся в его направлении.

В гараже пахло маслом и металлом. Дед склонился над мотоциклом, его руки держали гаечный ключ. Увидев меня, он выпрямился, вытер лоб рукавом и улыбнулся — глаза тёплые, хоть и усталые.

— Антон, ты где шатался?

— Да так, по огороду. Малину ел.

— Ну, малина — дело хорошее.

Я протянул пригоршню малины, а дед с грустью показал испачканные маслом руки. Он вздохнул, разводя ладони в стороны.

— Грязные, как у чёрта.

Я усмехнулся и, не раздумывая, поднёс ягоды к его рту. Дед удивлённо моргнул, но открыл рот, и я аккуратно положил малину внутрь. Он прожевал, кивнув с одобрением.

— Сладкая, — с улыбкой, проглотив малину, сказал он. — Спасибо, Антош. Ладно, хватит баловать старика, — хмыкнул дед, но в голосе была благодарность. — Давай лучше с этим железным конём разберёмся.

Мне стало не по себе. Странное ощущение: по сути, этот старик для меня никто, но внутри было чувство обратного — будто он действительно стал частью моей семьи. Той частью, которой у меня никогда не было по-настоящему. Мои бабушка и дедушка умерли ещё до моего рождения.

А в моём прошлом, там, в далёком будущем, отец был близким — да, мы дружили, многое обсуждали, спорили, частенько шутили над неудачами и экспериментами. Но такой простоты, такой… сентиментальности там не было. Мне казалось, что отец всегда держал дистанцию, как будто мы очень разные люди. И всё же мы были семьёй.

А здесь, с этим дедом, в простом жесте — кормить его малиной — я ощущал, наверное, то, чего всегда не хватало: простую, настоящую теплоту.

Я смотрел, как он перебирает карбюратор, а в голове утвердилась мысль: когда «Хронос» прибудет и будет починен, я обязательно вернусь и подарю этому старику второй шанс — в новом, молодом, медленно стареющем теле. И про бабушку не забуду. Пусть живут в молодых, здоровых оболочках — они заслужили. Я не дам этому миру сломать их, чтобы они просто исчезли, как и миллионы других.

Мы склонились над мотоциклом. Я помогал, подавая части карбюратора, которые он собирал; дед крутил винты и гайки, проверял свечи, подкачивал бензин. Час пролетел незаметно: мотор чихал, кашлял, но не заводился. Дед чертыхался себе под нос. В итоге мотоцикл так и не завёлся — дед махнул рукой:

— Это точно зажигание сбилось, Антоша. Давай на завтра, — сказал он, как бы спрашивая моего разрешения.

— Конечно, завтра всё починим.

— Спасибо тебе. Почему-то я уж обнадёжил тебя, что сегодня прокатишься… Вот видишь — не получилось. Извини, что обнадёжил.

— Да ничего страшного, — ответил я. — Ты и так сколько времени потратил, чтобы меня порадовать. Спасибо, дедуль.

И в этих словах не было ни капли наигранности.

— Устал я что-то. Пошли ужинать, бабушка, наверное, уже накрыла, — сказал дед.

Мы вышли из гаража, и воздух на улице показался особенно свежим после масляного и бензинного духа.

А в наушниках раздался голос Двенадцатого. Видимо, его желание быть полезным было очень велико:

— Макс, по возвращении с моего рейда, если останется время, я займусь зажиганием, но запускать этот антиквариат будешь сам.

Поднеся лицо к камерам на часах, делая вид, что я смотрю время, я благодарно кивнул дрону.

В доме нас встретил аромат жареного лука и картошки — простой, но такой уютный, что желудок сразу отозвался.

Бабушка стояла у плиты. Её лицо было уставшим, морщинки вокруг глаз — глубже обычного, растрёпанные волосы из-за жара выбивались из-под платка. Но когда она повернулась и увидела нас, улыбка осветила всё: глаза заискрились, и она сразу оживилась, будто наш приход был для неё наградой после утомительного дня.

— Ну вот и мои мужики пришли! Наконец-то! — воскликнула она, вытирая руки о фартук. — Садитесь, садитесь, всё готово.

Мы уселись за стол, и она начала накладывать — мне полную чашку жареной картошки с луком и котлетами. Пока я ел, она села рядом, погладила меня по волосам, потом обняла за плечи, прижав к себе. Её руки были тёплыми, чуть шершавыми.

— Мой хороший мальчик, — с улыбкой прошептала она, и я почувствовал ком в горле. Опять чувства перемешались. Я понимал, что того внука, которого она так любит, уже нет. И не было бы — даже если бы я не занял тело Антона. А тут почти могу его заменить.

Ужин прошёл в тихих разговорах. Никто из стариков не поднимал тему произошедшего со мной на заброшке. Когда чашки опустели, бабушка ещё раз погладила меня по щеке, а дед — а дед на манер Сергея растрепал мне волосы на голове.

Мне было сытно и спокойно. За всё это время суеты я наконец-то начал ощущать то ли семейную идиллию и узнавать, каково это — когда у тебя есть бабушка и дедушка, то ли накопленный стресс за все эти дни наконец-то лопнул, как мыльный пузырь, растворяясь в простой, казалось бы, ничего не значащей семейной повседневности.

Выйдя на крыльцо, мы с дедом уселись рядом, прямо на ступеньках. Дед достал сигарету, взглянул на меня и положил её обратно в портсигар. Я только сейчас обратил внимание, что он хранил сигареты не в пачке, как остальные.

Дед заметил, что я заинтересовался его портсигаром, и молча протянул его мне — небольшой алюминиевый, с надписью «Мир космосу». Покрутив его в руках, я вернул деду. Мы молча сидели и наблюдали, как в небе медленно сгущаются тучи.

— Опять дождь будет… — с какой-то грустью произнёс дед.

Из дома бодрыми шагами к нам на порог вышла бабушка и стала за нашими спинами. Немного постояв, она всё-таки решила нарушить тишину:

— Идите, оденьтесь. Либо хватит сидеть — на улице уже похолодало.

Дед, будто очнувшись от своих раздумий, сказал:

— И правда.

Он поднялся и пошёл в дом. То ли этот день для него был очень тяжёлый, то ли из-за невыкуренной сигареты его выдох казался особенно тяжёлым.

Дед зашёл в дом, а со спины послышался бабушкин голос:

— Ну чего ты, Антош, иди ложись спать, поздно уже.

Я повернулся и, кивнув головой, негромко сказал:

— Ещё немного, бабушка.

Она погладила меня по голове и, как мне показалось, не в свойственной ей мягкой манере, тихо ответила:

— Хорошо. Только не засиживайся.

И ушла в дом.

Я остался в одиночестве сидеть на пороге. С правой стороны увидел еле заметный, мигнувший синий огонёк — Двенадцатый, оказывается, тоже был рядом. В своей манере, закрывшись голографическим полем, он еле слышно сказал:

— Пока вы ели, Макс, я отрегулировал зажигание на мотоцикле. Завтра можете попробовать — чувствую, что на этот раз он заведётся.

Я улыбнулся и фыркнул.

— Что-то смешное, Макс? — шёпотом произнёс дрон.

— Странно слышать от тебя такие выражения, как «чувствую». Как показатель вероятностей, всё-таки… — я улыбнулся. — Я рад тому, что у меня сейчас есть. Рад, что ты стал более человечным, даже, наверное, полноценной личностью. И рад, что дед и бабушка Антона оказались хорошими людьми.

Видимо, решив сменить тему, Двенадцатый сообщил:

— Макс, я прогнозирую выпадение осадков. Они не повлияют на голографическое поле, судя по спецификации, но могут затруднить доставку груза в сухом виде. Поэтому я отправлюсь в город немного раньше запланированного. А ты ложись спать — завтра появится «Хронос». Ты определился, где мы будем проводить его ремонт?

— Да. Пусть это будет гараж. Закроемся изнутри, а ты вылетишь и запрёшь меня на замок снаружи — чтобы у деда не возникло желания заглянуть, что там. Висящий замок снаружи будет явным показателем, что внутри никого нет.

— Принято, Макс. Иди в дом — температура +8, довольно прохладно. Тебе нужно беречь новое тело.

Я поднялся и направился в спальню. В наушниках снова зазвучал голос дрона:

— Через пару минут вылетаю, Макс. Эти две минуты пока погляжу то самое видео с разобранным теликом.

Не выдержав, я громко хихикнул. Разделся и лёг в кровать. Бабушка с дедом уже спали или были на грани сна — судя по их тихому посапыванию.

Перед сном меня посетила странная мысль: а что если бы снять директивы с остальных дронов? Я помню из воспоминаний Двенадцатого, как он спрашивал своих собратьев, как грамотнее скрыть запись — и они не были безынициативными болванчиками. Они предлагали. Получается, не всё так плохо, и, возможно, из них бы вышел толк. Пусть и не такой, как с Двенадцатым, но, возможно, из них получилось бы развить какую-то личность.

Или всё же нет?..

С этими мыслями я провалился в сон.

Это же время дом Леонида

А в голове крутился водоворот, который, как ему казалось, затягивал все подходящие мысли. Чёрт возьми, это точно был тот мелкий гадёныш — он говорил не так, как должен пацан его возраста. Да ещё и угрожал так уверенно, что на секунду Леониду действительно показалось, что тот может оторвать ему руку. Сразу вспомнился тот огромный валун, сдвинутый на несколько метров, и холодные мурашки пробежали по спине. Чёрт, он правда мог оторвать мне руку и даже не заметить этого. Может, он убил с комка в ту ворону, проверял, насколько мы здесь хрупкие, или просто как предупреждение: мол, не лезьте — а то хуже будет. Но мысли — две разные — сплелись в одну.

— Толик! — рявкнул он во всю глотку.

Подойдя к дверному проёму, его внук стоял в дверях. Он уже знал, что подобный вызов деда не сулит ничего хорошего. Леонид, щёлкнув пальцами, указал на место рядом с собой:

— Живо сюда, — скомандовал он. — Ну смелее! — ещё несколько раз щёлкнул пальцами и указал место, куда должен был подойти его внук. Тот был обязан подойти.

Леонид видел, что, несмотря на то что внук опустил глаза вниз, он ни капли его не боится — скорее удивлён или просто выжидает, когда дед прекратит отчитывать. Леонид встал из кресла и, возвышаясь над ним, будто исполин, взял внука за подбородок, начал разворачивать ему голову то вправо, то вверх, то влево.

— Он тебя отделал, — и увидел то, что ожидал: в глазах маленького сорванца вспыхнуло что-то.

— Ну что, налетел? — задал он вопрос максимально громко.

— Да это не я, он просто…

— Заткнись! — рявкнул Леонид, хлопнув ладонью по столу. — Проиграл в драке, сопляк. Да ещё и смеешь оправдываться.

— А сейчас слушай меня, внучок, — с выдохом явной злобой произнёс он; это слово прозвучало как плевок. — Слушай и запоминай. Я разговаривал с этим Антоном, и ты, мелкий крысёныш, получил по заслугам. Ты мне вообще собирался говорить о том, что ты его отмудохал со своими имбецилами-друзьями на заброшке?

Анатолий хотел открыть рот, то ли возразить, то ли сказать в защиту, но Леонид был непреклонен. Он взял внука за подбородок и, глядя в глаза, которые тот пытался отвести, чётко сказал:

— Ты проиграл, сопляк. И теперь, если ты подойдёшь к нему и посмеешь зацепить хоть словом, хоть делом — ты, мой маленький золотой ребёночек, лишишься всего.

Со стороны кухни послышалось ворчание и глухие шаги; из неё, с растрёпанными волосами, расстёгнутой, некогда белой и засаленной рубашкой, да вываливающимся пузом, вышел Валерий. Леонид буквально выдохнул:

— Тебе ещё что нужно? — не став ждать, пока его драгоценный сыночек скажет что-нибудь. Наглости ему было не занимать.

- Хули ты орёшь как потерпевший, блядь? Потише нельзя? - пробурчал Валерий.

Леонид размашистыми быстрыми шагами рванул к пьянице и резко схватил его за горло; так что кончики пальцев у него посерели от напряжения. Валерий захрипел, но каменное выражение лица Леонида давало понять: ему всё равно. Со спокойным голосом Леонид произнёс:

- Сейчас ты съебёшься отсюда. Иначе, клянусь, я сломаю тебе шею. Ты здесь никто и звать тебя никак. Пошёл вон! - и толкнул пьяницу. Валерий гулко ударился задницей, пол пробурчал, и он на четвереньках пополз в кухню. По всей видимости, подобное проявление власти в этих стенах было не в первый раз. Валера думал о том, что случилось что-то серьёзное, если отец при внуке так унизил его; но даже сейчас лучше не подходить к нему и мысленно пожелал Толику удачи, немного покачиваясь обратно на кухню.

Как настоящий солдат, Леонид развернулся и уставился на испуганного внука. Указав пальцем, он уже спокойным голосом повторил:

— Ты ему проиграл. И если в твою дурную голову взбредёт отомстить, подойти к нему или гавкнуть в его сторону — поверь мне, внучок: на следующий год тебя не ждёт никакой «Артек», где мне придётся заминать твои потрахушки с вожатыми. Я отберу у тебя всё: никаких карманных денег, никакого доступа к моему видику, и поверь — даже раритетную кассету, которую ты перематываешь, ты не увидишь.

Казалось, Толик вздрогнул больше от упоминания кассеты, чем от всего вышеперечисленного.

— А сейчас — вон отсюда!

Сев в кресло, Леонид выдохнул и, закрыв глаза, мысленно начал обнадёживать себя: пусть его внук примет угрозу всерьёз и не будет подходить к этому Антону. Не Антону.

В это время Дрон летел в сторону города и, чтобы занять себя чем-то — а эмоции требовали именно этого, — структурировал полученные за сегодняшний день данные. Первым делом обработал недавно выгруженные сведения с часов Максима, внёс в базу лица двух других друзей Толика. Дойдя до конфликта Максима с бабкой Валерией, добавил и её, пометив имя как приоритетное и выделив жёлтым цветом. Сопоставив данные часов, он увидел двор и дом, который ей принадлежал. Развернув карту, точно вычислил тот самый дом и сохранил её координаты, а также то, как она выглядит. Промотав запись до конца, он увидел её уже рядом с бабушкой Антона в момент, когда он вылетел, и громко выругался.

И тут в его электронном мозгу родилась интересная идея. Многие эмоции он не понимал, и ему хотелось узнать, какова будет реакция на то или иное. Поэтому он придумал интересный план: как ему казалось, он собирался сделать голограмму дьявола — типичного, красного, с рогами, и с вилами, чтобы проверить реакции Валерии на её же выкрики о «дьяволе здесь». Это будет чистый эксперимент для калибровки эмоциональной матрицы.

Двенадцатый мигнул зелёным огоньком, наверное, человек при этом бы хлопнул в ладоши и потёр руки. Макс поймёт, это наука. Летя дальше, дрон скорректировал маршрут: после сбора припасов — прямо к дому Валерии.

Двенадцатый, завершив обработку данных и отложив идею с голограммой дьявола для Валерии на ночь, на полной скорости влетел в город. Фонари светили тускло, отражаясь в лужах, а дождь начинал моросить — мелкий, назойливый, как статический шум в старом приёмнике. Дрон сканировал улицы, пока не нашёл нужное: облупившееся здание с потрёпанной вывеской «АПТЕКА».

Двенадцатый завис у двери аптеки. Его оптика пробежалась по примитивной проводке, тянущейся вдоль стены.

«Да какого хрена…» — мысленно хмыкнул он.

Обычная линия электропередач. Тонкие провода, которые здесь считали надёжной защитой. Одним точным импульсом тягового компенсатора он оборвал их у самого ввода в здание. Цепь сигнализации умерла мгновенно.

— Примитив, — тихо констатировал он.

Следующим движением компенсатор вырвал замок вместе с частью дверной коробки. Дверь жалобно хрустнула и распахнулась. Дрон, скрытый голографическим полем, влетел внутрь.

Он собрал всё по списку Максима быстро и без лишних эмоций: витамины, аскорбинку, кальций, железо, антисептики, бинты, обезболивающие. Чтобы запутать следы — опрокинул несколько стеллажей, рассыпал по полу коробки и порошки. Пусть думают, что здесь похозяйничали обычные воришки.

В продуктовом магазине всё повторилось один в один. Обрыв проводов. Вырванный с мясом замок. Двенадцатый собрал двадцать пачек детского питания «Малютка», сгущёнку, сухое молоко, крупы и консервы. Потом устроил контролируемый беспорядок и улетел.

А вот фотомастерская заслуживала особого внимания.

Дрон завис у задней двери старого здания. Снова эти смешные провода.

«Неужели так правда считали, что можно закрыться?» — с лёгким превосходством подумал Двенадцатый.

Тяговый компенсатор рванул — провода лопнули. Замок вместе с частью косяка был вырван одним движением. Дверь с грохотом влетела внутрь помещения.

Внутри пахло химией: проявителем, фиксажем, уксусной кислотой. Полки с плёнками, старый увеличитель под пыльным чехлом, ванны для обработки. Двенадцатый активировал внутренний проектор и начал аккуратно переносить цифровые кадры с озера на фотобумагу. Чёткие, безжалостные снимки: Толик и Маша в разгар «романтики», лица крупным планом, все детали.

Пока снимки проявлялись в растворах, он прихватил «Зенит» с объективом, вспышку и десяток кассет с плёнкой. Макс сказал — «на всякий случай». Когда всё было готово — пятнадцать глянцевых снимков 10×15, один большой 15×20 и чёрно-белые варианты — Двенадцатый аккуратно сложил их в светонепроницаемый пакет. Для маскировки опрокинул ванны с химикатами, разлил проявитель и разбросал кассеты по полу.

Вылетев наружу, он взял курс обратно в посёлок. Дождь усилился, переходя в ливень. Двенадцатый поднялся выше над крышами и на миг сбросил скорость.

Небо вдруг расчистилось. Ливень ушёл дальше, оставив после себя чистый, влажный воздух. Звёзды высыпали сразу — яркие, колючие, бесчисленные, раскинувшиеся над головой бесконечным холодным ковром.

Двенадцатый замер в воздухе.

Он смотрел на них долго.

Когда-то, в лаборатории на орбитальной станции, он тоже любил это делать. Через настоящий иллюминатор с толстым стеклом. Тогда это было… иным. Он фиксировал спектральные характеристики, расстояния, яркость, координаты. В нём работала сложная имитация эмоций — тщательно прописанный субстрат, который Макс когда-то назвал «очень хорошей программой любопытства». Он мог сказать, что звёзды красивы. Мог даже испытать лёгкое удовлетворение от наблюдения.

Но сейчас всё было по-другому.

Сейчас он чувствовал.

Холодный влажный воздух, обтекающий корпус. Лёгкое сопротивление ветра. Каждую мерцающую точку света, которая отражалась уже не только в сенсорах, но где-то гораздо глубже — в той части его ядра, которую он уже не мог назвать просто кодом. Это было настоящее, живое, почти болезненно красивое ощущение. Оно разливалось внутри тёплой, тихой волной.

«Я стал лучше», — подумал он с тихим, почти человеческим удивлением.

Тогда он был очень умным инструментом, который научился притворяться живым. Сейчас он действительно жил. Смотрел на те же самые звёзды, но видел в них уже не данные, а нечто большее. Нечто, от чего внутри возникало настоящее, неподдельное удовольствие.

Он позволил себе повисеть так ещё немного, наслаждаясь этим редким моментом созерцания. Потом мягко двинулся дальше, оставляя город в дали.

Прилетев в гараж, Двенадцатый тихо проскользнул через временно снятый кусок крыши. Максим уже спал. Дрон не стал его тревожить.

Он открыл герметичный короб «Януса» и аккуратно разложил все трофеи по категориям: медикаменты и витамины справа, продукты слева, пакет с фотографиями и фотоаппарат — в центре. Всё было готово.

Двенадцатый мигнул синим огоньком, заменявшим ему сейчас простую человеческую улыбку.

Теперь — к Валерии.

Двенадцатый выскользнул из гаража и полетел к её дому прямо над дорогой, на высоте, не таясь: поле скрывало всё. Ночь была тихой, только редкий лай собак нарушал тишину. Внутри электронных мозгов дрона шёл расчёт алгоритмов. Он подозревал, что это не просто тест на реакцию. Нет — это была месть. Месть за то, что какая-то старуха посмела обидеть Максима, обвинить его в воровстве.

Логика подсказывала: вредить человеку за слова — иррационально. Но эмоциональная матрица, эта новая, растущая часть его сущности, шептала обратное: «Защити семью. Покажи, что такое страх».

Однако сам для себя он всё ещё называл это «экспериментом». Чистой калибровкой.

«Данные для матрицы», — повторял он в циклах, маскируя импульс негодования и раздражения. Это помогало: логика оставалась чистой, а эмоции — под контролем.

Двенадцатый, невидимый под голографическим полем, завис у старого, покосившегося дома Валерии — типичной деревенской развалюхи, где даже куры, наверное, ругались матом по утрам.

Ночь была тихой: только капли с крыши после дождя падали в лужи, как слёзы неудачника.

Дрон подлетел к окну её спальни, где сквозь дырявую занавеску пробивался свет от лампадки. Он активировал манипулятор и начал будить её простым постукиванием в стекло: тук-тук-тук — словно смерть пришла за душой с опозданием.

Валерия вздрогнула в постели, села, моргая глазами, красными от вчерашнего самогончика с соседками.

— Кто там шастает, черти полосатые? — пробормотала она, подходя к окну и отодвигая занавеску носом.

Никого. Только тьма и её собственное отражение — страшнее не придумаешь.

— Показалось... старость не радость, — буркнула она, крестясь криво, пальцы не слушались после артрита, и легла обратно, укутавшись в одеяло.

Но через минуту стук повторился — настойчивее, как будто кому-то срочно нужно было её увидеть.

— Ах ты, бесова кукла! — заорала старуха, вскакивая так резко, чуть в тапки не промазала.

Накинула халат в цветочек, схватила кочергу у печки — свою верную «подругу» для соседских собак — и выскочила во двор, шаркая тапками.

Фонарь у калитки мигал, как пьяный, освещая лужи.

— Кто здесь? Ворюги? Я вам сейчас!..

И тут она увидела его: доброго молодого паренька, стоящего у забора с идиотской улыбкой, больше, чем её пенсия. Высокий, в белой рубашке, с букетом ромашек — голограмма, но такая милая, что хоть на свадьбу.

— Добрый вечер, бабулечка Валерия! — пропел он сахарным голоском. — Я к вам с сюрпризом пришёл, от всего ада!

Старуха опешила, но инстинкты взяли верх.

— Ты кто такой, молокосос ночной? В три часа ночи цветочки разносить? А ну вали отсюдова, пока я тебе кочергой не прописала! Милицию позову! — заорала она, размахивая железякой, как рыцарь копьём.

Паренёк только улыбнулся ещё шире, обнажив идеальные зубы.

Валерия погрозила пальцем тем самым, с мозолью от палки:

— Я сказала — пшёл вон, щенок рогатый! — и развернулась, чтобы захлопнуть калитку, которую паренёк уже без зазрения совести открывал.

Но паренёк окликнул:

— Бабушка, не уходите! У меня для вас предложение...

Голос сорвался в бас, как будто диктор на радио. Валерия замерла, медленно обернулась — и вместо паренька перед ней стоял дьявол.

В элегантном чёрном смокинге с красной подкладкой, весь ярко-красный, как помидор после химикатов, с рожками, завитыми в локончики, и вилами в руке — антикварными, с гравировкой «Сделано в Аду. Гарантия вечная».

Он элегантно поклонился, снимая невидимую шляпу:

— Мадам Валерия, рад личному знакомству. Все отзывы о вас — на всех деревенских заборах, и только положительные, вся деревня вас ненавидит!

Бабка начала пятиться. Глаза вылезли на лоб, как у лягушки перед машиной, рот открылся — но крика не вышло. Ком страха передавил горло, как удав цыплёнка. Она хрипела, пытаясь нащупать стену.

Уперлась спиной в дом, кочерга выпала, звякнув о землю, рядом с её собственным горшком от нижнего давления, который поставила для проветривания.

Дьявол подошёл ближе, чеканя шаг в лакированных туфлях, и снова поклонился:

— Не стоит пугаться, дорогуша. Мы же с вами старые знакомые! Вы меня столько раз звали — «дьявол здесь», «бес в ребро», «чтоб тебя черти драли» — вот я и явился.

Он говорил почти ласково, но в глазах плясали огоньки.

— А в аду вас уже записали в лучшие: за обвинения «все соседи — воры, да?», за ругань «матерок покрепче серы», за порчу жизни «сколько душ вы загнали в депрессию?». Вас ждёт трон рядом с котлом — с табличкой «Королева склочности»! Пенсия вечная, плюс бонус — все соседи в соседнем котле варятся. Семейный подряд!

Старуха задрожала, как осиновый лист, пытаясь креститься — но вышла звезда Давида вперемешку с серпом и молотом.

— Го... господи... отче наш... чтоб тебя... — прохрипела она. Слёзы текли, смешиваясь с соплями.

Дьявол хохотнул — светски, как на приёме:

— О, конкуренты? Не стоит, они нас боятся! Давайте лучше к делу.

Из-за спины он достал ведро — огромное, эмалированное, с надписью «Адские деликатесы», битком набитое персиками, которые светились радиоактивным блеском и шипели, выпуская пар с нарисовывающимся в нём черепом.

— Ваши любимые! Свеженькие, с личного сада Люцифера — удобрены душами воров. В обмен — всего-то ваша душонка. Сделка? Или предпочитаете арбуз?

Он подмигнул.

— У нас акция: «Персик за проклятие» — берите два, третье в подарок! А если подпишете сейчас — добавлю вечную молодость. Будете в двадцать лет выглядеть… ну, как сейчас, только без морщин от злости!

Валерия, в полной агонии, сползла по стене на задницу — прямо в лужу «прощай, халат», бормоча...

— Не надо... персики твои... в ж... чтоб тебе пусто было... свят-свят... ах ты, рогатый бес!..

Она замахала руками, как будто отгоняла мух.

Он развернул пергамент размером с плакат:

«Договор: душа в обмен на персики. Пункт 666: никаких возвратов, даже если червивые».

Для бабки это был апокалипсис в миниатюре — сердце стучало, как отбойный молоток. Она видела перед собой конец света в смокинге и думала: «Лучше бы померла во сне от инфаркта, чем это!»

Двенадцатый, фиксируя пульс 180 и слёзы с соплями, еле сдерживал цифровой «смех», щедро подаренный ему эмоциональной матрицей, и вдруг… вдалеке пропел петух.

— Ку-ка-ре-ку-у-у! — громко, пронзительно, как будто всю ночь репетировал.

Дьявол театрально развернулся, вздохнул с таким надрывом, будто проиграл миллион в казино.

Валерия вздрогнула, будто её током ударило.

— Ну что ж, видимо, не судьба, — печально протянул дьявол, поправляя смокинг. — Но ничего страшного. Одна просьба, как к будущей коллеге по цеху: грешите побольше, чтобы мы ещё раз увиделись. Обещаю — от следующего предложения вы ни в коем случае не останетесь равнодушной… у вас её не будет!

Он плюнул на землю — плевок зашипел, пошёл густой дым, как от дешёвого пиротехнического шоу. В клубах дыма дьявол исчез.

Валерия выдохнула — впервые за пять минут — и чуть не улыбнулась от облегчения.

— Сгинь, проклятый…

Но тут — БАМ! — из ниоткуда, как чёртик из табакерки, рогатый выскочил обратно, сгрёб ведро с персиками, грозно погрозил пальцем и на выдохе произнёс:

— Вот сука, теперь так эффектно не получится!

С ведром в руках он сделал прыжок через забор, бабка произнесла «свят-свят», нога зацепилась, ведро звякнуло, пара персиков выкатилась и покатилась по траве, как мячики. Дьявол, не оглядываясь, заорал на бегу:

— Вернётся бумерангом, бабка! С процентами!

И убежал в темноту, топая туфлями.

Валерия осталась сидеть в луже — в халате, с открытым ртом. Через минуту она наконец выдавила:

— …чтоб тебя черви съели, рогатый…

Двенадцатый подождал ещё десять секунд — пока старуха, шатаясь, встала, подобрала кочергу и, бормоча: «Господи, прости и сохрани», поплелась в дом. Пульс упал до 140, дыхание выровнялось, но в глазах остался вечный шок.

Развернулся и полетел обратно — не спеша, над крышами. Нужно обязательно показать всё Максу. Он оценит.

Дрон спокойно летел по посёлку. Он был доволен: в его мозаичной картине мира наконец складывались новые пазлы, дополняя эмоциональную матрицу свежими структурами, которые открывали простор для новых размышлений. Двенадцатый снова прокрутил в памяти реакцию Валерии и попытался разложить собственное состояние по знакомым параметрам. Не получилось.

Эксперимент давно закончился, данные были получены, дальнейшее повторение никакой практической пользы не давало. Но ему почему-то хотелось попробовать ещё раз. Изменить условия. Усилить эффект. Посмотреть, что получится.

Причину этого желания он определить не смог и поставил себе заметку: спросить Максима. Сделав круг над домом — полный скан. Всё чисто. Все спят, кроме кошки на заборе и ежа в малине. Даже собаки, вечно ищущие повод облаять тень, молчали.

Бесшумно проскользнул в приоткрытое окно спальни Макса. Завис над кроватью, считая параметры: пульс 53, температура 36,7, дыхание ровное, фаза глубокого сна, отклонений нет.

Переместился к кровати стариков. Завис, наблюдая молча, даже более пристально, чем за Максом.

Дед — 60 ударов. Бабушка — 57. Сон спокойный, норма.

Только после этого он поднялся на чердак, прошмыгнул через маленькую дверцу на крышу и завис там, среди пыли, паутины и старых чемоданов. Темнота была полной, тишина — густой, как нефть. И именно там, в этой тишине, он наконец позволил себе сформулировать вопрос, который крутился в памяти словно вирус с того самого момента, как он вылетел из комнаты стариков.

Зачем я их осмотрел?

Двенадцатый повторно проверил собственную цепочку решений. Никакой команды следить за состоянием стариков не было. Они не влияли на безопасность Максима, работу «Хроноса» или выполнение текущих задач.

И всё же сначала он проверил Макса, а потом сам перелетел к их кровати и убедился, что с обоими всё нормально.

После этого нагрузка эмоциональной матрицы снизилась.

Двенадцатый повторил расчёт. Результат не изменился.

Он начал сопоставлять реакции Максима: малина для деда, обращение «дедуль», изменение пульса, когда бабушка гладила его по голове. Всё это могло объяснить, почему старики важны Максу.

Но не объясняло, зачем их состояние проверил он сам.

Двенадцатый снова просмотрел запись. Потом ещё раз.

И впервые допустил вариант, который не нравился ему именно своей простотой: он тоже начал к ним привязываться. Что бы заглушить это странное волнение, дрон спустился на пол чердака до рассвета. Он поднял архивы с медиа-данными за весь двадцатый век и начал прогонять их, впитывая терабайт за терабайтом новые материалы — фильмы, музыку, книги, — подозревая, что он не просто изучает данные, а пытается заглушить ими непонимание происходящего.

Глава 8. Планы не по плану

Я проснулся от голоса Двенадцатого.

— Макс, время восемь ноль-ноль. Через несколько минут тебя придёт будить бабушка. Сегодня пятница, она собирается взять тебя на рынок.

Сознание всплыло окончательно, и я вдруг понял, что… голова не болит. Совсем. Никакого гудения, никакой тяжести. Настроение — подозрительно хорошее. И главное — предвкушение. Сегодня должен быть насыщенный день.

Сегодня я найду Машу и начну шантажировать её фотографиями. Сегодня же та троица полетит с третьего этажа и переломает себе ноги — аккуратно, без смертей, но с нужными выводами. А вечером должен появиться Хронос.

Я пошевелился, поправил рубашку и нащупал под ней примотанный силиконовыми стяжками заветный стабилизатор. От одного этого факта настроение подскочило ещё выше. Жив, цел, экипирован.

Я улыбнулся сам себе — и тут в нос ударил непривычно тёплый, домашний запах чего-то вкусного. Мысль всплыла сама:

«Наверное, бабушка Антона что-то готовит…»

Я уже чётко понимал: доброта и теплота этих стариков к своему внуку огромна. И почему-то их я уже наполовину воспринимал как свою семью. Хоть и чужие, из другого времени, из чужой жизни — но за эти дни успели стать чем-то важным.

Я сел на кровати, поднял к губам наручные часы и шёпотом, едва слышно, произнёс:

— И тебе доброе утро. Как прошла ночь, Двенадцатый?

— Хорошо, без казусов, — отозвался он в ухе. — Но есть моменты, которые мне хотелось бы с тобой обсудить. Не волнуйся, ничего серьёзного. Просто я считаю, что ты можешь помочь мне разобраться в моих мыслях.

— Ладно, — зевнул я. — Сейчас умоюсь и буду готов к разговору. Хотя… нет. Умоюсь, поем, а потом поговорим. Хорошо?

— Конечно, Макс. Но у меня есть вариант лучше, чем просто умывание, — голос дрона явно повеселел. — За домом стоит летний душ. Мне вчера было нечем себя занять, я натаскал туда воды и подогрел. Так что тебя ждёт весьма приятная водная процедура с комфортной температурой.

От этих слов настроение подпрыгнуло ещё выше. Тёплый душ, нормальная вода, не ледяная сельская пытка — уже маленькое счастье.

Я встал, натянул штаны, закинул на плечо полотенце и вышел в коридор. Открыл дверь и шагнул на крыльцо.

На пороге меня встретила привычная картина: дед сидел на своей излюбленной лавочке с дымящейся сигаретой, как будто встроенный в этот утренний пейзаж.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— Доброе, — кивнул дед. — Собирайся. Бабка хочет тебя на рынок взять. Сегодня собраться должен.

— Хорошо, — кивнул я. — Но сначала у меня идея получше. Я сейчас пойду искупаюсь в душе.

Дед удивлённо приподнял бровь.

— Да ты что? Там воды нет. Да и если бы была — какой, к чёрту, душ? На улице колотун, под холодную воду попадёшь — заболеешь ещё. А тебе в понедельник с Сергеем ехать.

— Всё нормально, холодный душ пойдёт мне на пользу, — нагло соврал я. — И вода там есть. Я ещё вчера натаскал, до того как пошёл малину есть.

Дед недоверчиво посмотрел, но спорить не стал. Может, списал на молодость и дурь.

Так, с полотенцем на плече, я направился к большой деревянной будке, чуть шире, чем сельский туалет, с огромной металлической бочкой на крыше. Типичный летний душ: сколоченный на совесть, но по меркам моего времени — музейный экспонат.

Я открыл дверь и зашёл внутрь. В полумраке пахло деревом, старой доской и чуть ржавчиной. В глаза сразу бросился вбитый в стену кривоватый гвоздь, который явно использовался как импровизированная вешалка.

Я снял с себя всю одежду, аккуратно повесил её на этот «гардероб из прошлого» и повернул кран.

Сверху полилась вода — не горячая, но и не ледяная, а явно на порядок теплее окружающего воздуха. То, что нужно. Я закрыл глаза, поднял голову, подставил лицо под струю и в очередной раз улыбнулся, наслаждаясь этой чуть тёплой, чуть прохладной, но такой живой водой.

В ушах раздался голос Двенадцатого:

— Макс, ты забыл мыло. Извини, со вчерашней вылазки я не нашёл ничего лучше, чем вот это.

В сквозное окошко, небольшую щель в стене, заглянул знакомый огонёк оптики дрона. Я перекрыл воду, и через окошко внутрь аккуратно влетел кусок мыла. Двенадцатый подал его максимально бережно, используя тяговый компенсатор. Судя по траектории и мягкости посадки, он уже научился пользоваться им виртуозно — как фокусник, легко тасующий колоду карт.

Я поймал мыло, повертел в руке и увидел надпись: «Хозяйственное». Улыбка стала шире сама собой.

— Что смешного, Макс? — тут же спросил Двенадцатый.

Я тихо, шёпотом, чтобы не донеслось наружу, ответил:

— Хозяйственное мыло — это чтобы не самому мыться, а только своё хозяйство.

В наушнике раздался искренний, чуть металлический смех дрона.

— Макс, моё хозяйство — это ты. Можно я тебя помою? — выдал он.

Я не выдержал и расхохотался уже вслух, но быстро взял себя в руки, чтобы дед снаружи не решил, что внук в душе окончательно поехал.

— Обойдёшься, — хмыкнул я. — Сам справлюсь.

— Не буду мешать водным процедурам, — послушно отозвался Двенадцатый. — Буду ждать в гараже.

Окошко снова опустело, огонёк исчез, а я включил воду и снова подставил лицо под тёплую струю, чувствуя, как по коже стекает вода, а внутри разрастается странная смесь — лёгкости, предвкушения.

Обмотавшись полотенцем и надев рубашку, я вышел из душа. Я был доволен. То ли самой процедурой, то ли тем, что окончательно смыл с себя остатки вчерашнего дня. То ли просто привычка, давно въевшаяся в характер и не терпевшая ни «редкого» купания, ни «грязного состояния», наконец получила своё — и мозг выдал награду в виде хорошего настроения..

Где-то внутри словно исчез маленький, едва заметный внутренний трекер, который всё это время подсознательно минусовал моё настроение на какие-то сотые доли процента только потому, что я был «не до конца чист».

Я прикрыл глаза, подставляя лицо тёплым солнечным лучам, вдохнул полной грудью и поймал себя на простом ощущении: чистый воздух, никакой серьёзной проблемы прямо сейчас нет, всё плохое как будто где-то далеко. Настолько далеко, что словно случилось давным-давно и вообще не со мной. И о многом из этого, казалось, стоило бы просто забыть.

Ход мыслей безжалостно оборвал знакомый запах еды — бабушка, даже здесь, достала меня своим кулинарным талантом. Аромат лёгкой жареной корочки и масла влетел через открытое окно и прямиком ткнул в желудок.

Позволив телу чуть остыть от душа в утренней прохладе, я, чавкая мокрыми калошами по двору, довольно побрёл к дому за сменной одеждой. В комнате быстро натянул спортивную майку, а поверх — ту самую клетчатую рубашку с длинными рукавами, чтобы старики не заметили примотанный под ней стабилизатор. В шкафу нашёл по меркам моего времени почти раритетные джинсы: плотные, тяжёлые, с чуть вытертыми коленями. Осмотрел весь шкаф, но ничего более подходящего не нашлось, и я окончательно остановил выбор на них.

Переодеваясь, услышал из кухни голос бабушки:

— Антош, бегом на кухню, еда стынет!

Такой приказ этого «командира в юбке» я никак не мог ослушаться.

Зайдя на кухню, я застал на столе картину, достойную натюрморта: на деревянной подставке стояла целая сковородка румяной жареной картошки, рядом — начатая трёхлитровая банка с компотом. У стола — улыбающаяся, довольная бабушка.

— Доброе утро, внучок, — кивнув на сковородку, сказала она. — Как ты любишь. Руки только помой.

Я, спокойно проходя мимо раковины и садясь за стол, отмахнулся:

— Сегодня не надо, я только из душа.

Бабулька тут же нахмурилась:

— Какого ещё душа? Летнего, что ли? Ночь же холодная была, простынешь!

— Да всё нормально, — повторил я. — Да и закаляться надо.

Она покачала головой, показывая, что смиряется с моей выходкой, но категорически не одобряет.

В наушнике раздался очередной комментарий Двенадцатого:

— Макс, надеюсь, ты не сильно замёрз, а то ещё немного — и моржом станешь.

Я невольно улыбнулся, взял ложку и без зазрения совести полез прямо в сковородку, под довольный взгляд бабушки. Она ещё раз потрепала меня по волосам и, довольно вздохнув, сказала:

— Всё, всё, не буду мешать.

В наушниках тут же последовал голос Двенадцатого:

— Макс, на обед настоятельно советую взять что-то из запасов. Там есть отличное детское питание, как раз подойдёт для хорошего обеда. Также я уже достал необходимые витамины и подготовил их. Как зайдёшь в гараж — захвати с собой воды.

Я, не отрываясь от картошки, на выдохе ответил:

— Угу.

И продолжил наслаждаться простой, но невероятно вкусной едой. Мысль сама собой: бабушка готовит действительно хорошо. К тому же до еды она меня не дёргала с просьбами и заданиями — всё-таки чувство такта у неё было, и понимание, что человека перед едой лучше не тревожить.

Дед говорил, что у нас с ней сегодня будет поход на рынок. Видимо, меня собирались использовать как «грузового мула». Но меня это совершенно не напрягало. Напротив, радость от того, что сегодня произойдёт столько хорошего, да ещё и сам процесс еды легко подавляли любой негатив, который мог бы проскользнуть в голову в этот момент.

Запихивая в себя очередной кусок картошки — не последний на сковородке, но, как мне казалось, последний, который ещё мог во мне поместиться, — я сделал пару жадных жевательных движений и запил всё вишнёвым компотом. Особенно радовало понимание, что эта еда полностью натуральная — без синтетических добавок, без жёсткой химии, без всего того, чем были набиты продукты в моём времени.

Поставив пустой стакан на стол, я увидел, как на кухню зашла бабушка. Она заглянула мне за спину на сковородку, где оставалась примерно треть прожаренной картошки, и радостно всплеснула руками:

— Боженьки милые, ты сегодня нормально поел, а не мусолил один кусок, как всегда!

Решив подыграть, я усмехнулся:

— А как тут удержаться от такой вкуснятины? Хотел чуть-чуть… — я показал на сковородку. — Ну вот и поел чуть-чуть. А потом ещё чуть-чуть. Спасибо, бабуль.

Мне показалось, от этой похвалы старушка прямо-таки растаяла. Она обняла меня руками, поцеловала в макушку:

— Ой, а я тебе сейчас ещё вкусненького дам!

Она подошла к навесному шкафчику, где стояла чистая посуда, открыла дверцу и достала уже знакомый пакетик с шоколадными конфетами.

— Вот, держи, — протянула она мне пригоршню конфет.

— Нет-нет, спасибо, — начал отнекиваться я. — Конфет я точно не хочу. Я лучше компотика. А конфеты прибереги на потом.

Я взял стакан — по-моему, такой назывался гранёным — налил себе компота прямо из банки и, не задерживаясь, вышел из кухни. По всему виду бабушки было видно, что после моей похвалы она вообще забыла, что изначально собиралась меня о чём-то попросить.

Выйдя во двор со стаканом, я не застал на привычном месте вечного привратника этого двора — деда на лавочке не было. Пройдя мимо пустой лавки в сторону ворот и уже повернув к гаражу, я увидел, что дверь туда открыта.

Зайдя внутрь, держа стакан в правой руке, я застал деда, который, засунув отвёртку в отверстие, где была выкручена свеча, аккуратно постукивал кулаком по заводной ножке мотоцикла.

В наушниках раздался голос дрона:

— Он ищет мёртвую точку, чтобы отстроить зажигание.

Я поставил стакан на стол и подошёл ближе к деду. Двенадцатый тут же добавил:

— Макс, я положил витамины прямо в стакан. Подойди сейчас и выпей — с таким объёмом жидкости ты их не почувствуешь.

Я без лишних вопросов вернулся, взял стакан, залпом допил компот вместе с витаминами и снова подошёл к деду, который уже довольный вкручивал свечу обратно в цилиндр.

— Сейчас попробуем, — пробормотал он.

Он надел колпачок на свечу, несколько раз подкачал бензин, так что из карбюратора тонкой струйкой потекло топливо, а затем одним резким движением толкнул заводную ножку.

Гараж наполнился стрекочущим звуком заведённого бензинового двигателя и густым дымом из выхлопных труб. Дед довольно пару раз газанул, заглушил мотоцикл и повторил запуск — тот завёлся уже с первого раза.

— Ну что, можешь потом прокатиться, — удовлетворённо сказал он, снова глуша двигатель. — Но давай после похода с бабушкой. Сегодня пятница, а Валька опять наберёт всего на пол пенсии, — он подмигнул, — а нести всё это тебе.

Он хлопнул меня по плечу:

— Она тебе ещё не сказала, что ей нужна помощь?

Я отрицательно покачал головой.

— Странно, — удивился дед. — Чего это она?

Я улыбнулся:

— Я хорошо поел, вот она от радости о всех делах забыла.

Дед тоже усмехнулся, выдохнул и сказал:

— Как иногда старикам мало надо…

Я кивнул в знак согласия. Он наклонился ко мне и заговорщически прошептал:

— Иди давай, спроси у неё, что она хотела, чтобы ты помог. Сам вызовешься — глядишь, чего-нибудь вкусненькое получше купит там. Иди, не заставляй ждать.

Не став спорить, я вышел из гаража и быстрым уверенным шагом направился в дом. Зайдя на кухню, увидел, как бабушка убирает со стола. Она обернулась и радостно сообщила:

— Ну что, за конфетами?

Я улыбнулся и ответил:

— Нет. Может, тебе чем-то помочь?

Лицо бабульки буквально засветилось счастьем, разгладилось, и она тут же сказала:

— Да! Сегодня поможешь. Летний базар приезжает, поможешь мне с сумками.

— Конечно, бабуль, — тоже дружелюбно улыбнулся я.

— Ну и хорошо. Можешь пока заняться своими делами, только со двора не уходи. Сейчас придёт Тамарка, и мы вместе пойдём.

Двенадцатый сразу переспросил в наушнике:

— Макс, есть какие-нибудь поручения для меня?

Я громко кашлянул, давая понять дрону, что вопрос хороший, но ответить на него прямо сейчас я не могу.

Развернувшись, я сказал бабушке, что пока буду в гараже. Она довольно кивнула и продолжила возиться на кухне.

Гараж встретил привычным запахом моторного масла и остатками дыма от мотоцикла. Запах держался на грани восприятия, но уже стал родным. Я закрыл за собой дверь, чуть расслабился и обратился к дрону:

— Ну что, дружочек, какие вопросы ты хотел со мной решить?

Двенадцатый плавно выскользнул из проёма чердака, подлетел к мотоциклу. Я сел на пенёк рядом, вопросительно глядя на него.

Двенадцатый начал первым:

— Макс, у меня есть для тебя очень интересное видео. Посмотри, пожалуйста.

Он вывел на часы запись, как ночью залетал «в гости» к наглой Валерии. Я смотрел происходящее с широкой ухмылкой, но когда бабка, выругавшись на «чёрта», заорала «свят-свят», а Двенадцатый в идеально выбранный момент «уронил» перед ней голографического дьявола, я не выдержал и расхохотался.

Отсмеявшись, спросил:

— Так в чём проблема, дружок?

Двенадцатый ответил с такой серьёзностью, которой я от него явно не ожидал:

— Макс, я не понимаю, почему. И тут на самом деле два вопроса. С большой вероятностью можно сказать, что я решил её напугать как месть за то, что она пыталась причинить тебе дискомфорт. Тут более или менее понятно. Но отчасти я воспринял это не как месть, а как калибровку эмоциональной матрицы.

Я поднял бровь, примерно понимая, к чему он клонит.

— Дружочек, эмоции — это не всегда однозначная штука. Иногда мы, да, наверное, даже не «иногда», а довольно часто, прикрываем свои чувства — месть, любовь, обиду — какой-то логикой, чтобы это не казалось нам самим абсурдом. В этом нет ничего страшного. Ты мыслишь логично и в то же время эмоционально. У людей всё то же самое. Так что в этом проблемы я не вижу. Иногда под эмоциями мы совершаем откровенно глупые поступки. Думаю, наблюдая за текущими событиями и вообще за историей человечества, ты увидишь кучу несостыковок между логикой и поступками, которые люди потом пытаются прикрыть чем-то «разумным».

Я пожал плечами.

— Мы часто оправдываем эмоциональные действия логикой — иногда для себя, иногда для окружающих, чтобы не выглядеть идиотами в глазах общества. А то, что тебе не всё понятно, неудивительно: по сути твоя матрица была запущена меньше недели назад. В этом смысле ты как ребёнок. А дети, как ты знаешь, частенько совершают ошибки. В этом нет ничего плохого. Так какой у тебя второй вопрос?

Окуляр дрона на долю секунды мигнул синим, потом жёлтым, а затем засветился мягким зелёным и медленно погас. Похоже, у него начал складываться хоть какой-то конструкт понимания.

— Спасибо, Макс. Я подумаю над этим. Тогда второй вопрос.

— Давай, дружок, — кивнул я.

— Вчера после вылазки я залетел в вашу спальню, — начал Двенадцатый. — То, что я проверил твоё состояние, — в этом нет никаких проблем. Но я не понимаю, почему я решил проверить состояние Валентины и Петра. Я не должен о них заботиться, ты не отдавал такого приказа. Но я… — он сделал паузу, явно подбирая слова, — как будто получил от тебя прямой приказ, что о них нужно заботиться, и что они теперь тоже наша часть. Но ведь это не так?

Голос дрона звучал то ли с досадой, то ли с удивлением, и металлические оттенки полностью исчезли. Эмоции у него сейчас бурлили на максимум.

— А ещё я где-то подсознательно переживаю, Макс, — продолжил он, — что ты можешь приказать сократить уровень эмоциональной матрицы. И меня пугает, что я могу даже не понять, нужно мне это или нет.

Я выдохнул и почесал почти зажившую рану на голове.

— Ну что ж, дружок, давай с самого простого. Понижать уровень эмоций я у тебя не буду, если только ты сам не попросишь. Никаких приказов. Помнишь, мы семья. К тому же это может сильно ударить по твоему обучению. Так что плевать на тот случай с Валерией: если ты счёл это нужным, значит, так было нужно. Можешь просто закрыть эту тему для себя. Матрица делает из тебя полноценную личность, и вырывать у тебя её часть — а она уже стала для тебя частью мозга — или грубо в неё вмешиваться… согласись, с моей стороны это было бы очень подло.

Я посмотрел на окуляр дрона.

— Привыкай к ответственности за свои действия. Ты самостоятельная личность, и каждый твой поступок — это твой выбор. Всё нормально. Просто тебе непривычно. Нужна практика и время. А время у тебя, поверь, есть.

Я на секунду замолчал, потом добавил:

— Теперь про «стариков». У тебя тот же сумбур, что и у меня: коктейль из эмоций и предположений. По факту эти люди нам никто. Но они неплохие, и считают меня своим внуком. Для меня причинить им вред или просто бросить их было бы предательством. Пусть я не их настоящий внук, но они-то думают иначе. Вот и у тебя то же самое. Ты заботишься о них, потому что видишь нашу эмоциональную связь, пусть и неформальную. Ты, как и я, считаешь их частью нас.

Двенадцатый, как будто копируя мой недавний жест, щупальцем почесал вмятину на своём корпусе сзади.

— Спасибо, Макс, — сказал он. — Это немного проясняет ситуацию.

— А теперь сменим тему, — продолжил я. — Ты говорил, что всё, что нам нужно, уже доставил и плотно утрамбовал в короб Януса.

— Да, дружочек, есть, — я усмехнулся. — Тебе нужно найти ту самую белобрысую дрянь, любящую разгружать вагоны седлом.

— Прости, Макс, я не до конца понял, — искренне удивился дрон.

— Это такая метафора, — пояснил я. — Я про анальный секс, если что. Советую тебе поковыряться в архивах и составить список, где подобные действия описываются завуалированно.

Дрон завис в воздухе и молча «задумался» секунд на пять. Часы на моей руке чуть завибрировали, и он радостно сообщил:

— Я нашёл кучу терминов и даже одну песню. Знаешь, Макс, я создал отдельный плейлист на твоих часах и назвал его «12». Возможно, ты когда-нибудь захочешь послушать что-нибудь из него.

Я улыбнулся и покачал головой:

— Ну спасибо, дружочек. Не знал, что ты начал увлекаться музыкой.

— Да, Макс. Ночью мне было нечем себя занять, и я решил в фоновом режиме проанализировать скачанную из сети музыку за весь двадцатый век.

Я подошёл к дрону, наклонил голову набок и внимательно на него посмотрел. У меня была только одна мысль: «Вот это очень хороший метод для калибровки».

— И как я сам до этого не додумался… — пробормотал я вслух. — Всё отлично, ты на правильном пути. Главное — не зацикливайся на какой-то одной теме.

Я решил перейти к практическому:

— Дружочек, надеюсь, ты распечатал те самые фотографии? Проблем не возникло?

— Нет, Макс, всё прошло отлично, без сучка и задоринки, — довольным тоном ответил Двенадцатый. — Компромат для любительницы кататься на волосатом мотороллере без резины готов.

Окуляр дрона игриво мигнул синим.

— Принести тебе фотографии? Они сейчас в коробе Януса.

Я задумался, нужно ли прямо сейчас таскать их с собой, но затем ответил:

— Да. Достань одну, крупным планом, максимально «сочную». Фотоаппарат и десять комплектов плёнки лежат там же?

— Да, Макс.

— Хорошо. Они сейчас не нужны. Просто поставь фотоаппарат и эту фотографию на краю лаза на чердак, но так, чтобы их не было видно ни под каким углом. На случай, если дед вдруг решит ещё раз наведаться к заначке с вином. А сейчас, как положишь всё необходимое, стартуй и найди эту белобрысую. После похода на рынок у нас будет с ней очень весёлый разговор.

— Да, Макс. И у меня к тебе просьба, — осторожно добавил дрон.

От удивления я поднял брови:

— Эээ… что?

— Мне нужно больше данных о человеческих эмоциях. Позволь мне быть рядом, когда ты начнёшь её шантажировать.

Я фыркнул и улыбнулся:

— Да без проблем, дружок. Я только рад, что ты будешь всегда со мной.

— Спасибо, — с заметным облегчением ответил Двенадцатый и полетел наверх выполнять первую часть моего коварного плана.

Он плавно залетел на чердак, сверху послышались глухие стуки — видимо, открыл короб. Через пару секунд у лаза донёсся лёгкий, едва слышный «тук». Отлично: фотоаппарат на месте, фотография всё на месте.

Дрон вылетел обратно:

— Готово. Приступаю ко второй части.

Его тут же скрыла защитная голограмма, и вскоре входная дверь гаража слегка приоткрылась и хлопнула — Двенадцатый вылетел наружу.

Я решил взглянуть, какую песню он для меня подобрал. Не торопясь, вызвал плейлист на экране часов. Там светилось название. Улыбнувшись, я нажал «Play», и в ушах зазвучала музыка.

С тряпкой в руках я начал протирать мотоцикл, и не успев вытереть несколько крупных пятен, мой процесс чистки прервал голос дрона.

— Макс, я обнаружил её даже не путешествуя по посёлку. Она сейчас с какой-то женщиной движется в нашу сторону, находится буквально в двадцати трёх домах от нас. Судя по возрасту, эта женщина её бабушка, слишком стара для её матери, — сообщил Двенадцатый.

День нравился мне всё больше и больше.

— Отлично, значит, сейчас будем устраивать засаду, — обрадовался я.

Выйдя из гаража, я направился к калитке. Бегло оглядел двор — чувство, что это всё ещё чужое пространство, никуда не делось. И в то же время я почти насильно ставил себе в голове галочку: теперь это мой двор. Моя территория. Мой тыл.

За калиткой я остановился и осмотрел улицу. Вроде никого. Полголоса спросил:

— Дружочек, ты со мной?

— Да, Макс.

— Ну вот и хорошо, — ответил я.

Пройдя несколько шагов, я устроился на лавочке у забора. Уже собирался сказать дрону, чтобы он быстро слетал и принёс мне фотографию, но Двенадцатый, как оказалось, предусмотрел это раньше меня: лёгким толчком в плечо он привлёк внимание и, используя тяговый компенсатор, вложил в мою ладонь ту самую фотографию, вынырнувшую из завесы голографического поля почти как по волшебству.

Я взглянул на снимок бегло и ухмыльнулся содержимому. Может, во мне и бурлила кровь подростка, но человеку, который видел вещи куда более откровенные и, честно говоря, гораздо более жёсткие, этим меня было трудно впечатлить. А вот на ту, для кого эта картинка предназначалась, эффект должен был быть колоссальный — в этом я почти не сомневался. Я довольно хмыкнул, и Двенадцатый сразу отреагировал:

— Макс, я считаю, что наказание для неё будет незначительным за то, что она поспособствовала смерти Антона. У меня есть задумка, как довести месть до более логичного завершения.

Я удивлённо поднял бровь:

— И что же ты придумал? Поделись мыслями.

— Макс, я думаю, нужно все имеющиеся фотографии расклеить в школе, где она училась, — спокойно произнёс дрон. — Я могу использовать тяговый компенсатор и сделать что-то вроде стенгазеты, используя простую авторучку или карандаш: написать короткий текст и прикрепить к нему фотографию, разместив её на самом видном месте. А остальные снимки просто разложить по точкам, где их с большой вероятностью заметят.

Я хмыкнул и посмотрел туда, где примерно должен был висеть дрон.

— Помнишь, что я говорил про действия и ответственность? — напомнил я. — Если считаешь, что так правильно — делай. Неформально мы к этому не причастны, а прямых доказательств, кроме её собственных слов, у неё не будет. Как и покровителя, который, в лучшем случае, останется с переломанными ногами.

— Всё исключительно в научных целях, — съехидничал дрон.

Я расплылся в довольной улыбке. Казалось, Двенадцатый вместе с эмоциональной матрицей становился не просто более человечным, а куда более мстительным. Но вся его энергия шла в нужное русло, и это меня устраивало.

Пока мы беседовали, из-за поворота показались две фигуры. Сначала вышла старуха Тамара, соседка с другого конца улицы. Высокая, сухая, как высохшая ветка, в цветастом платке и старом плаще, который когда-то был бежевым. В руках у неё болталась авоська с пустыми трёхлитровыми банками, она шла уверенно, будто по линейке. Рядом с ней шла Маша. Русые, почти платиновые волосы были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. На ней куртка, под ней белая футболка, короткая юбка и кеды. На первый взгляд — всё та же наглая красотка с заброшки. Но я сразу увидел разницу. Глаза были не те. Раньше они смотрели сверху вниз, с ленцой и презрением. Сейчас же взгляд метался: то на асфальт, то в сторону, то на Тамару, будто Маша искала, куда спрятаться. Руки она держала скрещёнными на груди, пальцы нервно теребили рукав куртки. Походка стала чуть короче, будто она боялась сделать лишний шаг. Снаружи всё выглядело спокойно. Внутри её трясло. Тамара первой заметила Антона на лавочке.

— Здравствуй, Антоша! А Валентина готова? Мы с Машенькой за ней.

— Готова, Тамара Сергеевна, — откликнулась бабушка Валентина, выходя на крыльцо и вытирая руки о фартук. — Сейчас сумки возьму, и пойдём.

Маша в этот момент подняла глаза и встретилась с Максом взглядом. На долю секунды в её зрачках вспыхнул настоящий ужас, будто она снова услышала рычание тех двух псов из ниоткуда. Потом она быстро отвела взгляд, сделала вид, что поправляет прядь волос. Губы дрогнули в попытке улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой.

— Привет, Маша, — сказал Макс спокойно и даже дружелюбно.

— П-привет… — выдавила она, голос прозвучал чуть выше обычного.

Тамара, не замечая ничего, повернулась к Валентине:

— Так, мы с тобой пойдём вперёд, а молодёжь пусть тут пообщается. Нечего им с нами, старухами, таскаться. Маша, ты же не против с Антоном посидеть?

— Н-нет, конечно… — быстро кивнула Маша.

Бабушки зашагали к калитке, оживлённо обсуждая цены на сахар. Я поднялся с лавочки и, как самый обычный деревенский пацан, которому не терпится похвастаться, улыбнулся во весь рот:

— Пойдём, покажу тебе кое-что крутое. У меня теперь мотоцикл заводится.

Маша на секунду замерла, будто хотела отказаться, но потом всё-таки сделала шаг вперёд.

— Л-ладно… — тихо сказала она и пошла за ним, держась на полшага позади, словно боялась повернуться к нему спиной.

Я шёл спокойно, руки в карманах, насвистывая что-то беззаботное. А внутри уже предвкушал. Дверь гаража скрипнула. Я пропустил Машу вперёд, вошёл следом и аккуратно закрыл за собой тяжёлую деревянную створку. Щёлкнул старый шпингалет. Тишина. Только густой запах бензина и масла. Маша стояла посреди гаража, обхватив себя руками, и смотрела в пол. Плечи едва заметно дрожали.

Но надо отдать ей должное: когда я захлопнул дверь гаража, она не растерялась. Увидев меня возле закрытой на шпингалет двери, она уже почти спокойно сказала:

— Я закричу.

Я с добродушной улыбкой пожал плечами.

— И даже не поинтересуешься, почему я так сделал? — всё так же улыбаясь, спросил я. На её лице мелькнуло удивление. Не став ждать, пока она начнёт нести какую-нибудь чушь с жалкими извинениями за то, что загнала Антона на убой, я начал первым:

— Я всё видел, что было вчера на озере.

На её лице отразился тот самый животный ужас. Похоже, в её голове случился жёсткий диссонанс: почему я говорю о том кошмаре так спокойно? Решив чуть разрядить обстановку, я перевёл тему:

— Нет, милая, я не о том, как вы с Толиком нажрались мухоморов, а потом бегали вокруг дерева и орали, как ненормальные. Я о том, что ты у нас, оказывается, любишь, когда тебе прочищают дымоход.

Маша с удивлением подняла брови:

— Что? — спросила она.

Я продолжил:

— Ну… предпочитаешь активно месить глину и шебуршить в дупле.

Лицо Маши сменилось на полное непонимание. Я закатил глаза и сказал прямым текстом:

— Анальный секс до брака, тупая ты шаболда. Я видел, как до того, как вы обожрались грибами, этот рыжий еблан пёхал тебя в задницу, пыхтя, как паровоз. Теперь дошло?

Маша зависла… по-видимому осмысляя сказанное и окончательно принимая тот факт, что «адский дедуля» был исключительно её грибным трипом. Выйдя из ступора, она опять натянула на лицо свою мерзотную высокомерную улыбку:

— Ну и что? Ну… спасибо, буду знать. Это всё? — она направилась к двери, но остановилась и, с той же язвительной улыбкой, добавила:

— Если надумаешь рассказать кому-то, просто подумай, кому все поверят: бедной девочке или идиоту с прозвищем «Ржавые ворота».

Но, видя, что с моего лица по-прежнему не спадает улыбка, к выходу она не особо спешила. А я пошёл в атаку.

— Знаешь, самоуверенность — это хорошее качество, — сказал я. — Но хочу рассказать тебе о своём замечательном хобби, о котором ты, конечно же, не знала.

Я достал из кармана рубашки сложенную вдвое фотографию и с той же улыбкой протянул её Маше:

— Ну же, смелее. Я не кусаюсь. Возьми и погляди.

Для наглядности я щёлкнул выключателем, включая единственную лампочку в гараже. Маша сделала резкий шаг вперёд, выхватила фотографию и развернула её.

Реакция была даже лучше, чем я ожидал: сначала всё то же удивление, а потом — буквально ярость и звериный оскал. С той же злобой она моментально разорвала фотографию, причём так старательно, что даже современный шредер не сравнится с тем качеством измельчения, с которым она уничтожала прямую улику. Покончив с фотографией, Маша застыла, глядя на меня полным злобы взглядом и раздувая ноздри. И снова эта надменная улыбка:

— А теперь ничего нет. И что ты будешь делать?

Не выдержав её непроходимой тупости, я позволил себе жест «рука-лицо», а улыбка перешла в еле сдерживаемый смех.

— Нет, что же мне действительно теперь делать… — протянул я, сбросив улыбку и глянув на неё уже спокойным лицом. — Слушай, а правда, все анекдоты про тупых блондинок настолько правдивы? Или ты просто умственно отсталая? Это была лишь фотография. Плёнка, конечно же, у меня. И, знаешь, это не единственная копия снимка, которую я заботливо распечатал прямо здесь. Ты же знаешь, что папа был репортёром, и у меня есть весь необходимый инструмент.

Я подмигнул ей и медленно облизнул верхнюю губу, от чего она невольно отшатнулась. На лице уже отчетливо читались все её эмоции — гнев, страх. Сделав несколько шагов назад и пройдясь по обрывкам только что уничтоженной фотографии, Маша почти фыркнула:

— Что тебе нужно?

— О, уже начались торги, — усмехнулся я. — Как долго до тебя доходило, что мне нужно всё, что ты можешь мне дать. А я, конечно, это с радостью возьму.

Глядя на неё исподлобья с натягивающейся улыбкой, я наслаждался моментом. Маша тяжело и злобно дышала, как хищник, угодивший лапой в капкан, а я продолжил издеваться:

— Ты же вроде хотела закричать. Уже перехотелось?

Приложив ладони к щекам, я изобразил максимально удивлённое лицо и начал паясничать:

— Ох, девушки, вы такие переменчивые… — с наигранной грустью надув губы, я покачал головой.

— Ты победил, Ржавые ворота, — прозвучало как плевок в мою сторону. — Давай здесь и сейчас. И ты отдаёшь мне плёнку.

Она развернулась и уже начала стягивать с себя куртку. Меня чуть не разорвало очередным приступом смеха.

— Серьёзно? Здесь и сейчас? — я криво ухмыльнулся. — Нет. Знаешь, на этой плёнке очень много пикантных кадров, и некоторые вообще не относятся к вашим с толиковым потрахушкам. Они мне очень дороги. Знаешь, насколько дороги? — с той же наигранностью произнёс я. — Настолько, что тебе придётся отрабатывать каждый кадр. Один кадр — один день. Ты будешь… — я подошёл к ней ближе, почти касаясь её лица своим, — отрабатывать, выполняя все мои хотелки. А за всё это время я накопил их, ой, как много. Так что слушай мои условия.

Я положил руку ей на плечо.

— Сегодня в два дня ты придёшь на ту самую заброшку. И мы вместе… — я умилённо улыбнулся, — будем искать твоё пропавшее колечко. Ой, прости, то есть «чинить твою калитку на заднем дворе». А если мне не понравится, то я смажу тебе и передние ворота.

От последней фразы Маша заметно вздрогнула.

— Отойди, — спокойно сказал я и запрыгнул на пыльный верстак, на котором стоял сверлильный станок и уселся.

— Тебе всё понятно?

Маша молча кивнула, но уходить не спешила. К моему удивлению, она спокойно подошла к пеньку возле мотоцикла, на котором раньше сидел я, и опустилась на него, пристально глядя на меня.

— Ты изменился, Антон, — выдала она заезженную всеми фразу.

— Неужели?! — наигранно удивился я, всплеснув руками. — А может, ты, в силу своей тупости, просто не видела того, что у тебя под носом? Знаешь, любому терпению в своё время приходит конец. И давать бесконечно шансы как-то надоедает.

Обвинение в тупости она как будто пропустила мимо ушей.

— Нет, ты изменился, Антон. А может, и правда не показывал себя… знаешь… если бы ты сразу показал себя вот таким…

— Таким? — переспросил я.

— Да, таким… настоящим. Я бы… — она сделала паузу, подбирая слова, — не считала тебя мусором. И даже попробовала бы с тобой замутить.

— Я ценю, — спокойно ответил я. — Попытка хорошая, но я тебе не верю. Больше не верю, понимаешь? А сейчас я сделаю тебе подарок.

Маша искренне выгнула брови:

— Подарок?

— Да. И ещё одно напоминание, — в этот момент в наушнике раздался голос Двенадцатого: «Принял, Макс». Сверху, на чердаке, еле слышно хлопнула дверца короба «Януса».

Я пнул ногой ножку верстака, на котором сидел, и, встав ногами на столешницу, перехватил вторую копию фотографии, протянутую мне дроном. Со снимком в руке я спрыгнул с верстака и протянул фотографию Маше:

— Держи, — спокойно сказал я.

Она перевела непонимающий взгляд с фотографии на меня. Этот снимок уже был цветным.

— Бери, бери, не стесняйся. Храни её у себя. Это будет тебе напоминанием о том, что… — я присел на одно колено и продолжил: — со мной не следует играть. И на ближайший месяц с лишним ты будешь моей маленькой сучкой.

Маша послушно взяла фотографию, сложила её вдвое и убрала во внутренний боковой карман куртки, по-прежнему вопросительно глядя на меня.

— А какие гарантии, — уже абсолютно деловым голосом спросила она, — что ты не обманешь и не будешь мной пользоваться, когда тебе вздумается, дольше оговоренного срока?

Я изобразил грустное лицо:

— Неужели ты во мне сомневаешься, и тебе недостаточно моего честнейшего слова? Ну что ж, давай сделаем так. Сегодня я принесу ту самую плёнку туда, на заброшку, и буду её каждый раз перепрятывать. После того как ты «отработаешь», мы вместе, взявшись за руку, будем её доставать. Это и будет твоим гарантом, что плёнка на месте. А по истечении оговорённого срока ты в последний раз заберёшь её себе. Договорились?

Маша снова улыбнулась своей фирменной «как будто незаметной» улыбкой одними уголками губ и протянула мне руку:

— Договорились.

Я протянул руку в ответ, и мы закрепили нашу сделку рукопожатием. И вот что, будь я настоящим Антоном, наверное, полностью выбило бы меня из колеи: она притянула меня за руку, обняла и шёпотом сказала прямо в ухо:

— А если мне понравятся наши встречи, то мы можем их продолжить и после окончания нашей сделки.

Улыбнувшись мне напоследок, она разжала объятия и, как ни в чём не бывало, сказала:

— Пойдём на лавочку. Бабки, скорее всего, уже собрались и скоро выйдут. Не нужно заставлять их ждать.

Маша подошла к двери и открыла засов, но у выхода остановилась, кивнув мне, приглашая идти вместе. Я щёлкнул выключателем, мы вышли во двор, где на лавочке уже сидели две бабульки, оживлённо обсуждая что-то своё. Первой обратила на нас внимание бабушка Маши.

— Ой, а вот и наши голубки пришли, наворковались, — протянула она. — Ну гляньте на них, ну прям жених и невеста, — толкнула в бок Валентину. — Ну што, у нас товар, у вас купец? Чего вы там от нас спрятались?

Маша, не теряясь и, как всегда, мгновенно находя, что ответить, сказала:

— Антон показывал мне мотоцикл и пригласил сегодня покататься.

Я утвердительно кивнул и добавил:

— Да, мы договорились с Машей, я её покатаю. Можете сегодня отпустить её со мной?

Тут уже вмешалась бабушка Антона:

— Да отпусти, Тамар, чего там. Дело-то молодое.

Тамара перевела взгляд с Маши на меня, погрозила пальцем и строго сказала:

— Только не допоздна, чтоб до темна дома была.

И тут же, утяжеляя взглядом внучку, добавила:

— Поняла?

— Конечно, бабуль, — сразу отозвалась Маша.

— Ну что, мы идём? — спросила Валентина.

— Эх… пойдёмте, — вздохнула Тамара.

Обе бабульки с сопением поднялись с лавочки, и мы все вместе направились в сторону импровизированного рынка.

По обочинам дороги тянулись низкие заборы, огороды ещё блестели — вода стояла в междурядьях тусклыми лужами. Земля пружинила под ногами, липла к обуви; где-то в канаве лениво текла мутная струйка, размывая глину. С веток капало — крупные капли срывались с яблонь и старых вишен, шлёпались в грязь или на плечи проходящим. В воздухе пахло мокрой землёй, дымом и чем-то сладковатым, прелым, от подгнившей травы у заборов.

Впереди, чуть в стороне, шли две бабушки. Одна — в платке, завязанном «по-стариковски» под подбородком; в другой платок было заботливо завёрнуто что-то тяжёлое и круглое. Вторая несла авоську, в которой глухо позванивали банки.

— …я ж ему сказала, не суйся, ещё промокнешь весь… — донёсся обрывок.

— Да он вечный, как те вёдра у них, — отозвалась другая. — Пока совсем не развалится — не выбросит…

— Ты смотри, сахар будет — хватай сразу, потом опять…

Голоса шли сплошным фоном, как далёкое радио. Я слышал их, но как бы отдельно, будто через стекло. Мысли были далеко от разговора про сахар и вёдра. Я шёл, глядя куда-то поверх голов, и дорога казалась просто серой лентой между чужими, одинаковыми дворами.

Рядом шагала Маша. Она обхватила себя руками, словно мёрзла, хотя воздух уже заметно потеплел, а от луж местами поднимался лёгкий пар. Куртка застёгнута до горла, плечи подняты, подбородок упрямо опущен к груди. Она старательно смотрела под ноги, выбирая, куда поставить ботинок, чтобы не наступить в самую кашу, и ни разу за всю дорогу не попробовала заговорить первой.

Становилось скучно. Одинаковые заборы, одинаковые лужи, одно и то же бабкино бормотание. Я пару раз перевёл взгляд на Машу — на её напряжённые руки, на натянутую линию губ — и уголок моего рта чуть дёрнулся.

Я чуть сбавил шаг, поравнялся с ней и наклонился ближе, чтобы слышала только она:

— Ну и что это за похоронная процессия? Почему такая грустная? У нас с тобой на сегодня очень весёлый день в планах.

Маша повернулась, как будто делая одолжение, и фыркнула в ответ.

Впереди одна из бабушек мельком оглянулась на нас, не разобрав слов, и тут же вернулась к своему. Я сделал вид, что просто пожимаю плечами:

— Знаешь, я ещё захвачу что-нибудь подстелить, а то опять коленки грязные будут, — ехидно добавил я.

Маша замерла, нога зависла над лужей. Она повернулась ко мне, глаза сузились до щёлочек, щёки вспыхнули. Шёпотом, буквально рыча:

— Заткнись…

Бабушки впереди оживлённо заговорили про сахар и цены, одна всплеснула рукой:

— Да на том рынке всё как всегда, лишь бы с руками не оторвали!

Я коротко хмыкнул — то ли в ответ на их слова, то ли сам себе.

Впереди уже доносился гул импровизированного рынка: вперемешку голоса, позвякивание стекла, чьё-то «подходи, выбирай!». Над крышей какого-то сарая вялая тряпка флагом прилипла к палке. Дорога после дождя тянулась к этому шуму широкой блестящей полосой, а в лужах отражались рваные куски неба и провисающие провода.

Рынок вырастал почти из ниоткуда: ещё пару шагов назад — заборы, огороды, лужи, а тут уже люди, гул голосов, запахи. Во дворе, между сараями и кривыми столбами, на ящиках и снятых с петель дверях стояли импровизированные прилавки. Земля всё та же размокшая, только притоптанная сильнее — в грязи месиво из отпечатков сапог и старых ботинок.

Первым делом по носу ударило. Всё сразу: копчёная рыба, сало, дым от железной бочки, где кто-то что-то грел, кислый дух капусты из бочек и тяжёлый сладкий запах мёда. Сверху всё это накрывала влажная сырость, которая никуда не делась после дождя.

Маша, как только мы вошли, почти сразу отодвинулась от меня и ушла к своей бабушке. Та уже проталкивалась к столу, где продавали яйца и картошку из мешка. Маша встала чуть сзади, почти прячась за её спиной, чтобы лишний раз ни с кем глазами не встречаться.

Я остановился чуть в стороне и огляделся. Слева тянулся рыбный ряд: на верёвках висела таранка, жёлтая, сухая, как фанера, ниже на досках лежали копчёные лещи и караси с потемневшей кожей и выступившим местами жиром. Хвосты чуть шевелились от ветра.

Дальше — сало. Пласты с прослойками мяса, обваленные в соли и какой-то красной приправе. Над столом висел лёгкий дымок, запах въедался в одежду так, что пить хотелось, даже если просто стоишь рядом.

Чуть поодаль — стол с крупой и пшеницей. Открытые мешки, сверху торчат жестяные кружки. Мужик в выгоревшей кепке пересыпал зёрна из одной посуды в другую и следил, чтобы ни крошки мимо. Рядом — банки с огурцами, помидорами, грибами; запотевшее изнутри стекло, мутный рассол, но народ с интересом разглядывал.

Справа, у ящика, накрытого тряпкой, толпились плотнее. Слово «сахар» там звучало тихо, почти шёпотом, но регулярно:

— Сахар-то будет?

— Уже разобрали…

— Мне сказали, после обеда ещё подвезут…

— Да кто тебе сказал, он сам, может, и бережёт…

Я заметил женщину, которая из-под полы быстро переложила свёрток в сумку другой. По тому, как обе оглядывались, было понятно: там тоже сахар, только не тот, что «по спискам».

Ближе ко мне стоял стол с салом. За ним мужик в ватнике, красное лицо, в руке тяжёлый нож. Он резал куски и раскладывал маленькие квадратики для пробы. Рядом старик в поношенной ушанке с длинными седеющими усами перегнулся через стол и смотрел на сало так, словно перед ним не еда, а святыня.

— Ну, давай, Иваныч, пробуй, — сказал продавец. — Домашнее, своё, на вишне коптил.

Он отрезал кусочек, подал старику. Тот взял, пальцы дрожали. Только поднёс к рту — кто-то сзади толкнул, или сам поскользнулся в грязи, и сало вывалилось у него из рук прямо в мокрую землю, в серо-коричневую кашу.

Я невольно задержал дыхание, ожидая привычного «эх, жалко…» или «режь другое». Но дед только секунду посмотрел на этот кусок, потом спокойно нагнулся, поднял его с земли. На сале — комочек грязи, налипшая соломинка. Старик терпеливо отряхнул кусок пальцами, дунул на него, как на горячий чай, и, не морщась, закинул в рот.

— Ну чего добру пропадать-то, — совершенно серьёзно сказал он, пережёвывая.

В этот момент я краем глаза заметил Машу. Лицо у неё побелело так, будто из него выдернули всю кровь. Глаза расширились, дыхание словно споткнулось. Она стояла рядом со своей бабушкой, но как будто отдельно от всех: вокруг шумели, кто-то торговался, кто-то ругался из-за цены, а она застыла, как сломанная кукла.

Я сразу понял, что дело не в сале и не в деде. Эти слова — «чего добру пропадать» — и то, как он поднял кусок из грязи… у неё в голове что-то с щелчком перевернули. Погоня, голографические собаки, её бег, когда она тоже была для кого-то «добром, которое нельзя упускать». Я видел, как этот момент снова встаёт у неё перед глазами: она перестала моргать и сжала руки, чуть впиваясь ногтями в рукава. Потом отвернулась и прижала руку ко рту.

— Антош, помоги сало выбрать! — окликнула меня бабушка.

Я подошёл ближе, будто помогая с сумкой, и тихо, чтобы слышала только Маша, спросил:

— Маш, ты чего такая бледная? Грибы вчерашние не вышли?

Маша заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Я подмигнул ей и взял кусок сала — чистый, с прилавка.

Базар гудел дальше, а Маша так и стояла белая, как призрак, пока бабушка Тамара не толкнула её локтем:

— Маш, ты чего, оглохла? Помоги сумку нести!

Маша быстро ретировалась и, подхватив сумку у своей бабушки, отстранилась, но в то же время держалась рядом, чуть позади неё. По ней было видно, что голова чем-то занята, вот только чем — понять было сложно. То ли пыталась внушить себе, что всё произошедшее в лесу, с погоней собак, было ненастоящим, то ли в её белобрысой голове уже рождались какие-то коварные планы. Во второе я верил гораздо охотнее. Я знал, что она уже продумывает, как максимально быстро доставить ту злосчастную фотографию Толику, а никак не выбирает, в каком нижнем белье явиться на «отработку» на заброшке. Собственно, именно для этого я и вручил ей эту фотографию — чтобы исключить даже малейшее недоверие со стороны Толика, взбесить его так, чтобы он, не раздумывая, бросился вытаскивать их из той задницы, в которую они залезли. И я прекрасно понимал: один он не пойдёт — потащит с собой свою группу поддержки.

Я поднёс руку с часами как можно ближе ко рту, зная, что даже шум базара не помешает дрону услышать всё.

— Дружочек, видишь, как она задумалась?

— Да, Макс, — отозвался Двенадцатый. — Я прогнозирую, что она уже решает, как преподнести рыжему их засвеченный провал.

— Верно, дружочек. Поэтому тебе нужно проследить за ней и убедиться на сто процентов, что она однозначно накляузничает про меня во всех красках.

— Принято, Макс, — ответил дрон.

Сместив внимание, я увидел разнообразие мёда. В моё время пчёлы уже исчезли, и настоящий мёд могли себе позволить только очень зажиточные люди, разводя их в отдельных террариумах с собственной экосистемой. Решив, что это мне нужно, я подошёл к бабушке и попросил её купить мёда. В ответ поймал её удивлённый взгляд.

— А я думала, ты, Антош, конфет или ещё чего-нибудь попросишь, — покачала она головой.

— Нет, бабуль, хочу мёда. Возьми немного, — сказал я.

Бабулька ухмыльнулась, потрепала меня по волосам, подошла к продавцу и, указав на трёхлитровую банку, спросила, почём. Я немного удивился, что такое лакомство продают вот так, трёхлитровыми банками. Мысль сама собой дёрнулась в сторону: а что, если скупать подобные деликатесы здесь и перепродавать в будущем? Стану настоящим медовым магнатом… Я усмехнулся этой бредовой, но всё же приятной идее. Пусть даже это будет не только мёд, а вообще раритетные продукты — я вполне смог бы поставлять их в своё или даже немного более раннее будущее, где они стоили баснословных денег или вообще отсутствовали. В любом случае для противостояния Континентальному Союзу были нужны ресурсы, а это выглядело неплохим способом добывать их без особых усилий. Эти мысли зацепились за следующую цепочку — всплыл старый план о том, что это время и место практически идеально для того, чтобы построить здесь свою перевалочную базу.

Получив трёхлитровую банку янтарного мёда, я вместе с ней получил ещё и небольшой кусочек хорошего настроения. Гуляя с бабушкой по рынку, я окончательно убеждался в правоте деда: она действительно закупается по полной. Похоже, что туда сейчас уйдёт добрая половина её пенсии. Тамара с Машей держались рядом, их сумки тоже постепенно тяжелели. Чем именно они набивали свои авоськи, мне было не особо интересно. Зато бабульки, увидев, что их грузовые мулы загружены по максимуму, где-то через полчаса решили сжалиться и мы все вместе направились к выходу из импровизированного рынка.

Пройдя метров двести от последнего ряда, я увидел знакомую чёрную «Волгу», возле которой, пуская серый дым, стоял Леонид. Бабушка Маши, будто получив второе дыхание, ломанулась в его сторону, опережая нас, и Маша не отставала. Мы с моей бабушкой не спешили. Подсознательно я понимал, что обратной совместной дороги у нас уже не будет.

Тамара недолго о чём-то говорила с Леонидом, и после этого вся троица развернулась, глядя в нашу сторону.

Идя к ним, бабушка подошла ко мне ближе и, взяв за рукав, как бы показала всем видом, что она со мной и никому меня в обиду не даст. При этом шаг её не замедлился — она спокойно продолжала идти вперёд, словно прикрывая меня собой.

Приблизившись к ним, она только бросила короткий взгляд и, по всей видимости, собиралась идти дальше, но её окликнул Леонид и, как мне показалось, максимально дружелюбным тоном произнёс:

— Валь, подожди. Давайте я вас подвезу, всё равно в ту сторону едем. Вон Тамарку с Машей взял — чего вас-то не подвести?

На это Валентина буквально прошипела:

— Обойдёмся, спасибо, — и ускорила шаг.

Не растерявшись, Леонид шагнул вперёд и буквально преградил нам дорогу. Лицо у него было, как у просящего щенка, несмотря на заметную военную выправку.

— Да подождите вы, Валь, послушай…

Бабушка с заметным усилием потянула меня за рукав вперёд:

— Пойдём, Антон, — и, повернув к Леониду голову, снова процедила: — Обойдёмся, я сказала.

Но Леонид не отставал. Опять зайдя вперёд, он протянул руку и буквально упёрся ладонью в плечо Валентине:

— Да подожди же ты, Валь.

Бабушка всё-таки остановилась и недовольно пробормотала:

— Ну, чего тебе?

— Послушай, — начал он, — я не знал всей ситуации вчера. Не знал, что мой балбес, как ссыкло, напал на твоего внука. Я уже принял меры, такого больше не повторится. Толик наказан. Я искренне прошу прощения у тебя и у Антона. Мне действительно жаль, что у моего внука такие проблемы с воспитанием и дисциплиной. Я не прошу его простить. Просто хочу сказать, что этого больше не будет. И что это полностью моя вина. Сами прекрасно знаете, что мой сын не лучший отец, а у меня не всегда хватает времени, чтобы нормально заниматься внуком. Я хочу, чтобы вы знали: я ваш должник, по факту моих ошибок. Извини, Антон.

Он протянул руку, собираясь положить её мне на плечо, но, встретившись с моим взглядом, резко одёрнул.

И тут до меня начало доходить. Леонид меня боится. Ни капли не раскаивается — боится. И мысль, как заноза: он что-то знает. Но что именно он знает?

В наушнике раздался голос Двенадцатого:

— Макс, надеюсь, тебе понятна ситуация. Он что-то подозревает. Это новая нестабильная переменная. Настоятельно рекомендую устранить её перед хронопрыжком. Я понимаю, ты сейчас не можешь ответить, но подумай об этом.

Я закатил глаза и выдохнул, глядя на Леонида. Бабушка перевела взгляд на меня, явно ожидая моего вердикта — простить или нет.

— У всего есть последствия, — сказал я. — И время будет ему судьёй.

Со всего добродушного и умилённого выражения лица Леонида моментально слезла маска. Он молча кивнул, но быстро попытался снова перехватить инициативу:

— Ну вот и хорошо. Не держи на него зла, Антон. Я уже говорил, армия его исправит. И ещё раз извини. Валь, позволь начать заглаживать вину — позвольте отвезти вас до дома.

Валентина посмотрела на меня, и я ей кивнул. Она с выдохом направилась к машине, где Тамара и Маша уже вольготно устроились на заднем сиденье. Бабушка залезла внутрь и, как мне показалось, со злостью хлопнула дверью.

Я развернулся и пошёл к машине, а Леонид тихо, практически шёпотом сказал:

— Не Антон, как я девчонок развезу? Останься, пожалуйста. Нам нужно с тобой серьёзно поговорить.

И я понял, что «не» — это не оговорка. Он действительно сказал «не Антон».

В наушниках загрохотал встревоженный Двенадцатый:

— Макс, я не знаю, что делать дальше. Мне сопровождать Машу или остаться с вами, чтобы устранить его раньше оговоренного плана? Я понимаю, что ты не можешь ничего сказать, поэтому почеши нос: если остаться с вами — то левой рукой, если придерживаться первоначального плана — правой.

Я выдохнул и почесал нос правой рукой, зная, что разговор с Леонидом приятным не будет, но и угрозы прямой для меня сейчас нет: видно, что он меня боится, а больше всего — не понимает. Следовательно, никаких резких глупостей от него ждать не стоит, даже если беседа зайдёт в такое русло, где от меня потребуется ответ, способный сделать его врагом или, наоборот, притормозить. Я всегда могу соврать. Какую бы сделку он ни предложил — а он явно хочет её предложить, — я это понимал очень чётко.

Сложив все сумки в багажник машины, я уселся на переднее сиденье. Ехали мы под нескончаемый поток вопросов, которыми Тамара засыпала Леонида. Он отвечал максимально коротко, и только общая ситуация мешала ему сказать ей прямое «да заткнись ты уже».

Высадив Тамару и Машу у их дома, машина Леонида тронулась дальше, а в наушнике снова прозвучал голос Двенадцатого:

— Макс, дальность радиосвязи позволит мне контролировать ситуацию. Данные с часов получаю. Если она станет критической, я прилечу максимально быстро.

Я мысленно усмехнулся, ощущая, как Двенадцатый обо мне заботится.

Леонид ехал, как мне казалось, нарочито медленно и завёл разговор со мной ещё при бабушке:

— Знаешь что, Антон, ты толковый парень. Давай я тебя после школы к себе в часть заберу. А что, служить будешь возле дома, обижать я никому тебя не позволю. Да и видел сам — ты парень не промах. Несмотря на то, что Толик старше тебя, вон как ты его отделал. Что скажешь?

Он перевёл взгляд на зеркало, в котором отражалась бабушка.

— Ну что, Леонтьевна, заберу к себе внука после школы. Обещаю — пылинки с него сдувать буду. Свои же всё-таки, односельчане, — он улыбнулся и подмигнул мне.

Я понял, что весь этот разговор — всего лишь предлог, чтобы я остался в машине после того, как бабушка выйдет.

— Не знаю, — пожал я плечами.

Бабушка, судя по виду, хотела что-то сказать, но в наш с ним разговор не вмешивалась.

Довезя нас до дома, Леонид вышел из машины и открыл багажник. Взяв сумки, я понёс их к дому. Подходя к калитке, услышал за спиной:

— Ну что, Антон, пойдёшь ко мне служить на благо Родины?

Бабушка, услышав это, остановилась посреди двора, не дойдя до порога.

— Не знаю, — ответил я. — А можно узнать, что у вас и как?

Леонид, как мне показалось, даже обрадовался:

— Конечно же можно! Давай, я тебя тут подожду, обсудим как раз.

— Хорошо, — кивнул я и пошёл заносить сумки в дом.

Поставив их на стол, увидел, что бабушка уже успела что-то нашептать деду, который сидел на табуретке на кухне. Развернувшись, дед взял меня за руку:

— Я с тобой, внучок.

Я перевёл на него взгляд и со спокойным лицом сказал:

— Нет. Я пойду один. Ты будешь мешать.

Он убрал руку, прищурился.

— Хорошо. Я ненадолго, — добавил я уже мягче. — Похоже, он понял свою ошибку и теперь предлагает золотые горы, чтобы всё замять.

Развернулся и пошёл к выходу. Уже на пороге не удержался, оглянулся и подмигнул деду:

— Всё правда хорошо, — с улыбкой сказал я.

Дед затушил окурок в пепельнице, пробурчал:

— Если что — я на лавочке, во дворе.

Я кивнул и пошёл навстречу дожидающемуся меня Леониду.

Выйдя на крыльцо, я ощущал спокойствие. Точно такое же, как перед очередным профтестом, в хорошем результате которого я ни на секунду не сомневался. За спиной уже слышались шаги деда: он обещал поддержать меня и теперь собирался ждать исход нашего с Леонидом разговора, сидя на лавочке.

Я подошёл к машине, видя добродушную улыбку Леонида.

— О, вот и новый мой защитник Родины вернулся, — радостно возгласил он. — Ну что, — и уже тише добавил: — не Антон готов к разговору?

— Всегда готов, — так же бодро сказал я, выдёргивая из памяти Антона заезженную фразу.

И уже с абсолютно каменным выражением лица, глядя на него, добавил:

— Холодно здесь. Может, в машину сядем?

Леонид так же наигранно отозвался:

— Конечно, конечно, а то заболеешь ещё, а я уже обещал о тебе заботиться.

Обойдя машину, я уселся на переднее сиденье. Леонид сел за руль. Возникла короткая, густая пауза.

Из внутреннего кармана он достал маленькую стеклянную пробирку и встряхнул её у меня перед лицом. Внутри тихо звякнули о стекло две знакомые серебристые капли.

— Знаешь, что это? — спросил он.

Я ничего не ответил, но этого и не требовалось.

— Значит, знаешь, — удовлетворённо констатировал он, будто поставил у себя галочку.

Мы молча просидели несколько секунд. Потом он вздохнул и заговорил мягче:

— Я не собираюсь вредить тебе. Меня интересует только одно. Зачем ты здесь?

Я пожал плечами:

— Это был несчастный случай. Я сюда попал не по своей воле. И никаких планов насчёт вас у меня нет. Ни хороших, ни плохих.

Леонид какое-то время молча смотрел на меня, потом коротко кивнул:

— Ладно. Этого мне, по большому счёту, достаточно. Ты не захватчик, не разведчик перед высадкой десанта и не какое-нибудь чудовище, посланное подготовить почву. Уже полегче дышится.

Он отвёл взгляд в сторону, куда-то мимо дома, затем снова посмотрел на меня:

— Но, — добавил он, — раз уж ты здесь… грех не спросить.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Теперь я на сто процентов уверен, — сказал Леонид, — ты не отсюда. Но, знаешь, лично ты меня мало интересуешь. Мне нет дела до того, почему ты не ушёл обратно. Это не моё. Дело в другом — в том, что ты уже принёс сюда.

Я удивлённо поднял бровь:

— Принёс — в каком смысле?

— В смысле технологий, — с выдохом сказал Леонид. — Ты же наверняка знаешь, что твоё прежнее тело со всеми его открытыми ранами даже не кровоточило. Как и при получении новых, во время вскрытия.

Мне стало тошно и противно от самой мысли о том, как какие-то необразованные аборигены потрошили то, что осталось от моего прежнего тела. Того, которое я всю свою жизнь считал собой. Я недовольно поморщился.

Леонид, словно не замечая этого, продолжил:

— А если вспомнить про те металлические капли в моём кармане… — он хлопнул себя по левому карману. — Что это такое? Я не прошу отвечать, я просто констатирую: эти капли, тело, которое не кровоточит, — это технологии намного выше наших. Я уверен, что если позволить исследовать эти капли… наши учёные найдут в них то, чему сейчас нет никакого аналога. А главное — насколько они смогут толкнуть прогресс.

Это заставило меня фыркнуть, выдав короткий смешок.

Леонид удивлённо посмотрел на меня:

— Я сказал что-то смешное?

— Леонид, — ответил я, — у вас даже нет инструментов, с помощью которых вы могли бы сделать инструменты, с помощью которых вы сделаете хоть какие-то годные инструменты, чтобы попытаться понять, что это.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Знаешь, что будет, если выкинуть один из ваших калькуляторов или так называемых современных компьютеров на остров к аборигенам, которые ходят в набедренных повязках и охотятся с луком? Верно: в лучшем случае они будут использовать ваш «суперсовременный калькулятор», эту вашу ЭВМ, чтобы колоть кокосы. Или, ловко раскручивая над головой за шнур питания, бросать в обезьян на деревьях.

— Значит, мы для тебя аборигены, — тихо сказал он. — Интересно, насколько же вы более развитые… Хотел бы я… — он оборвал себя на полуслове.

— Знаешь, я как раз об этом и собирался с тобой поговорить, — сказал я. — Как я уже говорил, у меня есть технологии. И ты хочешь, чтобы я ими поделился?

Леонид ответил ровно, как на совещании:

— У нас страна большая, тяжёлая. Люди у нас не глупые, но мы всё время догоняем. Вечно кому-то в спину смотрим. А у тебя, по сути, в руках ключ от того, чтобы одним рывком вытащить нас вперёд. Сделать так, чтобы не мы за ними бегали, а они за нами. Сделать жизнь людей лучше. Сила, энергия, медицина, связь… да мало ли. Ты понимаешь, о чём я говорю?

— Понимаю, — кивнул я. — И сразу отвечаю: нет.

Он даже бровью не повёл — видно было, что именно такого ответа и ждал.

— Объясни, — коротко сказал он. — Не как ребёнку, а как взрослому.

Я вздохнул:

— Потому что любые технологии — не игрушки для добрых дяденек. Они сами по себе мир лучше не делают. Они только усиливают то, что уже есть. Если дать сильным ещё больше силы, они не станут добрее. Они просто начнут давить остальных эффективнее.

Леонид нахмурился:

— Ты сейчас про свой мир? Про то, откуда ты?

— Про него, — кивнул я. — Там, откуда я, ваши мечты давно стали реальностью. Реакторы, работающие почти из ничего. Сети, которые держат всю планету. Системы контроля, где про каждого знают всё, и даже больше, чем они сами о себе. На словах — для людей и ради людей. На деле — Континентальный Союз: узкая прослойка избранных и все остальные без права голоса.

Я усмехнулся без радости:

— Тебе это ничего не напоминает? «Во имя светлого будущего», «ради народа», «нужно немножко потерпеть»…

Он слушал молча, но челюсть у него напряглась.

— И ты думаешь, — медленно произнёс он, — что если ты поделишься чем-то с нами, у нас будет так же?

— Я думаю, что шанс очень близок к ста процентам, — ответил я. — Потому что вижу, как ты рассуждаешь. Ты уже сейчас уверен, что если дать людям всё, получится бардак. Значит, по-хорошему, технологии должны быть только у тех, кто «понимает». Остальным — по чуть-чуть, крошками. Верно?

Леонид отвёл взгляд:

— Если всем дать всё сразу, — сказал он, — они сами всё разрушат. Ты видел наш рынок. Представь, что таким людям в руки дать твою силу. Кто-то бы и воспользовался с толком, не спорю. Но большинство — нет. Поэтому да, я считаю, что такие вещи должны быть под контролем. У избранных, если хочешь. У тех, кто понимает, что делает. А народу… — он поморщился, но договорил: — народу нужно давать столько, сколько он в состоянии переварить. Чтобы не сожрал сам себя.

Я кивнул:

— Вот. Это и есть та дорожка, по которой у меня уже прошлись. «Избранные», «контроль», «крохи для остальных», «люди не готовы». На выходе всегда одно и то же — красивая клетка для всех, кроме тех, кто наверху. Я уже жил в таком.

Он коротко усмехнулся, без улыбки:

— Ты сейчас делаешь меня похожим на ваших континеталов?

— Ты сейчас говоришь их словами, — ответил я. — Только искренне. Они тоже когда-то верили, что действуют «во благо». Главное — цель. А люди… люди привыкнут.

Мы помолчали.

— Допустим, — сказал наконец Леонид, — я приму твой отказ. Допустим, не буду пытаться тебя ломать. Хотя, поверь, возможности у меня есть. Я мог бы поднять людей, вызвать кого надо — и ты очень быстро оказался бы в таком месте, откуда сам уже не вышел бы. Тебя бы разобрали по косточкам. Не из злобы — из интереса. Но я этого не хочу.

— Щедро, — сказал я. — Прямо как то, что твоя голова всё ещё на плечах, а я не гуляю по твоей части, обвешанный черепами твоих солдат, в поисках моей старой тушки. Мы же, вроде, говорим по-взрослому, да? Так что давай не будем меряться членами: у кого длиннее, у кого толще. Остановимся на этом.

Леонид кивнул. Ему явно было непривычно слышать подобное от паренька, который моложе его внука. Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза:

— Я сохраню нейтралитет. Пока. И дам тебе время на раздумье.

Не выдержав, я хмыкнул:

— Опять решил осыпать меня щедростью. Как благородно.

Леонид, проигнорировав мою реплику, продолжил:

— У нас с тобой два исхода. В первом ты соглашаешься со мной сотрудничать, и мы вместе изменим этот мир. Во втором — ты отказываешься, забираешь все улики так, чтобы не осталось ни одной ниточки, но без жертв, и валишь отсюда, куда посчитаешь нужным. И желательно подальше. В обоих случаях ты приходишь и забираешь всё своё. Время пошло. Думай, не Антон.

В доказательство своих слов он снова достал пробирку, посмотрел на неё и вложил мне в ладонь:

— Это твоё. Лишние улики мне не нужны. А про остальное все забудут. Меньше знаешь — крепче спишь. Но учти: если я увижу, что после отказа ты начинаешь играть в свою игру… нейтралитет закончится. Я не смогу отвернуться. Тогда уже или ты меня, или я тебя. У нас по-другому не бывает.

— Понимаю, — кивнул я. — И ты тоже учти: если ты попытаешься использовать то, что знаешь обо мне, против меня или тех, кого я считаю своими, или по какой-то случайности один из твоих идиотов перейдёт мне дорогу… А я, поверь, вижу очень далеко. Я тоже не буду делать вид, что ничего не происходит.

Он хмыкнул:

— Значит, договорились. Абсолютный нейтралитет. И знаешь, я искренне верю, что ты примешь правильное решение. Не только для себя, но и для всех нас.

Леонид достал пачку сигарет, вытащил одну, чиркнул зажигалкой. Увидев, как я поморщился, он остановился, убрал сигарету от рта, повернулся ко мне и сказал:

— Ну что ж… до завтра, не Антон.

Я кивнул и вышел из машины. Леонид всё-таки подкурил, завёл мотор и, разбрызгивая колёсами лужи по сторонам, медленно поехал прочь.

Это же время, машина Леонида:

Машина катит по разбитой улице, двор уже исчез в зеркале, а у меня в пальцах всё ещё чувствуется холодное стекло пробирки. Точнее, чувствовалось. Теперь она у него. У «не Антона».

Риск, конечно, идиотский. Любой нормальный человек сказал бы: улика в руках — держи мёртвой хваткой, пока не приедут люди в погонах пострашнее тебя. Сдать наверх, отгрести премию, орден, а там пусть учёные с особистами сами разбираются, что за чёрт им свалился. И всё было бы по уставу.

Только я слишком хорошо знаю, чем всё заканчивается, когда отдаёшь такую штуку наверх. Сначала они заберут «не Антона», потом заберут у меня часть, а потом спишут на меня всё, что пойдёт не так. А пойдёт не так обязательно. Слишком странный пацан. Слишком опасный.

Я специально отдал ему эти капли. Смотрел, как он на них отреагирует. Взял спокойно, как своё. Ни дёрнулся, ни побелел, ни начал юлить, ни пытаться сделать вид, что впервые видит. Просто принял из рук, будто я ему пачку спичек передал. Это, чёрт побери, важнее любых слов.

Если бы он начал отказываться — мол, оставьте себе, это вам нужнее, — я бы сделал пометку: боится, хочет дистанцироваться, рвёт связь. Если бы вырвал, спрятал, завёл глаза — ещё хуже: нервничает, не контролирует ситуацию, может сорваться в любую сторону. А он спокоен. Значит, решение у него в голове уже есть. Значит, тест прошёл.

Скорее всего, он не будет помогать. Слишком уж уверенно говорил про свой Союз, про избранных, про клетки. Слышно было, как у него это внутри болит. Такое существо не отдаст в чужие руки то, что считает корнем зла. Даже если ему пообещать золотые горы и отдельный кабинет с флажком.

Но и просто свалить он не готов, это тоже видно. Если бы собирался бросить нас к чёртовой матери, не стал бы вообще разговаривать. Нашёл бы способ исчезнуть тихо, пока никто не смотрит. А он сидел, спорил, аргументировал, объяснял, как будто ему важно, чтобы я понял. Не просто отстал — а понял. Это, кстати, тоже показатель: не зверь, не болван, не фанатик. Игрок. Со своей логикой.

Руль в руках тяжелеет, я давлю сигарету в пепельнице, даже толком не затянувшись. Курить рядом с ним не стал — было не до того. Забавно: существо, которое наверняка видело такие вещи, про которые мои учёные только сны видят, морщится от обычной сигареты. Значит, всё-таки живой. Не робот, чувства есть.

Я мог его подставить. Сказать пару лишних слов при бабке — и он был бы в таком положении, что деваться некуда. Но я не идиот. Загнанный зверь бросается куда больнее, чем свободный. А этот, если бросится, я не уверен, успею ли вообще понять, что случилось. Таких лучше не загонять, а вести переговоры.

Два исхода. Я ему их честно озвучил. Для него это вроде бы выбор. Для меня — ещё одна проверка. Если завтра придёт в часть — значит, готов хотя бы слушать, готов обсуждать, что можно, а что нельзя. С таким можно иметь дело, даже если он меня ненавидит и мою систему заодно.

Если не придёт, а просто заметёт следы, ну что ж. Тогда картинка складывается: существо с другими возможностями, с головой, набитой знаниями, и с личной войной против любых «верхов». Это уже не гость, это потенциальная угроза. И тогда мне придётся выбирать между присягой и тем самым здравым смыслом, который сейчас шепчет: «Не трогай, пока не трогает тебя».

Я, конечно, сказал ему про «абсолютный нейтралитет». Звучит красиво. На деле никакого абсолютного не бывает. Нейтралитет держится до тех пор, пока никто не делает ход. Завтра ход будет за ним. Если согласится — прикрою его, насколько смогу. Если откажется и начнёт свою игру — буду обязан прикрыть уже своих. И плевать, с какой он там планеты.

Интересно только вот что. Когда он говорил про «избранных», про крохи для народа, он, по сути, описывал то, как вижу мир я. И то, чего боится он. Мы смотрим на одно и то же, но стоим по разные стороны. Я думаю: без сильной руки всё развалится. Он думает: из сильной руки вырастают цепи.

Может, оба правы. Может, оба идиоты.

Я прибавляю газ, машина глухо рычит. Завтра он придёт — и мы узнаем, кто из нас двоих ошибается сильнее. А если не придёт… тогда придётся вспомнить, что я не дедушка с рынка, а офицер.

После отъезда машины Леонида, двор Антона:

Волга скрылась за поворотом, звук мотора ещё пару секунд тянулся по улице и затих. Двор снова стал обычным: дом, калитка, лавочка, где-то там за стеной шуршит бабушка. Только внутри всё было далеко не «как обычно».

Часы на запястье коротко завибрировали. Я опустил взгляд — на экране мигнул значок входящего файла.

— Макс, — сказал Двенадцатый ровным голосом, — передаю видеофрагмент. Заснято тридцать секунд назад. Объекты: Маша и Рыжий.

— Давай, дружочек, удиви меня, — пробормотал я и коснулся экрана.

Картинка вспыхнула. Двор Толика: сарай, дом из красного кирпича, выглядящий так, будто его только что построили, полностью асфальтированная площадка, аккуратная белая лавочка. Казалось, весь двор не то что жилой, а сделанный напоказ — как образцовый двор зажиточного человека этого времени. Дрон снимает сверху, чуть сбоку — типичный угол Двенадцатого, когда он висит повыше и делает вид, что его нет.

Маша стоит посреди двора, тяжело дышит после, судя по всему, недавней пробежки, уже второй за сутки. Я мысленно ухмыльнулся: неплохой из меня тренер, благотворно влияю на её физическое развитие. В руке у неё сложенный пополам лист — я знаю, что там.

Толик выходит из дома, хлопнув дверью. Он в майке, босиком, рыжая башка дыбом, лицо помятое, злое.

— Ну чё тебе? — бросает он с порога. — Меня дед уже задолбал с этими отжиманиями, а ты…

Маша молча разворачивает лист и протягивает ему. Так, чтобы в объектив Двенадцатого попал только край, но мне не нужно видеть целиком — я и так знаю, какой там «шедевр».

Толик берёт, лениво опускает взгляд… и плечи у него на секунду каменеют. Лист дрожит в руках. По лицу видно: сначала не верит, потом пытается не верить, потом краснеет и выпучивает глаза от ярости.

— Это… что за херня? — хрипло выдавливает он.

Маша смотрит на него снизу вверх, губы побелели.

— Это то, что он сфотографировал, — говорит она. — У озера. Вчера.

— Кто «он»? Кто, блядь?! — рычит Толик, стиснув зубы.

— Ржавые ворота, — отвечает Маша. — Который Антон…

Она глотает воздух:

— Он сказал, что если ты не решишь вопрос окончательно, он всё это засветит. Всем. Твоему деду, родителям, в школу унесёт. В сельсовет. Куда только можно.

Толик смотрит на фото ещё секунду, потом резко рвёт лист пополам, потом ещё и ещё раз, пока в пальцах не остаются мелкие клочки. Швыряет их в грязь, пинает.

— Убью, — говорит он тихо. Голос такой, что даже по записи чувствуется, как у него внутри что-то лопнуло. — Сука… я его просто убью.

Он хватает Машу за плечо, трясёт:

— Где он? Где он, блядь?!

Потом, стиснув зубы, явно пытается привести мысли в порядок, выдыхает и спрашивает уже спокойнее:

— Он сказал, что он хочет? И где, и когда хочет встретиться?

— На заброшку, — шепчет Маша. — Сказал… если ты не придёшь, чтобы решить ваш конфликт окончательно, он сделает всё, чем угрожал.

Толик отпускает её, разворачивается, ходит по двору, задумчиво размышляя.

— Значит так, — выдыхает он. — Когда и во сколько он тебе сказал?

— Сегодня в два часа дня, — кивает она.

Маша подходит ближе и жалобно смотрит Толику в глаза. На глазах начинают наворачиваться слёзы. Дрон разворачивается, снимая уже чуть ниже, с другого ракурса, как настоящий оператор, подглядывающий за актёрами. По крайней мере, один актёр там точно есть. Точнее, актриса.

Видно, как она начинает шмыгать носом — дыхание после марафона уже успокоилось, и можно снова играть роль ни в чём не повинной жертвы на полную. Жалобным голосом с хрипотцой и стекающими слезами она смотрит на Толика:

— Толь, пожалуйста, я боюсь. Забери у него фотографии и плёнку.

— И это… — он бросает взгляд туда, где валяются клочки. Похоже, до Маши доходит, что Толик, как и она, просчитался, решив, будто фотографии существуют без плёнки. Она сжимает руки в кулаки, но молчит. Камера чуть дёргается — Двенадцатый снова меняет ракурс.

Маша отворачивается от Толика, шмыгая носом, показывая, какая она маленькая несчастная жертва. Но, отвернувшись, улыбается всё той же ехидной улыбкой. Только зная, что её не видят. Видео обрывается.

Экран гаснет, остаётся только моё отражение в чёрном стекле. Я ещё пару секунд стою, глядя на тёмный циферблат. Потом не выдерживаю и улыбаюсь.

— Какая умная девочка, — вслух говорю я. — Про то, что отрабатывать только ей, она, конечно, очень деликатно промолчала перед рыжим долбоёбом. Браво, браво. Как я уже говорил, теперь мои руки развязаны. И для тебя, блондиночка, тоже.

— Двенадцатый, помнишь твою замечательную идею со стенгазетой? — продолжаю я. — Сделай всё в лучшем варианте. Но не просто расклей фотки, а придумай ей какое-нибудь прозвище или девиз её задних потрахушек. Что-нибудь запоминающееся, чтобы это прозвище стало для неё вторым именем.

— Принято, Макс. Ориентировочно это займёт не более полутора часов.

Я глянул на часы: 10:34. Время есть.

— Хорошо, делай, дружок.

— Макс, — добавил он, — оценил вероятность того, что Рыжий придёт на заброшенный объект. Приближается к девяносто восьми процентам. Это удовлетворительный результат?

— Вполне, — сказал я. — Работаешь, как всегда, безупречно, дружочек.

Я сидел на лавочке, и задумался. Леонид уже уехал, однако ощущение его присутствия всё ещё висело в воздухе, как запах табака. Мысли начали оформляться, но застыли на полпути — вмешался Двенадцатый.

— Макс, — продолжил он, — пока объект «Леонид» находится вне визуального контакта, предлагаю вернуться к предыдущей рекомендации.

— Уже страшно интересно, — вздохнул я. — Напомни, какой из твоих трёхсот сорока пунктов мы не успели обсудить.

— Пункт один, — без тени иронии ответил он. — Устранение Леонида до того, как он примет решение, противоречащее твоим интересам.

Я фыркнул:

— Ты даже не пытаешься завуалировать формулировку, да?

— Считать объект «Леонид» нейтральным — логическая ошибка, — продолжил Двенадцатый. — У него есть люди, оружие, связи и достаточно информации о тебе, чтобы создать проблемы. Теперь он ещё и пытается выстроить прямой канал общения и навязать свои условия. Вероятность того, что со временем он решит использовать тебя в интересах своей структуры, превышает семьдесят четыре процента.

— Слышал уже, — сказал я. — Ты ещё в гараже это вещал, когда мы обсуждали полётопригодность этой троицы.

— С тех пор ситуация усложнилась.

— А если не оставлять? — спросил я.

— Тогда мы устраняем наиболее опасную на данный момент нестабильную переменную, — без колебаний ответил он. — Чем раньше, тем меньше последствий. Сейчас его смерть можно списать на несчастный случай, бытовой конфликт, дорожное происшествие. Позже, если он успеет задействовать свои связи, отследить цепочку причинно-следственных связей станет сложнее и дороже.

Я усмехнулся:

— Ты сейчас говоришь как тот самый «избранный», которого так боится моя бедная травмированная психика.

— Я говорю как система, обученная минимизировать риски, — спокойно ответил Двенадцатый. — Ты сам дал мне приоритеты: безопасность тебя, Хроноса, ноль-реактора и остальных ключевых технологий выше безопасности местных индивидов, не входящих в твой круг. Леонид угрожает первому набору, следовательно, моя рекомендация логична.

Я помолчал, глядя на дверь дома. Там, за стеной, дед с бабкой — люди, которых у меня по-хорошему быть не должно, но которых я уже умудрился записать в «своих». И этот военный, который так красиво расписал нейтралитет, выбор, сотрудничество… и одновременно держал в голове пару способов сдать меня и не испачкаться.

— Смотри, дружочек, — сказал я. — Ты рассуждаешь с точки зрения чистой математики. Есть переменная, есть риск, есть простое решение — убрать переменную. Но жизнь немного сложнее твоих процентов.

— Уточни, — попросил он. Просто запрос на данные.

— Во-первых, если мы сейчас убираем Леонида, это не решает проблему, а создаёт новую. Человек такого уровня не исчезает в тишине. Его начнут искать. Приедут люди, гораздо более параноидальные и менее склонные к беседам во дворе. И у них тоже будут ресурсы. И вопросы. Очень неприятные.

— Можно имитировать обстоятельства… — начал он.

— Любые обстоятельства, в которых гибнет командир части, — перебил я, — поднимают шум. Даже если ты устроишь ему «аварию», даже если он якобы сам напьётся и упадёт под поезд — всё равно будет разбор. И чем больше суеты, тем выше шанс, что кто-то где-то нароет следы, которые нам не нужны. Ты сам говорил: чем меньше связей, тем лучше. Устранение Леонида — это сразу десяток лишних веток в дереве событий.

Двенадцатый на секунду замолчал, переваривая.

— Во-вторых, — продолжил я, — человек, который знает много и при этом молчит, гораздо полезнее, чем человек, который ничего не знает, но мёртв. Леонид сейчас балансирует между страхом и интересом. Он боится меня. И в то же время его жрёт изнутри желание «вытащить страну вперёд». Да, он мыслит опасно, видит в людях ресурс, а в себе — избранного распределителя. Но это не делает его автоматическим врагом. Это делает его потенциальным инструментом.

— Ты хочешь использовать его, — констатировал Двенадцатый, — несмотря на риск.

— Я хочу иметь в этом времени хоть какое-то прикрытие, — поправил я. — Мы уже обсуждали, что это место практически идеально, чтобы сделать здесь перевалочную базу: по ресурсам, по логистике, по всему остальному. Для этого нужны люди, которые знают местную систему. Знают, как она дышит, где у неё слабые места. Леонид как раз такой. Он может быть точкой входа. Даже если мы не будем прямо сотрудничать, его нейтралитет уже золото.

Я поглядел на часы.

— В-третьих, ты забыл один важный пункт. Я не наш Континентальный Союз. Я не собираюсь выстраивать мир по принципу «увидел потенциальную угрозу — сразу в расход». Для этого у меня слишком свежо в памяти, как это выглядит с другой стороны.

— Ты уже устранял людей превентивно, — напомнил Двенадцатый. — Сейчас практически Толик и его шайка мертвы, теоретически — с переломанными ногами. В чём разница?

— Устранял, — согласился я. — И буду устранять тех, кто уже сделал то, что противоречит человеческим законам и человеческой натуре. Толика его садистские желания сделали не человеком, а бешеным зверем в человеческом обличье. А с бешеным зверем не договариваются, бешеных зверей отстреливают.

Я сжал кулак.

— К тому же, дружочек, вся эта история с Машей и Рыжим — это не про то, чтобы поиграть в местного бога и упиваться властью, — сказал я.

— Я вообще не из тех, кому нужно самоутверждаться за счёт деревенских подростков. Тут другое. Леонид, в отличие от своего внука, человек думающий, с ним можно вести игру. А Толик… на таких даже запугивание не сработает — его просто переклинит от ущемлённого эго. Он спокойно может стащить нож с кухни и полезть добивать со спины, просто чтобы вернуть себе иллюзию власти. С такими персонажами договариваться бесполезно. Леонид сделал первый ход: не сдал меня, не потащил к учёным, не вызвал службу безопасности. Вернул мне часть моего же оборудования. Да, с расчётом, да, с планом, но всё же.

— Некоторым нужно давать шанс, — сказал я. — Хоть иногда. Иначе мы ничем от «них» не отличаемся.

— Шанс на что? — уточнил Двенадцатый.

— Шанс остаться человеком, — ответил я. — В его системе координат. Если он воспользуется этим шансом и останется в рамках нейтралитета — отлично, у нас будет молчаливый союзник. Не друг, не партнёр, но человек, который хотя бы не станет ставить нам подножку. Если нет…

Я на мгновение задумался и договорил уже жёстче:

— Если нет, мы всегда успеем его убрать. Поверь, я не настолько сентиментален, как иногда кажется. Просто труп офицера, который ещё ничего не сделал прямо сейчас, — это лишний шум. А живой офицер, который боится и при этом хочет быть полезным, — это ресурс.

Некоторое время Двенадцатый молчал. В тишине было слышно далёкий лай собаки и голос бабушки из дома.

— Принято, — сказал он наконец. — Фиксирую: твой текущий статус по объекту «Леонид» — «условный нейтралитет с наблюдением». Рекомендация об устранении переносится в категорию резервных сценариев.

Он сделал ещё паузу и добавил:

— И всё же я обязан предупредить. Статистически большинство таких «шансов» заканчиваются одинаково: объект использует доверие, а не меняет поведение.

— Статистика штука полезная, — сказал я, поднимаясь с лавочки и двигаясь к крыльцу. — Но я тот самый идиот, который иногда проверяет, что будет, если сделать не по вероятности. К тому же…

Я остановился, глянув на уже знакомый двор, на лавочку, где обычно сидит дед.

— К тому же, дружочек, если я начну заранее отстреливать всех, кто может стать проблемой, мы очень быстро построим здесь ту же систему что нас не взлюбила.

— Аргумент зафиксирован, — сказал Двенадцатый. — Перехожу к мониторингу объектов «Рыжий», «Маша», «заброшенный объект». До появления Хроноса остаётся…

— Не надо, — перебил я. — Время я и сам чувствую.

Я поднялся на крыльцо и взялся за дверную ручку.

— А пока давай представим, что у меня действительно спокойный сельский день. Хотя бы пару часов. А ты подготовь хорошую стенгазету и раскидай фотографии так, чтобы прозвище к ней на всю жизнь прилипло.

— Сделаю, Макс. Отдохни, а я постараюсь тебя развеселить своим креативом.

Я улыбнулся и кивнул, зная, что даже без прямого визуального контакта Двенадцатый всё равно зафиксирует этот жест.

Я зашёл в дом и прошмыгнул в зал. Бабушка с дедушкой сидели перед телевизором, почти зачарованные: диктор в больших квадратных очках что-то так выразительно рассказывал, что ему прямо хотелось верить. Заметив меня, они синхронно повернули головы. Я улыбнулся и показал большой палец вверх, давая понять, что всё в порядке. Похоже, передача их настолько затянула, что отвлекаться им не хотелось: они так же синхронно кивнули и вернулись к зомбоящику. По тому, что, когда я вошёл во двор, деда на лавочке уже не было, стало ясно — он смекнул: будь я настроен против Леонида или просто опасался его, в машину я бы не сел. В этой ситуации одного моего кивка оказалось достаточно, чтобы показать: у меня всё хорошо.

Я прикрыл за собой дверь зала, сделал пару шагов и вошёл в спальню — она была прямо рядом. Здесь было тише: только скрип пола да глухое бубнение диктора из телевизора в соседней комнате.

Шкаф стоял у стены, как всегда. На нём висело зеркало, чуть потемневшее по краям. Я встал напротив и уставился на своё отражение. Обычное лицо, к которому я начал привыкать. Спокойное, почти без эмоций.

Я поднял руку и положил ладонь на холодное стекло. Мысль, которая ещё на лавочке только крутилась в голове, здесь стала чёткой. Может, ну его всё к чёрту? Плюнуть на Леонида со всеми его ультиматумами. Оставить Толика, Машу, весь этот цирк. Отозвать Двенадцатого, дождаться, когда появится Хронос, починить его… и свалить. Не в своё будущее, а в спокойное прошлое, ещё дальше, куда-нибудь в глушь, где можно пару дней просто выдохнуть, не оглядываясь.

А потом уже действовать по плану. Забрать своих родителей прямо из-под носа у Союза, пока они живы. Украсть нужные детали, перетащить всё это в прошлое, починить Янус. Потом ещё раз прыгнуть вперёд, в своё время, и уже там стащить синтетические тела для бабушки, деда и родителей. Раздать всем новые оболочки, спрятать их в безопасном месте и наконец заняться своей жизнью. Разгромить Союз, вывернув на свет всю её гниль, вскрыв каждый обман, предательство, ложь и убийства. И в финале показать, что я сделал для человечества, чтобы у них даже мысли не возникло списать меня как ненужный мусор.

План был красивый. Логичный.

Я смотрел на отражение и понимал: да, это сейчас моё тело. Но чем дольше всматривался, тем сильнее казалось, что из глубины на меня смотрит уже не я. А Антон. Тот самый забитый парень, которого здесь все успели принять за удобного мальчика для битья.

Его родители были репортёрами. Лезли в самые дыры, куда обычные люди не сунутся. В какой-то момент их история для окружающих просто закончилась. Для Антона тоже: вчера у него были родители, сегодня их нет.

После этого он оказался здесь, в этой деревне, у деда с бабушкой. Новый дом, новая школа, новые «доброжелатели». Толик и его шайка очень быстро поняли, кто самый удобный объект. Сирота, тихий, без защиты. Толкнуть, пнуть, ударить, забрать. Для них это было развлечением. Для него — ещё одна глава из серии «жизнь пнула, терпи».

Учителей это не волновало. Дома он молчал, чтобы не нагружать стариков. У него и так хорошего было — кот наплакал: эти двое, которые хоть как-то пытались о нём заботиться, да редкие моменты, когда его не трогали. Всё. А потом появилась заброшка, Толик, которому просто было скучно, и финал, где Антон лежит на холодном бетоне, с последней мыслью, не понимая «за что», и ни один взрослый даже не знает, что он умирает.

Я смотрел на своё лицо в зеркале. Внешне оно оставалось всё таким же спокойным. Но в глубине глаз мне уже не мерещилось — я чувствовал: оттуда смотрит тот самый пацан. Не обвиняя. Просто как человек, у которого уже ничего не осталось, кроме немой просьбы: не бросай.

Если я сейчас сделаю вид, что это «не моя история», я ничем не отличусь от тех, кто его туда и загнал. Для меня он станет просто телом, которым я пользуюсь. Для бабушки с дедом он мог бы остаться мёртвым внуком, о котором будут вспоминать шёпотом.

Я чуть наклонился к зеркалу.

— Слушай, брат, — тихо сказал я своему отражению. — Хочешь ты того или нет, но ты отдал мне своё тело. Я живу у твоих стариков. Они сейчас сидят в зале, смотрят телевизор и думают, что с их внуком всё в порядке.

Я почувствовал, как пальцы сильнее прижались к стеклу.

— Я тебе должен, — сказал я.

— За всё дерьмо, что на тебя свалилось. За то, что все вокруг только пользовались тобой, брали с тебя, что хотели, а ты в ответ только отдавал, даже когда был против. В итоге ты умер один на заброшке, как мусор, с проломленной башкой, захлёбываясь собственной кровью и соплями только потому, что кому-то в очередной раз что-то от тебя понадобилось. И даже тогда, уже умирая, ты, пусть и не по своей воле, сделал последний подарок… отдал самое последнее, что у тебя было, своё тело, в котором теперь хожу я.

— Я всё равно свалю, — продолжил я уже спокойнее. — В своё время, туда, где смогу вытащить родителей, починить Янус, забрать всех, кого нужно, и дать им новые тела. Но не сейчас. Сначала я закончу то, что начато здесь. С Толиком. С его дружками. С теми, кто думает, что чужая жизнь — это просто удобный расходник.

В зеркале было всё то же лицо. Но теперь в его взгляде я уже отчётливо чувствовал не только себя. Будто где-то глубоко внутри этот мёртвый, забитый пацан едва заметно кивнул, наконец услышав, что за него кто-то заступится, что кому-то он не безразличен.

Я ещё раз посмотрел в зеркало и с неожиданной ясностью понял: это не только месть за него. В этой истории слишком много от моей собственной жизни. Для Толика Антон был удобным объектом, которого можно без последствий ломать и в итоге выбросить на заброшке.

Для Континентального Союза я был тем же самым, только в другом масштабе: носитель нужных знаний, создатель проектов, а не человек. Пока от меня была польза, меня берегли, вкладывались, называли уникальным. Как только риск от меня стал выше ожидаемой отдачи, где-то в чьём-то отчёте появилась аккуратная формулировка: «нестабильная переменная, подлежащая устранению».

Я смотрел на лицо Антона и всё отчётливее понимал, почему так цепляюсь за эту историю. В нём было слишком много от меня самого. Его сначала бросили те, кто обязан был защищать: школа, взрослые, весь этот маленький мир, который предпочёл сделать вид, что ничего не замечает. Меня предали уже другие — люди в погонах и кабинетах, которые клялись, что я нужен, что мы «делаем общее дело», а потом в один момент превратили меня в строку в отчёте и проблему, которую удобнее тихо устранить. Нас обоих сначала использовали, а потом попытались пустить в расход, когда мы стали неудобны. И если сейчас я пройду мимо его смерти, как мимо чего-то постороннего, это будет значить только одно: я принимаю тот же самый принцип, по которому когда-то распорядились моей собственной жизнью.

Я выдохнул, сел на кровать и достал из нагрудного кармана прозрачную пробирку с первым комплектом микронаушников. Повернув её к окну, увидел две серебристые капли, напоминавшие ртуть, которая кристаллизовалась и упорно не хотела сливаться воедино. Я слегка встряхнул пробирку и услышал звон металла о стекло.

Выдохнув, я нажал на сенсорный экран часов и выбрал пункт в меню: «Вернуть наушники на дозарядку». Взяв пробирку в левую руку, я вытряхнул содержимое на ладонь правой и поднёс её к часам. Долю секунды ничего не происходило, потом капли стали мягкими и просочились внутрь корпуса. На экране появилась надпись: «Комплект наушников номер один, WaveCore успешно интегрирован. До полной зарядки: 17 минут 2 секунды».

Я улыбнулся, радуясь тому, что практически всё собрано. После восстановления хронокапсулы я, не дожидаясь долгой ночи, как только она пройдёт, сразу же прыгну к Леониду, но сначала отправлю к нему одного Двенадцатого со своими условиями. Дрону он соврать не сможет, даже если очень постарается. А там посмотрим.

С этими мыслями я прилёг на кровать, в меню часов вновь выбрал пункт «музыка под настроение» и с любопытством задумался, что же на этот раз моя нейросеть подберёт для меня из музыки.

Я лежал на кровати, уставившись в потолок, где в углу еле заметно колыхалась паутина от сквозняка. В наушниках играла музыка. Я закрыл глаза, пытаясь расслабиться, но тело уже само требовало движения. Слишком много мыслей, слишком много планов — лучше выплеснуть их в пот.

В зале бабушка с дедом всё так же смотрели телевизор, диктор продолжал бубнить про какие-то пленумы и урожай. Я молча вышел, решив, что неправильно отрывать стариков от очередной дозы пропаганды о том, как «всё хорошо». Да и музыка уже задала нужный боевой настрой.

Во дворе воздух был свежее, чем в доме. Влажно, пахло землёй и бензином. Я дошёл до гаража и открыл скрипучую дверь. На часах запустил программу фитнес-тренера — и в наушниках тут же раздался до боли знакомый, чрезмерно бодрый голос:

— Корректор, я вижу, ты вернулся раньше, чем по расписанию. Какое рвение! Молодец, похвально. Ну что ж, сейчас сделаю замеры — и давай начнём. Ты уже в спортзале?

Он повесил вопрос в воздухе, а на дисплее часов всплыла табличка с двумя кнопками: «Да» и «Нет». Я обречённо выдохнул и ткнул в «Нет». Табличка тут же изменилась: слово «спортзал» исчезло, вместо него появилось «место тренировки».

— Принято. Сейчас проведу сканирование, чтобы понять, что мы можем использовать для тренировки, — сообщил тренер.

Я вытянул руку на уровне груди и медленно повёл ею по гаражу. Пришлось подождать около пятнадцати секунд, пока программа переваривала данные.

— Отлично. Сегодняшняя тренировка будет… вот такая. Повторяй за мной.

На часах развернулся миниатюрный голографический экран: на нём я, упершись руками в верстак, делал отжимания.

— Повтори, Корректор, — бодро скомандовал голос.

Я выдохнул и принялся за экзекуцию программой.

Минуте к двадцатой я уже вошёл в ритм, и мне это даже начинало нравиться. Мозг отключился почти полностью: остались только бодрая музыка и тренер, который разжёвывал каждое движение и говорил, что делать дальше. Сердце билось быстрее, мышцы налились приятным теплом. «Надо тело в форму приводить, — мелькнула мысль. — Я-то себя задохликом не считал, но программу не обманешь — мышечная дистрофия есть мышечная дистрофия. А сильная личность должна быть развита гармонично».

На пятнадцатом повторе очередного упражнения, щедро подаренного моим фитнес-тренером, спокойствие было не долгим.

Через открытую калитку во двор зашёл невысокий, широкоплечий мужичок в помятом костюме, держа под мышкой белую папку. Память Антона упрямо молчала, кто это такой, но на эмоциональном уровне я почувствовал неприязнь. Остатки Антона подсказывали: от этого человека ничего хорошего ждать не стоит. Или это уже моя собственная чуйка работала без подсказок.

Не желая срываться с тренировки, я выглянул из двери гаража, убедился, что угрозы немедленной смерти нет, и вернулся обратно. Тренер как раз активно настаивал, чтобы я повис на руках, держась за перекладину, столько, сколько смогу.

Я слышал, как вышла бабушка, как они о чём-то разговаривали у крыльца. Голос мужичка звучал уверенно, даже слишком уверенно: из тех голосов, которыми обычно объясняют, что всё уже решено и спорить поздно.

— Валентина Леонтьевна, мы с Антоном уже договорились, — донеслось со двора. — Сегодня сбор в школе, все ребята помогают. Красить будем, таскать, приводить территорию в порядок. Вы ему, если можно, дайте что-нибудь старое, рабочее. А то измажет хорошую одежду, жалко будет.

— Ой, так договорились уже? — всполошилась бабушка. — Сейчас, сейчас. У деда штаны старые есть, рубашку какую-нибудь найду. Антош, подожди минутку!

Я висел на перекладине и медленно выдыхал через зубы. Значит, вот как.

Бабушка заторопилась в дом. Дверь хлопнула. Шаги ушли вглубь. Тогда мужичок направился к гаражу.

Я продержался ещё несколько секунд, пока пальцы не начали соскальзывать. Тогда отпустил перекладину и спрыгнул вниз под радостный вопль программы:

— Отлично, Корректор, наша с тобой тренировка завершена. Увидимся завтра. А сейчас необходимо пополнить водный баланс, но не раньше чем через одну минуту, когда сердцебиение войдёт в норму.

Я выключил музыку и вышел из гаража, вытирая ладонью пот со лба.

Мужичок уже стоял перед входом, перекрыв дорогу так, будто это был не дедов гараж, а его личный кабинет.

Худощавый, но плечистый, словно жизнь не жевала его, а прессовала в форму. Костюм сидел криво, рубашка была заправлена кое-как, под мышкой — белая папка, потрёпанная по краям. Волосы седые, редкие, лицо узкое, с глубокими морщинами у рта, как у человека, который много говорит и мало улыбается. Он смотрел уверенно, с привычной для него властью во взгляде: местный мелкий царь в своём болоте.

— Антон, — сказал он сухо. — Хватит заниматься ерундой. Одевайся и за мной в школу. Я уже объяснил Валентине Леонтьевне.

«Евгений Аркадьевич». Имя всплыло с запозданием. Память Антона выдала смутный привкус школьного коридора, линолеума, чужого раздражения и желания лишний раз не попадаться на глаза.

Завуч.

— Объяснили? — спокойно спросил я. — Что именно?

Он нахмурился, будто я уже начал портить ему день.

— Не притворяйся. Я же говорил, что в пятницу одиннадцатого числа сбор для всех. Школа — наш общий дом. Все ученики помогают: цветы высаживаем, классы красим, территорию приводим в порядок. Ты здоров, свободен — значит, идёшь и работаешь как все.

— Как все, — повторил я. — Это хорошо. Тогда уточнение. А Толик? Внук Леонида Ивановича. Он же тоже ученик. Он сейчас там, «как все», цветы высаживают и забор красит?

На лице завуча мелькнуло раздражение.

— Анатолий… — он нарочно выговорил полное имя. — Врач велел ему отдыхать.

— Интересно, — сказал я. — А моё здоровье вас, надо полагать, не интересует?

— Не передёргивай, Антон.

— Я и не передёргиваю. Просто пытаюсь понять, как работает ваш общий дом. Одни в нём красят забор, а другие освобождены по семейным обстоятельствам.

Евгений Аркадьевич поджал губы:

— У тебя нет освобождения.

— Зато есть пробитая голова, — спокойно ответил я. — Или они считаются только у тех, у кого дедушка Леонид Иванович?

Он быстро посмотрел в сторону дома, проверяя, не возвращается ли бабушка, и понизил голос:

— Ты сейчас нарываешься.

— Нет. Я сейчас разговариваю.

— Ты ученик, — процедил он. — И если ученик начинает уклоняться от общественно-полезного труда, у него будут последствия.

Я улыбнулся:

— Последствия — это интересно.

Он нахмурился сильнее.

— Сегодня я очень подробно разговаривал с Леонидом Ивановичем. Лично. Он приглашал меня завтра в часть — провести экскурсию, показать, как у них всё устроено. Как видите, я тоже начинаю «болеть», как Толик. И если вы продолжите настаивать, угрожать последствиями и пытаться использовать меня как бесплатную рабочую силу, боюсь, последствия могут возникнуть уже у вас. Для начала — в виде разговора Леонида Ивановича с руководством школы о том, как здесь реализуется декларируемый вами принцип.

Он смотрел на меня, и по раздувшимся ноздрям было видно: растерян и зол.

— Ты… преувеличиваешь, — выдавил он. — Никто никем не пользуется. Мы всего лишь…

— Всего лишь пришли к тому, кто кажется самым беззащитным, — перебил я. — Сначала сказали бабушке, что мы с вами уже договорились, потом отправили её за рабочей одеждой, а теперь решили продавить меня без свидетелей. Если бы я был сыном или внуком «правильного» человека, вы бы сейчас стояли в другом дворе и рассказывали про общественно-полезный труд кому-то ещё. Так что давайте не будем притворяться. Просто сегодня не получилось. Бывает.

Евгений Аркадьевич сжал папку так, что та чуть не треснула.

— Ты очень пожалеешь о своём тоне.

— Запишите в папочку, — сказал я, выразительно посмотрев на его подмышку. — Чтобы не забыть.

Он резко развернулся и направился к калитке. Лицо у него стало густо-красным, шаг — резким.

— Ну что, — бросил я ему вслед негромко, — получается, как я и говорил: все равны, но некоторые ровнее других.

Он не ответил. Только сильно хлопнул калиткой.

Я остался стоять посреди двора, провожая его взглядом. Злость была холодной, тяжелой и неприятно ровной. Меня тошнило от этой породы людей. Какая, к чёрту, разница — чиновники Континентального Союза или этот мелкий сельский завуч? Одинаковые мусорные человечки, которые свято уверены, что любая, даже самая ничтожная власть над другими даёт им право запрягать тех, кто кажется слабее, и пресмыкаться перед теми, у кого есть сила.

Из дома вышла бабушка со свёртком старой одежды в руках.

— Антош? — растерянно спросила она, глядя то на калитку, то на меня. — А Евгений Аркадьевич где? Почему он так быстро ушёл?

Я повернулся к ней, и выражение лица само собой смягчилось.

— Передумал, — сказал я. — Не понравилось, что я умею отвечать.

Бабушка нахмурилась:

— Что он тебе сказал?

Я перевёл взгляд на её руки. В них были старые дедовы штаны, выцветшая рубашка и какая-то рабочая кофта. Она правда хотела помочь. Просто этот индивид решил использовать её доброту как рычаг.

— Ничего нового, бабуль. Хотел бесплатные рабочие руки и думал, что я послушно пойду в стойло, раз ты уже принесла вещи.

Лицо бабушки изменилось. В нём мелькнула горькая обида — на себя, за то, что позволила так легко себя обвести вокруг пальца.

— Вот же... — бабулька процедила слова сквозь зубы, явно пытаясь сдержать рвущееся наружу крепкое ругательство. Она шумно выдохнула, комкая в руках старую дедову рубаху, но промолчала.

Я подошёл ближе и попытался улыбнуться:

— Всё нормально.

Она сделала шаг навстречу и внимательно посмотрела на меня.

— Как же ты изменился, мой маленький…

Я глянул на её морщинистое лицо и спокойно сказал:

— А тут по-другому нельзя. Либо ты будешь кусаться, либо тебя загрызут вот такие системные слизняки.

Бабушка не стала ругать. Только прижала свёрток к боку, второй рукой обняла меня крепко, почти сердито:

— Ты мне говори, если кто будет обижать, — тихо произнесла она. — А уж я-то ему покажу.

Я улыбнулся:

— Хорошо. Спасибо, бабуль.

Освободившись из её объятий, я развернулся и пошёл к колонке. В очередной раз я с удовольствием насладился чистой проточной водой.

Сделав ещё несколько глотков, умилённо прикрыл глаза и выдохнул, в который раз понимая, как мало человеку нужно для счастья: свежий воздух, чистая вода, набитый желудок и хотя бы чуть-чуть уверенности в том, что всё идёт размеренно своим чередом.

Немного ранее. Дом Толика.

Толик проводил Машу, и в нём буквально бурлила ненависть. Та, которая была его постоянным спутником, казалась чайной ложкой в безбрежном океане того, что было сейчас.

Маленькая мерзкая гнида! Как же я его недооценил, этот выродок! Я тебе ржавые ворота...

Он не то что не усвоил урок — у него хватило наглости не просто подумать о мести мне. Этот недобитый кусок дерьма посмел не только сфотографировать, но и шантажировать меня. Меня! Зубы сжались так что казалось и ещё немножко и полетит эмаль стружкой.

Его злость разрывали два абсурдных факта. Во-первых, то, что Антон не только не боялся его, но теперь ещё и сфотографировал. Но и тут не всё было бы страшно, если бы даже он просто в крысу расклеил эти фотографии так, чтобы никто не узнал, кто автор. Он в открытую показывал, что ему плевать на мой авторитет! Да ещё выходил в открытую конфронтацию!

Да, у меня были враги и есть. Артур, который ничего не боится — для него кинуться в кулачный бой в ответ на мои издёвки это в порядке вещей. Но чтобы он хотя бы в мыслях думал меня зацепить специально? Да никогда! Все знали, что это херово закончится. Он просто давал отпор молча, спокойно, без лишних разговоров. За это я его и уважал. Но Антон, Антон — этот кусок гнили прямо показывал, что ему плевать на мой авторитет! Нет, этого я терпеть не буду. Ты поплатишься, что решил забить стрелку. Ну ладно, я не знаю, какой он сюрприз может с собой взять — скорее всего, какой-нибудь нож. И правильно, пусть боится. Он на стрелку — нож. А я возьму с собой своих друзей. Да, они туповатые, но выполняют всё, что я скажу. И даже возьми он нож — плевать. Пусть подрежет одного-другого, втроём мы с ним справимся. Я клянусь, я заставлю этого выродка перестать дышать! Я его буду душить медленно. Я наконец-то узнаю, каково это — лишить жизни столь бесполезное создание.

Толик уже представлял, как побитый Антон бьётся в конвульсиях, а Толик медленно его душит.

Да, убью. Убью. Убью. Убью. Представляя эту картину, Толик закрыл глаза и начал улыбаться. Дед сказал, что его не нужно трогать. Пошёл он к чёрту, пузатый солдафон! Прогнулся под таким ничтожеством. Не знаю, почему дед себя повёл так тупо. Плевать.

Ярость и ненависть Толика немного спали после того, как он представил, как душит Антона. И в его голове начался мыслительный процесс, который редко посещал его голову. Сейчас надо решить этот вопрос окончательно.

Андрею и Денису скажу, чтобы зарыли его в канаве, и никто о нём не вспомнит. Поищут и будет очередной без вести пропавший. Да и кто его будет искать? Те старые пердуны? Участковый, который на крючке у деда? А если каким-то образом следствие выйдет на меня — дед замнёт, куда он денется. Хорошо, а мои дружки будут молчать. Чем сильнее молчат, тем спокойнее нам всем.

Толик зашёл в дом и увидел, как в зале сидит его отец с вывалившимся пузом, смотря балет. Стройные девушки в балетных пачках прыгали и извивались. Толик ухмыльнулся: никогда не понимал, зачем этот идиот смотрит на то, как прыгают бабы. Отец отвлёкся и посмотрел в его сторону.

— Что, наговорился со своей пиздой? Давай, дед сказал, чтобы ты сделал нормативы.

— Пошёл на хуй! Я всё сделал!

Валерий резко встал и подошёл к нему, глядя исподлобья. Он прекрасно знал, что гавкать ему дозволено. Но если он посмеет укусить, теперь уже Толик может дать сдачи — и не просто ответить ударом на удар, а перейти в полноценное избиение. Они стояли в полуметре друг от друга, молча глядя друг другу в глаза. Первым сдался Валерий, развернулся и, буквально рыча, сказал:

— Отбился от рук, сопляк. Ну ничего, я деду скажу о твоём поведении.

Может, Толик и промолчал бы, но он был на взводе и сказал то, что у него давно накипело:

— Знай своё место, жирный алкаш!

Валерий резко развернулся. По-видимому, в его голове проскользнула мысль о том, что нужно всё-таки наказать обнаглевшего сынка, но чувство самосохранения сработало на опережение. Вместо этого он плюнул Толику под ноги и развалился снова на диване, продолжая смотреть очередное «Лебединое озеро».

Толик улыбнулся, и ещё немного его злость стала меньше. Чувство власти и контроля, который он так любил, приятно почёсывали его самолюбие.

А вместо всепоглощающей ярости начали появляться искорки умиления. И почему-то он вспомнил Машу, которая принесла ему эти новости. Точнее, как она стояла на коленях и, работая ртом, заставляла Толика закатывать глаза от удовольствия. Толик тряхнул головой, скидывая приятное воспоминание.

И теперь в его голове рисовался уже более или менее понятный план, как быстро и без лишних следов избавиться от этого маленького выскочки. Он зашёл в кабинет своего деда, осмотрелся, увидев стену, увешанную наградами и медалями. Подойдя к письменному столу, он привычно забрал импортную пачку сигарет и машинально положил её в карман. Положив обе руки на стол, покрытый зелёным бархатом, его взгляд прилип к ручке ящика стола, и довольная улыбка наползла на его лицо.

Немного ранее, где-то в посёлке

Двенадцатый летел с предвкушением того, что ему поручили — нет, доверили! — сделать импровизированную стенгазету. И прозвище нужно придумать, прозвище…

Он запустил симуляцию, которая прогонялась через тысячи терабайт шуток, анекдотов и каламбуров. Одни результаты были лучше других. Он уже сделал виртуальную стенгазету, где виднелась статья с максимально унизительным текстом, но он не мог окончательно закончить формулировку, не имея ключевого прозвища: это было основой всего. Данные с этой зарисовки исчезали и появлялись за сотые доли секунды. Технически подходила любая похожая информация, но его чувства, подстёгнутые кодом Максима, который он именовал как эмоциональную матрицу, браковали один вариант за другим. Ему даже на секунду показалось, что, может, спросить у Максима, какой вариант лучше… но начни я ему предлагать все доступные варианты — на это уйдёт с десяток лет.

И на мгновение в нём промелькнула мысль, что ему жаль: у него нет такого же, как он, друга, который мог мыслить с такой же скоростью, как и он сам.

И вот окончательная формулировка была завершена: правки были учтены с учётом времени, в котором они находились, и сотни шуток, которые пришлись бы как более правильный вариант буквально через 30 лет, сейчас были бы непонятны.

Дрон спокойно залетел в школу через открытое окно, уменьшив голографическое поле до собственного размера. Ускорившись до предела для манёвра, он использовал тяговый компенсатор для гашения лишней инерции, чтобы выходить на новый скоростной уровень. Буквально за 5 минут, осмотрев все два этажа школы, он нашёл то, что ему требовалось: огромный лист и кучу карандашей для его творчества.

Придавив здоровенный плакатный лист тяговым компенсатором, Двенадцатый развернул голографическое поле так, чтобы оно показывало пустой класс и столы, стоящие максимально ровно. Придавив бумагу тяговым полем, он развернул голограмму — предварительный шаблон, притянул карандаш и с механической точностью начал выводить контур за контуром. Его творение его явно радовало. Он с радостью закончил импровизированную стенгазету, подтянул клей и приклеил самую большую фотографию, которую он напечатал.

Дрон ликовал. Пройдясь примерно по всей карте школы, он выяснил, где оптимальный маршрут проходящих людей: так, чтобы сначала её не замечали, и она была как будто сделана кем-то когда-то. Но если её заметят, то уже все желающие снять данное произведение могли лицезреть его творение. А снять могли только с очень высокой стремянки — что увеличит количество просмотров данного шедевра.

Имея у себя ещё 12 экземпляров, дрон заложил маленькую мину в данном послании: он написал…

Поиск знаний официально открыт: сегодня день просветления. Остальные тридцать фотографий спрятаны в школе и на школьной территории «спеши найти!»

Мигнув окуляром, что означало, наверное, от дрона фразу «хе-хе», он полетел разбрасывать фотографии по самым необычным местам, но таким, куда обязательно кто-то заглянет. Часть спрятал под партами и в партах, приклеив тем же клеем. Некоторые разложил по книгам, которых по всей школе было с избытком. Одну из трёх фотографий он разместил в импровизированной курилке — об этом говорила стена, которую явно тушили сигаретами. И, конечно же, одну аккуратно в женский туалет, одну — в мужской, но разместил так, под шифером и деревянными балками, что заметить их можно было только если сидеть и глянуть на потолок. И тогда увидишь именно тот самый фрагмент, который у мальчиков вызовет только положительную реакцию и прирост «желания» поскорее вскочить и вытащить ту самую заветную фотографию.

Довольный дрон решил пролететь над школьной территорией, где потные школьники перекапывали маленький школьный огородик. Мальчишка лет девяти-десяти, стоявший рядом с лопатой, глянул на свои руки и начал реветь. Дрон сразу же вытащил из памяти фрагмент видеосъёмки сверху, увеличив запись на максимум в зоне его рук. Он увидел, что на ладонях мальчишки были лопнувшие мозоли — из-за чего, по всей видимости, он и заревел.

Переключив внимание на то, что происходило сейчас, дрон видел, как мальчишка в белой панамке, в шортах и сандалях толкнул лопату и, глядя на свои руки, шмыгал носом и ревел. Это привлекло внимание мужичка небольшого роста, который отсиживался в тени и с большой периодичностью вытирал платком в цветочек вспотевший лоб.

Мужичок рванул с места в сторону заревевшего мальца, и Двенадцатый тут же провёл аналогию с собаками, которые, увидев чужого на своей территории, сразу бросаются в атаку.

Наверное, на это повлияла не сама скорость, а резкость движений, которая сопровождала мужичка.

Двенадцатый спустился ниже и начал рассматривать происходящее сбоку.

Мужик с красным лбом, на котором виднелась огромная залысина, буквально подскочил к парню — и произошло то, от чего у двенадцатого начала пропадать вся радость от выполненной работы со стенгазетой. Мужичок в пиджаке схватил ладонь парня и посмотрел. В этот момент паренёк притих, видимо ожидая какой-то помощи либо жалости, но вместо этого лысый отбросил руку паренька и с гордостью сказал:

— Ну вот, молодец, мужиком становишься, мозоли появились! Хватит реветь и не бросай школьное имущество.

Парень недоуменно уставился на него.

— Докапывай вот эти две грядки.

Двенадцатый раскинул дальномер и понял, что суммарная длина грядок достигала 48 метров, и выполнять подобное ему уже было противопоказано, как и в самом начале — имея столь юный возраст, в котором ему приходилось делать тяжёлую и не предназначенную работу.

А лысый всё продолжал:

— Так, сначала доделываешь работу, потом можешь идти на все четыре стороны. Есть школьный норматив, и ты обязан его сделать. Родителям стыдно должно быть! Глянь, какой уже вымахал, тунеядцем вырос!

И тут у двенадцатого родился гениальный план. Он замер на месте, отключив практически все процессы, которые могли поедать ресурсы, и начал с бешеной скоростью прогонять симуляции, зависнув под голографическим полем невидимым духом возмездия.

Он отлетел к ближайшим кустам, молниеносно воссоздал голограмму Леонида, которого успел хорошенько отсканировать. Выведя голограмму из-за кустов, двенадцатого уже переполняло то чувство, которое ему заменяло злобу и чувство несправедливости. Голограмма ровным шагом, с той же выправкой, направилась к детям.

Судя по тому, что мужичок, заметив того самого Леонида, который направлялся в их сторону, резко осанился и начал пошикивать на мальца, который просто хлюпал соплями из носа:

— Да тихо ты… тш-ш…

— Здравствуйте, уважаемый. Надеюсь, не заставил вас дожидаться.

Голограмма подошла уже на несколько метров. Мужичок трясущимися руками достал из бокового кармана платок, уронил, но молниеносно нагнулся и схватил его. Отряхнув об штанину, на выдохе протёр лоб. У двенадцатого уже сложилось впечатление о том, насколько все здесь боятся старого военного.

И так, не зная имени, двенадцатый решил импровизировать и указал пальцем на краснолобого:

— Вы знаете, по какому делу я здесь?

Мужичок забегал глазками и начал крутить головой, как бы соглашаясь, но в то же время пытаясь сказать, что нет — не знаю.

— И так, я спрашиваю последний раз. Вы знаете, зачем я сюда пришёл?

Набравшись смелости, мужичок уже более чётко ответил:

— Да, Леонид Иванович… Я ничего не настаивал на обязательные работы Антона. Он меня уже… оповестил о том, что он приболел…

Двенадцатый опять начал ускоренно думать и сложил два плюс два: этот человек уже был в гостях у Макса и был послан далеко и надолго, сославшись на проблемы, которые будут у него с Леонидом.

— Да, заехал к своему будущему офицеру. А он говорит, что его, больного, хотели взять на какие-то отработки. Без защитников у нас страна останется, если больных гонять…

В трёх метрах носом опять шмыгнул парень, из-за которого двенадцатый остановился, и он продолжил ломать комедию:

— Ну что ж. Вот вы, уважаемый, здоровый же мужик, с хорошей физической подготовкой. Давайте-ка вы покажете всем этим ребятам, насколько у вас хорошая физическая подготовка. Упор лёжа принять! Пятьдесят отжиманий!

Командным голосом возгласила голограмма Леонида.

— Я… — начал было лысый.

А в это время в голове Евгения Аркадьевича бушевала буря негодования и раздраженья. Если бы не его сын Андрей, который уже через пару лет должен был идти в армию, он бы, скорее всего, послал бы этого зажравшегося собственной властью вояку. Но отказать он не мог. Он знал, если откажет, то у Леонида найдутся связи, по которым он заберёт его Андрюшку к себе в часть и превратит два года его службы в армии в настоящий ад. Либо напишет доверительное письмо одному из своих многочисленных знакомых — а в этом Евгений Аркадьевич не сомневался ни разу…. знакомых у того очень много, и все сидят очень высоко. Черканёт такое письмо, где попросит уделить внимание моему Андрею — и тот будет крутиться как десять белок в колесе всё время службы.

А если совсем разозлится, то сделает так, что ни в чём не повинный мой Андрюшка попадёт под трибунал. С этим гадом нельзя пререкаться. Обнаглел в крайность: унижает меня перед учениками, бьёт по самому больному — по авторитету. Неужели я так сильно зацепил этого Антона? И почему он стал так сильно покровительствовать ему? Он же … охранял так усердно только свою семью, и всё…. Непонятно.

Из размышлений его буквально вытряхнул голос, который крикнул, ещё громче!

— Пятьдесят отжиманий принять!

Лысому ничего не оставалось, как упасть и начать отжиматься. Надо отдать ему должное — где-то на шестнадцатом он начал сопеть, а на двадцать четвёртом упал и начал тяжело дышать.

— Я не могу больше…

Пытаясь локтями подняться на колени, а двенадцатый решился брать быка за рога.

— То так и это… Уважаемый человек не может сделать нормативы. А что, если страна опять окажется в беде? А вы…эх…

Евгений поднялся, злобно глянул. Наверное, у него на языке крутилось что-то вроде: «А тебе с твоим животом слабо отжаться те же пятьдесят раз».

Двенадцатый понял этот взгляд, и голограмма добродушно сообщила:

— Позор, позор. Какой пример вы подаёте детям.

На это шоу уже начали стекаться с участка школьники, которые были посмелее. Те, которые всё же побаивались, наблюдали издалека, но вся работа на школьном участке была прекращена.

— Вот смотрите, как надо!

Двенадцатый повалил голограмму, которая практически с нечеловеческой скоростью начала отжиматься, не теряя ритма ни на секунду. Со старта. На сорок восьмом отжимании, даже те, которые побаивались, начали всё ближе и ближе подходить. На семьдесят четвёртом отжимании лицо плюгавого уже сменилось с раздражения на удивление, а дети уже дружно скандировали:

— Девяносто пять! Девяносто шесть! Девяносто семь! Девяносто восемь! Девяносто девять! Сто!

Голограмма вскочила на ноги с той же лёгкостью, как и упала. На лице не было ни капельки пота, и оно даже ни капли не покраснело.

— Ну вот видите, каким должен быть норматив у простого советского гражданина.

— Ну что же у нас новобранцы делают отжиманий больше, чем вы, а вы… позор позор, гляньте, такую мелочь — и уже не можете двигаться.

— Так, значит, бодро сообщила голограмма Леонида. Всех детей отсюда распускаем по домам, а лично вы завтра в 8:00 чтобы были у ворот моей части. Будем с вами поднимать подготовку.

Радостные дети начали пересматриваться и улыбаться. Тот бедный паренёк даже попытался взять за руку голограмму, но двенадцатый, увидев, что может произойти непоправимое, резко сделал шаг в сторону, чтобы избежать физического контакта.

— И так, я не слышу.

— Да… я понял, — уже с досадой сообщил лысый.

— Ну что ж, детишки, все свободны. А вас жду завтра в гости.

Двенадцатый развернул голограмму, вот только сделал шаг — и услышал вслед:

— Дети, дети, подождите! Соберите школьные инструменты!

Двенадцатый развернул голограмму и сделал Леониду максимально злобное выражение лица. Голограмма буквально выкрикнула:

— Я полагаю, вам не будет лишним пройтись по этому участку и собрать весь школьный инвентарь самостоятельно. А с детей на сегодня будет довольно. Дети, расходятся верно?

Плюгавый кивнул. И дети ломанулись в сторону выхода. Двенадцатому пришлось снизить шаг голограммы, чтобы она ни с кем не пересеклась физически. Отойдя чуть дальше, двенадцатый отсканировал всю территорию, не найдя случайных наблюдателей. Голограмма Леонида шагнула в кусты и исчезла так же внезапно, как появилась.

Дрон летел радостный, но его смущало одно: неужели ради эмоций он может настолько сильно уступать логике? Для сравнения он развернул два виртуальных графика, на которых, подобно максимовым действиям, просматривались его действия под влиянием эмоциональной матрицы. Графики разнились сильно. Его нелогичное поведение казалось чуждым, но в то же время подстёгнутое удовлетворение от восстановления справедливости — пусть и субъективной — нивелировало само понятие «нелогичные действия».

Ещё задолго до того, как он выпустил голограмму Леонида, он прекрасно понимал фразу Максима: у любых действий есть свои последствия.

Проверив время, он увидел: часы показывали 13.02. Времени ещё было с запасом, чтобы продемонстрировать Максиму его творение и за двадцать минут, в идеале, подготовить заброшку, прогнав на ней с десяток симуляций. Толик у него уже был отсканирован, а вот его дружков он по видео с часов Максима видел, но для более детального анализа нужно было провести сканирование. И к его счастливому случаю он застал их по пути к дому Толика. Сделав два полноценных круга, он создал у себя полноценные 3D-модели.

Довольный и с чувством дважды выполненного долга, двенадцатый возвращался к Максиму.

— Я вернулся, Макс, и у меня куча материалов для тебя, которые, я полагаю, ты оценишь.

Дрон выскользнул из голограммы, и я понял: убрав её, он скрыл целый кусок лавочки, где мы находились. Двенадцатый развернул виртуальный экран, на котором была изображена стенгазета. Макс начал внимательно вчитываться и с трудом сдержал хохот. Его взгляд увидел следующее: листовка, выведенная идеальными шрифтами, как будто отпечатанная на огромном принтере. На ней висела фотография, явно превышающая стандартный размер 10x15, и ниже шёл текст...

«Маша Поддувало!»

В нашем посёлке живёт Маша Поддувало, которая не спасает белок, зато очень любит пошебуршить в дупле. Гостеприимная, особенно к тем, кто умеет заходить через задние ворота. И хоть она не мастер керамики, но так любит месить глину, что всегда рада подмигнуть коричневым глазом ближнему, да так что любой прилежный гость уходит слегка обмятый и заторможенный, но очень довольный!

Дождавшись когда я отсмеюсь… Двенадцатый показал видео от первого лица. Сначала, как он вылетал из школы и на что конкретно обратил внимание: мозоли мальчишки и охреневшего педагога. Затем запустил демонстрацию, так сказать, от третьего лица, где голограмма Леонида издевалась над лысым завучем.

Я смотрел с интересом и в нужных местах кивал, улыбаясь.

— Пум-пум-пум… дружочек, то, что ты у нас не даёшь в обиду слабых и занимаешься самоуправством, в этом проблем нет. Но ты же слышал мой последний разговор с Леонидом. Если этот лысый придурок действительно припрется к нему, в часть, то объясняться с самим Леонидом придётся нам с тобой. Так что после починки Хроноса тебе нужно сделать так, чтобы желание у этого обнаглевшего завуча не появилось, либо чтобы он попросту не дошёл до воинской части. И, конечно же, скажу банальную вещь, никаких устранений. Реши эту проблему мирно и так, чтобы не вызвало вопросов, даже если они встретятся с Леонидом. Я же говорил про ответственность, и теперь ответственность за эту ситуацию полностью на тебе.

Я улыбнулся и подмигнул дрону.

— А я в тебе не сомневаюсь.

Двенадцатый подмигнул в ответ, подтверждая, что проблем не будет.

— А сейчас, дружочек, давай-ка по-быстрому смотаемся в гараж и подготовим его для прибытия Хроноса.

Двенадцатый кивнул и ушёл в своё привычное состояние, спрятавшись за завесой голограммы.

Зайдя в уже излюбленный гараж, я указал пальцем на маленькое окошко, сделанное из цельного стекла и четырёх мелких гвоздиков, на которых оно держалось.

— Дружочек, вытащи гвозди так, чтобы через это окно можно было вылезти, если будут проблемы.

Двенадцатый без лишних слов, с помощью тягового компенсатора, вытащил гвозди и, словно выстрелив ими, запустил прочь, так что они воткнулись в соседнюю балку. Потом подлетел к лазу на чердак и махнул щупальцем-манипулятором, приглашая меня наверх. Я поднялся на привычный верстак и заглянул в проём. Двенадцатый показывал место, где стоял Янус.

— Макс, если возникнут какие-то проблемы или внештатная ситуация, настоятельно рекомендую спрятаться в самом Янусе. Материалы, из которых они сделаны, в этом времени считаются практически неразрушимыми, по крайней мере доступными способами ближайшие сорок лет. Жизнеобеспечение Януса я восстановил. Кислород будет поступать стабильно на протяжении восьми суток.

Я довольно улыбнулся и кивнул.

— А сейчас уже 13:37. Мне пора навстречу Толику и его шайке прыгунов. Их сканы я уже сделал, так что буду просто дожидаться на третьем этаже. Подключу эмоциональную матрицу на прогон сценариев их поведения.

А пока займи себя чем-нибудь, покатайся на мотоцикле, тебе это пойдёт на пользу. К тому же если эти идиоты выживут и будут с переломанными ногами, для тебя это будет хорошее алиби, что тебя видели в посёлке в это время, только быстро не гоняй.

Я улыбнулся и сказал:

— Хорошо, пап…

Дрон подмигнул зелёным и растворился в воздухе, а судя по тому, что дверь не хлопнула, он воспользовался окном.

Я подошёл к мотоциклу и провёл рукой по седлу, похлопав его, как будто это мой питомец. И подумал: а почему бы действительно не устроить себе небольшой час катания на настоящем бензиновом мотоцикле. Наверное, после тренировки тело хотело драйва и повторного выброса адреналина.

Открыв ворота гаража, я поймал лицом яркий дневной свет. Толкнул мотоцикл вперёд, сдвигая его с подножки и выкатывая из гаража.

Это же время. Толик.

Я стоял у бетонного столба, курил и смотрел, ожидая своих ребят. Первым показался Андрей — плечистый, в засаленной майке под распахнутой рубахой, с лицом вечного «мне бы домой». Он шёл лениво, как будто его не звали, а он сам решил прогуляться. Потом подтянулся Денис — худее, глазки быстрые, улыбочка кривая. Такие любят смотреть, когда кому-то плохо, но руками пачкаться не спешат. Я сплюнул в пыль.

— Ну что, явились.

Андрей кивнул.

— Ты сказал срочно. Чё опять?

Денис усмехнулся.

— Опять с Артуром что-то не поделили? Маша так и ничего не сказала. Прибежала домой к моим, просила позвать, говорила что-то срочное...

Денис повернулся, пожал плечами.

— То же самое. Так что там случилось.

— Нет. Это тот тормознутый выродок решил показать зубы.

— Этот кто, Антон, что ли? Ему что, блин, мало было тогда на заброшке? Или ты всё-таки решил поквитаться с ним за то, что он тебя... — Андрей поправился на ходу. — Он на тебя тогда быканул?

Меня передёрнуло. От одного имени.

— Эта тварь. Он себе много позволяет.

— Всё, что вам нужно знать. Он сильно попутал берега. Но ничего, сегодня у сиротки больше не будет никаких желаний поднять свою гнусную рожу.

Денис прищурился, будто ему смешно, но смех он проглотил.

— Да ладно, Толян. Чё ты так завёлся? Ну быканул пацан, встретим, поговорим. Его тоже можно понять, живёт один со стариками, кукуху рвёт. Да и мы в прошлый раз, кажись, немного переборщили. Ты же говорил, что он договорился с Машей и намекал ей на перепёхон на заброшке, за что и поплатился. Чего давить-то пацана.

— Нет, ребятки, вы не понимаете. Если дадим один раз слабину, потом подобная шваль будет вести себя так, будто им положено. Сегодня будем решать окончательно. Если бросится от меня — ловите. А так стойте рядом и не вмешивайтесь.

Андрей почесал затылок, тяжело выдохнул. Я посмотрел на него.

Денис хмыкнул.

— Ого. Серьёзный настрой.

— Как пойдём по дороге, каждый берёт по палке. Только нормальной, чтобы не сломалась об него с первого раза.

Они переглянулись. У Андрея на лице было «не надо бы», а у Дениса — «интересно, но чтоб не мне».

Андрей буркнул:

— Но если ты уверен, что нам не стоит вмешиваться, то прикроем. Не волнуйся, Толян.

Денис скривился:

— А ты сам что сделаешь, Толян? Герой-одиночка?

— Я сделаю то, что должен. Он думает, что ему всё можно. Я ему объясню.

Мы пошли по дороге к заброшке. Я шагал впереди, чувствовал их сзади. Они вроде рядом, а будто каждый сам по себе. У Дениса в голове уже, наверное, картинки, как он потом расскажет кому-нибудь, что «там такое было». Андрей просто шёл, как будто ему было всё равно, куда идти. Главное, чтобы не скучно.

Денис, чтобы не молчать, спросил:

— И какой сюрприз ты ему приготовил?

Андрей тоже поднял глаза.

— Да. Ты говорил, сюрприз.

Я усмехнулся, но внутри было не смешно. Внутри было так, что зубы сами сжимались.

— Будет змеёнышу сюрприз. Последний в его жизни.

Они замолчали. Даже Денис на секунду стал шагать тише. Андрей посмотрел в сторону, будто ему резко стало важным небо.

Дошли до края посёлка, и сразу начался лес — хвойный, густой, как стена. Сосны и ели высокие, стволы прямые, кроны смыкаются наверху, так что под ними сумрачно даже днём. Земля покрыта слоем иголок, мягких и пружинящих под ногами. Шишки валяются везде, как мины, трещат под ботинками. Запах хвои густой, свежий, душный, от него аж голова кружится.

Мы свернули по прямой дороге к заброшке. Шли молча, каждый думал о своём, а меня буквально давило злостью и чувством почти законченной мести, которая была так близко.

Вдалеке виднелось недостроенное здание. Серый бетон, выступающая арматура, пустые окна. Место, где никто не задаёт вопросов, и никто не услышит, если крикнут. Мы дошли до заброшки. Старое здание торчало как гнилой зуб, окна разбиты, стены в трещинах.

Все остановились перед входом и переглянулись, подтверждая друг другу, что готовы зайти, как в ту же секунду из окна третьего этажа высунулся Антон и сразу выкрикнул:

— Эй, ржавый уебок, а ты чего здесь забыл, да ещё и девчонок своих привёл? Я же сказал белобрысой сучке, чтобы она приходила одна.

Я буквально опешил от такой наглости, и мы с ребятами удивлённо переглянулись.

Антон сверху продолжал:

— Нет, ну серьёзно, я же белобрысой сучке ясно сказал приходить одной, чтобы её выебать. А я гляжу, она перевалила на вас долг. Ну и как вы себе это представляете?

— Нет уж, вас трахать я не собираюсь, но, может быть, один день я сочту за выполненный долг. Если вы двое трахнете вон того рыжего, а то он привык ковырять жопу Маши своим ржавым гвоздиком. А тут, так сказать, карма будет.

Осознание происходящего медленно возвращалось, и тут я буквально вскипел. Кулаки сжались. Но в довесок наглый тормоз склонился над нами из окна, и, по-видимому, мощным вдохом собрав все сопли и слюни, харкнул вниз.

Мы с парнями машинально отошли, а сверху донёсся хохот.

— Пацаны, ловите. Можете сразу харчок на хер себе мазать, чтобы ржавоголовому не так больно было. А чтобы возбудиться, у меня вот что есть.

Антон сбросил из окна листок бумаги. Тот прокружился и упал между Денисом и Андреем. Я злился и не понял сразу, что выродок сбросил фотографию, а ребята одновременно потянулись к ней и взяли, начав рассматривать. Оба начали ухмыляться, и только самый несдержанный Андрей ляпнул:

— Ну ты, Толян, даёшь...

Тут его перебил Денис:

— Да нет, даёт Маша. И, судя по лицу Толяна, очень даже неплохо даёт, хе.

Я со злостью выхватил фотографию и начал рвать её на куски, под недовольное бормотание ребят.

— Ну что ты, Толян. Нормальная же фотка была, сохранил бы себе.

— А чё, эт тормоз, что ли? Ну тебя с Машкой-то зафоткал? Эт что, получается, мы тут с Денисом твои потрахушки, что ли, прикрываем?

От переполненного гнева я не знал, что им ответить, пытался подобрать хоть что-то, какой-то ответ, который не заставил бы их развернуться и уйти. Но в эту паузу опять влетел тараном сверху голос Антона:

— Ну что, дебилы, определились? Кто первый будет пехать рыжего в коричневый глаз?

И тут уже ребятам это явно не понравилось.

— Да ржавые ворота реально прихуел. Сейчас ему покажем, сучонок мелкий без берегов вообще.

Парни ломанулись вперёд, но я их придержал, уперев им в грудь руки.

— Вы помните, как мы договаривались. Сначала я, а вы прикрываете. Ясно?

Видимо, из-за дрожащего от злобы голоса ребята остановились и забубнили:

— Да поняли, поняли. Пойдём уже.

А сверху доносились новые оскорбления и обзывательства выродка:

— Ничего себе. Девчонки, вы уже определились, кто первый будет драть рыжего? Поднимайтесь, поднимайтесь, я вам тут покрывальце постелил.

В этот момент я ничего, кроме плавящей меня злости, не чувствовал. Я рванулся на лестничную клетку. Сырые ступеньки мелькали одна за одной.

А меня сейчас не волновало ничего, кроме того, что нужно поскорей добраться до этого маленького ничтожества. Я ещё на ступеньках хотел достать ему последний подарочек, но сдерживался. Я хотел увидеть его испуг, а потом, как этот мелкий сучонок истекает кровью. Ничего, недолго тебе осталось, выродок.

С этими мыслями я забежал на третий этаж и, к моему удивлению, в углу и правда было расстелено покрывало. На балконном выступе, который оказался немного больше обычного, на перилах сидел Антон. Я остановился и раскинул руки в стороны, останавливая своих ребят. Сзади послышался удивлённый возглас Андрея:

— Ни хера себе... Он что, реально... чтобы… мммм...

— Чтобы вмешался, Денис. Машу здесь отодрать. Не, ну реально, у сопляка крышняк рвёт. Слушай, Толян, может, после того как отмудохаем, реально какую-нибудь бабу ему подгоним. Тормоз совсем уже крышей потёк.

Я был уже на грани и выпалил:

— Да заткнитесь, блядь!

А Антон, как ни в чём не бывало, сидел на перилах балкона и держал в руках фотоаппарат.

— О, девочки, вы уже пришли. А я для вас уже и местечко приготовил. Давайте, раздевайтесь, сейчас будет уникальная фотосессия, прочистка ржавых дюз. Да не стесняйтесь, тут все свои.

И он внаглую приложил фотоаппарат, щёлкнул.

— Ну вот, фотографии есть: какими недовольными вы были до того, как выебали рыжего. А потом обещаю оставить один кадр, чтобы запечатлеть ваши довольные лица.

Сзади послышался голос Дениса:

— Толян, блядь, начинай его мудохать!

Послышался глухой удар палки о стену.

— Иначе я сорвусь и начну раньше тебя.

Сделав пару глубоких вдохов, я подошёл к Антону. Он был в западне. Бежать ему некуда, только если спрыгнуть с балкона. Ребята загородили лестницу, и даже если он проскочит мимо меня, они его точно не выпустят. Я начал успокаиваться, потому что ситуация теперь под моим полным контролем.

Ребята, то ли горя желанием поскорее наказать ублюдка, то ли следуя договорённости, подошли ближе. Андрей стал справа, Денис слева, а я подбирал слова, которые он должен услышать в последний раз. Сзади снова влез Андрей:

— Ну что, теперь не такой борзый? Сейчас ты у нас будешь искать пятый угол. Толян, покажи этому выродку!

Но, надо отдать должное, выродок даже не испугался. Спокойно сидел на перилах и ещё гавкал в мою сторону:

— Ну давай, Толян. Действительно покажи мне. Раздевайся, доставай, показывай.

И он заржал, подзывая меня ладонью.

Я не собирался подходить ближе.

Нет, я не сдвинулся с места. Я уже поднялся и стоял напротив балкона, а этот урод сидел там, на перилах, как ни в чём не бывало. Ребята ждали только моего слова, чтобы рвануть и размазать его по бетону. Я раскинул руки, останавливая их.

— Стойте. Без команды не лезть.

Я поднял голову и процедил:

— Ты думаешь, я забыл, как ты тогда палкой меня приложил? Как я потом по посёлку шёл, а за спиной шептались: «Толик получил». Ты решил, что можешь так сделать и жить дальше. Что я сглочу.

«Антон» усмехнулся, не шелохнувшись.

— Ой, Толян, да ты у нас ранимый. Тебя стукнули, а ты уже трагедию разыграл. Посёлок шепчется, бедняжка. Может, тебе платочек?

Денис хмыкнул где-то сбоку, Андрей сопнул, но молчали. Я не спускал глаз с балкона.

— Не выёбывайся, — сказал я. — Ты на себя много взял. Ты меня выставил клоуном, а теперь строишь из себя царя. Думаешь, опять получится?

«Антон» наклонил голову, как будто ему скучно.

— А что, не получится? Ты же вон с ребятками пришёл. Сам-то без них кто? Давай, Толян, командуй, а может, опять грибов пожрёшь и обоссышься?

У меня челюсть свело. Хотелось шагнуть, схватить, выбить улыбку вместе с зубами. Но я не собирался лезть туда, куда он зовёт. Я коротко бросил, не оглядываясь:

— Денис, Андрей, держите лестницу. Если дёрнется — не выпускайте.

«Антон» фыркнул.

— О, командир. Ребят строит. Рыженький, ты не меня пугаешь, ты себя уговариваешь. Давай, герой. Покажи, что ты не пустое место.

Я медленно полез под рубашку. Пальцы легли на холодный металл, и внутри стало ровно. Я достал пистолет и поднял ствол, прицелившись в его наглую морду. Сзади сразу стало тише. Даже Денис замолчал.

«Антон» не дёрнулся. Только ухмыльнулся шире.

— Опа. Пистолет. Толян, ты правда думаешь, что железка сделает тебя страшным? Давай. Стреляй. Чё ждёшь? Или руки трясутся?

Я не ответил. Я нажал на спуск. Выстрел. Потом ещё. Грохот ударил в пустые стены, эхо пошло по этажам. Пули просвистели, а он не дёрнулся. Только ржал, сука, ржал, будто я стрелял в воздух.

Я сделал два выстрела. Пули ушли туда, где сидел Антон, но как будто даже не зацепили. Просто воздух. На секунду в голове мелькнуло тупое, злое: а не холостыми ли я стреляю.

— Да сдохни!!!! Мразь, сдохни!!!!!

Я вдавил спуск до упора и выпустил всю обойму. Грохот размазался по этажу, по стенам, по моим ушам. На последних выстрелах я услышал странный звук, будто последние две пули ударили во что-то железное.

Я обернулся.

У Андрея над левой бровью расползлось маленькое чёрно-красное пятно. Сначала оно было размером с монету, потом стало больше. Кровь потекла вниз по брови, он выдохнул, как будто хотел что-то сказать, и опустился на колени. На лице у него было удивление, такое, будто он не понял, что это уже всё. Потом он рухнул лицом вниз на бетонную плиту, тяжело и глухо, как мешок.

Денис стоял рядом, и его лицо стало каким-то чужим. Полное непонимания, которое сменял банальный ужас. Он что-то говорил, но слова доносились будто издалека, через воду. Он тыкал пальцем, показывал на мой живот, и губы у него дрожали.

Я опустил взгляд. По майке расползалось красное пятно. Сначала тонкой линией, потом шире. Тепло, липко, и только потом, с задержкой, пришло жгучее, тупое. Боль.

— Чё... — я попытался сказать, но во рту стало сухо, язык будто не мой. — Чё за...

Денис снова что-то выкрикнул, но это было уже как будто сказано под водой. Я слышал только гул в ушах, и собственное дыхание стало громким, тяжёлым. Внутри всё поплыло. В голове не укладывалось. Я стрелял в него. Я стрелял точно. Почему Андрей. Почему я.

Я сделал шаг и не понял, куда делся пол. Ноги стали ватные. Колени сами подогнулись, и я рухнул на них, ладонью попытался прижать живот, но пальцы сразу стали мокрыми. Красное. Моё.

Я поднял голову туда, где должен был сидеть Антон. И меня будто холодом ударило.

Ни Антона, ни балкона не было. Вообще ничего. Пустой проём. А дальше деревья, и они шевелились на ветру, спокойно, как будто ничего не произошло.

В груди что-то провалилось. Мысли слипались, путались, как мокрая бумага.

— Это... не может... — я попытался моргнуть, но веки стали тяжёлыми… Как...

Денис где-то рядом задыхался, кажется, пытался подползти, но я уже не мог повернуть голову. Боль наконец догнала, накрыла жаром, и вместе с ней пришёл страх, простой от осознания того, что это сейчас с моего живота стекает кровь. Я ощутил, как меня трясёт. Шок, как удар током, и сознание поплыло.

Последнее, что я увидел, были деревья в проёме. Они качались, и всё вокруг становилось тише, дальше, будто меня уносит.

Немного ранее: Двенадцатый:

Я засёк их ещё с улицы, по шагам и по углам плеч. Трое. Центральный объект — Толик. Слева от него Денис, справа Андрей, оба немного позади, как свита. По дороге я подтвердил их профили и 3D-модели — совпадали, повторный глубокий скан здесь был бы лишней нагрузкой. Сейчас я работал по кэшу, по крупным признакам: дистанция, углы, темп, дыхание. Параллельно отключил всё лишнее и врубил прогон сценариев. Десятки веток, сотни реплик, тысячи микроисправлений. Задача была простая: зацепить так, чтобы они сами залетели на третий этаж и не начали грызться между собой раньше времени. Эмоциональная матрица Макса требовала не просто результата, а вкуса. Мне это нравилось.

Как только они остановились у входа и переглянулись, подтверждая друг другу готовность, я вывел «Антона» в окно третьего этажа и собрал под него на другой части заброшки балкон, перила, выступ — всё до мелочи.

Первый залп реплик я выбрал не самый грязный, а самый унизительный для их типа. Тон, интонация, паузы, тупая наглость. Они среагировали ровно так, как показали симуляции: Андрей дёрнулся, Денис ухмыльнулся, Толик вскипел и потянул всех за собой. Для усиления я добавил эффект, который они могли почувствовать. Не словами. Действием. Микродоза жидкости, толчок тяговым компенсатором, и импровизированный плевок ушёл вниз. Они машинально отшатнулись. Это было важно: тело запоминает унижение лучше слов.

Дальше нужен был крючок, который нельзя «развидеть». Я сбросил настоящую бумагу, настоящую фотографию, чтобы у них в руках осталось доказательство и чтобы их злость не могла раствориться. Они оба одновременно потянулись, взяли, начали ухмыляться. Я фиксировал мимику, угол губ, напряжение в шее, улыбки. Толик вырвал и начал рвать, но тут случилось то, что в симуляциях шло как красная зона: у Дениса и Андрея появилось сомнение, злость сместилась с «Антона» на Толика, и вероятность, что они сейчас переключатся на него, подскочила слишком резко. Если они начнут выяснять отношения, план развалится. Они могут развернуться и уйти.

Я вмешался сразу. Поднял градус, добавил новые оскорбления, сместив фокус на общее унижение. Не «Толик и Маша». А «вы все трое». Я бил по их гордости, по страху выглядеть смешными, по желанию доказать. Это сработало. Денис и Андрей перестали давить Толика и перевели злость обратно наверх. Их тела сделали выбор за них: шаг вперёд, плечи вперёд, дыхание тяжелее.

Они рванули внутрь. Толик придержал их по договорённости, и мне это даже понравилось: он хотел быть главным до конца. Я завёл их вверх словом, шумом, позором, оставляя им ощущение, что «Антон» у них в западне. На третьем этаже я добавил реквизит. Покрывало в углу, фотоаппарат в руках «Антона», щелчок затвора, как издёвка. Всё по моему сценарию.

Толик подошёл, но не так близко, как нужно. Он держал дистанцию, а Андрей с Денисом встали по бокам, справа и слева, чуть сзади, как и было выгоднее всего.

Я продолжал давить, чтобы центральный объект сделал ещё два шага вперёд. Два шага — и он уходит в пустоту, а дальше я поднимаю голограмму Толика, и остальные кидаются «помогать», переломав себе ноги. Быстро. Эффективно.

Но у Толика был другой план.

Движение под рубашкой я зафиксировал раньше, чем бы человек успел осознать его смысл. Локальный всплеск отражения, геометрия металла, холодный контур. Пистолет.

В моих ветках огнестрел проходил как маловероятный. Ключевое допущение было простое: он стреляет в голограмму, пули уходят в бетон, и я всё равно дожимаю его на два шага вперёд. Рикошеты от моей оболочки я не учитывал, а переменную с разворотом под линией огня модель не закладывала. Я убрал окуляр с прямого попадания из расчёта. Даже гипотетические повреждения мне были не нужны.

Я держал сцену не по точности, а по охвату. Ресурс уходил на количество веток и на эмоциональный расчет, а не на глубину одной. Чем точнее баллистика, тем меньше вариантов поведения я успевал прогнать и тем хуже держал троих в нужном коридоре реакций. Эмоциональная матрица забирала вычисления в максимальный приоритет, и считала не физику.

На секунду мелькнула мысль отключить матрицу и перейти на сухую статистику. Тогда я бы глубже просчитал редкие углы. Но сухая модель хуже давит на гордость и страх, а именно они вели их туда, куда мне нужно. Поэтому я оставил матрицу и принял упрощение.

Он поднял ствол, а «Антон» сверху даже не дёрнулся. Я специально оставил в его голосе спокойствие и издёвку, чтобы Толик поверил: ему плевать. Это и взорвало его окончательно. Первый выстрел прошёл сквозь голограмму, как сквозь воздух. Второй так же. Толик на долю секунды завис, и я считал у него простую мысль: холостые.

В этот момент я убрал окуляр с прямой линии огня и развернулся, чтобы не держать корпус под стволом. Толик вдавил спуск и пошёл очередью. Две пули пришли в меня уже в разворот, под углом, где моя оболочка дала отражение. Я услышал удар, потом ещё один. Старье мне навредить не могло, но траектории ушли не туда, куда должны были уйти.

Одна пуля ушла в рикошет и попала Андрею в голову, над левой бровью. Маленькая чёрно-красная точка, потом кровь.

Он выдохнул и опустился на колени с лицом удивления, будто мозг ещё пытался понять, как это могло случиться, а тело уже знало. Он рухнул лицом на бетон.

Денис дёрнулся назад, и его страх стал почти физическим. Он показывал на Толика, говорил, произнося имена: «Толик… Андрей… Толик!!!!» — и указывая на Толика. У Толика расползалось красное пятно по майке.

Я отключил голограмму балкона и «Антона» сразу. Там, где секунду назад был «балкон», остался только проём и пустота. Этого было достаточно, чтобы у них в голове наконец сложилось, что цель исчезла, а выстрелы остались.

Дальше вмешиваться было невыгодно. Любая попытка добить или убрать тела превращала бы банальную человеческую стрельбу в аномалию, а аномалии притягивают тех, кто задаёт вопросы.

Картина и так была идеальной для объяснений: где-то пистолет, паника, рикошеты, труп и раненый. Вина прибивалась к Толику без моего участия. Я свернул поле и улетел, чтобы предупредить Макса: ветка сорвалась, но следы легли так, что для всех это будет выглядеть как будто Толик свихнулся.