Читать книгу: «Жар пустыни»

Пролог

Пролог

Пустыня не прощает слабости. Она выжигает ложь, сдирает кожу с притворства, оставляет лишь кости правды. Я узнала это в тот самый миг, когда полог шатра распахнулся и в лицо ударил ветер, пахнущий верблюжьим потом и сухим песком. Меня зовут Лейла, и до вчерашнего дня я была дочерью купца из Багдада — своенравной, избалованной, уверенной, что отец никогда не продаст меня, как мешок фиников. Я помню его глаза, когда он смотрел на меня в последний раз — в них не было ни слез, ни сожаления, только холодный расчёт, будто он оценивал товар на базаре. Долги душили его, как удавка, и моя красота стала его последней монетой. Торг был коротким: султанский посланник бросил на стол кошель с золотом, даже не взвесив его, и отец кивнул, будто продавал ковёр. Я закричала, умоляла, царапала ему лицо, но меня уже хватали за руки грубые стражники, затягивали верёвки на запястьях так туго, что они впивались в кожу. Так я стала товаром, отмеченным печатью султана, пленницей, которую везут в гарем через Великую Пустыню, где днём воздух плавится, а ночью холод пробирает до костей. Я потеряла счёт времени, но каждый удар копыт отдавался в моей груди похоронным звоном.

Моим стражем назначили Искандера — военачальника с лицом, высеченным из тёмного камня, и глазами, в которых не читалось ни жалости, ни страсти. Он был молчалив, груб, и каждое его движение говорило о том, что он привык повелевать, а не просить. Я ненавидела его с первого взгляда — за то, что он смотрел на меня как на вещь, за то, что его руки, сжимающие поводья, были сильнее моих молитв. Но в глубине души, там, где я боялась признаться даже себе, я чувствовала странный трепет — будто песок под ногами начинал вибрировать от его приближения. Он не говорил со мной, не смотрел в глаза, но я ощущала его присутствие, как ощущают приближение бури — по сухости воздуха, по напряжению мышц, по тому, как звери затихают перед ним. Иногда, когда караван останавливался на привал, я краем глаза видела, как он поправляет седло, как перебирает стрелы, как чистит свой длинный ятаган, и в этих движениях была такая сосредоточенность, такая дикая грация, что у меня перехватывало дыхание. Я боялась этого чувства больше, чем самой пустыни, потому что оно лишало меня воли, делало меня уязвимой. А в пустыне уязвимость — смертельный грех, хуже, чем голод или жажда.

Глава первая. Караван судьбы

Глава первая. Караван судьбы

Караван двигался медленно, как сонная змея, извиваясь между барханами. Верблюды раскачивались в такт шагам, их колокольчики издавали унылый, металлический звон, смешиваясь с шепотом ветра. Я сидела в паланкине, обитом парчой, которая уже выцвела от солнца, и смотрела на бескрайнее море дюн, тонущее в мареве. Жара была невыносимой — она проникала сквозь ткань, обжигала лёгкие, заставляла кожу покрываться липкой испариной. Каждый выдох отдавал горечью, и я пила воду маленькими глотками из кожаной фляги, но она не утоляла жажду, она лишь разжигала её, как масло в огне. Я думала о своём доме, о прохладных комнатах с фонтанами, о запахе роз и мирры, о шепоте служанок в банях, но эти мысли ускользали, таяли, как миражи, оставляя после себя только сухой песок и звон колокольчиков. Вспоминала мать, которая умерла, когда мне было семь, и её руки, такие тёплые и мягкие, когда она гладила меня по голове и пела колыбельные о звёздах. Теперь этих рук нет, и нет никого, кто бы защитил меня от этого бесконечного жёлтого ада.

Искандер ехал рядом — на вороном жеребце, который фыркал и косил глазом на моих верблюдов, будто ревнуя хозяина. Он почти не смотрел на меня, но я чувствовала его присутствие — тяжёлое, как камень на груди. Его спина была прямой, плечи широкими, и даже сквозь лёгкую льняную рубаху я видела игру мышц, когда он натягивал поводья или поворачивался, чтобы проверить, не отстал ли кто. Он был воплощением силы, и эта сила пугала меня — потому что я знала: в пустыне закон один — сильный берёт слабого. И я была слабой. Я не умела ни стрелять из лука, ни разводить огонь, ни находить воду под песком. Я умела лишь вышивать шелками, читать стихи и петь песни, которые никому не нужны в этом безжалостном краю. Но внутри меня жил огонь, который не могла погасить даже эта всепоглощающая жара — огонь гордости, который шептал: ты не рабыня, ты дочь свободных людей, и ты не сдашься без боя. И этот огонь, возможно, был единственным, что могло спасти меня, когда всё остальное рухнуло.

На третий день пути я впервые заговорила с ним, хотя до этого мы обменивались лишь взглядами и краткими приказами. Караван остановился у подножия высокой дюны, и я вышла из паланкина, чтобы размять ноги, которые затекли от долгого сидения. Песок обжигал ступни даже через тонкие кожаные туфли, и я чуть не упала, споткнувшись о корень высохшего кустарника, торчащего из песка, как кость. Искандер мгновенно оказался рядом, подхватил меня под локоть, и его пальцы сжали мою руку с такой силой, что я вскрикнула от боли и неожиданности.

— Осторожнее, — сказал он, и голос его был низким, с хрипотцой, будто он не пил несколько дней. — Здесь каждая яма может стать могилой. Песок скрывает трещины, которые уходят на глубину, и если ты упадёшь — никто не услышит твоего крика.

— Я не просила твоей помощи, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от его близости.

— Ты не просила, но я дал её, — усмехнулся он, и в его усмешке не было насмешки, только усталая мудрость человека, который видел смерть слишком часто. — Такова моя доля — охранять тебя до последнего вздоха. Или до твоего, или до моего. Выбирай, но пока ты жива — ты под моей защитой.

Он отпустил меня, и я осталась стоять, чувствуя, как его прикосновение ещё горит на моей коже, оставляя след, который не смыть песком. Я смотрела ему вслед, и впервые задумалась о том, что он тоже не свободен — он такой же пленник приказов, как и я. Только его клетка — из долга и чести, а моя — из шёлка и золота. Может быть, мы не так уж и разные, и в этом сходстве кроется что-то большее, чем просто случайность.

На привале, когда солнце клонилось к закату и тени становились длинными, как языки пламени, он подошёл ко мне снова. Я сидела на нагретом камне, пытаясь расчесать спутанные волосы деревянным гребнем, который дала мне одна из служанок, и его тень накрыла меня, как крыло хищной птицы. От него пахло конём, потом и ещё чем-то острым, пряным, напоминающим гвоздику и корицу одновременно. Я подняла голову и встретила его взгляд — тёмный, глубокий, как колодец, в котором тонут звёзды, и почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Ты не ела, — сказал он. Голос был низким, хриплым, будто он редко пользовался им для разговоров.

— Я не голодна, — ответила я, не поднимая глаз, потому что боялась выдать дрожь в голосе.

Он опустился на корточки передо мной, и я почувствовала его дыхание — горячее, сухое, с лёгким привкусом мяты, которую он, видимо, жевал для свежести. Его пальцы, грубые и мозолистые, покрытые шрамами от клинков, легли на мою руку, и я вздрогнула от неожиданности. Кожа его была шершавой, как наждак, но прикосновение было удивительно нежным, почти благоговейным.

— Ты дочь купца, но здесь ты — ничто, — сказал он, и в его голосе не было злобы, только констатация факта, которая резала глубже любого оскорбления. — Ты должна есть, чтобы не упасть в обморок. Иначе я не смогу доставить тебя живой. А я должен доставить тебя целой, иначе моя голова украсит стены султанского дворца, а моя семья будет проклята навеки.