Читать книгу: «Капитализм и свобода»

Milton Friedman

CAPITALISM AND FREEDOM BY

© 1962, 1982, 2002, 2020 by The University of Chicago. All rights reserved.

Russian edition published by arrangement with Agentia literara LIVIA STOIA

Licensed by The University of Chicago Press, Chicago, Illinois, U.S.A.

© Левин Л., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Джанет, Дэвиду и их ровесникам,

которые должны передать факел свободы следующим поколениям

Предисловие Биньямина Аппельбаума

Милтон Фридман был выдающимся экономистом. Об этом свидетельствует его Нобелевская премия. Но прежде всего он известен как публицист и один из великих интеллектуалов XX столетия, на протяжении многих лет последовательно и убедительно защищавший принципы рыночной экономики капитализма. Его идеи оказали огромное влияние на развитие современного мира.

Книгу «Капитализм и свобода», впервые опубликованную в 1962 году, в которой Фридман заявил о своей приверженности идеям свободного рынка, с полным основанием можно назвать одной из самых важных в послевоенные десятилетия. Автор доказал, что капитализм – это не только механизм обеспечения благосостояния населения, но и залог экономической свободы. Потому что в рыночной экономике люди сами выбирают, как им заработать деньги и на что их потратить. Фридман считал, что такому преимуществу уделяется слишком мало внимания. Однако на этом сильные стороны капитализма не заканчиваются. В книге доказано, что без экономики свободного рынка невозможна не только экономическая, но и политическая свобода.

Сегодня трудно представить, насколько радикальными казались такие идеи полвека назад. К началу 1960-х годов сам термин «капитализм» имел негативный оттенок, и в предыдущее десятилетие авторы книг использовали его чаще всего только как эпитет. В США, особенно в Западной Европе, преобладало мнение, что ради сохранения политической свободы нужно каким-то образом ограничивать экономическую свободу, например, жестко регулировать рынок и перераспределять продукты производства. Пик влияния сторонников государственного регулирования экономики пришелся на годы президентства Кеннеди и Джонсона. Казалось, что действия правительства США в сфере экономики полностью противоречат предложениям Фридмана.

Послевоенная популярность идеи сильного государства была следствием травм Великой депрессии, Второй мировой войны и таких достижений науки, как использование антибиотиков и атомной энергии, которые укрепили веру в неограниченные возможности человеческого разума. Хотя Фридман был современником всех этих событий, он извлек совершенно другие выводы из этого опыта.

Будущий ученый родился в Бруклине 31 июля 1912 года в небогатой семье еврейских иммигрантов из Восточной Европы. Вскоре после рождения Милтона семья переехала в Рауэй (Нью-Джерси), где открыла маленький магазин. В 1928 году в 16-летнем возрасте Милтон поступил в Рутгерский университет и сначала изучал математику, чтобы стать актуарием, но затем увлекся экономикой. Один из профессоров помог ему поступить в аспирантуру на экономический факультет Чикагского университета. Его соседкой на одном из первых занятий в этом университете оказалась Роза Директор, которая вскоре стала его женой и соавтором. В 1935 году из-за финансовых проблем молодая пара переехала в Вашингтон, где в течение следующих 10 лет Милтон работал в правительственных учреждениях.

В Вашингтоне Фридман участвовал в разработке системы налогообложения розничной торговли, которую позднее сам же критиковал как основной инструмент финансирования государства всеобщего благосостояния. Уже в те годы он начал критически оценивать усиление влияния государства на экономику. Фридман указывал, что современный мир невероятно сложен, будущее непредсказуемо, из-за чего государственная политика улучшения условий жизни не сможет решить проблемы, а только усугубит их. Политики действуют вслепую, поэтому если что-то менять, то как можно меньше и очень медленно. Этот рецепт он неоднократно повторял в течение всей своей долгой карьеры.

Такой взгляд на мир частично основывался на романтизации прошлого. Фридман идеализировал правителей предыдущей эпохи. По его наблюдениям, они не вмешивались в экономику, позволяя людям получать столько денег, сколько те могут заработать. В то время как действующее правительство своими благими намерениями только усугубляло проблемы.

На эти взгляды повлиял и собственный опыт Фридмана. В начале своей академической карьеры он столкнулся с дискриминацией из-за еврейского происхождения. Висконсинский университет отказался утвердить его кандидатуру на должность ассоциированного профессора. Одной из причин отказа был антисемитизм некоторых руководителей экономического факультета. Фридман подошел к решению проблемы очень необычно для того времени. Если лидеры движений за права человека требовали, чтобы государство обеспечило защиту от дискриминации, то Фридман видел эффективную защиту в законах свободного рынка. Он писал: «Развитие капитализма сопровождалось существенным ослаблением ограничений на участие в экономической жизни подвергавшихся ранее дискриминации различных религиозных и национальных меньшинств и социальных групп». Это доказала история. Фридман утверждал, что при свободном рынке дискриминация невозможна, потому что становится невыгодной для экономики.

В 1940-е и 1950-е годы Фридман излагал идеи использования законов свободного рынка и ограничения вмешательства государства в экономику в основном в научных журналах. Его теория влияния изменения доходов на поведение покупателей и исследование истории монетарной политики США внесла большой вклад в обоснование критики государственного регулирования экономики. В эти годы он только однажды обратился к широкой аудитории, написав совместно со своим другом и единомышленником Джорджем Стиглером брошюру «Крыши или потолок? О кризисе на рынке жилья» против контроля арендной платы.

К началу 1960-х годов Фридман стал широко известным и уважаемым ученым. Его приглашали выступать на радио и в слушаниях в конгрессе по вопросам экономики. В 1961 году журнал Time назвал Фридмана «самым выдающимся консервативным экономистом» в США. Тем не менее до выхода «Капитализма и свободы» чиновники Федеральной резервной системы без тени смущения признавались, что до сих пор не читали Фридмана.

«Капитализм и свобода» начинается с критики одной из самых знаменитых цитат президентов США – из инаугурационной речи Джона Ф. Кеннеди, произнесенной годом ранее: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя. Спроси себя, что ты сможешь сделать для своей страны». Фридман писал, что Кеннеди в этой короткой цитате смог выразить основные проблемы США: «Ни одна из частей этого утверждения не выражает взаимоотношений между гражданином и его правительством, которые достойны идеала свободного человека, живущего в свободном обществе». Он критикует президента за пропаганду патерналистской зависимости американского народа от правительства страны.

По Фридману, правительство – это всего лишь коллективный инструмент, который народ использует для достижения общих целей, поэтому его нужно применять с особой осторожностью. «Правительство необходимо для сохранения нашей свободы и как инструмент для того, чтобы мы могли ею пользоваться. Однако если у него будет слишком много власти, то оно может превратиться в угрозу для свободы». По мнению Фридмана, использование законов свободного рынка – самый оптимальный способ улучшить благосостояние, уменьшить неравенство разных социальных групп и в результате снизить риски конфликтов между ними.

Далее Фридман ясно и подробно объясняет, почему следует ограничить полномочия правительства, хотя и считает, что такие ограничения не всегда приносят пользу. Читатель книги следит за тем, как Фридман последовательно доказывает необходимость кардинальных мер: прекращения лицензирования врачебной практики, отказа от социального страхования и отмены налоговых льгот на благотворительность.

Большой вклад в подготовку этой классической книги внесла Роуз Директор-Фридман, которая собрала под одной обложкой работы, написанные ее мужем в разные годы. Милтон Фридман поблагодарил ее за помощь в предисловии к книге, но позднее признавал, что жена фактически была его соавтором.

Глава об образовании – это напечатанная в 1955 году статья Фридмана, а глава 1 – его лекция в Принстоне в 1956 году. Больше всего текстов вошло в эту книгу из цикла лекций Фридмана в летнем лагере для молодых экономистов, который колледж Вабаш организовал в Западной Индиане в 1956 году, пригласив Фридмана как главного докладчика. Хотя некоторые главы книги получились длинными и подробными, а другие фактически содержат только тезисы, все вместе они очень изящно ставят под сомнение пользу от вмешательства государства в экономику даже с самыми благими намерениями. В конце книги Фридман спрашивает с сарказмом: «Почему при всем негативном опыте реализации новых государственных программ доказательств требуют только от тех, кто их критикует?»

Фридман критикует правительство с либеральной точки зрения и, будучи непримиримым спорщиком, не желает уступить термин «либерал» своим идеологическим оппонентам. В начале книги он провозглашает себя сторонником либерализма «в его изначальном смысле как доктрины свободного человека» и признает, что сейчас лозунги либерализма используют те, кто продвигает «идеи государственного регулирования экономики и патернализма, с которыми боролся классический либерализм». Но Фридман не считал себя консерватором, хотя его так часто называли и союзники, и оппоненты, потому что он выступал за радикальные изменения.

Он был великолепным оратором и хорошо знал, как увлекать своими идеями и убеждать собеседников. С ним всегда было трудно спорить. Неслучайно про него говорили, что лучше сразу не возражать, а дождаться, когда Фридман выйдет из комнаты. У него не было особых иллюзий относительно своих возможностей повлиять на политический курс до тех пор, пока не начнется кризис. Главное, по его мнению, было продолжать развивать идеи, чтобы они оставались актуальными, «пока то, что еще вчера казалось политикам невозможным, не станет неизбежным».

Еще в 1951 году Фридман предсказывал, что скоро его идеи станут актуальными, потому что общество уже начало разочаровываться в сильном государстве. Тогда он писал: «Сегодня мы на пороге смены идей». Однако такой прогноз оказался чересчур оптимистичным, и даже в 1962 году мало кто был готов признать правоту Милтона Фридмана.

Хотя выход «Капитализма и свободы» принес Фридману известность за пределами академического сообщества, книга не сразу привлекла внимание массового читателя, на что надеялся ученый. New York Times и другие ведущие издания никак не отреагировали на его книгу. Фридман вполне обоснованно отмечал, что эти же газеты и журналы постоянно печатали рецензии на книги по экономике, написанные с либеральных позиций профессорами его уровня. Идеи, которые Фридман выдвинул в этой книге, не сразу завоевали популярность.

Одним из первых оценил достоинства «Капитализма и свободы» сенатор от Аризоны и республиканский кандидат на президентских выборах 1964 года Барри Голдуотер. Он сделал Фридмана советником в своем избирательном штабе и дал ему возможность участвовать в подготовке агитационных речей, а также статьи «Взгляды Голдуотера на экономику», опубликованной в New York Times и основанной на идеях самого Фридмана. Голдуотер проиграл выборы Джонсону, но другие консервативные политики обратили внимание на идеи, которыми была пронизана предвыборная кампания. Когда Рональд Рейган стал кандидатом на выборах губернатора Калифорнии в 1966 году, один из его помощников заметил, что Рейган носит с собой «Капитализм и свободу». Ему были близки взгляды автора этой книги, и он стал постоянно советоваться с Фридманом по экономическим вопросам. В 1976 году в своей речи по радио Рейган призвал политиков в Вашингтоне обратить внимание на взгляды Фридмана на экономику, а пять лет спустя сам переехал в Вашингтон.

Стивен Хербиц стал больше интересоваться политикой после того, как прочел эту книгу в начале 1960-х, когда был студентом экономического факультета Университета Тафтса. Его особенно привлек призыв Фридмана отменить всеобщую воинскую обязанность и вместо этого «платить служащим по контракту в вооруженных силах столько, сколько нужно, чтобы укомплектовать необходимую численность армии». В США всеобщая воинская обязанность была введена после Второй мировой войны, и каждый год в армию призывались несколько десятков тысяч молодых мужчин. В своей книге Фридман доказывал, что обязательный призыв на военную службу аморален и неэффективен. Он ограничивает свободу молодежи и лишает ее возможности самостоятельно определять свою судьбу. «Лучше платить солдатам достойные деньги за их службу и разрешить сержанту Элвису Пресли заниматься любимым пением». Хербиц после окончания университета начал работать в Конгрессе США и стал одним из первых популяризаторов идеи набора по контракту, анонимно выпустив в 1967 году написанную по заданию нескольких либеральных конгрессменов-республиканцев книгу «Как отказаться от всеобщего призыва и почему нужен набор в армию по контракту». Фридман также продолжал призывать к отказу от всеобщего призыва, и в 1968 году Никсон во время своей президентской кампании взял на вооружение эту идею. После избрания президентом Никсон назначил Фридмана вместе с Хербицем в комиссию, которая подготовила рекомендации по ведению набора на военную службу контрактников. Когда в 1973 году наконец отменили всеобщий призыв, Фридман заявил, что считает свое участие в подготовке этого решения одним из главных достижений в жизни. Позднее он повторил: больше всего гордится тем, что его идеи помогли перейти к набору в армию по контракту.

Генри Манн также прочел «Капитализм и свободу». В середине 1970-х этот профессор юриспруденции, окончивший Чикагский университет, организовал в Южной Флориде бесплатные семинары по экономике свободного рынка для федеральных судей, на которые были приглашены выступить несколько экономистов, включая Фридмана. К 1990 году Манну удалось обучить на этих семинарах 40 % всех федеральных судей, причем все слушатели семинаров получили свой экземпляр «Капитализма и свободы».

Книга Фридмана также получила популярность и за рубежом. Маргарет Тэтчер сказала, что ее правительство многому научилось у Фридмана, вспоминая годы своего премьерства в интервью 1992 года. Вацлав Клаус стал вторым президентом Чешской Республики после распада советской системы. Он рассказывал, что во времена коммунистического режима в Чехословакии и в других странах Восточной Европы книга Фридмана, которую нелегально привозили с Запада и часто переводили без согласия автора, стала лучом света в темном царстве: «Благодаря Фридману я стал сторонником свободной рыночной экономики». В Чили выпускники экономического факультета Университета Сантьяго убедили военного диктатора Аугусто Пиночета в преимуществах ориентированной на свободный рынок экономической политики. Один из этих экономистов – Хосе Пиньера, который разработал концепцию приватизации социального обеспечения в Чили, – признавал, что использовал идеи из «Капитализма и свободы».

Постепенно книга стала бестселлером. Гонорары от ее продаж позволили Фридману построить летний дом в Вермонте, который он назвал в честь книги – Capital. Ее успех обеспечил начало карьеры Фридмана-публициста. Он вел колонку в Newsweek, его часто приглашали на телевидение и в Белый дом, когда президентами были республиканцы Ричард Никсон, Джеральд Форд и Рональд Рейган. В 1980 году Фридман подробно рассказал о своих взглядах на экономику и политику в 10-серийном фильме «Свобода выбора», показанном на PBS. Дэниэл Патрик Мойнихэн называл его «самым талантливым из современных ученых в области социальной политики».

Фридман умер в 2006 году. Его долгой жизни хватило, чтобы увидеть, как его казавшиеся сначала радикальными идеи стали общепринятыми. Однако даже в последние годы он не почивал на лаврах и всегда подчеркивал, как много не реализовано. «У меня есть длинный список того, что еще не сделало наше государство, – признался Фридман в 2006 году в интервью экономисту Руссу Робертсу. – Единственное, чего реально удалось добиться, – это отмена всеобщей воинской обязанности».

В определенной степени такая скромная оценка Фридманом собственных заслуг верна. Но на ситуацию можно взглянуть и по-другому, если вспомнить, что достигнуто после 2006 года.

Экономическая политика в США и во всем мире резко изменилась по сравнению с 1962 годом. Эти изменения соответствуют идеям, изложенным Фридманом в «Капитализме и свободе». Хотя победу и нельзя считать окончательной, тем не менее изменения приняли радикальный характер. Например, идеи Фридмана сильно повлияли на государственное регулирование экономики, и теперь центральные банки играют главную роль в преодолении экономического спада. Фридман неоднократно утверждал, что Великую депрессию вызвала Федеральная резервная система. Она превратила обычный спад в мировой экономический кризис, отказавшись выделить достаточно денег для поддержки экономики. В 2002 году на праздновании 90-летия Фридмана, которое совпало с 40-летием выхода «Капитализма и свободы», Бен Бернанке, один из управляющих Федеральной резервной системы, в разговоре с Фридманом и его постоянным соавтором Анной Шварц признал: «Вы правы насчет Великой депрессии, мы действительно ее устроили и очень сожалеем об этом, но благодаря вам мы больше не повторим этой ошибки». Несколько лет спустя Бернанке стал председателем Совета управляющих Федеральной резервной системы и во время финансового кризиса 2007–2009 годов, следуя рецептам Фридмана, направил деньги банкам на восстановление экономики.

Не все идеи Фридмана оказались востребованы. Например, его идея приватизации национальных парков так никогда и не была реализована. Другие идеи, такие как ваучеры для обучения в школе и приватизация социального обеспечения, до сих пор остаются предметом острых дискуссий. Однако часть идей из «Капитализма и свободы» стала общепринятой, и сегодня критиковать их решаются только экономисты с радикальными взглядами.

• Фридман настаивал, что государства не должны устанавливать фиксированные курсы своих валют. Сейчас мы видим, что многие страны используют плавающий курс валют.

• Он утверждал, что государственные университеты должны увеличить плату за обучение. Нужно прекратить строительство социального жилья и резко сократить подоходный налог.

• Фридман призывал ввести отрицательный подоходный налог для семей с низким уровнем доходов. Эта идея воплотилась в реализации механизма предоставления подоходного налогового кредита.

В некрологе Фридману гарвардский экономист и советник нескольких президентов-демократов Ларри Саммерс писал: «Никто из современных экономистов не повлиял так сильно на применяемую сегодня во всем мире экономическую политику, как Фридман».

В кратком предисловии к изданию 2002 года, вышедшему к 40-летию первой публикации книги, Фридман писал, что уже не уверен во взаимозависимости капитализма и свободы, хотя по-прежнему считает, что политическая свобода невозможна без капитализма. Анализируя экономику развивающихся стран, он пришел к выводу: «Во всех этих странах в соответствии с идеями моей книги расширение экономических свобод сопровождалось ростом политической свободы и гражданских прав, и вело к повышению благосостояния общества. Капитализм с его конкуренцией всегда ведет к свободе». Однако далее он признает, что не всегда экономическая свобода невозможна без политической, а при определенных условиях политическая может ограничивать гражданские права и экономическую свободу.

Это поразительное признание. Фридман, прежде убедивший множество людей в необходимости свободного рынка для других свобод, теперь утверждал, что нужны ограничения на эти другие свободы. Он четко разделил то, что называет «гражданскими свободами», и политические свободы. Он считал, что первые всегда безопасны, но вторые в определенных обстоятельствах могут создавать угрозу. Хотя он не давал четкого определения гражданских и политических свобод, его представление об этих свободах можно получить по работам его единомышленников. Они считают, что для защиты экономической свободы иногда нужно ограничивать политическую особенно права собственности. Фридман полагал, что опасна свобода регулирования рынка или перераспределения собственности, например ограничение на вывоз денег за границу. В «Капитализме и свободе» Фридман утверждал, что такое регулирование подрывает основы экономической свободы, но не призывал правительство отказаться от его использования. Однако впоследствии другие сторонники свободного рынка смогли добиться на международном уровне отмены этих мер государственного регулирования. Например, для вступления в «Организацию экономического сотрудничества и развития» развивающиеся страны с демократическим строем должны отменить ограничения на вывоз денег за границу.

За прошедшие годы мы убедились, что ограничения свободы экономической деятельности ведут к ограничению и других свобод. Ограничение перераспределения продукции экономики способствует тому, что выгоду от экономического роста получает только небольшой круг людей. Сегодня американская экономика достигла невиданных высот, и тем не менее миллионы американцев живут в бедности. Многие из них не имеют собственного дома, не получают медицинской помощи и не могут улучшить свою жизнь. Если человек вырос в бедном пригороде, то у него сейчас еще меньше шансов на успех, чем раньше. Во многом эта проблема является следствием расовой дискриминации, которая влияла на распределение доходов и привела к тому, что в негритянских кварталах у населения было меньше возможностей для развития. Такое неравенство подрывает чувство общности разных слоев населения, которое необходимо для функционирования демократии. Трудно сказать: «Мы – народ», если у разных «мы» мало общего.

Фридман утверждал, что использование рыночных механизмов снижает нагрузку на социальный скелет общества, то есть помогает решать социальные проблемы. Однако общественные отношения больше похожи на мышечную ткань на скелете природы. Социальные связи укрепляются путем их постоянного использования или тренировки. Определяющей чертой социальной мышечной структуры является совокупность взаимосвязанных действий. В то время, как рынок дает возможность свободного входа и выхода из отношений.

Очевидно, что между капитализмом и свободой нет прямой зависимости. Поэтому для исследования взаимосвязей между ними нужен комплексный подход, учитывающий как влияние капитализма на свободу, так и свободы на капитализм. В будущем эта проблема не потеряет своей актуальности для новых поколений ученых. Однако книга Фридмана будет оставаться неустаревающей классикой экономической мысли XX столетия, которая дает невероятно четкую картину неизбежных компромиссов между свободой и капитализмом. Хотя читатель может не согласиться с выводами Фридмана, она поможет оценить всю сложность проблемы.

Предисловие к изданию 2002 года

В предисловии к изданию 1982 года я отмечал, что за 20 лет, прошедших после выхода первого издания в 1962 году, отношение к идеям, выдвинутым в книге, кардинально изменилось. Особенно если сравнить с откликами на выход в 1980 году «Свободы выбирать», где мы с женой изложили те же самые идеи. В начале 1960-х считалось, что правительство в своей экономической политике должно ориентироваться на модель государства всеобщего благосостояния и философию кейнсианцев. В 1956 году, когда я прочел серию лекций, на основе которых моя жена составила эту книгу, на государственные расходы США на федеральном уровне, уровне штатов и муниципальном тратилось 26 % национального дохода. Причем основная часть расходов шла на оборону, а остальные составляли 12 % национального дохода. В 1982 году, когда вышло новое издание моей книги, суммарные расходы возросли до 39 % национального дохода, а не связанные с обороной, выросли более чем вдвое, и на них тратился 31 % национального дохода.

Такое существенное изменение структуры расходов явилось следствием новых настроений в обществе, которые привели к власти Маргарет Тэтчер в Великобритании и Рональда Рейгана в США. Хотя эти политики не смогли разрубить Левиафана на части, им удалось обуздать его. Суммарные государственные расходы в США немного снизились: с 39 % национального дохода в 1982 году до 36 % в 2000 году. И это было достигнуто в основном за счет сокращения расходов на оборону. Не связанные с обороной расходы за эти 18 лет практически не изменились: они составили 31 % национального дохода в 1982 году и 30 % в 2000 году.

Сильным стимулом для дальнейшего изменения настроений стали падение Берлинской стены в 1989 году и распад СССР в 1991 году. Эти события неожиданно поставили точку в продолжавшемся около 70 лет соревновании двух разных подходов к организации экономики. При первом она строилась сверху вниз на основе централизованного планирования, при втором – снизу вверх на базе свободного рынка, то есть в соревновании социализма и капитализма. Победителя этого соревнования можно было предсказать и раньше, сравнив результаты применения этих альтернативных подходов в масштабе отдельных стран: Гонконг и Тайвань против КНР, Западная Германия против Восточной и Южная Корея против КНДР. Однако падение Берлинской стены и распад СССР наглядно показали, что центральное планирование – это действительно та «дорога к рабству», о которой Фридрих Хайек великолепно написал в 1944 году в своей одноименной полемичной книге.

То, что было сказано о США и Великобритании, в равной степени относилось и к другим промышленно развитым странам Запада. Во всех этих государствах в послевоенное десятилетие активно внедрялось централизованное планирование, но затем начался застой экономики. Сегодня все они вынуждены ограничивать свое вмешательство в рыночную экономику. Я объясняю такую ситуацию тем, что новые идеи обычно воплощаются на практике с большим запаздыванием. Быстрое внедрение централизованного планирования в первое послевоенное десятилетие отражало популярность идей коллективизма перед Второй мировой войной. В последующие десятилетия централизованное планирование больше не внедрялось, что было следствием смены взглядов после войны. И постепенный отказ от государственного регулирования экономики стал результатом дальнейшего изменения настроений в обществе после краха советской системы.

Смена общественного мнения особенно ярко видна на примере развивающихся стран, особенно Китая, который остается самой большой страной с коммунистическим режимом. Рыночные реформы Дэн Сяопина в конце 1970-х, включая фактическую приватизацию сельского хозяйства, привели к быстрому росту экономики и введению элементов рыночной экономики в коммунистическую командно-административную систему. Даже ограниченная экономическая свобода резко изменила облик Китая и подтвердила нашу веру в преимущества свободного рынка. Хотя Китай сейчас все еще очень далек от построения свободного общества, нельзя отрицать, что население этой страны живет свободнее и богаче, чем при Мао, если не брать в расчет политические свободы. Мы уже наблюдаем первые ростки политической свободы: например, выборы некоторых чиновников во многих деревнях. Китаю предстоит еще долгий путь, но он движется в верном направлении.

После Второй мировой войны считалось, что для развития стран третьего мира нужны центральное планирование плюс значительная иностранная помощь. Как показал Питер Бауэр и другие экономисты: применение этой формулы нигде не привело к созданию успешно развивающейся экономики. Поэтому с учетом положительного опыта «восточноазиатских тигров» с рыночной экономикой (Гонконга, Сингапура, Тайваня и Кореи) была разработана совершенно другая доктрина экономического развития. К настоящему времени многие страны Латинской Америки, Азии и даже некоторые африканские страны применяют ориентированный на рынок подход к развитию экономики и ограничивают вмешательство государства в экономическую жизнь. По этому пути пошли и многие страны бывшего советского блока. Во всех этих странах в соответствии с идеями моей книги увеличение экономической свободы происходило одновременно с ростом политических свобод и гражданских прав, и приводило к росту народного благосостояния. Таким образом, капитализм с его конкуренцией оказался неотделим от свободы.

В заключение от себя добавлю: мне предоставлена редкая возможность оценить свою книгу через 40 лет после ее выхода. Я очень рад, что она выдержала проверку временем и до сих пор сохранила свою актуальность. Единственное серьезное изменение, которое бы я сделал, если бы писал ее сегодня, – это использование вместо дихотомии экономической и политической свободы трихотомии этих двух свобод и гражданских прав. Уже после написания книги я убедился на примере развития экономики Гонконга до его передачи Китаю, что, хотя без экономической свободы невозможны защита прав человека и политическая свобода, для экономической свободы и защиты прав человека политическая свобода необязательна, но желательна. Также мне теперь кажется, что в этой книге я слишком мало внимания уделил роли политической свободы, которая в одних обстоятельствах может способствовать росту экономической свободы и гражданских прав, а в других ограничивать их.

Милтон Фридман

Стэнфорд, Калифорния

11 марта 2002 года

Предисловие к изданию 1982 года

Лекции, которые моя жена собрала в этой книге, читались четверть века назад. Даже те, кто в 1956 году были уже взрослыми, сегодня с трудом могут восстановить интеллектуальную атмосферу того времени, не говоря уже о родившихся 1946 года (на долю последних приходится сейчас более половины населения США). Ученые, которые предупреждали, что усиление роли государства в экономике, политика построения государства всеобщего благосостояния и победа идей кейнсианства создают угрозу свободе и благоденствию, тогда составляли незначительное меньшинство, и большинство остальных интеллектуалов считало их белыми воронами.

Даже семь лет спустя, когда вышло первое издание моей книги, такие взгляды были настолько нетипичны, что она не удостоилась рецензий на страницах New York Times, Herald Tribune (тогда эта газета еще издавалась в Нью-Йорке), Chicago Tribune, Time, Newsweek и даже Saturday Review. Хотя свои отзывы напечатали лондонский Economist и ряд профессиональных журналов. Это очень странно, учитывая, что книга написана для широкого читателя, ее автор – профессор одного из ведущих американских университетов, а в следующие 18 лет было продано более 400 тысяч экземпляров этой книги. Невозможно представить, чтобы все эти издания проигнорировали бы книгу, написанную профессором экономики из ведущего университета, если бы автор являлся сторонником «государства всеобщего благосостояния», социализма или коммунизма.

Чтобы понять, как изменилась интеллектуальная атмосфера за четверть века, можно вспомнить реакцию на выход в 1980 году написанной вместе с моей женой книги «Свобода выбирать», где мы излагали идеи из «Капитализма и свободы». Все ведущие издания поместили рецензии на нашу книгу, причем многие рецензенты написали подробный отзыв. Book Digest не только напечатал отрывки из нее, но и вынес название на первую страницу. Только за первый год в США было продано 400 тысяч экземпляров «Свободы выбирать» в твердой обложке, книгу перевели на 12 иностранных языков. И уже в начале 1981 года вышло ее издание в мягкой обложке для массового читателя.

Вряд ли разницу в реакции на эти две книги можно объяснить их разным стилем. Хотя в первой книге много философских и абстрактных рассуждений, поэтому она получилась фундаментальной. А в «Свободе выбирать», как мы писали в предисловии к ней, больше примеров из практики и меньше теории. Она дополняет «Капитализм и свободу», но не заменяет. Кто-то может сказать, что «Свобода выбирать» была принята намного лучше из-за того, что она создана на основе одноименной серии передач на PBS, поэтому успех этих передач у телезрителей гарантировал и успех книги.

Однако такое объяснение неубедительно, поскольку создание передачи «Свобода выбирать» и успех у телезрителей сами по себе свидетельствуют об изменении интеллектуальной атмосферы. В 1960-е годы нам никто не предлагал сделать на телевидении передачу по «Капитализму и свободе» и никто не хотел спонсировать такую передачу. Если бы нашелся спонсор и передачу все-таки удалось снять, то ее вряд ли посмотрело бы много телезрителей. Главными причинами совершенно другой реакции на «Свободу выбирать» и успеха одноименной телевизионной серии были перемены в общественном мнении. Идеи наших обеих книг все еще не стали интеллектуальным мейнстримом. Однако их уважает большинство интеллектуалов, и они достаточно хорошо известны широкому читателю.

Изменение интеллектуальной атмосферы не было связано с появлением этой книги или написанных Хайеком с тех же позиций «Дороги к рабству» и «Конституции свободы». Например, в 1978 году редакторы Commentary в анонсе симпозиума «Капитализм, социализм и демократия» писали: «Сейчас многие интеллектуалы признают возможность взаимосвязи между капитализмом и демократией. Хотя раньше они считали такие идеи не только неверными, но и политически опасными». Я подготовил для этого симпозиума доклад, который состоял из нескольких длинных цитат из «Капитализма и свободы», короткой цитаты из Адама Смита и обращения в конце к организаторам и участникам симпозиума: «Добро пожаловать в нашу команду»¹. Тем не менее из 25 участников этого симпозиума только 9 (кроме меня) разделяли основные идеи «Капитализма и свободы».

Интеллектуальная атмосфера изменилась под влиянием практического опыта, а не теорий или философии. Россия и Китай, с которыми раньше были связаны надежды многих интеллектуалов, теперь вызывают мало симпатий. Великобритания, чей фабианский социализм сильно повлиял на американских интеллектуалов, сейчас в глубоком кризисе. В самой Америке интеллектуалы, традиционно бывшие приверженцами сильного государства и в большинстве своем сторонники Демократической партии, разочарованы результатами вьетнамской войны и особенно ролью в ней президентов Кеннеди и Джонсона. Потеряли былую популярность идеи «государства всеобщего благосостояния», государственного строительства жилья, поддержки профсоюзов, интеграции школ, помощи федерального правительства сфере образования и позитивной дискриминации. Интеллектуалы, как и остальное население, почувствовали, сколько денег они теряют из-за инфляции и высоких налогов. Именно эти факты, а не убедительность доводов авторов книг объясняют, почему в 1980 году Рональду Рейгану удалось легко победить на президентских выборах с той же программой и теми же лозунгами, с которыми Барри Голдуотер потерпел сокрушительное поражение на президентских выборах 1964 года.

Так чем же важна эта книга? Прежде всего, она может стать источником идей и информации для вдумчивого читателя. В предисловии к «Свободе выбирать» мы писали: «Единственный человек, который может действительно убедить вас в правоте той или иной теории, это вы сами. Вы можете не спеша обдумать волнующие вас вопросы, рассмотреть различные аргументы. Постепенно у вас в уме сложится четкая картина, и со временем ваши смутные догадки превратятся в твердые убеждения».

Еще важнее то, что эта книга дает читателю представление о возможности улучшений в будущем, когда этого потребуют обстоятельства. Как частный бизнес, так и государственный аппарат очень инертны. Реальные изменения происходят, только когда наступает время кризиса или возникает его угроза. Для выхода из кризиса пытаются применять разные идеи, которые есть в интеллектуальном багаже. Поэтому важно иметь альтернативы традиционному подходу и продолжать развивать их, чтобы они оставались актуальными до того момента, когда то, что еще вчера казалось политикам невозможным, станет неизбежным.

Чтобы читателю было понятней, расскажу про дискуссию, в которой я участвовал в конце 1960-х в Висконсинском университете. Моим оппонентом был непримиримый коллективист Леон Кейзерлинг, который пытался высмеять мои, как он считал, крайне реакционные взгляды. Он стал зачитывать из главы 2 этой книги список правительственных программ, которые противоречили изложенным на предыдущих страницах принципам. Состоящая из студентов аудитория была на его стороне, когда мой оппонент перечислял, что я выступаю против поддержания цен, таможенных пошлин и т. п. Но потом, когда он дошел до 11-го пункта списка «Всеобщая воинская повинность в мирное время», то раздались бурные аплодисменты, потому что студенты тоже были против воинской повинности. В результате я вышел победителем из этой дискуссии.

К сожалению, из моего списка 14 государственных программ, противоречащих принципам свободного рынка, удалось отменить только всеобщую воинскую обязанность. Так что мою победу никак нельзя считать окончательной. Что касается остальных пунктов, то мы все еще далеки от применения изложенных в этой книге принципов. С одной стороны, это доказывает, что интеллектуальная атмосфера сильно изменилась, но с другой – все эти изменения имеют небольшой практический эффект. Таким образом, идеи книги остаются в 1981 году такими же актуальными, какими они были в 1962 году. Хотя некоторые примеры и конкретные данные устарели за эти годы.

Предисловие к изданию 1962 года

Эта выходящая с большим опозданием книга подготовлена на основе лекций, которые я прочитал в июне 1956 года на конференции в колледже Вабаш, организованной Джоном Ван Сиклом и Бенджамином Рогге при финансовой поддержке фонда Волкера. В следующие годы я выступал с лекциями на эту же тему на конференциях фонда Волкера, которые организовали Артур Кемп в Кларемонтском колледже, Кларенс Филбрук в Университете Северной Каролины и Ричард Лефтвич в Университете штата Оклахома. В своих лекциях я определял принципы, которым посвящены первые две главы этой книги, а затем применял эти принципы к различным конкретным проблемам.

Я благодарен руководителям этих конференций не только за приглашение прочитать лекции, но и за их критические замечания и дружеские пожелания записать черновик этих лекций. А также отвечавшим за организацию конференций Ричарду Корнуэллу, Кеннету Темплтону и Ивану Бирли из фонда Волкера. Еще мне хочется выразить благодарность участникам этих конференций, чей глубокий интерес к обсуждаемым проблемам и неутомимый интеллектуальный энтузиазм заставили меня пересмотреть ряд положений моей теории и исправить многочисленные ошибки. Эта серия лекций стала огромным стимулом для моего интеллектуального развития. Разумеется, вряд ли среди организаторов и участников всех этих конференций найдутся люди, готовые согласиться со всем, что я написал в этой книге. Но наверняка они разделяют некоторые из изложенных в ней идей.

Высказанным в этой книге идеям и приведенным фактам я обязан своим учителям, коллегам и друзьям. И в первую очередь группе выдающихся ученых, с которыми я имел честь сотрудничать в Чикагском университете: Фрэнку Найту, Генри Саймонсу, Ллойду Минцу, Аарону Директору, Фридриху Хайеку и Джорджу Стиглеру. Я должен попросить у них прощения за отсутствие указаний на то, что использовал в своей книге многие идеи этих людей. Полученные от них знания уже стали частью моего собственного мировоззрения, поэтому не имеет смысла каждый раз указывать это в примечаниях.

Я не могу перечислить всех других людей, которые помогли мне написать эту книгу, потому что боюсь кого-то из них забыть упомянуть. Но мне приятно отдельно упомянуть моих детей Джанет и Дэвида, которые не хотели ничего принимать на веру. Это заставило меня простым языком изложить сложные технические вопросы. В результате я смог лучше сформулировать мои идеи. Стоит добавить, что, хотя они очень помогли мне написать эту книгу, это не значит, что они разделяют все изложенные в ней идеи.

Я включил в книгу ряд моих прежних публикаций. Глава 1 представляет собой уже третью редакцию эссе, сначала напечатанного под тем же названием, что и сама книга, в сборнике Felix Morley (ed.), Essays in Individuality (University of Pennsylvania Press, 1958), а затем в другой редакции в журнале New Individualist Review 1, no. 1 (April, 1961). Глава 6 – это переработанная одноименная статья, впервые напечатанная в сборнике Robert A. Solo (ed.), Economics and the Public Interest (Rutgers University Press, 1955). В другие главы также вошли фрагменты из нескольких моих книг и статей.

Фраза «если бы не моя жена, то я бы никогда не написал эту книгу» стала стандартной для предисловий к научным книгам, однако в моем случае дело обстоит именно так. Роуз собрала вместе записи лекций, отредактировала их, согласовала разные версии текстов. Она была моим главным помощником с самого начала работы над книгой. Ее участие в создании и подготовке к печати этой книги, которое отмечено на титульной странице, трудно переоценить.

Я очень обязан моему секретарю Мюриэл Портер, которая всегда приходила мне на помощь во время работы над книгой. Она перепечатала основную часть рукописи книги, а также многие черновики.

Введение

В своей инаугурационной речи президент Кеннеди произнес ставшую вскоре знаменитой фразу: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя. Спроси себя, что ты сможешь сделать для своей страны». К сожалению, в этой фразе больше внимания обращают на ее автора, а не на смысл, который противоречит принципам взаимоотношений гражданина и государства в свободном обществе. Патерналистское утверждение «не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя» означает, что государство – покровитель, а гражданин – только его подопечный, а не свободный человек, сам определяющий свою судьбу. Вторая часть фразы – «спроси себя, что ты сможешь сделать для своей страны» – говорит о том, что гражданин должен быть слугой своего государства. Но для свободного человека государство – это только сообщество отдельных личностей, а не те, кто управляет или подчиняется. Свободный человек гордится общим наследием и верен общим традициям. Он рассматривает государство только как инструмент, а не как хозяина, раздающего привилегии и милости своим слугам. Или бога, которому нужно слепо поклоняться и безропотно служить. Свободный человек признает только те цели и задачи государства, что определены в результате консенсуса отдельных граждан.

Свободный человек не будет спрашивать, что для него может сделать государство или что он сам может сделать для государства. Для него важен ответ на вопрос: «Что я и мои соотечественники можем сделать, используя государство, чтобы выполнить наши личные обязательства, решить общие проблемы и, прежде всего, защитить нашу свободу?»

Из этого вопроса вытекает второй вопрос: «Как предотвратить превращение государства во Франкенштейна, который уничтожит ту самую свободу, ради защиты которой оно существует?» Свобода – это очень нежное и редкое растение. Как мы знаем из истории, самая большая угроза свободе возникает, когда власть концентрируется в одних руках. Государство необходимо для сохранения нашей свободы, оно является инструментом, с помощью которого мы можем пользоваться своей свободой. Но если сконцентрировать власть в руках правительства, то государство станет угрозой свободе. Даже если те, кто стоит у власти, сначала исходят из благих побуждений и пребывание на высоких постах их не разврщает, сильная власть неизбежно наложит отпечаток на этих людей и заставит их опираться на совсем другие убеждения.

Можно ли гарантировать, что работающее на благо общества государство никогда не станет угрозой его свободе? Два зафиксированных в нашей Конституции принципа до сих пор обеспечивали сохранение нашей свободы. Хотя на практике, несмотря на заверения в верности этим принципам, их постоянно нарушают.

Во-первых, полномочия правительства должны быть ограничены. Его основная задача – защита нашей свободы как от внешних врагов, так и от покушающихся на нее наших собственных граждан: сохранение законов и порядка, контроль за выполнением договоров между частными лицами и создание условий для честной конкуренции. Помимо этих основных функций иногда государство может решать задачи, с которыми мы не в состоянии справиться самостоятельно из-за их сложности или больших расходов. Однако именно здесь кроется основная опасность. Не имеет смысла и невозможно отказываться от использования государства для выполнения сложных или дорогостоящих проектов, но нужно четко представлять все плюсы и минусы. Если мы будем делать основную ставку на добровольное сотрудничество и частный бизнес как в экономике, так и в других секторах, то можно гарантировать, что частный сектор ограничит власть государственного и таким образом защитит свободу слова, религии и совести.

Второй основной принцип гласит, что нужно избегать концентрации государственной власти в одних руках. Если распределять ее между графствами и штатами, то лучше дать больше графствам, а если между штатами и Вашингтоном – то штатам. Например, когда мне не нравится, как работают местные власти. Допустим, мне кажется, что там, где я живу, есть проблемы с очисткой сточных вод, градостроительным зонированием или школами. Тогда я могу переехать в другое графство или штат. Разумеется, на практике переезд из-за подобных проблем происходит редко, но он возможен, и такая возможность позволяет контролировать власти на местном уровне. Но если мне не нравится, как управляют страной федеральные власти в Вашингтоне, то я вряд ли стану переезжать в другую страну.

Одним из аргументов сторонников централизации власти в Вашингтоне является то, что федеральное правительство может проводить свои программы по всей стране. Поэтому они будут эффективнее и полезнее для общества, чем программы на уровне местных властей, если речь идет о перераспределении доходов в пользу бедных слоев населения или от частного сектора государственному. Хотя такие аргументы кажутся убедительными, нужно учитывать, что власть может не только приносить добро, но и вред. А тот, кто сегодня стоит у власти, может ее потерять, и – что самое важное – то, что для одних людей благо, для других может оказаться злом. Главная опасность централизации власти и расширения полномочий правительства заключается в том, что обычно эту идею продвигают люди доброй воли, которые первыми же будут сожалеть о последствиях ее воплощения.

Ограничение и децентрализация власти государства служат не только защите свободы от посягательств, но и способствуют прогрессу общества. Если рассмотреть главные достижения цивилизации, в том числе в области живописи, архитектуры, науки, литературы, промышленности или сельского хозяйства, то окажется, что ни одним из них мы не обязаны централизованной власти. Колумб отправился искать новый морской путь в Китай не по указу парламентского большинства, хотя часть расходов на его экспедицию оплатил абсолютный монарх. Ньютон и Лейбниц, Эйнштейн и Бор, Шекспир, Мильтон и Пастернак, Уитни, Маккормик, Эдисон и Форд, Джейн Адамс, Флоренс Найтингейл и Альберт Швейцер достигли новых высот в человеческом знании, в литературе, в технике и благотворительности не по указу правительства. Их свершения были плодом человеческого гения, убежденности в правоте своих революционных идей и общественной атмосферы, способствующей проявлению индивидуальности.

Никакое правительство не способно учитывать индивидуальность отдельных людей. Вводя единые стандарты для жилых домов, питания или одежды, государство, без сомнения, повысит уровень жизни многих людей. Если центральное правительство вводит единые стандарты для школьного обучения, автомобильных дорог или санитарии, то это, безусловно, улучшит жизнь во многих районах и, возможно, в среднем по всей стране. Однако политика государственной стандартизации приведет к застою в развитии. И вместо многообразия, которое нужно для тех социальных экспериментов, в результате которых беднейшие слои населения сегодня живут лучше, чем жил средний класс вчера, общество будет состоять из одинаковых посредственностей.

Эта книга рассматривает некоторые из ключевых проблем сегодняшнего дня.

Главной темой книги является роль конкурентного капитализма (экономики, построенной в основном на базе частных предприятий, работающих на свободном рынке) как фундамента экономической свободы и необходимого условия политической свободы. Также в этой книге я объясняю, какое место государство должно занимать в свободном обществе, где основой экономической жизни является свободный рынок.

В первых двух главах эти вопросы рассматриваются на теоретическом уровне и формируются принципы их решения. А в следующих главах обсуждается применение этих принципов к различным конкретным проблемам.

Хотя сформированные в первых двух главах принципы подтверждаются примерами из практики в следующих двух главах, тем не менее эти принципы нельзя считать идеально подходящими для любой ситуации. Дело в том, что каждый день возникают новые проблемы и новые обстоятельства, поэтому невозможно раз и навсегда определить роль государства для выполнения его разнообразных функций. По этой же причине нам нужно периодически проверять, не противоречат ли эти принципы, которые, как мы надеемся, всегда будут актуальны, новым проблемам. Такая проверка поможет расширить наше знание механизма работы этих принципов.

Очень удобно было обозначить излагаемые в этой книге взгляды автора на политику и экономику как либеральные. Но, к сожалению, «либерализм» превратился в ярлык, «который используют в качестве высшего комплимента противники приватизации, не задумываясь о его смысле»². Сегодня в США понятие «либерализм» имеет совсем другое значение, нежели оно имело в XIX столетии. Или как его сейчас понимают в большинстве стран континентальной Европы.

На рубеже XVIII и XIX столетий приверженцы либерализма считали своей главной целью достижение свободы, а отдельного человека – главным элементом общества. Внутри страны они придерживались принципа невмешательства – laissez-faire, сокращая роль государства в экономической жизни. Это давало больше свободы частным предпринимателям. На мировом рынке сторонники либерализма поддерживали принципы свободной торговли, которая позволяла налаживать мирные и демократические международные отношения. Во внутренней политике либерализм означал формирование представительного правительства и парламентской системы, ограничение произвола властей и защиту гражданских свобод отдельной личности.

С конца XIX столетия, наиболее заметно начиная с 1930-х годов, в США термин «либерализм» приобрел совсем другое значение, особенно применительно к экономической политике. Он стал обозначать ставку на государство, а не на частную инициативу при решении стоящих перед страной проблем. Основными лозунгами вместо «свободы» теперь являлись «благосостояние общества» и «равенство». Либералы XIX столетия считали, что для роста благосостояния и равенства нужно расширять свободу. Их наследники в XX веке считали, что ради благосостояния и равенства ей нужно жертвовать.

В экономике значение термина «либерализм» изменилось еще сильнее, чем в политике. Либералы XIX столетия, как и их предшественники, выступали за парламентскую систему, представительное правительство, защиту гражданских прав и т. д. Но если в политике либералы прошлого, опасаясь концентрации власти как у государства, так и у частных лиц, создающей угрозу свободе, выступали за децентрализацию, то их наследники, уверенные, что демократически избранное правительство не может действовать во вред обществу, продвигали идею централизации власти. Современный либерал уверен: нужно передать часть полномочий от муниципалитетов штатам, от штатов – федеральному правительству, а от правительств отдельных стран – международным организациям.

Термин «либерализм» сейчас сильно скомпрометирован, поэтому взгляды, которые раньше считались либеральными, сегодня часто называют консервативными. Хотя такая замена терминов вводит в заблуждение. Либерал XIX века был радикалом как в этимологическом значении этого слова, потому что хотел дойти до сути явлений, так и в политическом, выступая за решительные изменения социальных институтов. Современные либералы должны следовать тем же принципам. Они выступают против сохранения (консервации) государственного вмешательства, которое ограничивает нашу свободу. Но, разумеется, хотели бы предотвратить его расширение. Сейчас консерватизмом называют различные взгляды, даже противоречащие друг другу. И, по-видимому, в будущем можно ожидать появления таких новых терминов, как «либерально-консервативный» и «консервативно-аристократический».

Поскольку я не хочу уступать этот термин тем, кто выступает за ограничивающие свободу меры, а также не могу найти подходящую замену, то буду использовать слово «либерализм» в его исходном значении идеологии свободного человека.

Глава 1
Связь между экономической и политической свободой

Многие люди считают, что политика и экономика слабо связаны между собой. Свобода отдельного человека – это политическая проблема, в то время как материальное благосостояние – экономическая. И любой политический строй может сочетаться с любой экономической системой. Сейчас подобные идеи активно продвигают сторонники «демократического социализма», критикующие ограничение свободы человека в России при «тоталитарном социализме». Но они уверены, что их страна может использовать основные элементы советской экономической модели и при этом сохранить западный политический строй с его защитой свободы личности. В этой главе я доказываю ошибочность подобных взглядов, поскольку между экономикой и политикой существует тесная связь и возможно только ограниченное число комбинаций политического строя и экономической системы. А также то, что в социалистическом обществе невозможна демократия, гарантирующая свободу отдельного человека.

В свободном обществе экономика играет двоякую роль. С одной стороны, экономическая свобода является одним из компонентов свободы в широком значении этого слова, поэтому является неотъемлемой частью свободного общества. С другой стороны, без экономической свободы невозможно обеспечить политическую.

Интеллектуалы в своих рассуждениях часто недооценивают важность первого аспекта экономической свободы. Для них он является только проявлением материальных условий жизни общества, недостойным особого внимания в отличие от ценностей высшего порядка. Однако для рядовых граждан экономическая свобода сама по себе точно так же важна, как и ее значение для обеспечения политической свободы.

Граждане Великобритании, которые после Второй мировой войны не могли поехать в отпуск в США из-за ограничений на обмен валюты, были точно так же ограничены в своих правах, как граждане США, не способные из-за своих политических взглядов поехать в отпуск в Россию. Хотя в первом случае мы имеем дело с ограничением свободы передвижения по экономическим причинам, а во втором – по политическим, результат этих ограничений один и тот же.

Граждане США, которых законы страны заставляют вкладывать примерно 10 % своих доходов в контролируемые государством пенсионные фонды, лишены части своей личной свободы. Насколько остро чувствуют люди это ограничение и насколько оно похоже на ограничение свободы вероисповедания, которая очевидно является свободой политической, а не экономической, видно по истории фермеров из секты Амишей. Из-за своих религиозных убеждений эти фермеры считали обязательное перечисление части доходов в пенсионные фонды нарушением своей личной свободы. Они отказывались платить налоги или получать социальные выплаты. В результате часть их скота была продана на аукционе для оплаты взносов в пенсионный фонд. Конечно, процент граждан США, считающих обязательные взносы в пенсионный фонд ограничением их свободы, незначителен. Однако свободное общество должно заботиться о соблюдении прав меньшинства.

Точно так же лишаются части своей свободы граждане США, которые для работы по своей профессии должны получить лицензию. А человек, желающий обменять один товар на другой, например, швейцарский сыр на часы, не может сделать этого, потому что иначе он нарушит квоту. И калифорниец, попытавшийся продать таблетки Алка-Зельтцер по цене ниже установленной производителем, попал в тюрьму, потому что нарушил так называемые «законы честной торговли». Аналогичные проблемы возникли у фермера, который не мог вырастить столько зерна, сколько хотел. Эти и многочисленные другие примеры показывают, что экономическая свобода является крайне важным элементом общей свободы.

Экономическую систему можно рассматривать как средство обеспечения политической свободы, поскольку от нее зависит концентрация либо децентрализация власти. Экономическая система конкурентного капитализма непосредственно обеспечивает политическую свободу, поскольку отделяет экономику от государства, благодаря чему экономика ограничивает власть государства.

Примеры из истории дают однозначную картину связи политической свободы со свободным рынком. Во всех известных из истории странах с демократическим строем экономика была построена на основе законов свободного рынка.

Мы живем в свободном обществе. Поэтому забываем, что в истории человечества было совсем немного стран, где политическая свобода существовала хотя бы в ограниченной форме. А в большинстве других стран люди вынуждены были жить в условиях тирании, рабства и нищеты. Запад в XIX веке и начале XX века – только исключение из общей тенденции исторического развития. В эти годы политическая свобода появилась на Западе вместе со свободным рынком и развитием капитализма. То же самое можно сказать о золотом веке Древней Греции и об эпохе Римской республики.

Из истории разных стран мы знаем, что капитализм является необходимым, но недостаточным условием политической свободы. Очевидно, что фашистские Италия и Испания, кайзеровская Германия, Япония в первой половине XX века и царская Россия в начале XX века не были странами со свободным обществом. Хотя основой их экономики было частное предпринимательство. Примеры этих стран показывают, что капиталистическая экономика может сосуществовать с репрессивной политической системой.

Даже учитывая вышесказанное, в этих странах у людей было больше свободы, чем в тоталитарных сталинской России и нацистской Германии, где тоталитарным был не только политический строй, но и экономика. Даже в царской России многим людям обычно не требовалось официальное разрешение для перехода с одной работы на другую, потому что капитализм и частная собственность частично ограничивали власть централизованного государства.

Между политической и экономической свободой существует сложная взаимозависимость. В начале XIX столетия Бентам и «философские радикалы» рассматривали политическую свободу как средство достижения экономической. Они считали, что если освободить народные массы от ограничений их политической свободы и предоставить им право голоса, то они сами выберут, что для них лучше, и проголосуют за введение экономической свободы. Сегодня подобные взгляды не вызывают особых возражений, поскольку, как показывает исторический опыт, политические реформы, как правило, сопровождались экономическими, расширяющими возможности свободного предпринимательства и обеспечивающими резкий рост благосостояния.

Реакцией на успешное внедрение в Англии XIX века идей либерализма Бентама стало усиление вмешательства государства в экономику в первой половине следующего столетия как в Англии, так и в других странах. Стимулом этого стали две мировые войны. В демократических странах многие политики тогда поверили, что благосостояние народа важнее свободы. Дайси, Мизес, Хайек, Саймонс и другие интеллектуальные наследники «философских радикалов» предупреждали: усиление роли государства создает угрозу свободе личности и ведет по той дороге к рабству, которую Хайек подробно описал в своей одноименной книге. Они подчеркивали, что экономическая свобода помогает обеспечить политическую.

Эпоха после Второй мировой войны показала, какими разными могут быть взаимосвязи между экономической и политической свободой, когда централизованное планирование во многих странах сочеталось с личной свободой. Причем в некоторых странах это привело не к ограничению свободы, а к ослаблению роли государства в экономике. Например, в Англии правительство лейбористов в рамках своей экономической политики было вынуждено, несмотря на все опасения, использовать «контроль занятости», предусматривающий централизованную систему направления людей на работу. Такая система полностью противоречила принципу личной свободы, так что почти не использовалась на практике и вскоре была отменена. Отмена «контроля занятости» привела к значительным изменениям экономической политики лейбористов. Они стали реже применять централизованное планирование и государственные программы развития, отказались от многих инструментов контроля экономики и начали уделять больше внимания частному бизнесу. Подобная корректировка экономической политики в те же годы произошла и в других демократических странах.

Проще всего объяснить эти изменения экономической политики государства тем, что централизованное планирование не оправдало надежд его сторонников. Однако нужно учитывать и следствия внедрения централизованного планирования для политической свободы, поскольку для его внедрения необходимо пожертвовать частью прав личности. Вполне возможно, такая смена экономической политики в середине XX столетия – только временное явление. Но она наглядно показывает связь между политической свободой и экономикой.

Сами по себе исторические факты не могут быть доказательством. И возможно, расширение свободы чисто случайно совпало по времени с развитием капитализма и свободного рынка. Попробуем выяснить, есть ли связь между двумя этими процессами и взаимозависимость между экономической и политической свободой. Сначала рассмотрим свободный рынок как составную часть свободы. Затем изучим косвенную связь между свободным рынком и политической свободой. В результате сможем определить, как в идеале должна быть устроена экономика свободного общества.

Будучи либералами, мы рассматриваем личную свободу (и, возможно, свободу семьи) как главный критерий политического строя. Свобода проявляется только во взаимоотношении человека с другими людьми. Поэтому для Робинзона Крузо она не имела никакого смысла, когда он жил на необитаемом острове, до тех пор пока у него не появился друг Пятница. Робинзон на своем острове был ограничен во власти, и в выборе вариантов действий, но это не являлось проблемой недостатка свободы, которую мы здесь обсуждаем. Аналогичным образом этика свободного общества не определяет, как отдельный человек может использовать свою свободу. Либералы считают, что эту этическую проблему каждый человек должен решать самостоятельно.

Самая важная этическая проблема – как человеку следует использовать свою свободу. Либерал подчеркивает важность двух групп ценностей: первые относятся к взаимоотношениям между людьми, в контексте которых он отдает приоритет свободе и без которых отдельный человек не может воспользоваться своей свободой, и вторые – к личной этики и философии.

Либерал не рассматривает человека как совершенное существо. Поэтому смотрит на проблему организации общества как «негативную» проблему ограничения возможностей «плохих» приносить вред и расширения возможностей «хороших» людей действовать во благо. Разумеется, один и тот же человек может попасть в категорию «плохих» либо «хороших» в зависимости от того, кто его оценивает.

Главная задача организации общества – координация экономической деятельности большого числа людей. Даже в относительно примитивных обществах для эффективного использования доступных ресурсов применялись сложные системы распределения труда и профессиональной специализации. В современном обществе потребность в такой координации намного выше, потому что необходимо использовать весь потенциал накопленных человечеством достижений науки и технологии. Фактически современный человек получает каждый день еду, а каждый год автомобиль, благодаря труду миллионов людей. Стороннику свободного общества нужно каким-то образом согласовать эту массовую взаимозависимость с личной свободой.

Существует только два способа координации экономической деятельности миллионов людей. Первый – централизованное управление, основанное на тех же методах принуждения, которые используются в армии и современных тоталитарных государствах, а второй подразумевает добровольное сотрудничество в соответствии с законами рынка.

Возможность координации на основе добровольного сотрудничества базируется на простом утверждении. Но тем не менее оно часто отвергается как неверное: в экономической транзакции оба участника получают выгоду при условии, что они добровольно согласились на транзакцию и располагают необходимой информацией для ее совершения.

Такой взаимовыгодный обмен позволяет выполнять координацию без принуждения. Рабочей моделью общества, построенного на принципах добровольного обмена, является экономика, в которой он происходит между частными предприятиями.

Мы называем такую экономику «капитализмом со свободной конкуренцией». Самый простой пример такого общества – несколько независимых семейных хозяйств, каждое из которых можно рассматривать как Робинзона Крузо на необитаемом острове.

Каждая семья использует ресурсы, которыми располагает, для производства товаров и услуг. По взаимной договоренности она обменивает их на товары и услуги, производимые другими семьями. Вместо того, чтобы производить товары для использования у себя в семье, она удовлетворяет спрос других семей, предлагая им свои. Основным стимулом использования взаимообмена является увеличение производства продуктов за счет разделения труда и профессиональной специализации. Поскольку семья всегда может сама использовать свои продукты, то она будет их обменивать, только когда ей это выгодно. В результате координация происходит без принуждения.

Если основной производственной единицей является семейное хозяйство, то возможны только примитивные разделение труда и профессиональная специализация. В современном обществе разделение труда намного сложнее. Предприятия служат посредниками между отдельными людьми, которые могут выступать и как поставщики услуг, и как покупатели товаров. Профессиональная специализация и разделение труда останутся примитивными, если экономика будет построена на бартере или натуральном обмене. Поэтому для совершенствования обмена люди придумали деньги, позволяющие разделить операции покупки и продажи.

Несмотря на важную роль предприятий и денег в нашей реальной экономике, и связанных с ними комплексов сложных проблем, проще всего показать, как механизмы рынка позволяют обеспечить координацию – это привести пример простого обмена, где нет ни предприятий, ни денег. В этой упрощенной модели, как и в экономике со сложными предприятиями с использованием денег для обмена, сотрудничество будет происходить только на личном уровне и строго добровольно. Но только при условии, что: (a) предприятия – частные, поэтому конечными договаривающимися сторонами являются частные лица, и (б) частные лица полностью свободны в своем выборе участвовать или не участвовать в конкретном обмене, поэтому каждая транзакция является полностью добровольной.

Намного легче сделать общее, а не детальное описание этих условий или точно определить, какие общественные институционные механизмы необходимы для их поддержания. Поэтому эти вопросы рассматриваются во многих узкоспециальных публикациях по экономике. Главное требование – поддержание правопорядка для предотвращения принуждения одного частного лица другим с применением физической силы. А также обеспечение выполнения добровольно заключенных частными лицами контрактов, предоставляющих поддержку частному сектору экономики. Следующие по сложности проблемы связаны с монополией, подавляющей свободу из-за запрета частным лицам использования разных способов обмена, и «эффекта соседства» – результаты влияния на третьи стороны, за которые невозможно нести ответственность или выплачивать компенсацию. Эти проблемы будут подробно рассмотрены в следующей главе.

До тех пор, пока поддерживается эффективная свобода обмена, центральной особенностью рыночной экономики является невозможность вмешательства одного частного лица в большинство действий другого. Продавец не может заставить потребителя купить товар, если тот же товар можно приобрести у другого продавца. Работник, которого что-то заставляет сделать его работодатель, может перейти к другому работодателю, и так далее. Все эти рыночные механизмы функционируют обезличенно, и для их работы не нужна централизация власти.

Как это ни парадоксально звучит, но главное, что не нравится в свободной экономике ее противникам, – это ее способность эффективно решать эти задачи. Она дает людям именно то, что они сами хотят получить, а не то, чего, как кто-то считает, они должны хотеть. Основные возражения против свободного рынка основаны на отсутствии веры в саму свободу.

Свободный рынок не делает ненужным правительство. Наоборот, оно необходимо как форум для определения «правил игры» и как судья, который следит за соблюдением этих «правил».

Однако рынок значительно сокращает круг проблем, которые должны решаться политическими средствами. В результате степень непосредственного участия государства в «игре» сводится к минимуму. Использование для решения проблем политических средств обычно ведет к усилению унификации, а преимуществом рынка является увеличение разнообразия. Аналог в политике – система пропорционального представительства. В ней каждый человек может проголосовать за тот цвет галстука, который ему нравится, и получить галстук именно своего любимого цвета, независимо от того, за какой цвет проголосует большинство.

Мы уже говорили выше об этой особенности рынка, обеспечивающей экономическую свободу. Однако нужно отметить, что она влияет не только на экономику. Политическая свобода означает отсутствие принуждения человека другими людьми. Фундаментальной угрозой свободе является использование для принуждения власти, независимо от того, кто именно в ней находится – монарх, олигарх или партия, победившая на последних выборах. Для сохранения свободы необходима система ограничений и противовесов, обеспечивающая применение всевозможных мер предотвращения концентрации власти в одних руках. И требуется такое распределение властных полномочий, которое нельзя будет ликвидировать. Если рынок устранит контроль политической власти над экономической деятельностью, то исчезнет источник власти, которую можно использовать для принуждения. В результате мощь экономики не укрепит политическую власть, а ограничит ее.

Экономическую власть можно относительно легко рассредоточить, поскольку в экономике нет аналогов законам сохранения, из-за которых экономическое развитие новых центров приводило бы к упадку старых. Политическая власть намного труднее поддается децентрализации. Хотя возможно сосуществование в одной стране нескольких независимых правительств с ограниченными полномочиями. Намного труднее обеспечить существование нескольких небольших центров власти внутри одного большого правительства, чем поддержать несколько экономических центров в пределах одной большой экономики. Однако в стране с большой экономикой может быть много миллионеров. Трудно представить ситуацию, когда в одной стране есть сразу несколько выдающихся лидеров, за которыми готов пойти народ. Обычно при увеличении власти центрального правительства полномочия местных властей сокращаются, как если бы действовал закон сохранения политической власти. Поэтому если к ней добавить еще и экономическую, то это неизбежно приведет к усилению концентрации власти. С другой стороны, если те, кто владеет политической властью, не имеют экономической, то последнюю можно использовать для ограничения политической и противодействия ей.

Для пояснения этого абстрактного аргумента приведу несколько примеров, из которых первый будет гипотетическим и поможет нам сформулировать обсуждаемые принципы. Остальные примеры взяты из недавней практики и показывают, как механизмы рынка помогают сохранить политическую свободу.

Одним из главных отличий свободного общества является право его граждан на свободную пропаганду радикальных изменений структуры общества при условии, что сторонники этих изменений действуют только силой убеждения и не прибегают к силе или другим средствам принуждения. Политическую свободу капиталистических стран доказывает то, что их граждане могут открыто пропагандировать идеи социализма и бороться за их воплощение. Аналогичным образом если бы в социалистических странах была политическая свобода, то люди там могли бы свободно выступать за переход к капитализму. Посмотрим, как в социалистических странах можно было бы сохранить и защитить свободу агитировать за капитализм.

Чтобы человек мог выступать за что-то, ему необходимо иметь какой-то источник заработка, чтобы было на что жить. Однако в социалистических странах все люди работают в государственных организациях и на предприятиях. А государство не хочет, чтобы его служащие пропагандировали идеи, идущие вразрез с официальной доктриной. Поэтому человек, решившийся агитировать за капитализм, должен быть готов к тому, что он может остаться без источника заработка. Подобная проблема возникла в США после Второй мировой войны, когда государственные служащие должны были пройти проверку на лояльность.

Но предположим, что появился человек, который ради пропаганды капитализма готов пожертвовать своим заработком. Где он возьмет деньги, чтобы устраивать митинги, публиковать брошюры, покупать время на радио, издавать газеты и журналы? Возможно, в социалистических странах найдутся богатые люди, которые могли бы все это финансировать, но в основном это будут высокопоставленные государственные служащие. Можно ли представить, чтобы даже мелкий чиновник сохранил свою должность в аппарате социалистического государства, если он открыто выступает за капитализм? Никто из крупных чиновников никогда не решится на такое финансирование «подрывной» деятельности.

Теоретически можно финансировать пропаганду капитализма за счет небольших пожертвований большого числа мелких чиновников. Но ради этого нужно организовать кампанию по сбору средств, для проведения которой тоже нужно найти деньги. Таким образом, вместо проблемы финансирования пропаганды возникнет проблема финансирования кампании по сбору средств на пропаганду. В капиталистических странах подобных проблем финансирования сторонников радикальных преобразований общества не возникает, потому что им обычно дают деньги известные филантропы, которых удалось убедить. Например, Фредерик Вандербильт Филд, Анита Маккормик Блейн и Корлисс Ламонт, а в прошлом веке таким филантропом был Фридрих Энгельс. К сожалению, значение для сохранения политической свободы имущественного неравенства, без которого не было бы богачей, занимающихся филантропией, обычно игнорируется.

В капиталистическом обществе для финансирования пропаганды какой-то идеи достаточно уговорить несколько богатых людей дать деньги на пропаганду. Причем, как это ни странно, таких людей, готовых предоставить поддержку из независимых источников, всегда нетрудно найти. Этим филантропам необязательно доказывать правильность идеи. Обычно их достаточно убедить в финансовом успехе ее распространения, когда издание книг, газет или журналов, пропагандирующих идею, принесет доходы. Например, успех бизнеса в издательском деле невозможен, если издатель будет публиковать только то, с чем он лично согласен. Он должен ориентироваться на те материалы, у которых большая потенциальная аудитория, поэтому их продажи окупят инвестицию в их издание.

Рынок разрывает порочный круг, и в результате появляется возможность добровольного финансирования агитационных кампаний за счет небольших пожертвований многих людей. В социалистических странах такое невозможно, так как вся власть там принадлежит государству.

Представим на минутку, что в какой-то социалистической стране правительство озаботилось этой проблемой, а его министры хотят защитить свободу. Сможет ли оно выделить финансирование на пропаганду подрывной деятельности? Возможно, но непонятно, каким способом. Оно может организовать фонд для субсидирования подрывной деятельности, но как будет выбирать, кому выделить субсидии? Если оно начнет выделять их всем желающим, то не хватит бюджета фонда, потому что и при социализме продолжает действовать экономический закон «чем выше цена, тем больше предложение». Если пропаганда радикальных мер окажется выгодной, то от желающих стать пропагандистами не будет отбоя.

Более того, свобода пропаганды непопулярных идей не означает, что она должна проводиться бесплатно. Наоборот, если пропаганда радикальных изменений будет бесплатной и, тем более, на нее будут выделяться субсидии, то общество потеряет стабильность. Когда человек хочет продвигать свои идеи, он должен чем-то за них жертвовать. Важно сохранить свободу только для тех людей, которые готовы ради идей пойти на жертвы. Иначе свобода деградирует до уровня вседозволенности и безответственности. В то же время очень важно, чтобы цена отстаивания непопулярных идей не была запредельно высокой.

Но это еще не все. В обществе со свободным рынком достаточно иметь фонды на пропаганду. Точно так же поставщики газетной бумаги могут продать ее как Daily Worker, так и Wall Street Journal. Но в социалистических странах для пропаганды недостаточно иметь только фонд. Воображаемый сторонник капитализма должен уговорить принадлежащую государству бумажную фабрику продать ему бумагу, затем государственную типографию напечатать его брошюры. Государственную почту переслать эти брошюры получателям, а государственное агентство разрешить аренду зала для встречи со своими сторонниками, и так далее.

Возможно, есть какие-то способы решить все эти вопросы и таким образом сохранить свободу в социалистической стране. Однако ясно, что там нельзя организовать общественные институты, способные защитить право на несогласие с официальной идеологией. Насколько мне известно, никто из сторонников социализма, выступающих за свободу, не сталкивался с подобными проблемами и даже не пытался сделать первый шаг для развития институтов социалистического общества, обеспечивающих защиту свободы. С другой стороны, я выше объяснил, как капиталистическое общество с его свободным рынком способствует свободе.

Биография Уинстона Черчилля – яркий пример применения на практике этих абстрактных принципов. С 1933 года и вплоть до начала Второй мировой войны Черчиллю было запрещено выступать по английскому радио. В то время оно монопольно принадлежало государственной корпорации British Broadcasting Corporation (BBC). Таким образом, доступа к аудитории радио был лишен ведущий политик страны, член парламента и бывший министр. Последний делал все возможное, чтобы предупредить соотечественников о том, что их стране угрожает гитлеровская Германия. Однако он не мог обратиться к народу Великобритании по радио, потому что его взгляды считались «спорными», а BBC была государственной монополией.

Другой пример применения можно найти в выпуске журнала Time от 26 января 1959 года. В статье «Черный список исчезает» журналист Time рассказывал:

«Во время церемонии вручения “Оскара” Голливуд больше всего старается соблюсти приличия. Однако два года назад они были нарушены. Тогда ведущий церемонии объявил, что “Оскара” за лучший фильм удостоен Роберт Рич, написавший сценарий к фильму “Храбрец”. Оказалось, что человека с таким именем нет в зале, потому что Роберт Рич – это псевдоним примерно полутораста сценаристов, которые с 1947 года вносились в «черный список» как члены компартии или заподозренные в симпатии к ней. Присуждение “Оскара” Роберту Ричу привело к скандалу, из-за того что “Академия кинематографических искусств и наук” запрещала номинировать на “Оскар” коммунистов и тех, кто отказывался давать показания в комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, ссылаясь на Пятую поправку Конституции. Последняя церемония вручения премии “Оскар” раскрыла тайну Роберта Рича и показала, что запрет номинации коммунистов можно легко обойти.

Оказалось, сценарий “Храбреца” под псевдонимом Роберт Рич написал Далтон Трамбо, сценарист фильма “Джонни получил винтовку”. Он входил в одну из первых “голливудских десяток” сценаристов, отказавшихся дать показания на слушаниях 1947 года о коммунизме в киноиндустрии. Как сказал продюсер Фрэнк Кинг, до тех пор повторявший, что Роберт Рич – это “молодой человек с бородой из Испании”, “мы обязаны перед акционерами покупать лучшие сценарии. Трамбо принес нам сценарий “Храбреца”. Он нам очень понравился, и мы его купили”».

Присуждение «Оскара» Роберту Ричу привело к полной отмене голливудского «черного списка», который фактически перестал действовать для сценаристов еще раньше. По сообщениям в прессе, сейчас по меньшей мере в 15 % голливудских фильмов используются сценарии, написанные авторами из «этого списка». Как сказал Кинг, «в Голливуде сейчас больше “призраков” (авторов, использующих псевдоним), чем на кладбище Форест-Лон. Каждая кинокомпания пользуется услугами тех, чье имя попало в «черный список». Мы только первыми сказали вслух то, о чем известно всем».

Уверен, что коммунизм способен уничтожить все наши свободы, и поэтому являюсь его непримиримым противником. Но в то же время считаю, что в свободном обществе нельзя допускать, чтобы человеку запрещали вступать во взаимовыгодные добровольные отношения с другими людьми только из-за того, что он верит в коммунизм или пытается за него агитировать. Его свобода подразумевает и свободу пропаганды коммунизма. А свобода других людей – не иметь с ним дела, потому что он коммунист.

«Черный список» Голливуда уничтожал свободу, потому что представлял собой тайные договоренности о запрете добровольного обмена. Он не соблюдался, так как противоречил законам рынка, и из-за него киностудии несли убытки. Принцип работы коммерческого предприятия, согласно которому его руководство стремится заработать как можно больше денег, защитил свободу попавших в «черный список» сценаристов, предоставив им возможность работать под псевдонимом и дав киностудиям стимул брать их на работу.

Если бы Голливуд с его киноиндустрией принадлежал государству или «черный список» использовали в BBC, то вряд ли бы «голливудская десятка» или оказавшиеся в аналогичном положении англичане смогли бы работать по специальности. Точно так же при таких обстоятельствах не смогли бы найти работу те, кто является ярым сторонником частного бизнеса или просто выступает за решительные перемены.

Еще один пример роли рынка в деле сохранения политической свободы относится к эпохе маккартизма. Оставив в стороне существо дела и вопрос обоснованности выдвинутых тогда обвинений, посмотрим, каким образом вызванные на слушания люди, и в особенности чиновники, могли защитить себя от безосновательных обвинений и попыток влезть в их частную жизнь. Если бы не было альтернативы государственной службе, то их апелляции к Пятой поправке потеряли бы смысл.

Их главной защитой было существование частного бизнеса, дававшего им возможность заработать на жизнь. Разумеется, он не гарантировал защиту. Например, многие негосударственные компании по разным причинам отказывались брать таких людей на работу. Намного труднее оправдать убытки этих людей, ставших жертвами маккартизма, чем расходы, которые обычно несут те, кто продвигает непопулярные идеи. Однако нужно учитывать, что эти расходы невелики, поэтому не делают агитацию непопулярных идей невозможной. В отличие от ситуации, когда нет альтернативы государственной службе.

Стоит отметить, что многие люди из «черного списка» теперь работают в секторах экономики с сильной конкуренцией: например, малый бизнес, торговля и фермерские хозяйства. Все эти сектора очень близки к идеалам свободного рынка, ведь покупателю хлеба неважно, какие политические взгляды у человека, вырастившего зерно, из которого сделан хлеб. Покупателя не интересует, является ли этот фермер коммунистом, республиканцем, приверженцем демократической системы или фашистом. И даже к какой расе относится этот фермер. Данный пример с хлебом показывает, что безличностный рынок отделяет экономическую деятельность от политических взглядов. Он предотвращает ограничения на экономическую деятельность, не имеющую отношения к производству, включая дискриминацию из-за политических взглядов или расы.

Как показывает этот пример, социальные группы, больше других заинтересованные в сохранении и развитии конкурентного капитализма, – меньшинства, к которым большинство относится с недоверием и враждебностью, включая афроамериканцев, евреев и иммигрантов. Несмотря на то, что среди этих же социальных групп очень популярны враждебные свободному рынку идеи социализма и капитализма. Эти люди не понимают, что именно свободный рынок защищает их от враждебности остального населения, и ошибочно считают его причиной сохраняющейся дискриминации.

Глава 2
Роль государства в свободном обществе

Идею тоталитаризма часто критикуют за то, что она оправдывает использование любых средств для достижения цели. Однако такая критика противоречит логике: ведь если средства не оправдывают цель, то что ее может оправдать? Этот простой вопрос не ставит под сомнение цель, а только показывает ошибку в ее формулировке. Если мы отрицаем, что цель оправдывает средства, то это предполагает, что она не является конечной. Конечной же целью оказывается использование правильных средств. Хотим мы этого или нет, но если цели можно достичь только с помощью недозволенных средств, то ее нужно заменить на более скромную, достижимую с использованием приемлемых средств.

Либерал считает правильными средствами свободную дискуссию и добровольное сотрудничество без принуждения в какой-либо форме. В идеале свободная дискуссия без запретных тем должна привести к согласию ответственных людей. Это и есть цель свободы, о которой мы говорили в предыдущей главе.

Как уже отмечалось выше, рынок позволяет достичь единодушия без единства и обеспечивает эффективное пропорциональное представительство. С другой стороны, значительное единообразие необходимо для чисто политических действий. На большинство вопросов можно ответить только «да» или «нет», альтернатив обычно совсем нет или слишком мало. Даже пропорциональное представительство в чисто политической форме не меняет ситуацию. Число отдельных групп, пропорционально представляющих чьи-то интересы, намного меньше по сравнению с пропорциональным представительством рынка. Более того, окончательным результатом обычно является закон, которому должны подчиняться все группы, а не несколько законов, каждый из которых распространяется только на одну группу. Это означает, что пропорциональное представительство в сфере политики не обеспечивает единодушия без единства. Поэтому оно неэффективно и фрагментарно и в результате разрушает консенсус, на базе которого можно добиться единодушия без единства.

Есть определенные вопросы, при решении которых невозможно пропорциональное представительство. Например, нельзя пропорционально распределять оборонный бюджет. Можно обсуждать такие вопросы, которые нельзя решить распределением, голосовать за разные варианты, но если решение принято, то мы должны его выполнять. Защита личности и народа от насилия, как и другие вопросы, к которым нельзя применить принцип пропорционального представительства, предотвращает полную зависимость рынка от действий отдельных людей. Если мы хотим использовать часть наших ресурсов для решения таких неделимых проблем, то для устранения разногласий необходимо задействовать средства из сферы политики.

Хотя использование политических инструментов неизбежно, оно обычно ослабляет единство общества, необходимое для поддержания его стабильности. Это ослабление будет минимальным, если совместные действия необходимы только для решения некоторых вопросов, по которым нет особых расхождений во мнениях. Любое расширение круга вопросов, для которых нужно достичь формального согласия, подрывает и без того хрупкое единство общества. Путем голосования практически невозможно устранить разногласия по фундаментальным вопросам. Поэтому, как показывает кровавая история религиозных и гражданских войн, только конфликт может устранить этих разногласия. Или хотя бы снять их с повестки дня.

Широкое использование механизмов свободного рынка поддерживает единство общества за счет того, что подчинение воли большинства становится ненужным. Чем больше вопросов решается на основе механизмов свободного рынка, тем меньше остается вопросов, для решения которых необходимо принимать чисто политические решения на основе соглашений. А чем меньше требуется дополнительных соглашений, тем легче обеспечить единство свободного общества.

Единодушие существует только в идеале. На практике нет ни времени, ни сил обеспечить полное единодушие по каждому вопросу. Поэтому мы вынуждены довольствоваться малым и принимать решения исходя из воли большинства. Правило подчинения большинству является только средством, но не базовым принципом. Это видно хотя бы по тому, что в зависимости от важности обсуждаемого вопроса меняется как необходимый процент большинства, так и наша готовность подчиниться его воле. Если вопрос незначителен и меньшинство не настаивает на своем мнении, то достаточно простого большинства голосов. Однако если для меньшинства обсуждаемый вопрос важен, то его нельзя решить простым голосованием. Например, вряд ли кто-то из нас откажется от свободы слова, если против нее проголосует большинство. Наше законодательство четко разделяет типы большинства, нужные для принятия решений по разным типам вопросов, причем некоторые из них включены в Конституцию. Есть очень важные принципы, которые нельзя решать исходя из целесообразности. Они выработаны на базе консенсуса, поэтому и вносить изменения в них можно только на базе нового консенсуса.

В нашей Конституции, как и в конституциях многих стран, включая и неписаные, определены случаи, когда решение проблемы не может приниматься исходя из воли большинства. Также конституции разных стран запрещают в определенных случаях применять меры принуждения к отдельным людям. Сами эти запреты выработаны в результате свободной дискуссии и закрепляют согласие по основным вопросам применения средств достижения цели.

Теперь попробуем описать в общих чертах конкретные сферы жизни, где нельзя применять законы рынка либо их применение требует значительных жертв, из-за чего лучше применять политические средства решения проблемы.

Государство определяет правила игры и судит ее

Важно отделить повседневную деятельность людей от тех законов и обычаев, в рамках которых она протекает. Ее можно сравнить с действиями участников игры, а законы и обычаи – с правилами этой игры. Для хорошей игры необходимо, чтобы игроки соблюдали правила и подчинялись решениям арбитра, который определяет, как нужно трактовать правила, и следит за их выполнением. Так и в хорошем обществе каждый человек согласен с общими законами, определяющими его отношения с другими людьми, использованием инструментов интерпретации применения этих законов в конкретных случаях, а также средств принуждения к выполнению общепринятых норм и правил. Как и в игре, в обществе большинство правил вырабатывается самопроизвольно на основе общепринятых обычаев. Обычно в такие правила постепенно вносятся только небольшие изменения, которые, однако, в сумме могут резко изменить характер игры или общества. В игре и обществе правила смогут работать, только если большинство участников игры или членов общества обычно соблюдает их без внешнего принуждения, иными словами, есть общее согласие с этими правилами. Однако для интерпретации и соблюдения правил недостаточно только обычаев и общественного консенсуса. Для выполнения этих функций необходим арбитр. В этом и заключается роль государства в свободном обществе: оно является инструментом, с помощью которого мы можем изменять правила, устранять наши разногласия относительно применения правил и заставлять соблюдать их тех немногих членов общества, которые не хотят по ним играть.

Государство необходимо, потому что абсолютная свобода невозможна. Человек несовершенен, поэтому общество вопреки идеям анархистов не может жить без законов.

Свобода одного человека может нарушать свободу другого, поэтому требуются ограничения свободы в определенных обстоятельствах. Как говорилось в одном из решений Верховного суда США: «Моя свобода размахивать кулаком должна кончаться там, где начинается ваш подбородок».

Крайне важно, чтобы государство правильно устраняло конфликты между свободами отдельных людей. В некоторых конфликтных ситуациях легко определить, что должно делать государство для их разрешения. Например, мало кто будет спорить с тем, что свобода одного человека убивать соседа должна быть ограничена свободой жить другого человека. Однако в иных случаях ответ не так очевиден. В области экономики самым сложным конфликтом является конфликт между свободой объединяться и свободой конкурировать. Что следует понимать под «свободой предпринимательства»? В США под этим понимается, что любой желающий свободен основать свое предприятие. Другие предприятия могут конкурировать с ним, только предлагая лучший продукт по той же цене либо тот же продукт по более низкой цене. В континентальной Европе «свобода предпринимательства» означает, что предприятия могут делать все, что им хочется. Например, договариваться о цене продукта, разделе рынка или применять другие способы борьбы с конкурентами. Самая сложная проблема в сфере экономики возникает при рассмотрении вопросов объединения работников, потому что трудно совместить свободу объединения со свободой конкурировать.

Еще труднее правильно определить права собственности, хотя этот вопрос очень важен для экономической сферы. Понятие собственности складывалось столетиями и закреплено в нашем законодательстве. Мы так привыкли к нему, что не задумываемся о том, что собственность и права владения ею – это не очевидные вещи, а сложные социальные конструкции. Например, могу ли я отказать кому-то летать на его самолете над моими землями, потому что это моя собственность и я свободен распоряжаться ею по своему усмотрению? Или же больше прав у летчика, потому что самолет является его собственностью? А может, все зависит от высоты, на которой летает этот самолет, или от того, сколько шума он создает? Требуется ли добровольный обмен, чтобы летчик заплатил мне за разрешение летать над моими землями, или же я должен заплатить ему, чтобы он там не летал? Достаточно напомнить о гонорарах, авторском праве, патентах, акциях корпораций, правах на использование прибрежной полосы, чтобы показать, что определение понятия собственности основано на общепринятых социальных правилах. Из этого следует вывод, что наличие четкого и общепринятого определения собственности во многих случаях намного важнее самого этого определения.

Также большие сложности возникают и при рассмотрении роли государства в монетарной системе. Ответственность государства в этой сфере экономической жизни давно признана, никто не ставит ее под сомнение. Даже в Конституции есть специальная статья, наделяющая Конгресс правом «чеканить монету, регулировать ее ценность, равно как и иностранной монеты». Все согласны, что государство несет ответственность за состояние монетарной системы. Но мало кто понимает, в чем эта ответственность заключается, и необходимо выяснить, что она охватывает. Иначе полномочия государства с бесконтрольно расширяться, и оно будет отвечать не только за функционирование монетарной системы, но и за распределение ресурсов между отдельными гражданами. В результате под угрозой окажутся основные принципы свободного общества. Подробнее эту проблему мы обсудим в главе 3.

Итак, мы установили, что организация экономической деятельности на основе добровольного обмена товарами и услугами означает, что мы с помощью государства обеспечиваем соблюдение законов, чтобы не допустить принуждения одних людей другими. Также следим за выполнением добровольно заключенных контрактов, определением прав собственности, интерпретацией и соблюдением этих прав и функционированием монетарной системы.

Деятельность государства на основе технической монополии и «эффекты соседства»

Как мы обсудили выше, государство должно делать то, что рынок не может сделать сам. А именно: определять правила игры, судить ее по этим правилам и заставлять игроков их выполнять. Также можно поручить государству некоторые задачи, которые в принципе мог бы сделать рынок. Но для него это трудно осуществить по каким-то техническим или другим причинам. Последнее относится к типичным случаям, когда полностью добровольный обмен товарами и услугами связан с непомерными затратами или практически невозможен: монополия (и другие недостатки рынка) и «эффекты соседства».

Обмен будет добровольным, только если есть примерно эквивалентные альтернативы. При монополии таких альтернатив нет, поэтому фактически нарушается свобода обмена. На практике в большинстве случаев монополия является результатом государственной поддержки либо тайной договоренности отдельных людей. Для устранения монополий надо, чтобы государство перестало поддерживать монопольных производителей или строго следило за соблюдением антимонопольного законодательства. Однако монополия может возникнуть и из-за того, что технически эффективнее иметь одного производителя или предприятие. Рискну предположить, что таких случаев возникновения монополий намного меньше, чем считается. Но тем не менее они есть, например, обеспечение телефонной связи внутри одного населенного пункта. Такие монополии я называю «техническими».

Если техническая специфика какой-то отрасли экономики делает невозможной конкуренцию на этом рынке, то есть три альтернативных варианта: частная либо государственная монополия и государственное регулирование. Каждый из этих трех вариантов по-своему плох. Генри Саймонс, проанализировав результаты государственного регулирования монополий в США, пришел к выводу, что лучше использовать государственную монополию как меньшее зло. Известный немецкий либеральный экономист Вальтер Ойкен исследовал государственную монополию на примере железных дорог в Германии. Он пришел к заключению, что меньшим злом является государственное регулирование. Изучив результаты исследований Саймонса и Ойкена, рискну предположить, что меньшим злом из трех альтернатив следует считать частную монополию.

Если общество статично, и поэтому условия, которые привели к образованию технической монополии, сохранятся еще долгое время, то и вариант частной монополии будет плохо работать. Однако если общество быстро меняется, как и условия, из-за которых появилась техническая монополия, то частная монополия отреагирует на эти изменения быстрее, чем государственное регулирование и государственная монополия, и будет раньше готова к ликвидации монополии.

Хорошим примером монополии являются железные дороги в США. В XIX столетии из-за отсутствия альтернативных средств транспорта они были монополией. Поэтому для управления всеми железными дорогами в США создали Межгосударственную торговую комиссию (ICC). Но в XX веке ситуация изменилась, появление автомобильного и воздушного транспорта лишило железные дороги монопольного положения. Тем не менее ICC не только не была упразднена, но и ее функции кардинально изменились. Если раньше эта комиссия защищала интересы пассажиров железных дорог, то сейчас ее основной задачей является защита железных дорог от конкуренции со стороны автомобильного и других видов транспорта. А с недавних пор она стала защищать существующие автотранспортные компании от новых конкурентов. Аналогичным образом в Великобритании после национализации железных дорог автомобильные перевозки стали государственной монополией. Если бы и в США не ввели государственное регулирование железных дорог, можно с определенной степенью уверенности сказать, что сегодня в этом секторе была бы сильная конкуренция и там практически не осталось бы элементов монополизации.

Выбор меньшего зла из трех вариантов монополии нельзя сделать раз и навсегда, независимо от конкретных условий. Если при технической монополии на услуги или товары первой необходимости монопольная власть принимает значительные размеры, то меньшим злом будет государственное регулирование либо государственная монополия, потому что в этом случае вред от частной нерегулируемой монополии больше даже в кратковременной перспективе.

Техническая монополия может иногда де-факто оправдывать существование государственной монополии. К примеру, сейчас невозможно оправдать государственную монополию на почтовые услуги. Можно утверждать, что доставка почты является технической монополией. В этом случае государственная монополия является меньшим из зол. Исходя из этой логики, можно обосновать существование государственной почты, но не действующего сейчас закона, запрещающего частным лицам заниматься ее доставкой. Если бы доставка почты была технической монополией, то никто не мог бы конкурировать с государством. Если же она не является технической монополией, то нет причины, по которой государство должно регулировать почтовые услуги. Тогда не остается другого выхода, как разрешить доставлять почту всем желающим.

Монополия на услуги почты появилась, когда государственная почта начала предоставлять курьерские услуги. Оказалось, что она не может конкурировать с великолепным сервисом Pony Express и поэтому несет большие убытки. В результате был издан закон, который запрещал частным компаниям доставку почты, и владельцы Adams Express Company вынуждены были преобразовать ее из курьерской службы в инвестиционный фонд. Думаю, если когда-нибудь государственная монополия на почтовые услуги будет отменена, то многие частные компании захотят вести бизнес на этом рынке, в результате чего он быстро выйдет из многолетнего застоя.

Полностью добровольный обмен товарами и услугами невозможен, если действия одного человека нанесли вред другим людям. Но у него нет возможности устранить последствия своих действий или компенсировать причиненный им ущерб. Такая проблема называется «эффектом соседства». Самый простой пример «эффекта соседства» – загрязнение родника. Человек, загрязнивший родник, заставляет других людей вместо чистой воды пользоваться загрязненной. Тот, кто раньше брал воду из этого источника, наверняка хотел бы получить компенсацию за то, что его лишили доступа к чистой воде. Но он не может в одиночку добиться такой компенсации или добиться очистки родника.

Более сложный пример – плата за проезд по дороге. Технические средства позволяют идентифицировать частные автомобили и взимать с их водителей плату за проезд. Поэтому эти операции можно было бы поручить нескольким частным компаниям. Однако тогда бы пришлось ставить кассу на каждой точке въезда и выезда на шоссе, что потребовало бы значительных расходов. Намного проще взимать пропорциональную использованию дорог оплату, если включить ее в налог на бензин, который платит владелец автомобиля. Но при таком способе оплаты нельзя однозначно определить, как автомобиль использовал дороги. Поэтому частным компаниям нельзя поручить сбор платы за проезд по дорогам, если только не ввести частную монополию, распространяющуюся на все автодороги.

Исключением служат скоростные автострады с сильным трафиком. У таких дорог мало точек въезда и выезда, поэтому затраты на сбор платы за проезд будут небольшими (многие из скоростных автострад уже являются платными). Кроме того, существуют разные альтернативы скоростным автострадам, что устраняет угрозу монополизации. Исходя из этого, скоростные автострады следует приватизировать и перечислять эксплуатирующим их компаниям налог на бензин, который был израсходован во время поездки по этим дорогам.

Пример с парками хорошо помогает понять значение для монополизации «эффекта соседства», потому что практически все американцы считают, что деятельностью национальных парков должно управлять государство. На самом деле «эффект соседства» может быть основанием для государственного управления городским парком, но не таким национальным парком, как Йеллоустон или «Большой Каньон». В чем заключается разница между городскими и национальными парками? В случае городского парка трудно определить людей, которые имеют какую-то выгоду от парка, и брать с них налог. Если он находится в центре города, то выгоду от этого получают как жители примыкающих к парку домов, так и те, кто гуляет в нем. Брать плату при входе в парк или каждый год собирать с владельцев соседних домов налог на каждое окно, которое смотрит на парк, слишком дорого и трудно. С другой стороны, в национальных парках, например в Йеллоустоне, мало входов. Большинство посетителей проводят там много часов, поэтому разумно установить платный проезд и собирать плату за вход. В некоторых национальных парках именно так и делают, хотя это не покрывает всех расходов. Если посетители готовы платить за то, чтобы провести время в парке, то у частных компаний появляется стимул для предоставления услуг сбора платы за вход. Сейчас уже есть достаточно фирм, которые занимаются этим бизнесом. Не могу представить себе какой-нибудь «эффект соседства» или важный эффект монополии, который мог бы оправдать государственное регулирование этого рынка.

Подобные рассуждения, которые я называю «эффектами соседства», используются для оправдания любого вмешательства государства в экономику. Однако во многих случаях оправдание носит характер особых просьб, а не законного применения концепции «эффектов соседства». «Эффекты соседства» играют двоякую роль – могут быть причиной как ограничения вмешательства государства, так и его расширения. Они затрудняют добровольный обмен товарами и услугами, потому что трудно выявить влияние этого эффекта на третьи стороны и количественно оценить его. Трудно заранее определить, будут ли «эффекты соседства» достаточно значительными, чтобы оправдать затраты на их преодоление. Еще труднее правильно распределить эти затраты. Когда государство предпринимает какие-то действия для преодоления «эффекта соседства», оно не может правильно брать плату с частных лиц или платить им компенсацию. В результате возникают дополнительные «эффекты соседства», причем в зависимости от конкретного случая они могут оказаться значительнее, чем исходные – это можно определить только приблизительно. Более того, использование государства для преодоления «эффекта соседства» само по себе создает очень важный эффект, который не зависит от первоначального. Каждое вмешательство государства напрямую ограничивает личную свободу и косвенно угрожает ее сохранению, что объяснено в первой главе.

Наши принципы не дают точного ответа на вопрос, как следует правильно использовать государство, чтобы достичь того, что, как мы считаем, невозможно или очень трудно, лишь с помощью полностью добровольного обмена продуктами и услугами. В каждом случае при анализе потенциальных последствий государственного вмешательства нужно взвесить все возможные плюсы и минусы. Наши принципы позволяют отнести разные факторы к плюсам либо минусам и оценить их важность. В частности, к минусам государственного вмешательства мы относим «эффект соседства» как создающий угрозу свободе и считаем, что в зависимости от обстоятельств этот минус может быть очень важным (как и другие плюсы и минусы). Например, если сейчас государственное вмешательство минимально, то и негативный эффект от дополнительного государственного вмешательства будет небольшим. Именно поэтому Генри Саймонс и многие другие либералы предыдущего поколения, жившие в эпоху небольшого по нынешним меркам государства, считали, что государство должно выполнять те функции, которые, по мнению нынешних либералов, выходят за пределы полномочий государства.