Читать книгу: «Палач для принца»

Глава 1

Восемнадцатая казнь в этом месяце. Руки помнят счёт лучше головы.Советник Кроу стоял на коленях перед плахой, жидкие волосы слиплись от пота.

Дрожал — обычное дело, я на это уже не смотрю. Смотрела на руки: пальцы вцепились в цепь до белых костяшек

.— Я не виноват, — прошептал он. — Клянусь всеми богами, я не предавал корону.

Я шагнула ближе. Рукоять топора успела нагреться от моей ладони. Наклонилась к его уху, чтобы площадь не услышала:

— Ты лжёшь, советник.Он вздрогнул.

— Я не…— Бровь у тебя дёргается. И дышишь через раз.

— Я провела пальцем по лезвию, проверяя заточку. — Скажешь правду — закончу быстро. Соврёшь ещё раз — будешь умирать до заката.

Он замер, перестав ловить ртом воздух.Мельком глянула на трибуну — король с каменным лицом, рядом наследный принц, бледный мальчишка, вцепившийся в подлокотник трона. Первая казнь для него. Понимает ли он вообще, что это не праздник.

— Я… — Кроу судорожно сглотнул. — Я правда переправлял деньги врагам. Но меня заставили.— Кто?— Герцог… — он осёкся, оглянулся на трибуну, где герцог Воронов сидел с лёгкой улыбкой.

— Не могу сказать. Он убьёт мою дочь.Я вдохнула кислый запах страха.

— Твоя дочь будет жить. Она не в ответе за отца.Он заплакал, слёзы смывали грязные дорожки на щеках.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, Мира.

Впервые приговорённый назвал меня по имени. Обычно слышишь «Мясник», «Палач», «Женщина с топором». А этот знал. Странно.Я отошла на шаг, перехватила топорище обеими руками и занесла его над головой. Кроу зажмурился, губы беззвучно шевелились — прощался с дочерью. Он действительно любил её, несмотря на всё то дерьмо, в которое вляпался. Почему-то сейчас это казалось важным.Я опустила топор. Удар вышел чистым и быстрым — я всегда делаю работу на совесть, если человек перед смертью не юлит.Голова покатилась по деревянному помосту, оставляя тёмную алую полосу, а тело пару раз дёрнулось и затихло. Площадь выдохнула. Кто-то в толпе закричал, на трибунах захлопали — знать всегда аплодирует смерти, это развлекает их больше, чем шуты.Не оборачиваясь, я стянула тяжёлую металлическую маску. Мокрые от пота волосы упали на плечи. Рукава рубахи были в крови, но я даже не пыталась её оттирать — всё равно не отстирается.

У самой лестницы мне преградили путь.Наследный принц стоял у края помоста, бледный как полотно. Его руки заметно дрожали, но смотрел он прямо на меня. Впервые в жизни кто-то из знатных господ глядел без страха или отвращения. В его глазах было чистое любопытство.

— Ты дала ему лёгкую смерть, — сказал он тихо. Голос у него оказался совсем мальчишеским, ломающимся.

— Почему?Я хотела ответить что-то колкое — эти изнеженные господа вечно лезут не в своё дело, — но замялась под его пристальным взглядом.— Он сказал правду, — ответила я. — Мой кодекс.Принц нахмурился:

— Кодекс?— Я даю быструю смерть тем, кто признаёт вину. Тем, кто врёт до конца — долгую. Всё просто.Он открыл рот, собираясь спросить что-то ещё, но его прервал подошедший герцог Воронов:

— Ваше Высочество, вам не стоит стоять рядом с этим существом. Пойдёмте, я провожу вас.Я даже не обиделась, давно привыкла к такому отношению.Принц посмотрел на меня ещё раз и молча пошёл вслед за герцогом. Я проводила его взглядом, думая, какой странный мальчик растёт у нашего короля.Домой я возвращалась через чёрный ход дворца: грязные улочки, вонь из сточных канав, крики пьяных матросов у таверн. Дворцовую стражу я обходила по привычке — они никогда не пропускали меня через парадный вход в окровавленном тряпье, да и зачем мне лишний раз напрашиваться на унижения.

Моя комната когда-то была кладовой для дров. Одно узкое окно выходило на глухую стену соседнего здания, из обстановки — кровать, стол да сундук. Зеркала я не держала, лицо своё видела только в ушате с водой, да и то редко.В комнате стояла тишина — такая, какую я уже ждала.Достала из сундука чистую рубаху, стараясь не смотреть на бурые пятна на старой. За месяцы кровь будто въелась в кожу, не в ткань.Три коротких стука, два длинных. Открыла — на пороге Лия, лицо мокрое, пальцы до белизны вцепились в мою руку.— Боялась, — прошептала она. — Опять казнь. Думала, не вернёшься.

— Я всегда возвращаюсь. — Обняла её, вдыхая запах печёного хлеба, который хоть немного перебивал железо и сырость.

— Принесла ужин, поешь. — Она вытерла слёзы рукавом, выставила на стол хлеб с сыром.Села. Руки не дрожали — привычка. Внутри всё сжималось. После каждой работы одна и та же глухая пустота, и каждый раз Лия пытается её чем-то заполнить.Ели молча, потом она разговорилась — про пекарню, про то, как хозяин орал за съеденную полбулки. Я слушала, улыбалась простому звуку её голоса.Когда она ушла, я долго сидела в темноте, глядя на оплывающую свечу. Воск медленно капал на неструганый стол.

Я думала о советнике Кроу. Его дочь осталась одна, и в этом была моя вина. Да, он предатель, но он любил её так же, как я люблю Лию.С этими мыслями я и уснула прямо за столом, положив голову на руки.Разбудил меня резкий скрип двери. Я мгновенно вскочила, ладонь сама нащупала топорище под кроватью, но в дверях стояли не стражники и не воры.Это был принц. Он сжимал в руках мокрый дорожный плащ и смотрел на меня так, будто сам не верил, что действительно сюда пришёл.

— Как ты сюда попал? — спросила я, не выпуская топора.

— Я знаю все подземные ходы этого дворца, — тихо сказал он. — Отец забыл, что показывал их мне в детстве.

Он нерешительно переступил порог, прошёл к столу и сел на единственный стул. Его колени дрожали, но голос прозвучал удивительно твёрдо:

— Мира, палач. Научи меня не бояться смерти.У меня на секунду закружилась голова. За десять лет работы никто и никогда не просил меня о подобном, а теперь передо мной сидел мальчишка с глазами испуганного зверёныша.— Зачем тебе это?

— Мой отец умирает, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — И я боюсь, что я следующий.В его голосе было столько горькой правды, что я поверила ему сразу.

Глава 2

Наутро в городе всегда тихо после казни — люди будто сговариваются молчать до заката, хотя никто им этого не говорит. Женщины не стирают бельё у колодцев, дети не носятся по улицам, и даже собаки лают как-то реже, будто и они чувствуют, что вчера кто-то умер.Лия пришла на рассвете, принесла горячий хлеб и кувшин ещё тёплого молока. Я не спрашивала, где она это достала — у неё свой способ находить общий язык с пекарем, и меня это устраивало.Она уселась на край кровати и смотрела, как я ем, а рубаха на мне так и оставалась в бурых разводах. Отвращения в её взгляде не было. Давно привыкла, наверное.

— Вчера был герцог, — сказала она тихо. — Приходил в пекарню, расспрашивал про тебя.

— Что ему надо?

— Не знаю. Шептался с хозяином, а потом тот велел мне к тебе не ходить. Сказал, ты опасная.Я оторвала кусок мякиша и стала жевать, не торопясь.

— И что ты ответила?— Что от него самого воняет старой рыбой, а глаза как у жабы.Я поперхнулась молоком и закашлялась, а Лия рассмеялась — громко, во весь голос, так что этот смех совсем не вязался с нашей убогой комнатой.

Слушала её и чувствовала, как внутри немного отпускает, будто кто-то развязал узел под рёбрами.

— Не ходи завтра на работу. Останься у меня.

— А ты? — она посмотрела мне прямо в глаза. — Будешь здесь?

— Я буду в замке.Она замолчала и стала теребить край платка — так всегда делала, когда боялась спросить о чём-то важном.

— Ты не боишься их? Аристократов. Они ведь злые.

— Я тоже злая. Это держит нас в равновесии.Лия не улыбнулась в ответ, только посмотрела так пристально, что я сама отвела глаза. Она видела меня насквозь с того самого дня, когда я забрала её после смерти матери — ей было десять, а смотрела она уже тогда точно так же, будто не я палач, а просто старшая сестра.

— Приходи, когда закончишь, — сказала она, поднимаясь. — Испеку пирог с яблоками, ты ведь их любишь.

— Люблю.Дверь скрипнула, и я осталась одна, а за окном хрипло каркала ворона. Стянула грязную рубаху, налила в таз холодной воды, и кожа тут же покрылась мурашками — пришлось тереть запястья жёстко, до красноты, чтобы хоть немного смыть въевшийся запах железа. На руке белел старый кривой шрам: два года назад один осуждённый вырвался и полоснул меня заточкой прямо перед плахой, я прикончила его быстро, а рану потом зашивала сама, восемь неровных стежков при свече.

Переоделась в чистое, затянула жилет, обула сапоги и поправила на поясе короткий топор — не рабочий, просто для улиц, мало ли.Утро встретило прохладой и длинными тенями. В замок шла через чёрный ход, мимо переулков, где толклись только нищие да ленивые стражники. Толстый караульный у ворот даже не повернул головы в мою сторону, просто отвернулся, будто вдруг очень занят.Внутри замка вовсю кипела жизнь — слуги с подносами сновали по коридорам, а на кухне кто-то надрывно орал. Я пошла прямиком к кабинету герцога: записку с требованием явиться на завтрак мне передали ещё вчера, через горничную с каменным лицом.Постучала трижды. Герцог Воронов сидел за столом и неторопливо жевал ветчину с яйцами, а рядом молчаливой тенью замер его худой секретарь с птичьим лицом.

— Проходите, — бросил он, не поднимая головы.

— Садитесь.

Я села напротив, положив топор на колени. Он покосился на оружие, но промолчал.

— Зачем я здесь?Герцог отложил нож, вытер рот салфеткой и уставился на меня в упор.

— Сегодня ночью ко мне пришёл принц. Сказал, что был у вас, что вы не задавали вопросов, а просто согласились помочь. Это странно.

— Он пришёл просить о помощи. Я не отказываю.

— И в чём же его просьба?

— Хочет посмотреть, как устроена казнь.Герцог недоверчиво усмехнулся, губы у него скривились.

— И вы поверили?

— Я не судья. Моё дело — исполнять приговоры. Хочет смотреть — покажу, это не запрещено.

Он долго разглядывал моё лицо, будто пытался нащупать в нём ложь, а я смотрела в ответ не мигая — привычка за годы работы. Наконец откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Отлично. Тогда вот вам приказ. Сегодня в полдень казните человека — вашего соседа, сапожника. Убил жену, арестован ночью, вина доказана. Хочу, чтобы казнь была публичной.

Внутри у меня всё похолодело. Старый сапожник? Да он никогда в жизни не поднимал на неё руку — она умерла от чахотки ещё в прошлом году, и весь квартал это знает, старик каждое воскресенье ставил за неё свечи в храме.

— Ваша светлость, этот человек не убивал.

— Не ваше дело, — оборвал герцог. — Ваша работа — рубить головы. Приказ дан.Говорил это так буднично, будто заказывал ещё порцию ветчины, а секретарь за его спиной так и стоял неподвижно, как статуя.

— Я не казню невиновных.

— А что вы сделаете? — Воронов подался вперёд. — Откажетесь — я найду другого палача, и он сделает то же самое, только ваш сосед будет умирать долго и мучительно, потому что новый костолом окажется неопытным. Вы этого хотите?

Я крепче сжала рукоять топора, пальцы начали неметь.

— Зачем вам это?

— Хочу проверить вашу лояльность, — улыбнулся он. — Откажетесь — сочту, что вы против меня. А противники Воронова долго не живут. И их сёстры тоже.

Я медленно поднялась, и солнечный луч из окна ярко блеснул на лезвии моего топора.— Вы не тронете Лию.

— Не трону. Если в полдень сапожник лишится головы. Идите готовьтесь.

Вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь выровнять дыхание — в груди клокотала глухая ярость, а перед глазами всё стоял этот старик, который скоро умрёт от моей руки просто потому, что я трусливо цепляюсь за жизнь сестры.

В полдень на площади собралось человек пятьдесят от силы — в будни зевак всегда мало. Сапожник стоял на коленях, связанные руки дрожали, он тихо плакал, не утирая слёз.Я подошла, положила руку ему на плечо. Старик вздрогнул и поднял на меня красные глаза.

— Я не убивал, Мира... Клянусь, она сама умерла. Я просто сидел рядом.

— Я знаю, — тихо ответила я.Его лицо изменилось, из глаз ушла последняя надежда.

— Тогда почему?— Потому что так надо. Закрой глаза.Я занесла топор, но с трибуны раздался резкий, ломающийся крик:

— Стой!На краю помоста стоял принц Эдвард, бледный как полотно, но смотрел решительно.

— Я запрещаю казнь. Этот человек невиновен, я сам займусь расследованием.

Герцог вскочил со своего места, лицо у него мгновенно налилось багровой кровью.

— Ваше Высочество, вы не имеете права вмешиваться в суд!

— Имею, — твёрдо отрезал принц. — Я наследник короны. Казнь отменяется.

Эдвард посмотрел на меня, и я не смогла разобрать, что в этом взгляде — страх или безумная храбрость. Коротко кивнул на приговорённого:

— Развяжи его.Я быстро перерезала верёвки, и сапожник рухнул передо мной на колени, пытаясь поцеловать пыльные сапоги.

— Спасибо... Спасибо тебе, доченька...

Я молча отвернулась, в горле стоял колючий ком.

Вечером я сидела у себя в каморке, когда за окном уже сгустились сумерки. Лия пришла поздно, села рядом и молча положила голову мне на плечо, пахнущее пылью и дымом, а от волос её всё ещё веяло пекарней.

— Мне рассказали на улице, — прошептала она. — Что принц спас человека.

— Да. Принц.— Но и ты его не убила. Могла ведь поторопиться, а ты ждала.

Я смотрела на оплывающую свечу и гадала, зачем Эдвард так глупо подставился под удар Воронова — герцог не прощает публичных унижений, никогда не прощал.

В дверь постучали: три коротких, два длинных.Я рванула засов. На пороге стоял запыхавшийся Эдвард, его дорожный плащ был наспех накинут на плечи.

— Она жива? — спросил он с порога, тяжело переводя дух.

— Кто?

— Твоя сестра. Я слышал, как герцог угрожал тебе её жизнью.

Я отступила на шаг, впуская его внутрь.

— Она здесь. Цела.

— Слава богу, — он облегчённо выдохнул.

— А ты сама как?

— Нормально.

Принц перевёл взгляд за мою спину, где у стола стояла Лия и с любопытством рассматривала гостя.

— Вы тот самый принц Эдвард? — спросила она.

— Да.

Лия вдруг открыто улыбнулась:

— А на портретах вы выглядите куда кислее.

Эдвард неловко усмехнулся:

— Спасибо. Пожалуй, мне пора идти.

— Ну уж нет, оставайтесь, — Лия задвигала стульями. — Я как раз испекла пирог с яблоками, Мира их обожает.Она посмотрела на меня с явной хитрецой — для неё принц сейчас был просто гостем, обычным испуганным парнем, которого надо накормить.Мы уселись за стол. Лия резала пирог и расспрашивала Эдварда о замковой жизни, а он понемногу расслаблялся, рассказывал, как в детстве таскал вишнёвое варенье с королевской кухни. Они смеялись, а я сидела молча, прислушиваясь к шорохам за дверью.Герцог не спустит этого с рук. Он ударит быстро и больно.Я посмотрела на смеющегося Эдварда, потом перевела взгляд на тяжёлый топор, лежащий на сундуке у двери, и пальцы сами собой сжались в кулак. Если люди Воронова сунутся сюда сегодня ночью, живым из этого переулка не уйдёт никто.

Глава 3

Яблоками в комнате не пахло — только кислым пироговым чадом, остывающим жиром да нагаром от парафинового огрызка.Лия спала на кровати, свернувшись калачиком, поджав колени к самому подбородку. Всегда так спала, точно её в детстве в тесную корзину прятали. Я сидела на трёхногом табурете у окна и смотрела, как за глухой стеной соседнего склада светлеет небо. Солнце едва поднималось над крышами трущоб, обрубая длинные ночные тени.Эдвард свалил далеко за полночь. Лия силой заставила его доесть пирог, а потом подливала ему травяного чая с мёдом. Парень пил, уставившись в щербатый стол, и тихим, чужим голосом рассказывал про мать — про то, как она танцевала на зимних праздниках. Руки его — длинные, бледные, без единой мозоли — мелко дрожали, когда он поднимал глиняную кружку. Он всё время лапал себя за шею, словно воротник камзола его душил, а сердце в груди колотилось как бешеное. Страх из него так и пёр. И боялся он не герцога и не за свою шкуру — боялся, что тупо не успеет. Чего именно не успеет, я не спрашивала, а он молчал.Теперь он в замке, а я сижу в пустой каморке и жду. Чего жду — сама не знаю. В животе скрутился тугой узел, как перед выходом на плаху. Воронов вчерашний позор прожевать не сможет. Публичный запрет казни, приказ отогнать палача — это дыра в его власти. Он ударит. Вопрос только — насколько быстро и по кому из нас первому.Лия заворочалась, потёрла глаза кулаком и села.

— Ты не спала? — проворчала она, сбивая подушку.

— Спала.

— Врёшь. Глаза красные, как у кролика. Всю ночь в угол пялилась.

Я молча повела плечом.

— За меня боишься, — сказала она. Не спросила — просто констатировала. Потом сползла с кровати, подошла и ткнулась своим тёплым плечом в моё.

— Перестань. Я не из воска, не растаю.

— Ты Воронова не знаешь, — огрызнулась я. — Он не прощает.

Лия снизу вверх глянула на меня и ухмыльнулась:— А ты прощаешь?

— Нет.

— Ну и ладно. Значит, вы с ним одного поля ягоды.Она подвязала платок, поправила юбку и замерла у порога.

— Пойду в пекарню. Если к вечеру не приду — ищи.

— Найдёшь тебя, как же... — пробормотала я, но сестра уже выскочила за дверь.Шаги её — быстрые, дробные — быстро затихли на улице. В каморке снова стало тихо. Я подтянула ремень с коротким топором, накинула куртку и пошла во дворец.Наш переулок встретил привычной грязью. У ворот замка караулил толстый стражник, который обычно спал стоя, прижавшись к стене. Нынче он не спал. Увидев меня, сплюнул под ноги и процедил сквозь зубы:— Палач, суши сухари. В большом зале тебя ждут.

— Кто?

— Совет. Все, кто ещё ногами двигает.Большой зал был прокурен свечным чадом и провонял духами. Свет бледными полосами падал с высоких окон прямо на каменный пол. Вдоль стен на резных стульях восседали шесть человек. Воронов — в самом центре, в бархатном камзоле, а за его спиной торчал секретарь с птичьей физиономией и пером. По левую руку кисла седая графиня, по правую — главный судья, раздувшийся, как бочка с сивухой.Эдвард сидел в дальнем углу. Совсем серый, под глазами налились тёмные синяки. Когда я вошла, он вскинул голову и уставился на меня так, будто тонул и просил вытащить.

— Подойдите, — каркнул герцог.

Я подошла и встала посреди зала. Топор на поясе даже не стала прикрывать полами куртки. Воронов мазнул по лезвию взглядом, но сухие губы скривил молча.

— Вчера вы нарушили приказ, — спокойно начал герцог. Голос у него был ровный, чистый, без орa. — Вы отпустили приговорённого по указке принца. Но слово принца без королевской печати — пустой звук. Король болен и указов не подписывает. Вы сорвали казнь.

Это измена.— Принц — наследник, — отрезала я. — Я подчинилась его слову.

— Наследник — ещё не корона, — оскалился Воронов.

— Он не может отменять приговоры суда. Из-за вашей самоуправности душегуб сегодня разгуливает по кварталу.Эдвард вскочил со стула, сжав кулаки:

— Это был мой приказ! Если хотите кого-то судить — судите меня!

— Ну что вы, Ваше Высочество, — герцог мягко развёл руками, словно успокаивал глупого щенка.

— Вы молоды. Вас просто ввели в заблуждение. Палач соврала вам, будто сапожник чист перед законом, и обвела вокруг пальца. Надавила на ваше милосердие. Вина целиком на ней.Я глянула на принца. Тот замер с открытым ртом, не зная, куда девать руки.

— Я не врала принцу, — проговорила я. — Он сам решил.

— Вы ходили к нему ночью! — Воронов ткнул в меня кривым пальцем. — Вы плели интриги за спиной совета. Это влияние на королевскую особу. За такое коротко стригут на плахе.В зале повисла тяжелая тишина, только за стеклом каркали галки. Всё было шито белыми нитками. Воронову нужен был не сапожник — ему нужна была моя голова, чтобы принц окончательно остался без зубов. Ловушка. Обычная крысоловка.

— Ваша светлость, — сказала я, смотря ему прямо в переносицу. — Я готова ответить. Но сапожник жену не резал. Она от чахотки слегла. Если я лгу — рубите мне голову хоть сейчас. А если нет — выходит, вы хотели отправить на плаху невиновного? За это в законе тоже статья найдётся.Герцог багровел на глазах. Губы его сжались в узкую нитку, а секретарь за спиной застрочил пером с удвоенной скоростью.

— Наглая, — выдохнул Воронов. — Слишком много о себе мнишь для костолома.

— Я не всегда головы рубила, — буркнула я. — Справедливость искать пробовала. Вот и пришла... к вашему столу.

Воронов молчал долго. Потом откинулся на спинку стула:

— Ладно. Даю тебе три дня. Докажешь, что старик чист — сниму обвинение. Не докажешь — взойдёшь на помост вместе с ним.Он поднялся, собираясь уходить, но у самой двери обернулся:— И запомни: дернешься из города — твоя сестрёнка из пекарни будет умирать очень долго. Я лично прослежу.

Когда совет вывалился из зала, мы остались вдвоём с Эдвардом. Парень подошёл к окну, уткнулся лбом в холодное стекло.

— Зачем ты с ним зацепилась? — тихо спросил он.

— Я бы тебя вытащил...

— Не вытащил бы, — сказала я, садясь на подоконник рядом. — Ты сам еле на ногах держишься.Он не ответил. Плечи у него дрожали.— Вчера ты не дал убить человека, — добавила я.

— Это не слабость.— Это глупость! — выкрикнул он, повернувшись.

— Теперь он убьёт тебя!

— Он и так собирался, — я посмотрела на свои пальцы. Костяшки были сбиты ещё с прошлого года.

— Палач, который не жрёт с руки, герцогу без надобности. К тому же я знаю, от чего слег твой отец.Эдвард побледнел так, что стали видны мелкие веснушки на носу:

— Что ты несёшь?..

— У него перед концом пальцы почернели, — ровно сказала я. — Я видела его, когда в замок ветошь таскала. На войне таким ядом крыс и пленных морили. Без вкуса, без запаха, а печень за месяц в труху выгнивает.Принц сполз по стене на корточки, обхватив голову руками:

— Ты... ты почему молчала?

— А кому скажешь? Тебе? Ты бы сразу побежал к Воронову спрашивать, правда ли это. В общем, слушай сюда, Ваше Высочество. У нас три дня. Я ищу концы по сапожнику, а ты роешь под герцога. Ищи его бумаги, письма, допрашивай аптекарей. Если не найдём ничего — нас обоих прикопают за замковой стеной.Парень медленно поднялся. Страх из его глаз никуда не делся, но челюсть сжалась.

— Я найду, — прошептал он. — Я залезу в его кабинет.

— Иди. И рот держи на замке.Я вышла из замка и поплелась на окраину, к домишке сапожника. Старик сидел на гнилом крыльце, уставившись в лужу. Руки лежали на коленях — сухие, скрюченные от работы с дратвой.

— Пришла? — прошамкал он, даже не подняв головы.

— Мне нужна правда, дед. Кто видел тебя в ту ночь, когда баба твоя преставилась? С кем ты был?Старик помолчал. Потом поднял на меня мутные, выцветшие глаза:

— Ты про жену? Я её убил.У меня внутри всё осело.

— Что?..

— Я её толкнул, — ровно, без эмоций пробормотал старик.

— Перепила она, орала... Я толкнул, она с лестницы и кувыркнулась. Головой об угол лавки. И всё.

— Ты ж вчера на площади орал, что невиновен! — я шагнула к нему, сжав кулаки.

— Ты принцу в ноги валился!

— Жить хотелось, — старик слабо усмехнулся. — Все жить хотят, дочка. Испугался я. Прости уж.Я стояла перед ним, и у меня в горле горчил застарелый гнев. Старый дурак. Трусливый, паршивый дед, из-за которого я только что подставила под удар Лию и принца.

— Что теперь делать будешь? — крикнул он мне вслед, когда я развернулась.Я не стала отвечать. Пошла прочь по раскисшей улице, втаптывая грязь сапогами.Три дня. У меня осталось три дня, и весь мой расклад рассыпался в прах. Идти к принцу и сказать, что мы спасали убийцу? Он сдуется. Пойти к Воронову и взойти на плаху? Щас, разбежалась.Я остановилась у поворота в свой переулок, вытащила топор из зажимов, проверила пальцем лезвие. Холодное. Острое.Воронов знал. Этот старый лис с самого начала знал, что сапожник зашиб свою бабу. Он подсунул мне заведомо проигрышную кость, чтобы я либо сломала зубы, либо приползла к нему на коленях просить пощады.Ну уж нет. Если герцог играет не по правилам, значит, и я доски беречь не стану. Сапожник сядет на плаху — туда ему и дорога. А вот Воронову я эти три дня устрою такие, что он сам пожалеет, что не придушил меня ещё в гильдии.

Глава 4

В кабинете Воронова не воняло, как на улицах, — тут пахло сухим воском, старым дубом и дорогим табаком.

Я постучала трижды, но ждать разрешения не стала — просто толкнула тяжелую дверь. Герцог восседал за столом, перебирая бумаги с красными печатями. Секретарь торчал рядом: сегодня его птичье лицо было серым от усталости, а перо он даже не доставал — стоял, понуро сложив руки на животе.

Я зашла и опустилась на резной стул напротив. Воронов медленно поднял гладкую, выбритую до блеска голову. Никакой злобы, никакого удивления на его лице не было. Старый пёс просто ждал.

— Я пришла сказать правду, — я положила руки на колени, почувствовав через ткань штанов прохладу топора. — Сапожник признался. Он толкнул бабу, она с лестницы и кувыркнулась. Случайно, но сам зашиб. Я ошиблась.

Герцог молчал, уставившись на меня тусклыми, мышиными глазами. А потом его губы медленно поползли в стороны, обнажая желтоватые мелкие зубы.

— Я знал, — прочистил он горло. — Знал ещё до того, как ты потащила свой топор на площадь.

— Зачем тогда дали три дня?

— Чтобы ты протрезвела, — он откинулся на резную спинку. — Чтобы в твоей дурной голове уложилась одна простая мысль: я всегда прав. А дергаться против меня — всё равно что прыгать с башни в сухой ров.

Он поднимался тяжело, с хрустом в коленях, обшагал массивный стол и встал прямо надо мной. Я осталась сидеть, глядя на его бархатный жилет снизу вверх. От него пахло миндальным мылом.

— Хотите, чтобы я поклонилась? — отрезала я.

— Хочу, чтобы ты помнила, чья ты собака, — Воронов ткнул меня сухим, прокуренным пальцем в плечо. — Ты палач. Твоё дело — махать железом, когда велят. Не думать, не носом крутить, а рубить. Будешь делать, что сказано, — проживешь до старости в своей кладовке. Начнешь судить да рядить — и тебя, и твою сестренку кости убирать отправят.

— А с принцем что делать будете? — я даже не шелохнулась от его укола.

Воронов усмехнулся, скрестив руки:

— Принц — сопляк. Вырастет или сдохнет, тут уж как карта ляжет. Опасности от него не больше, чем от дворового щенка. Он всё в справедливость играет, в сказочки верит. Поймет, как тут всё устроено, — сам ко мне приползёт. А не поймет — ну, значит, не судьба ему корону носить.

— Убьёте?

— Зачем грех на душу брать? — герцог возвратился за стол и неторопливо добарабанил пальцами по сукну. — Наследники вечно то с лошади падают, то грибами давятся. Ладно, хватит трепаться. Ты признала, что оказалась дурой. Что дальше? Готова исполнять работу?

— Готова.

— Завтра в полдень выведешь сапожника на помост. И отрубишь ему башку так, чтобы вся площадь видела: герцогский суд ошибок не делает. Пусть чернь знает, кто в городе хозяин.

— Сделаю, — кивнула я, чувствуя, как во рту становится тошно и сухо.

— Вот и ладно, — Воронов свернул какую-то бумагу. — А после казни зайдешь ко мне. Есть разговор поважнее. Дело одно имеется.

— Какое еще дело?

— Узнаешь, когда сапожник в опилки откочует. Свободна.

Я поднялась, сделала два шага к выходу, но его сиплый голос нагнал меня у самого порога:

— Да, и передай нашему мальчику, чтобы стоял на трибуне рядом со мной. Пусть смотрит, как умирают те, за кого он пытался впрягаться. Ему полезно.

В коридоре было пусто, факелы чадили в железных кольцах. Я прислонилась лбом к шероховатому камню стены, пыталась отдышаться. Пальцы мелко дрожали — накрывал застарелый, злой страх за Лию. Воронов не блефовал: откажись я завтра — и сестру из пекарни вытащат до заката.

В покои к Эдварду я зашла без стука. Парень сидел за дубовым столом, заваленным исписанными листами, и дикими глазами уставился на меня.

— Мира! Я тут нашел записи...

— Забудь, — отсекла я, садясь напротив и опираясь локтями о стол. — Сапожник виновен. Он сам сказал. Я обжалась.

Принц замер. На лице его вспыхнуло удивление, потом щеки опали, а плечи бессильно обвисли.

— Значит... всё впустую?

— Не всё, — ровно проговорила я. — Воронов изначально знал, что дед грешен. Нам подсунули дохлую кость, чтобы ты обосрался перед советом, а я приползла к герцогу на коленях.

— Это ловушка, — прошептал он.

— Обычная крысоловка. Завтра в полдень я должна вытащить сапожника на плаху. А ты будешь стоять рядом с Вороновым и смотреть. Это его условие.

Эдвард сжал кулаки, ногти впились в ладони до белизны:

— Я не пойду. Я не стану смотреть, как ты...

— Пойдешь, — жестко перебила я. — Не придешь — он скажет, что принц покрывает убийц. Посадит тебя под замок, а через неделю ты случайно подавишься вишневой косточкой. Ему только повод дай.

Мальчишка уткнулся взглядом в столешницу, дыша часто и прерывисто.

— И что делать? Сдаться? Сложить руки?

— Сдаются на кладбище, — я подалась вперед. — Мы сыграем по-другому. Сапожник на плаху не ляжет.

Принц вскинул голову:

— Ты хочешь его вытащить? Прямо с площади?

— Прямо перед ударом. Сделаем шумиху, кавардак. В толпе зевак всегда полно. Пока стража будет ловить гав, старик уйдёт через переулки.

— Ты с ума сошла! — выдохнул Эдвард. — Воронов сразу поймет, что это твоих рук дело!

— Поймет. Но доказать не сможет. На мне будет машка, плаха и топор. А если меня прижмут к стене — я скажу, что исполняла твоё тайное повеление.

Эдвард отпрянул, лицо его шло пятнами:

— Ты... ты меня сдашь?

— Если пойманной окажусь — да. Чтобы у тебя было время сбежать. А если всё пройдет чисто — ты просто простоишь на трибуне с рожей дурачка и сделаешь вид, что сам в шоке. Это твоё алиби. Ты ничего не знал, ни при чём. Понял?

Он долго разглядывал меня, словно видел впервые в жизни. В его глазах метался страх, но сквозь него постепенно проступало что-то еще — злая, мужицкая упрямость.

— Зачем ты так рискуешь? — тихо спросил он.

— За Лию, — отрезала я. — Если я буду просто кивать Воронову, он нас обеих сожрёт и не поперхнется. Слушай план.

Я набросала ему схему площади: где встанут городские стражники, куда смотрят арбалетчики с башни, и в какой момент начнется давка у овощных рядов. Эдвард слушал молча, только желваки ходили на бледных щеках.

— Сработает? — спросил он, когда я закончила.

— Чёрт его знает, — честно ответила я, поднимаясь. — Но лучше сдохнуть в драке, чем ждать, пока нас поодиночке передушат.

— Мира, — окликнул он меня у самого выхода. — Осторожнее там.

Я только дверью хлопнула.

У себя в каморке я сдернула с настенного крюка рабочий топор. Положила его на колени, вытащил из сундука брусок и принялась с привычным шипением править лезвие. Металл отзывался ровным, вкрадчивым звоном.

Свеча оплывала, воск капал прямо на мои сапоги. Я провела подушечкой большого пальца по кромке — бритва. Пожала сильнее, пока кожа не лопнула и не выступила темная, густая капля. Я слизнула кровь — соленая, с железом.

Завтра Воронов получит свое зрелище. Только финал ему вряд ли понравится.

Глава 5

За час до рассвета на крыльце было так холодно, что сырость пробивала даже через суконные штаны.Я сидела на нижней ступени, на коленях лежал топор. Брусок привычно ходит по стали: круг за кругом, с мелким, заурядным шипением. Металл светлел, с него сходила вчерашняя гарь. В воздухе стоял густой запах мокрой земли и паленой соломы — где-то на окраине жгли мусор. Наш петух, разбуженный туманом, орнул за сараем — глухо, надрывно. Я ждала.За спиной скрипнула дверь. Лия вышла в моём старом плаще — он был ей велик в плечах, и она заворачивалась в него, как в одеяло. Глаза опухли, под ними залегли темные синяки. Не спала, девка. Снова печь топила: от неё разило парным хлебом, тмином и дымом.

— На работу? — она опустилась рядом, ткнувшись острым плечом в мой локоть.

— На работу, — я не переставала точить лезвие.— Казнь сегодня?

— Она самая.Лия молчала долго. Смотрела, как по бруску ползет серая грязь от стачиваемой стали.

— Ты будто на войну собралась, Мира, — шепнула она, подтягивая коленки к подбородку.— Вернусь, — я отвела брусок, проверила кромку ногтем. — Не бзди. Я всегда возвращаюсь.

— Ты всегда так говоришь, — она положила голову мне на плечо. Тяжёлая такая, теплая. — Только врушка ты. У тебя руки перед обычным помостом не дрожат. Ты всегда как каменная. А нынче тебя изнутри колотит.Я глянула на свои пальцы. Снаружи — чёткие, привычные движения, ни один мускул не сдёрнется. А вот под рёбрами и правда всё леденело и крутилось тугим узлом.

— Не казни я боюсь, Лийка, — выдохнула я в её спутанные макушечные волосы. — А того, что потом начнется.

— А что начнется?

— Да если б я знала... Иди в хату. Запрись и к окнам не подходи, пока я не приду. Поняла?

Она силой сжала мои ребра своими худыми руками — до хруста, будто навсегда запомнить хотела, — потом поднялась и скользнула за дверь. Засов за ней щелкнул. Я подвязала топор на пояс, накинула куртку и поплелась к замку.На площади перед ратушей уже яблоку негде было упасть. Народу наперло с полтысячи — больше, чем на прошлый праздник. Сволочи. Всем охота посмотреть, как палач снова взялся за железо, всем подавай кровищи. Старухи крестились, мальчишки лезли на забор, стража лениво отпихивала баб дрекольем.На деревянном помосте, на резном кресле, восседал Воронов. Рядом — секретарь со своей куриной рожей, а с другого края — Эдвард. Принц был зелёный, как мартовский лопух. Когда я взошла на помост, он вскинул на меня глаза. Я коротко мазнула взглядом по его лбу — дескать, «всё в силе, не дрищи». Парень сглотнул и уставился себе под ноги.Сапожник стоял на коленях перед плахой. Руки за спиной скручены пеньковым канатом, шея голая, в грязных паршивых волосах — солома. Не орал, не плакал, просто залип взглядом в щель между досками.Я оценила стражу. Шестеро. Двое у ворот — один из них, здоровяк с бородавкой, беспрестанно зевал, раззирая пасть до ушей. У лестницы стоял рябой — этот вечно шлем поправлял, спать хотел. Еще двое крутились в толпе. Уставшие, обозленные, ни хрена не ждущие. Их ошибка.

— Палач! — гаркнул Воронов сверху. — Начинай!Я медленно, с оттяжкой, вытащила топор. Повела его вверх. Металл блеснул на солнце так, что у многих в первых рядах глаза слепило. Дед на плахе только зажмурился.Замах. И в этот самый миг с левого края площади, у овощных лотков, баба взвизгнула так, будто её режут:

— ПОЖАР! ГОРИМ, ЛЮДУШКИ! СКАДЫ ГОРЯТ!Толпа качнулась. Зевок стражника у ворот оборвался на полуслове, рябой у лестницы крутанулся на каблуках. Две серебряные монеты, которые я сунула этой бабе утром, отрабатывали себя на каждую медяшку.Я не стала медлить. Сходу рухнула на колени, перекрывая деда от трибуны телом, выхватила из рукава кривой кожевничий нож и в одно касание перерезала канат на его запястьях.

— Пошёл! — прошипела я деду в самое ухо, пихая его под плаху. — В переулок у мясной лавки! Там телега с соломой, прыгай и не отсвечивай!Старик вылупил глаза, но соображал быстро — подмял под себя ноги и хорьком метнулся с помоста прямо в гущу переполоха.Стража очухалась только тогда, когда баба орать перестала, а дед уже юркнул за угол. На площади поднялся такой гвалт, что собак глушило.

— СХВАТИТЬ ЕЁ! — заверещал Воронов с трибуны. Лицо его налилось свекольной кровью, жилы на шее надулись, как веревки.

— УПУСТИЛА! ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!Я даже не дернулась. Просто стояла на коленях у плахи, опустив топор в опилки. Двое алебардщиков подскочили, больно заламывая мне локти за спину. Я дала себя скрутить без единого звука.Воронов слетел с трибуны, тяжело дыша, и ткнул меня носком сапога в подбородок, заставляя задрать голову:

— Ты за это кишки свои выплюнешь! Ты и твоя сестренка! Вы у меня неделями сдыхать будете!

— Я одна это сделала, — выплюнула я ему в морду сгусток крови с губы. — Сестра ни при чём.

— Да мне плевать! — прошипел он. — В подвал её!Меня потащили по каменным ступеням вниз. В камеры под замком.Там пахло крысиным помётом, тухлой соломой и застарелым человеческим страхом. Меня швырнули на мокрые камни, загремел засов, и наступила тьма, разбавляемая только копотью одинокого факела в коридоре.Я села у стены, подожав ноги. Внутри была звенящая, холодная тишина. Главное сделано: сапожник ушёл, Воронов взбешён до белого каления и теперь сделает глупость. Он думает, что зажал меня в угол. Он не знает, что у Эдварда развязаны руки.Час спустя в коридоре загремели шаги. Один человек. Без охраны.У решетки остановился принц. Плащ на нем висел мешком, лицо бледное, но губы сжаты так туго, что превратились в белую нитку.

— Живая? — тихим хриплым шепотом спросил он.

— А что мне сделается, — я прислонилась затылком к сырому кирпичу.

— Как там дед?

— Ушел. Городские ворота перекрыли через полчаса после того, как его и след простыл. Воронов рвет и мечет. Он хочет казнить тебя сегодня же, на закате. Собрал весь совет, хочет сделать из этого учение для остальных.

— Пусть собирает.

— Мира... — Эдвард сжал пальцами холодные прутья решетки. — Я вытащу тебя. У меня есть два верных стражника из отцовской гвардии. Мы отобьем тебя по дороге к помосту.

— Дурак ты, Ваше Высочество, — вздохнула я. — Совсем башку потерял? Если ты меня отвабишь — тебя завтра же объявят бунтовщиком и прикончат в первой же подворотне. И кому твоя жертва нужна будет? Лие? Мне?

— Но я не могу просто смотреть, как тебя...

— Можешь! — я резко поднялась и шагнула к решётке, глядя ему прямо в глаза.

— Ты наследник, черт тебя дери! Твоя задача — не меня из тюрьмы вытаскивать, а Воронову горло перерезать его же бумагами! Иди к секретарю, ищи доносы, ищи яд, которым твоего отца поили! У тебя пара часов осталась!Он смотрел на меня, и в его глазах слезы мешались со злой, отчаянной твёрдостью. Пальцы его дрожали, но он не отпускал железо.

— Я найду на него всё, — прошептал Эдвард. — Честно. Я докажу.

— Иди уже. И не лезь на рожон до заката.Парень развернулся и быстро зашагал по коридору. Шаги его затихали в гулкой тишине тоннеля.Я снова опустилась на солому. Вода в углу капала: кап... кап... кап... Время шло. Скоро закат. И скоро мы проверим, чья сталь крепче — моя или герцогская

Глава 6

Из подвала всегда несёт одинаково — сыростью, давнишним мышиным помётом и дохлой плесенью.

Я сидела на гнилой соломе, прижавшись затылком к холодному камню. В камере темнело, только одинокий факел в коридоре чадил да бросал неверные, желтушные тени на железную решётку. Наверху гремели шаги. Много шагов. Тяжёлые сапоги стражников вбивали грязь в каменные плиты двора — Воронов торопился. Собирал совет, созывал челядь, готовил публичную расправу на закате.

Я поднесла руки к самому лицу. Кожа на костяшках была в засохшей грязи и чужой, тёмной крови. Чьей? Моей, когда стражники ломали локти на помосте, или сапожниковской? Не один ли хрен.

Дверная петля взвизгнула, точно поросёнок. В камеру ввалился стражник — пузатый, лысый, с мордой, похожей на варёную свеклу. Посмотрел на меня с такой брезгливостью, словно я была крысой из сточной канавы.

— Пошла, — прохрипел он. — Заждались уже.

Я поднялась. Ноги от сырости одеревенели, но я заставила себя сделать шаг. Потом второй. Лысый цапнул меня за запястье, пальцы его впились в мясо так, что жилы затрещали. Я даже оскаливаться не стала — берегла дыхание. Оно была нужна для другого.

Он поволок меня вверх по крутой лестнице, на свежий воздух.

Сумерки опустились на замковый двор, накрыв густую толпу людей серой пеленой. Народу сбежалась едва ли не тысяча — и мещане, и челядь, и лавочники с Нижнего рынка. Все ждали зрелища. Их бледные в вечернем свете рожи вытягивались, когда меня вывели на помост.

— Палач... — пополз по толпе ядовитый шёпот. — Сама в петлю лезет... Убийцу выпустила... Продажная сука...

Я не смотрела им в глаза. Пустая трата времени. Мой взгляд цеплялся за деревянную трибуну. Воронов восседал в центре, раздувшись от спеси, точно жаба на кочке. Совета вокруг него кишмя кишело, а вот Эдварда среди них не было. Отлично. Значит, парень не струсил и делает то, что я ему вдолбила.

Герцог поднялся с резного кресла. Тяжело, неторопливо сошёл по ступеням ко мне. Остановился в шаге, выпятив бархатный живот.

— Ты переступила через указ, — огласил он на весь двор, выпевая каждое слово. — Ты вытащила из-под топоры матерого душегуба. Ты предала корону. За такое плаха — слишком лёгкая доля!

Орал громко, на публику. Да только я смотрела не на его раздетый бархат, а прямо в его мышиные, заплывшие жиром глазёнки. И видела там мелкую, липкую дрожь. Ссыкал старый лис. Боялся, что я ляпну лишнего перед толпой.

— Есть что выпяти напоследок? — наклонился он ко мне, понизив голос. — Скажи, что я тиран. Поорай про справедливость. Все равно никто не поверит.

Я набрала в грудь побольше воздуха и гаркнула так, чтобы звук долетел до самых дальних ворот:

— Сапожник виновен! Он сам мне сознался, когда в тупике прятался! И я вытащила его с помоста нарочно!

Толпа мгновенно заткнулась. Воронов застыл, не успев закрыть рот.

— Что ты несёшь?.. — выдохнул он.

— У меня не было доказательств, Ваша светлость! — продолжала я жарить на весь двор, игнорируя его шипение. — Я хотела узнать, чья сволочная рука подсунула мне гнилое дело! Я думала, меня подставить хотели! А выходит — ловушка-то была не для палача. Ловушка была для вас, герцог!

По рядам зевак прокатился гул. Бабы на цыпочки встали, стражники у ворот переглянулись.

— Она брешет! — заверещал Воронов, крутанувшись к толпе и подняв руки. — Она башку спасает!

— Нет! — перебила я его окриком. — Вы приказали казнить старика без разбора! Вам плевать было, резал он бабу или нет! Вам повод нужен был, чтобы палача убрать! Чтобы никто не вспомнил, отчего наш король в постели в тёмных пятнах гниёт! Отчего у него перед концом пальцы почернели, как от яда!

Двор взрылся. Толпа качнулась к помосту, сотни голосов слились в один сплошной оскаленный ор. Воронов побелел, как меловой пласт, кинулся к стражникам:

— Заткните ей пасть! Рубите её на месте!

— СТОЙТЕ! — этот голос разорвал гул, как обух сухую доску.

На трибуну выскочил Эдвард. Без плаща, в одном вышитом камзоле, волосы взъерошены. В руках — дубовый ларец с сорванным замком. Парень тяжело дышал, но подбородка не опускал.

— Она не врёт! — крикнул принц, подхватывая стопку пожелтевших листов из ларца. — Вот они, бумаги из личной шкатулки герцога! Приказы аптекарям! Записи о доставке серого мышьяка в королевские покои! Письма Воронова к наёмникам!

Толпа взревела так, что на башенных бойницах голуби сорвались с мест.

— Изменник! — закричал кто-то у ворот. — Воронова на плаху!

Герцог крутанулся на месте. Лицо его сначала налилось багровой бранью, а потом стало совсем серым. В глазах заплясал дикий, крысиный страх.

— Вы... вы поверите мальчишке?! — просипел он, отступая к лестнице. — Поверите этой палаческой девке?! Я держу этот город! Я здесь власть!

Он резко потянулся рукой за спину — туда, где под полами камзола тускло блеснула рукоять широкого охотничьего кинжала. Воронов ринулся вверх по ступеням прямо на Эдварда.

Принц даже не шелохнулся. Не отпрянул. Только челюсти сжал так, что желваки буграми встали.

— Взять изменника, — ровно скомандовал он стражникам.

Двое верховых гвардейцев из старой королевской роты, что стояли у ступеней, реагировали быстрее герцогских псов. Загремели доспехи, Воронова сбили с ног прямо на лесенке. Кинжал со звоном отлетел в опилки. Герцога скрутили в три погибели, вдавив его выбритый череп в грязные доски помоста.

— В подземелье его, — отрезал Эдвард. — Ждать суда.

Когда герцога уволокли под ошалелый ор толпы, принц сошёл вниз. Подошёл ко мне, вытащил из-за пояса ключ и сам расстёгнул тяжелые железные браслеты на моих запястьях.

— Сработала твоя баба у овощных лотков, — тихо проговорил он. Его пальцы всё ещё мелко дрожали, но в глазах больше не было того щенячьего испуга.

— Мы сработали, Ваше Высочество, — я растирала затекшие кисти. — Ты бумаги-то где вырыл?

— Втайне от секретаря, в потайной секции его сейфа, — Эдвард впервые за все эти дни слабо улыбнулся. — Пойдем. Нечего тебе в грязи стоять.

Мы поднялись в покои замка. Там было тихо — челядь разбежалась по углам, выжидая, чья возьмёт. Эдвард опустился в отцовское кресло за огромным дубовым столом, я привычно прислонилась спиной к косяку окна.

— Отец не проживёт и до зари, — тихо сказал он, уставившись на свои ладони. — Лекарь сказал, яд докончил дело. Завтра меня венчать будут.

— Ну, поздравляю, — хмыкнула я. — Мечта сбылась.

— Воронова казнят через три дня. За измену и цареубийство.

— Туда ему и дорога. А со мной что? Вернешь в плахи или в переулок выставишь?

Эдвард поднял взор. Посмотрел на меня долгим, недетским взглядом.

— Ты свободна, Мира. Можешь брать Лию, забирать деньги из казны и валить на все четыре стороны. К морю. К южанам. Куда хочешь.

Я промолчала. Поправила пустой ремень на поясе — топор-то стражники забрали, придётся новый выковывать.

— Не хочу я к южанам, — буркнула я. — Пахнет там дрянно. И рыбы нормальной нет.

— Ты останешься? — парень даже подался вперёд.

— Останусь. Только палачом твоим я больше не буду. Хватит с меня крови по уши.

— А кем будешь?

— Тенью твоей, — я шагнула ближе к столу и упёрлась в него кулаками. — Буду сидеть в углах на твоих советах и смотреть, чтобы ты, став королём, в такого же Воронова не превратился. А если начнешь дуреть от власти — приду ночью и напомню, с чего мы с тобой начинали.

Эдвард перевёл взгляд. А потом протянул через стол свою бледную, тонкую руку:

— По рукам, Мира. Напоминай. Я разрешаю.

Я сжала его ладонь. Хватка у парня оказалась куда крепче, чем пару дней назад.

За окном окончательно стемнело. Замок затихал, готовясь к похоронам старого короля и коронации нового. Впереди было хреново туча работы — разгребать герцогские долги, вычищать крыс из совета, учить мальчишку держать удар. Но я знала точно: мой топор больше не будет служить чужой лжи.

Свою правду мы выгрызли сами.