Читать книгу: «Петр I. Материалы для биографии. Том 3. 1699–1700.»

© Художественное оформление, макет, «Центрполиграф», 2022

Русско-датский союз

Петр I

Гравюра Е. Чемесова. 1759

По оригиналу Ж.-М. Натье. 1717

I. Смерть и похороны Лефорта. Учреждение ордена Андрея Первозванного

Петр ехал в Воронеж с необыкновенной быстротой, так что, отправившись из Москвы 19 февраля 1699 г. вечером, был уже 22-го на месте¹. С дороги, несмотря на такую быстроту, он все же успел написать в Москву, по крайней мере Н.М. Зотову, как это видно из его сохранившегося ответа. «Нашего смирения сослужителю, геру протодиакону Р.А., – писал Петру в своем ответе 23 февраля шутовской патриарх Н.М. Зотов, – со всею компаниею о Господе здравствовати. Благодарствую вашей любви за возвещение путешествия вашего при добром здравии (о чем уведомлен от азовского владыки) и впредь о сем нам ведомо чините». Далее идет ряд каких-то намеков по поводу Масленицы, для нас теперь малопонятных, так как письмо Петра к Зотову, подавшее повод к этим намекам, не сохранилось: «Зело удивляемся вашей дерзости, что изгнанную нашу рабыню, то есть Масленицу, за товарыща приняли, не взяв у нас о том свободы; только ведайте: есть при ней иные товарыщи: Ивашка и Еремка, и вы от них спаситесь, чтоб они вас от дела не отволокли, а мы их дружбу знаем болши вашего. Сего числа поехали к вам иподдиакони наши Готовцов и Бехтеев, с которыми наказано от нас подати вам словесно мир и благословение, а Масленицу и товарыщев ее отлучити, понеже при трудех такие товарыщи не потребны. А к сим посланным нашим иподдиаконом будите благоприятны. При сем мир Божий да будет с вами, а нашего смирения благословение с вами есть и будет. Smirennii Anikit власною рукою. Февраля в 23 день 207-го, с Москвы»². Общий смысл письма, впрочем, ясен. Зотов предостерегает Петра от спутников или товарищей Масленицы Ивашки Хмельницкого и Еремки (?), т. е. от пьянства с его последствиями, которое может отвлечь его от работ, предстоящих в Воронеже.

Наступившая первая неделя поста поразила Корба своим контрастом с неделею Масленицы, которую она сменила. Вид Москвы сделался совершенно иным. «Насколько прошлая неделя, – пишет он в дневнике, – была шумной и разгульной, настолько эта тиха и скромна… Лавки не открывались, торги на рынках были закрыты, присутственные места прекратили свои занятия, судьи не исполняли своих обязанностей; нельзя было вкушать ни льняного масла, ни рыбы; пост был в высшей степени строгим; они умерщвляли плоть только хлебом и земными плодами. Во всяком случае, подобная метаморфоза явилась неожиданной и почти невероятной». Однако начало православного поста не помешало Лефорту 22 февраля в среду на первой неделе устроить у себя угощение датскому и бранденбургскому послам, отправлявшимся с этого угощения прямо в Воронеж к Петру. Погода была так хороша, вечер такой теплый, что пиршество происходило под открытым небом. «Послы датский и бранденбургский, – пишет Корб, – много пили с генералом Лефортом под открытым небом, пользуясь приятным вечером, и прямо из его дома отправились в Воронеж»³. Это приятное времяпрепровождение под открытым небом в конце февраля не прошло для Лефорта даром; он сильно простудился, и на другой же день у него началась лихорадка. «У генерала Лефорта, – отмечает Корб под 23 февраля, – появились внезапно лихорадочная дрожь и жар». Здоровье его было вообще плохо за последнее время. Еще в начале февраля его племянник Петр Лефорт извещал женевских родных о плохом состоянии здоровья дяди, которого беспокоили старые раны⁴. На 24 февраля у него был назначен обед для полковников; но принимать гостей сам Лефорт уже не мог, и эту обязанность выполнял за него племянник⁵.

26 февраля в воскресенье Петру отправлена была почта в Воронеж. До нас дошло довольно большое письмо к царю Ф.А. Головина. Отвечая Петру на его письмо, написанное только что по приезде в Воронеж, Головин выражает удивление скорости путешествия и быстроте дошедшей от царя в Москву почты; затем сообщает о полученных в этот же день утром письмах от Возницына с известиями о заключении им трактата с турками 14 января, о заключении договоров у турок с цесарцами и поляками 16-го и о том, что венецианский посол пока еще не заключил договора. «Я, государь, – пишет по этому поводу Головин, – видя… превеликое бездушество цесарцев, не могу рассудити, что из сего будет. Дай Боже пользу христианом, а мню венетов не безнадежных быти к сему; токмо посмотреть, что другая почта покажет: розъедутся ль они в том или еще что прибавят». Далее следует известие о смотре собранного в Москву к походу дворянства, что задерживало отъезд Головина в Воронеж, куда, по-видимому, его торопил Петр: дворяне отмечаются с указанием, кому остаться в столице и кого можно уволить в отпуск. Наконец он сообщает царю о болезни Лефорта: «Ей, живу не за своими прихотьми; токмо всем не малая есть нам остановка: в четверток на первой неделе так остро заболел огневою адмирал наш и ныне без всякой пользы есть; кровь пускали, ни мало поможествовала; смотреть, что за помощию Божиею будет после. Сего, государь, часа я посылал к нему при отпуску почты (т. е. при отсылке этого письма), сказали, что нет ни мало пользы. Почтарю, государь, повелел я ехать немедленно». Письмо подписано шутовскою подписью Головина «Раб твой Фетка pop blahoslowliay» и помечено 26 февраля «в четвертом часу ночи», т. е. в четвертом часу после захода солнца⁶. Под 28 февраля Корб записывает об усилении болезни:

«Опасность для жизни генерала Лефорта усиливалась с каждым днем; горячешный жар все возвышался, больной нигде не находил места для успокоения или сна. Он не имел сил справиться со страданиями и впадал в бред, так как рассудок его помутился. По приказанию врачей позваны были музыканты, которым удалось наконец усыпить больного сладостными симфониями»⁷. 1 марта Петр Лефорт писал отцу в Женеву: «Многоуважаемый батюшка! Пишу вам в комнате г. генерала, моего дяди, о котором сообщаю вам, что он лежит больной очень сильной лихорадкой. Сегодня седьмой день, но нет ни малейшей надежды на его выздоровление»⁸.

По городу стало ходить множество слухов о болезни царского любимца. Говорили, что он совершенно потерял рассудок и требовал то музыкантов, то вина. Когда ему намекнули на приглашение пастора, он будто бы воспылал еще большим безумием и не допустил к себе никого из духовных лиц. Однако у него все же побывал для напутствия реформатский пастор Штумпф; но когда пастор стал усиленно напоминать ему об обращении к Богу, то в ответ он будто бы только попросил пастора не говорить так много. Когда жена в самый момент его смерти стала будто бы просить у него прощения за прошлое, то он ласково возразил ей: «Я ничего никогда не имел против тебя; я всегда уважал и любил тебя»⁹.

Ход болезни Лефорта хорошо описан Петром Лефортом в его письме к отцу в Женеву от 8 марта: «На следующую ночь после отсылки моего предыдущего письма Господь решил его судьбу. Болезнь моего дяди длилась семь дней и в ночь на восьмой, т. е. 2 марта утром, в 2 часа он умер. В течение семи дней мы не слыхали от него ни слова в ясном сознании, потому что он все время до последнего вздоха лежал в сильнейшем бреду. Проповедник был беспрерывно при нем, и он время от времени ему говорил, но все очень невнятно, и только за час до кончины он потребовал, чтобы прочли молитву»¹⁰.

2 марта в 2 часа утра Лефорт умер. Ф.А. Головин опечатал его имущество и передал ключи родным. Тотчас же отправлено было известие о смерти Петру. «Милостивый государь, – писал ему Ф.А. Головин, – здравие твое, милостивого государя, да сохранит десница Вышнего вовеки. При сем тебе, государю, извествую, что марта в первый день в ночи, часа за четыре до свету, Франца Яковлевича не стало… Енарал, государь, Карлович с Москвы поехал уже тому близь недели. Раб твой, государя моего, Фетко. Марта во 2 д.». Писал Петру в тот же день и князь Б.А. Голицын: «Премилостивый мой государь, здравие твое да хранимо Богом. Писать боле, государь, и много ноне отставил для сей причины, либо изволишь быть. С первого числа марта в восьмом часу ночи Лефорт умре, а болезнь была фебра малигна и лежал семь дней, а лечил Субота да Еремеев и кровь пущали. Холоп твой Бориско. Марта 2»¹¹. В момент смерти Лефорта в Москве до Петра в Воронеж, по-видимому, еще не дошли вести о его болезни. Он был занят в Воронеже своими делами, 28 февраля приехали в Воронеж бранденбургский и датский посланники, выехавшие из Москвы 22-го. Царь показывал им приготовления к постройке флота, которые Гейнсу показались грандиозными, превосходящими всякое воображение. В четверг 2 марта он вел беседу с Гейнсом о союзе – продолжение тех переговоров, какие начал в Москве¹². 3 марта он писал Ромодановскому, и из письма не видно, чтобы он знал о болезни Лефорта. В этом письме он занят стрельцами, их жалованьем, розыском, распоряжениями о начальных людях, которых надо было поставить над стрелецкими караулами, и более всего кораблестроением, набором мастеров и заготовкой корабельных припасов. «Min Her Kenich, – пишет Петр в этом письме, – писма ваши гасударския принелъ я въ 1 д. да во ѳъ 2 д. марта, въ которыхъ писать iзволите о сътрелцахъ. I мънѣ кажется, что лутче iмъ старое жалованье давать, а прибавъливать за чьто? Сътрелца, буде чево съ пытки не пърибавитъ, буть воля твоя; а если чъто прибавитъ, iзволь ево сюды възять, потому что тѣ городы отсель зело блиски i розыскивать лехче. Началные люди, коi учили, пус[ть] такъ i едутъ, а заполочьнымъ вели быть у караульныхъ сътрельцоѳъ, потому что сътрелцы i началныя iхъ къ нашимъ карауломъ не звычайны. Прикажи послать нарочънова въ Нижъней i чьтобъ онъ възялъ тамъ якорныхъ мастероѳъ лутчихъ i подмостерей ч. 30 i проводилъ сюды немедленно; а онѣ намъ зело нужны. Такъже iзволь во ѳъсѣ кумпансътвы сказать, чтобъ везли припасы карабелныя; а буде хъто къ шестой недѣли не поставитъ здѣсь, вели деревъни отписовать. Вашь нижайши поданны Piter schip timerman. Съ Воронежа, марта въ 3 д. 1699»¹³. Получив известие о тяжелой болезни Лефорта, может быть, то самое, которое заключалось в приведенном письме Головина от 26 февраля, Петр немедленно же помчался в Москву, куда и прибыл 7 марта¹⁴. «Царь вернулся из Воронежа, – пишет Корб, – узнав о смерти горячо любимого им генерала Лефорта. Лица, бывшие при царе, когда он получил известие о смерти, утверждали, что он принял его так же, как если бы ему сообщили про кончину отца. Неоднократно вырывались у него стенания, и, обливаясь слезами, он произнес следующие слова: «Нет уже у меня более надежного человека; этот один был мне верен; на кого могу я положиться впредь»¹⁵. Что царь при известии о смерти друга залился слезами, что у него вырывались стенания – этому известию Корба вполне можно верить: он сильно любил Лефорта. Но чтобы он произнес именно такие слова, как их передает Корб, это допустить трудно, и Устрялов вполне прав, когда отказывается в этом случае верить Корбу. «Трудно поверить, – пишет Устрялов, – чтобы он [Петр] так жестко отозвался о своих боярах, в числе которых находились князь М.А. Черкасский, князь Б.А. Голицын, Л.К. Нарышкин, Т.Н. Стрешнев, доказавшие ему, еще отроку, безграничную преданность с опасностию потерять свои головы на плахе во время владычества Софьи, когда Лефорт ласкался к ее наперснику»¹⁶. Слова эти Корб передает не как слышавший их непосредственно сам, а сообщает их по слухам, через вторые или, может быть, и третьи уши и уста. Возможно, что Петр, предаваясь «стенаниям», произносил какие-либо слова вроде обычных русских причитаний: «на кого ты меня покинул» или что-либо в этом роде; по крайней мере, слова, передаваемые Корбом, очень напоминают такое русское причитание.

Может быть, как очевидец Корб передает о свидании Петра Лефорта с царем: «Когда родственник усопшего генерала подходил к его царскому величеству, готовясь засвидетельствовать подобающее ему глубочайшее уважение, то не мог произнести никаких членораздельных звуков, ибо скорбь и плач отнимали всякую возможность говорить». 9 марта царь обедал у боярина Б.П. Шереметева. Заметно было, что он в большой печали. «Он был все время взволнован, так как истинная душевная скорбь не давала ему никакой возможности успокоиться». Он выказывал, однако, знаки большого расположения к бранденбургскому посланнику фон Принцену, который вернулся из Воронежа 5 марта. «Царь, – продолжает Корб, – в силу своей обычной милости к послам осыпал господина бранденбургского посла многими выдающимися дарами»¹⁷. Это были, вероятно, личные дары, особые от тех подарков, которые были пожалованы Принцену официально через Посольский приказ, как это делалось обыкновенно при отпуске послов, и которые заключались в собольих мехах на сумму 260 рублей¹⁸.

Под 10 марта Корб отмечает учреждение первого русского ордена Св. апостола Андрея Первозванного. Это было учреждение для Московского государства совершенно необычное, одно из резких новшеств, заведенных Петром. Мысль об ордене могла появиться у царя за границей, где он мог познакомиться непосредственно с подобными учреждениями, например в Англии или в Вене. Эта мысль могла быть освежена по возвращении из-за границы боярина Б.П. Шереметева, принятого на Мальте в состав ордена мальтийских рыцарей, щеголявшего в Москве костюмом и знаками ордена. «Его царское величество, – пишет Корб, – учредил кавалерственный орден Святого апостола Андрея. Крест предписано носить такой, каким обыкновенно изображают крест Святого Андрея, называемый иначе бургундским. Надпись на первой стороне: «Св. Андрей апостол», на второй: «Петр Алексеевич, обладатель и самодержец России»; поперек имя царевича: «Алексей Петрович». Этот орден учрежден как знак почета для тех, кто во время турецкого похода успешно вел дело и заслужил славу храброго. Первым кавалером этого ордена, которому пожалован был крест, царь избрал боярина Головина. Он сегодня вечером показывал орден господину цесарскому послу и изложил ему порядок всего учреждения». Из того, что 10 марта боярину Ф.А. Головину уже пожалованы были знаки ордена, которые к этому дню были изготовлены, вероятно, в Оружейной палате, можно заключить, что самая мысль об учреждении ордена возникла ранее весны 1699 г. Пожалование Ф.А. Головина в кавалеры ордена служит лучшим опровержением достоверности слов, приписываемых Корбом Петру при получении им известия о смерти Лефорта, о том, что будто бы у него нет никого, на кого бы ему можно было положиться. Если царь отмечал Ф.А. Головина таким высоким пожалованием, значит, считал его верным и надежным слугою. Но Ф.А. Головин надолго остается единственным кавалером ордена. Учредив орден, Петр был отвлечен от мысли о нем и на время как бы забыл его. Самый статут ордена, основные черты которого Головин, по словам Корба, излагал цесарскому послу Гвариенту, посетив его 10 марта вечером, был издан только в 1797 г.¹⁹

11 марта состоялось пышное погребение Лефорта, столь надолго задержанное обширными приготовлениями. Корб, бывший на похоронах, живо описывает их как очевидец. Вынос был назначен в 8 часов утра. К нему приглашены были иностранные представители, явившиеся в траурных платьях. Пока все назначенные присутствовать на похоронах собирались, прошло значительное время, и солнце, по выражению Корба, поднялось очень высоко к полудню. Приходилось долго ждать. В залах дворца Лефорта «повсюду виднелись накрытые столы, уставленные кушаньями; всякого рода вино налито было в чашах, желающим подавалось и горячее [вино]». «Между тем явился царь, выражение лица его было печальное, – пишет Корб, – и обнаруживало признаки сильной скорби». Он не сразу овладел собой, чтобы поздороваться со встретившим его Л.К. Нарышкиным. «Когда Лев Кириллович покинул свое место и поспешил навстречу царю, этот последний благосклонно принял его приветствие, но помедлил несколько с ответом на него; наконец, собравшись с духом, наклонился он поцеловать Нарышкина». Когда с ним здоровались иностранные представители, «он ответствовал им с отменнейшею ласкою». Наступил тяжелый момент прощания с умершим. «Когда настало время выносить покойника, – пишет Корб, – то тут наглядно обнаружилось сожаление царя и некоторых других лиц и их прежняя привязанность к усопшему, так как царь залился слезами и на глазах народа, собравшегося в огромном количестве на погребальную церемонию, дал покойному последнее лобзание». Этот же момент последнего прощания отметил и Принцен в донесении курфюрсту от 16 марта. «Эта неожиданная смерть, – пишет Принцен, – очень удручила и огорчила царя… Свою нежную любовь к генералу и адмиралу он выказал при похоронах тем, что прежде, чем гроб был закрыт, не только сердечно поцеловал его со слезами на глазах, но и побудил к этому же разных русских бояр»²⁰.

Гроб с телом умершего был перенесен в реформатскую церковь в великолепной процессии. Москве дано было новое, невиданное дотоле зрелище. Всем шествием руководил полковник фон Блюмберг, ехавший во главе процессии на коне, покрытом блестящим, затканным золотом чепраком. Затем шли полки Преображенский, Семеновский и Лефортов. Перед первою ротою Преображенского полка шел сам царь «в темном платье с застывшим на лице скорбным выражением». За полками следовал всадник в латах на богато украшенной лошади, держа обнаженный меч острием книзу. За ним шли трубачи и барабанщики, игравшие похоронный марш. Далее вели лошадей умершего, несли знамена с изображением его герба, на пяти подушках несли его золотые шпоры, пистолеты, обнаженную шпагу, жезл и каску²¹. Полковники, переменяясь, несли гроб, покрытый черной шелковой тканью. За гробом шли слуги в трауре, за ними племянник покойного Петр Лефорт с послами цесарским и бранденбургским, к которым присоединился и боярин Б.П. Шереметев в костюме мальтийского рыцаря; это, по словам Корба, подало повод русским с насмешкой злоречиво спрашивать друг друга, не посол ли это от Мальтийского ордена? Затем шли московские бояре, думные дьяки и приказный персонал, наконец, вдова умершего в сопровождении иностранных дам²². Процессия поразила современников своей пышностью. Были составлены ее описания, которые потом пересылались за границу и там стали появляться в газетах.

В храме реформатский пастор Штумпф произнес надгробную речь на текст из книги Екклесиаст – «Несть человека, владущего духом, еже возбранити духу и несть владущего в день смерти». Проповедник говорил о бренности и мимолетности земной жизни, на что указывает этот гроб. «Светлейший господин, так неожиданно в полной силе лет от нас похищенный, свидетельствует истину слов Соломоновых, что человек не имеет власти над днем смерти своей». Отказываясь от пышных похвал усопшему, Штумпф сослался на сонм присутствующих, которые могут засвидетельствовать, что царь лишился в нем верного раба и служителя, войско потеряло великого вождя (?!), реформатская церковь утратила ходатая и покровителя. Все мы, восклицал проповедник, оплакиваем друга и приятеля любезного! Он умер в самом расцвете славы. Случается иногда и великим людям видеть затмение милости своих государей, подобно затмению солнца, – но солнце его жизни померкло в самый полдень славы. В речи есть указание, что она была сокращена по требованию Петра. «Не властны мы и над смертию, – восклицает проповедник, – много мог бы я привести тому примеров, но, повинуясь державной воле, не стану широко распространяться»²³.

При выходе из церкви порядок мест в процессии был нарушен; русские участники шествия заняли места у самого гроба, оттеснивши иностранных послов. «Бояре и прочие лица из их народа… – пишет Корб об этом инциденте, – перепутали порядок шествия, протискавшись к самому гробу», где перед тем шли иностранные послы; послы, скрыв обиду… заняли место с Петром Лефортом, утешая себя тем, что занимать место рядом с ближайшим родственником на похоронах считалось всегда наиболее почетным. При погребении произведен был троекратный залп из 40 орудий; каждый из участвовавших в церемонии полков произвел троекратный ружейный залп. С могилы царь и все бывшие на похоронах вернулись в дом умершего на поминальную трапезу. «Уже готов был обед, – пишет Корб, – всякому, бывшему на похоронах в темном платье, дано было золотое кольцо, на котором вырезаны были день кончины и изображение смерти»²⁴. Трапеза ознаменовалась, по словам Корба, раздраженной выходкой со стороны царя. «Когда царь на время удалился, – пишет Корб, – все бояре с тревожной поспешностью стали быстро уходить из дому. Они спустились уже по нескольким ступенькам, но вдруг заметили, что царь возвращается, и вернулись в сени.

Поспешный уход бояр заставлял подозревать, что эта смерть принесла им утешение. Разгневанный этим царь в негодовании обратился к главным из них со следующими словами: «Неужели вы радуетесь его смерти? много вы выиграли с его смертью? почему не остаетесь долее? Может быть, потому что великая радость не позволяет вам более играть комедию с нахмуренным челом и притворно печальным лицом?»²⁵ Опечаленный тяжелой для него утратой царь был, по-видимому, в сильном раздражении в день похорон Лефорта, может быть, был раздражен также и тем, что церемония похорон, которую он, конечно, сам устраивал, не прошла в желательном для него порядке. Свое раздражение он сорвал на встретившихся ему боярах, слишком, по его мнению, поспешивших покинуть трапезу и идти домой. Гневное настроение царя сквозит и в рассказе Корба, записанном под 13 марта и передающем эпизод, сам по себе едва ли вероятный: «На вопрос царя, кому за его отсутствием поручить управление Москвою, один из бояр дал совет, что эту обязанность можно возложить на Бориса Петровича Шереметева. Так как царь знал, что этот советчик противится его начинаниям, то дал ему пощечину и спросил гневным голосом: «Неужели и ты ищешь его дружбы!»²⁶ Факт пощечины приближенному ничего невероятного в себе не заключает; но, чтобы это случилось по поводу того именно разговора, о котором говорит Корб, уверенным быть трудно: и это не более как долетевшая до иностранца молва.

II. Отпуск Бранденбургского посланника

13 марта Петр вновь выехал в Воронеж. «Сегодня после полудня, – писал Корб, – царь проехал в двуколке по слободе и прощался со всеми, кого удостаивал своим благоволением; в этот же вечер он отправился из Москвы в Воронеж». Перед отъездом он написал собственноручно письмо к бранденбургскому курфюрсту, отвезти которое должен был фон Принцен. «Мой господинъ, – писал в немъ Петр. – Писмо ваше особно писанное, чрезъ iзящъного вашего сълужителя Пренса принялъ i вьгразумълъ ваще весма благое нам i опществу склонение, которое какъ въ писмѣ, такъ i отъ сълоѳъ выщереченного Пренса, мы любезно прияли. Паче же персонѣ учиненную любоѳъ i союзъ памятуя, никогда мьгьлѣ забвению предадимъ; также надѣемся на вашу любоѳъ, что не толко сие содержати, но i ѳъ предбудущия i намъ вѣданию належащия дѣла отъ ващей любви i дружества не утаены будутъ, о чемъ пространнее донесетъ вамъ Пренсъ. Ващей любви охотно съкълонныыi другъ Piter. Съ Москъвы, марта в 13 д. 1699»²⁷.

Фон Принцен покинул Москву 16 марта. «Выезд бранденбургца, – пишет Корб, – отличался такою же торжественностью, как и его въезд. Ему дана была царская позолоченная колымага, а для чиновников кони, пышно украшенные. Конной роты не было, место ее заступили приблизительно десять писарей верхами. Подвод у посла было девяносто; еще большее количество их дожидалось в более отдаленных местах, где обыкновенно происходит смена подвод»²⁸. Этот большой поезд посланника подвергся злоключению на дороге между Москвой и Тверью в селе Завидове. Случай по донесению пристава при посланнике, подполковника Ивана Афанасьевича Кокошкина, заключался в следующем. 17 марта, когда обоз посланника остановился в Завидове кормить лошадей, один из подводчиков, тяглец Новомещанской слободы, нанял вместо себя на дорогу до Твери крестьянина села Завидова, заплатив ему деньги за этот путь. Мужик, однако, раздумал и, не желая исполнять договора, с лошадью и с деньгами бежал. Тогда пристав велел его изловить. Произошла обычная в таких случаях сцена: «И того-де села Завидова прикащик с крестьяны, собрався многолюдством с кольем и с дубьем, вышед на дорогу, того вышеписанного посланника дворовых людей его иноземцев били и в колокола для скопу людей били ж и с тем кольем и с дубьем за теми иноземцы тот прикащик с крестьяны гнались в поля»²⁹. Принцен писал об этом происшествии в Москву резиденту Задора-Цесельскому, и тот подал в Посольский приказ представление, рисующее эпизод подробнее. В представлении, переведенном в Посольском приказе, после указания на обман со стороны завидовского мужика говорится: «И того ради посланник приданного с ним пристава Ивана Афанасьевича Кокошкина с двемя при себе имеющими солдаты во двор того мужика послал и обещанную нанятую лошадь силою взять велел. И бабы на том дворе о сем великой шум и воп учинили. И в то время того села подьячий или, как иные называют, староста, собрався и взял 12 человек иных мужиков. И ждали на конце села, на пристава, которой проводил посольство и напереди ехал, напали с великими дубинами и лошади силою отнять хотели. А как тот с подьячим, при себе имеющим и солдатами противился, то они великими дубинами, в руках имеющими, их били, и именованный подьячий или староста села того дубиною в руках имеющею, к саням посланника пошел близко, но посланник пистолет ему показал и грозил ему, буде не отойдет. В то ж время в том шуму достальные посланнические люди доехали. Но покамест из саней собрались, мужики те на них напали, а когда б один локай не ускочил, то б дубиною до смерти убит был. А толмача с подьячим, как мужиков от посланника отогнать хотели, так чрез руки биты, что все персты в крови были и по се время зело больно ранены лежат. И так принуждены были посольства люди шпаги и сабли воспринять и не без того, что иным досталось такожде на противом (sic) бою. После того посланник хотел оттоле ехать, но иные от сих злобных людей сказали… что в селе на осталых двух санях и людех отомстятся и вовсе их изведут. И трижды в колокол в сполох били.

Того ради посланник принужден пристава и с солдатами взять и людей бы своих половину чрез тех злобных людей безопасно вы-весть. И то счастливо совершилось. Хотя на дороге в различных местех собранных мужиков сыскали, но людям от посольства, у которых фузии и иное оружие было, ничего учинить и на них напасть не дерзали»³⁰.

III. Петр в Воронеже весной 1699 г. Переписка с Москвой

В Воронеж после похорон Лефорта Петр вернулся 18 марта³¹. О деятельности его там по возвращении из Москвы в течение второй половины марта и в апреле 1699 г. очень мало известно, кроме нескольких весьма скудных отрывков переписки. Надо предполагать, что там шла оживленная и энергичная работа над кораблями. Постройки кораблей и касается уцелевшая переписка. Знаем также, что среди корабельной работы Петр законодательствовал по осуществлению городской реформы и давал резолюции на представленные ему доклады. 19 марта Кревет писал царю из Преображенского о ходе ткацких работ по изготовлению парусного полотна на заведенной в Преображенском специально для этой цели полотняной фабрике: «Марта в 15 день из Розряду послали на Воронеж для образца 16 штук парусного полотна, мерою будет 397 аршин, которое полотно здесь в селе Преображенском делали и ценили их здесь по 6 или близко по 7 руб. штуку. Итого будет близко по 5 алтын без 2 денег аршин. Униженно прошу об указе против моих росписей, что на Воронеж послал и здесь подавал, дабы сие дело не остановить. А мастеры весьма печальны, потому что пряжи много в готовности есть, а на чем ткать, станов и бедр³² медных мало. Боярин Тихон Никитич вчерашнего числа отсюда поехал. А здесь, дал Бог, все здорово; только еще не слышали о здравном прохождении вашем на Воронеж, и о том я всегда Бога молю и пребываю последноверной раб и слуга до окончания века своего. Андрюшко Кревет покорно челом бьет»³³. Вероятно, на следующий день он же должен был сообщить царю печальное известие о смерти корабельного инженера Джона Дена, вывезенного самим царем из-за границы и им очень любимого. «После прежнего моего письмишка, – пишет Кревет, – изволением Божиим марта ж в 19 день карабельного мастера Ивана Деня не стало, умре… А как его схоронить [аще возможно его удержать] (т. е. если возможно держать труп без разложения), о том буду указ ожидать, каким обычаем его умершего погрести. А что какие чертежи карабельные есть у него осталось, о том тожь ожыдаю указу»³⁴. На это уведомление Петр отвечал следующим коротким письмом 25 марта: «Min Неr, Писмо твое мънѣ отдано, въ которомъ пишешъ о смерти Яна Деня, о чемъ мы зело опечалились; i есть-ли не погребенъ, не замайте до насъ. Такъже, что у нево осталась, въсе запечатай i никому отнютъ не довай ничево.

Piter. С Воронежа, марта въ 25 1699»³⁵. Из этого письма видно, что Петр был настолько сильно опечален смертью Дена, что при первом известии о ней сам хотел приехать в Москву на похороны; но это намерение не осуществилось. В течение второй половины марта в Воронеж были вызваны и отправились из Москвы многие бояре. «А после походу его, великого государя, – пишет Желябужский, – в Великой же пост по именному его великого государя указу пошли на Воронеж бояре: А.С. Шеин, князь Ю.С. Урусов, Ф.А. Головин, Т.Н. Стрешнев, Л.К. Нарышкин; ближние стольники: князь Ф.Ю. Ромодановский, И.И. Бутурлин, генерал А.М. Головин». Отправились в Воронеж также и «морские стольники», как их называет Желябужский, – те стольники, «что были за морем для ученья»³⁶.

31 марта царю писал из Москвы Виниус. На первом месте в его письме корабли, и уже только на втором политические известия, полученные из-за границы, которыми также Петр очень интересуется. Виниусу прислана была царем из Воронежа роспись кораблям с тем, чтобы против названия каждого корабля по-русски написать название его по-голландски, для каждого изобрести фигуру (вероятно, род герба). Изготовив все это, Виниус должен был немедленно прислать сделанное в Воронеж. Фигуры могли быть вроде следующих, например, «Вѣтъѳь виноградъная обрезаная», «Мячъ з двемя лапътами», «Черепаха съ вымпелемъ» и т. д.³⁷ Виниус отвечает, что для исполнения этого распоряжения государя он собрал живописцев, сколько мог, с трудностью, и фигуры учинены, иные в двойном числе в запас, сделаны русские и голландские надписи. Роспись именам кораблей и описание фигурам он уже послал ранее с Н.М. Зотовым, годна ли оказалась эта роспись государю? С этой почтой он посылает также сделанный им перевод речи, произнесенной Штумпфом над гробом Лефорта. Затем Виниус переходит к заграничным известиям: французский посол представил испанскому королю ноту по вопросу о наследстве испанского престола, чтобы не назначать наследником баварского принца, грозя в противном случае войной. Но затем пришло известие о смерти баварского принца, и теперь говорят, что цесарь хочет посадить на испанский престол своего второго сына, «дабы тем гишпанскую монархию вечно к дому Австрийскому привязать». Французский король этому противится и через своих послов доказывает, что по всем правам престол принадлежит его сыну.

Английский король держит на всякий случай наготове флот в 80 кораблей. Мы рассуждаем, добавляет Виниус, что то королевство достанется тому, кто в оружии будет сильнейшим.

Письмо заканчивается какими-то личными просьбами о защите, которые царю передаст Н.М. Зотов³⁸.

IV. Россия и Дания во второй половине XVII в. Приезд датского посла Гейнса

Здесь же, в Воронеже, весной 1699 г. Петр подготовил заключение одного из тех двух союзов, вступив в которые он начал затем Северную войну. Он продолжал там завязавшиеся еще в Москве переговоры с приглашенным туда датским посланником Гейнсом и довел их до положительного результата, выразившегося потом в заключении формального союзного договора. Припомним в основных чертах ход этого дела.

Что побуждало Данию искать этого союза? Ответа на этот вопрос надо искать в неизменно враждебных отношениях, существовавших между двумя большими скандинавскими державами: Данией, с которою соединена была тогда Норвегия, с одной стороны, и Швецией – с другой. Основной причиной вражды была непрерывная борьба за господство на Балтийском море. Преемники короля Густава-Адольфа, поставившего Швецию на высоту первоклассной военной державы, продолжали его политику, расширяя и закрепляя власть над берегами Балтики; но это их стремление неизбежно должно было сталкиваться с таким же стремлением Дании, которая распоряжалась тогда входом в Балтийское море, владела обоими берегами ведущего в это море Зундского пролива, так как ей принадлежали лежавшие на Скандинавском побережье пролива области, и взимала большие пошлины за проход кораблей через Зунд. В результате неудачных для нее войн со Швецией в середине XVII в. Дания принуждена была отказаться от сбора пошлин со шведских кораблей, служивших одним из главных ресурсов датской казны, и потеряла свои провинции, лежавшие на Скандинавском побережье, отнятые Карлом X Густавом. Потеря не забывалась в Дании и возбуждала мечты о реванше.

Всю вторую половину XVII в. отношения между северными державами продолжали быть натянутыми и в каждый момент готовы были разорваться. В той борьбе, которая разделяла тогда Западную Европу на два враждебных лагеря, в борьбе Людовика XIV с коалицией, Швеция и Дания стояли на противоположных сторонах: Швеция держала сторону Людовика, Дания была на стороне императора и морских держав. В 70-х гг. XVII в. дело вновь дошло до открытого разрыва: велась война, в которой Дания имела успех на море, а Швеция одолевала на суше.

Враждебные отношения между Данией и Швецией из-за соперничества на Балтийском море проявлялись и в разнообразных производных и частных осложнениях и столкновениях, постоянно возникавших между соперничавшими державами. Одним из яблок раздора в XVII в. было соседнее с Данией к югу герцогство Шлезвиг-Голштинское, точнее – соединенные герцогства Шлезвигское и Голштинское, – небольшая прибалтийская территория, за которую также шла борьба. У Дании с герцогствами были давние родственные и соседские феодальные счеты. В 1460 г. граф Христиан Ольденбургский, за двенадцать лет перед тем занявший датский престол, был шлезвиг-голштинскими чинами избран в герцоги, соединив, таким образом, в личной унии королевство и герцогства. С тех пор Дания и Шлезвиг-Голштиния находились под властью одного и того же Ольденбургского дома, но принадлежали различным его ветвям. Данией правила старшая, или королевская, линия; герцогства были в руках младшей, или Готторпской, линии. В результате создалась сложная и до крайности запутанная феодальная чересполосица. В территорию обоих герцогств были вкраплены отдельные города, местечки, замки и монастыри, принадлежавшие королевской линии, которыми датские короли владели, как феодальные государи, раздавая их членам своего дома и основывая, таким образом, новые владетельные ответвления в герцогствах (линии Зондербургская, Аугустенбургская, Гольштейн-Бекская). В некоторых частях управления и суда королю и герцогу принадлежало общее право, которое они должны были осуществлять совместно. Отношения эти осложнялись еще тем, что долгое время Шлезвиг рассматривался как лен датского короля, тогда как Голштиния составляла лен императора. Вся эта неразрешимая путаница вела к беспрерывным недоразумениям и порождала борьбу, в которой датские короли стремились утверждать свое верховенство над владениями герцогов, а герцоги, тяготясь этой зависимостью, добивались освобождения от нее и признания за ними суверенитета. В особенности желанным предметом их стремлений, в котором они более всего видели признаки своего суверенитета, было право заводить собственное войско и строить крепости, против чего решительно восставала Дания, чувствовавшая всю реальную опасность для себя от этих суверенных прав герцога. Дело доходило до вооруженных столкновений, причем перевес бывал не на стороне герцога, который принужден был даже покидать свои владения, т. е. попросту был изгоняем датским королем. Попытки соглашений не приводили к сколько-нибудь положительным и прочным результатам, и «для Дании, – как говорит шведский историк Карлсон, – отношения к Голштинии были открытою раной, которая постоянно питала беспокойство и возбуждала к борьбе»³⁹. Такое положение дел заставляло герцогов искать помощи и защиты в Швеции, а последняя дорожила союзом с герцогствами, бывшими удобной базой для действий против враждебной Дании. Политические союзы между Швецией и герцогствами закреплялись брачными связями: Карл X Густав был женат на голштинской принцессе Гедвиге-Элеоноре, а в 1697 г. голштинский герцог Фридрих IV женился на сестре Карла XII Гедвиге-Софии. Этот брак и та тесная дружественная связь, которая, как следствие его, возникла между юным Карлом XII и герцогом Голштинским Фридрихом IV, оказали свое влияние на развитие взаимоотношений между скандинавскими державами к моменту начала Северной войны.

Внутреннее состояние Швеции не соответствовало внешнему положению великой державы, приобретенному ею в XVII в. Королевская казна не справлялась с расходами на войско и флот: коронные земли, питавшие казну, были расхватаны аристократическими фамилиями. Явилась необходимость произвести редукцию – проверку прав на эти земли – и отобрать те из них, права на которые не могли быть доказаны. Эта мера, с беспощадностью проводившаяся в самодержавное царствование Карла XI, повлекла за собой полное разорение многих аристократических домов и вызвала большое озлобление среди высшего дворянства, возбуждая в нем даже желание чужеземного вмешательства в шведские дела. Неурожаи, продолжавшиеся по нескольку лет подряд и сопровождавшиеся развитием эпидемий, истощали страну и подрывали ее благосостояние.

Ослабление Швеции окрыляло надежды ее врагов. В особенности благоприятным если не для того, чтобы окончательно свести старые счеты с ней, то, по крайней мере, для того, чтобы сговориться между собой о таком сведении, показался момент, когда умер Карл XI, долгое время твердой рукой правивший государством, и когда власть перешла на время малолетства его сына Карла XII к регентству, составленному к тому же из лиц, между которыми не было согласия. 7 апреля 1697 г. было получено в Копенгагене от датского посланника при стокгольмском дворе сообщение о смерти Карла XI. 10 апреля датское правительство решило отправить чрезвычайного посланника в Россию с поручением заключить союз, оборонительный, как об этом говорилось открыто, но с полномочием посланнику включить в договор тайный пункт наступательного характера⁴⁰. Весной следующего, 1698 года был заключен союз с польским королем Августом II. Войдем в подробности заключения первого из этих союзов, союза Дании с Россией, и проследим миссию датского посланника Гейнса.

Гейнс собрался в Россию не спеша и двигался в Москву медленно, держа путь через Ливонию, Нарву и Новгород. Только 16 июля 1697 г. он достиг последнего подхожего стана под Москвою, села Никольского, где был встречен постоянным датским резидентом в Москве Бутенантом фон Розенбушем. На следующий день, 17 июля, состоялся въезд его в столицу. Только что въехав в Москву, он поспешил, правда неофициальным образом, высказаться о цели своего прибытия. Как гласит запись о его приезде, составленная в Посольском приказе, посланник, прибыв на Посольский двор и простившись с сопровождавшими его до двора приставом, назначенным состоять при нем в Москве, дорожным приставом, сопровождавшим его в пути до Москвы, и столповым приказчиком – офицером конюшенного ведомства, заведовавшим процессией въезда, и отпустив их, удержал у себя переводчика Посольского приказа Ивана Тяжкогорского, сказав ему, что имеет до него некоторое слово. На следующий день переводчик представил в приказ доклад с изложением того разговора, который вел с ним Гейнс. Заявив, что он прислан с нужными делами, о которых «сообщит после приемной аудиенции у царя, и что теперь подаст только копию с кредитивной грамоты, а подлинник должен вручить лично самому государю, посланник затем заметил, что «король-де его в неотменном дружелюбии с великим государем живет и впредь крепко в том быть хощет, не так, как жеры недодержатель (т. е. нарушитель присяги) швед, которого пора своевать. И напрасно владеть ему даются городы Нарва со иными и с пристанищи морскими, которыми напрямик во всю Европу блиским путем ехать мошно… Шведом да французом верить нечего. Был-де он, посланник, во французской земли, как Долгорукой был (русский посланник в Париже князь Яков Долгорукий в 1688 г.) и видел, как бесчестно его принято и с ним поступлено». Эти предварительные заявления, имели, вероятно, целью настраивать в русских официальных кругах враждебное отношение к Швеции и ее союзникам и сулить блестящие перспективы датской дружбы в смысле возвращения от Швеции взятых ею морских пристаней, открывающих прямой и короткий путь в Европу. Вот курфюрст Бранденбургский – крепкий друг датскому королю, а на Польшу смотреть нечего, потому что эта земля теперь – это было время борьбы за королевский престол в Польше – бессильна стала. Сказав после этих замечаний еще несколько слов о военных доблестях царя, воинское дело которого «всех соединенных христианских потентатов крепко возбуждает» и который «храбрством своим быть может вторым Александром», посланник спросил, скоро ли царь вернется в Москву, и затем добавил: «привез-де он книгу большую – атлас нового выдания (издания), и ту поднести хочет великому государю. А в той-де книге явно будет и видимо-напрасное владение шведов городами и с пристанищи». Переводчик Тяжко-горский не мог, конечно, дать никакого указания на время возвращения царя. Об этом в Москве не знали⁴¹.

Московские правительственные круги сочувственно относились к дружбе с Данией, и потому датский посланник был принят в высшей степени любезно. Сановники один за другим приглашали его к себе. 13 августа он вместе с Бутенантом был у начальника Посольского приказа Л.К. Нарышкина в его подмосковной резиденции, надо полагать, в селе Фили. Хозяин угостил их роскошным обедом, после которого начал с ними дипломатический разговор о желательности дружбы Дании с Россией. В этой беседе Нарышкин, между прочим, задал Гейнсу вопрос, настолько ли расположен король к царю, чтобы помочь ему, если царь начнет с кем-либо войну. Это было нащупывание склонности к заключению союза, и союза именно против Швеции. Гейнс, на этот раз не раскрывая своих планов, ответил общей фразой, что король сделает все, чтобы доказать искренность своего расположения к царю и к защите его интересов, безопасности и цельности его владений. В заключение Нарышкин показал гостям роскошно убранные апартаменты своего дворца, множество драгоценных вещей, сад и церковь при усадьбе. Посланник посещал также князя Б.А. Голицына, о котором, как и о Л.К. Нарышкине, он отзывается как о человеке, усвоившем все приемы придворного этикета; посещал и А.С. Шеина, пир у которого в день его рождения произвел, однако, на датчанина самое противоположное впечатление: было поголовное пьянство, происходил какой-то невыразимый гвалт, раздававшиеся звуки музыки поражали своей дикостью. Московские сановники в разговорах с Гейнсом старались узнать о цели его миссии; но Гейнс, держась данной ему инструкции, желал открыть эту цель во всей подробности только самому царю, и поэтому в ответах он прибегал лишь к общим фразам и оборотам, не высказываясь вполне определенно.

Несочувственное отношение московских правительственных сфер к Швеции от посланника не укрылось, но ему пришлось также слышать упреки и по адресу Дании за пропуск в Балтийское море принца Конти, соперника Августа II на польский престол. Много споров возбудил вопрос о представлении Гейнсом кредитивной грамоты. Посольский приказ потребовал от него представления этой грамоты как удостоверения его посольства. Гейнс соглашался представить только копию, подлинник же, как он говорил, он обязан был вручить самому царю. Из приказа неоднократно и настойчиво повторяли требование, указывая, что великого государя в Москве нет, находится в походе в дальних «поморских городах». Гейнс отвечал, что без особого королевского разрешения вручить подлинной грамоты не может, и просил дать ему сроку два месяца для сношения со своим двором. В приказе должны были согласиться на такую отсрочку. Когда разрешение от короля пришло в Москву, он вручил грамоту на особой аудиенции в Посольском приказе думному дьяку Е.И. Украинцеву 6 ноября 1697 г., сделав при этом оговорку, что такой случай не может служить прецедентом на будущее время. Вскоре после этого, 10 ноября, Гейнс подал в приказ мемориал, касавшийся цели его миссии, суть которого заключалась в том, что хотя король, его государь, живет со всеми своими соседями в добром мире, однако ради установления общей тишины желал бы заключить с царем «оберегательный союз» против возможных в будущем неприятелей. Если царь такое предложение в принципе примет и назначит своих министров для ведения переговоров, тогда он, посланник, выскажется более подробно об условиях предлагаемого оборонительного союза. В приказе неоднократно под секретом побуждали Гейнса высказаться определеннее, спрашивали, «какого и на каких статьях (т. е. условиях) и против кого с великим государем» датский король желает оборонительного союза, и уговаривали представить обо всем том в письме «содержательные явственные статьи», отказываясь без такого его представления сообщать государю за границу его грамоту и поданный им мемориал. Однако посланник утверждал, что из представленных им верющей грамоты и мемориала государь может достаточно «выразуметь» о намерениях короля, и настаивал на том, чтобы царские министры предварительно доставили ему письменное заявление от имени государя с выражением принципиального согласия на оборонительный союз; тогда он сделает предложения об условиях союза. Несмотря на то что ему говорено было «многижды, чтоб статьи о постановлении того союза объявил без замотчания, а не приняв у него статей, обнадеживать и вступать в то дело немочно», Гейнс упорно стоял на своем, и московские дипломаты принуждены были сдаться и отправить Петру в Амстердам только копию с верющей грамоты и поданный 10 ноября мемориал. В заключение своих переговоров с приказом посланник просил, «чтоб ему, яко чрезвычайному посланнику, поволено было при его царского величества дворе пожить…». «И по указу великого государя, – гласит записка об этих переговорах, – велено ему, посланнику, жить на са открыть детально условия союза, была затем смягчена, и посланнику за все время его пребывания шел казенный корм по 10 ефимков в день⁴². Ему пришлось ждать царя в Москве весьма долго, и свои досуги он посвящал наблюдению над московскими происшествиями, нравами и обычаями, донося о своих наблюдениях в депешах в Копенгаген⁴³. За это время король Христиан V успел в марте 1698 г. заключить союз с саксонским курфюрстом и польским королем Августом II. Формально это было возобновление прежнего трактата с Саксонией 1694 г., но теперь в договор был включен тайный пункт, по которому Август II обязался в случае столкновения Дании с Голштинией помочь Дании отрядом в 8000 человек. Этот договор, как характеризует его Карлсон, «не был направлен против Швеции; но он оказался исходным пунктом для дальнейшего наступательного союза против Швеции»⁴⁴.

V. Начало переговоров с Гейнсом в Москве

Петр вернулся в Москву из заграничного путешествия 25 августа 1698 г., по пути свидевшись с Августом II в Раве, где было условлено совместное нападение на Швецию. Для осуществления этого намерения союз с Данией был как нельзя более подходящ и желателен; тем приятнее было царю найти в Москве датского посланника, и с тем большею благосклонностью он к нему отнесся. Однако тогда же в Раве он принял твердое решение не входить ни с кем ни в какие формальные обязательства, пока не заключит мира с Турцией и не обезопасит себя с юга. Петр был убежден в невозможности для России одновременно воевать на два фронта, и этому решению – сначала помириться с Турцией и только тогда напасть на Швецию – он следовал затем неизменно. Вот почему, выказывая все знаки своего полного расположения к датскому посланнику, он затягивал дело и откладывал момент подробного объяснения с ним.

1 сентября 1698 г. Гейнс впервые виделся с Лефортом, причем Лефорт в разговоре заметил, что по пути из Польши в Москву царь обсуждал с ним вопрос, как бы привлечь к русско-польскому союзу также и датского короля. Как только царь управится с делами, прибавил он затем, он вступит в переговоры об этом деле. Так как свою кредитивную грамоту Гейнс вручил еще в прошлом году в Посольском приказе, то по московским дипломатическим обычаям не было надобности давать ему особую торжественную приемную аудиенцию. Притом и сам Петр, вернувшись из-за границы, стал нарушать московский дипломатический ритуал и 3 сентября дал приемную аудиенцию также ожидавшему его в Москве более крупному дипломатическому сановнику цесарскому послу Гвариенту довольно запросто в Лефортовом дворце, где посол и вручил царю свою верительную грамоту. Еще проще обошлось дело с представлением царю Гейнса. 4 сентября, как припомним, посланник был приглашен в дом Лефорта на обед, на котором должен был присутствовать и царь. Здесь, по рассказу секретаря цесарского посольства Корба, в какой-то маленькой комнате, «где хранилась посуда в виде стаканов и кубков»⁴⁵, были приняты последовательно сначала датский посланник Гейнс, затем польский – Бокий. Представлял Гейнса Л.К. Нарышкин, сказавший при этом по его адресу несколько лестных слов. Царь принял посланника весьма милостиво – «me fit aussi, – пишет Гейнс, – un acceuil tr`es favorable en sorte que j’ay lieu d’en estre tr`es content jusque icy»⁴⁶.

Это впечатление удовольствия не омрачилось и не рассеялось у Гейнса происшедшим затем при начале обеда эпизодом: спором из-за мест с польским посланником, когда Петр назвал обоих споривших дипломатов дураками⁴⁷.

Но у Петра эта вырвавшаяся по адресу посланников квалификация не уменьшила его расположения к Гейнсу. Вскоре после этого происшествия он передал посланнику через Лефорта, что хочет, как только немного освободится, видеться с ним приватно, но что ему следует потерпеть, пока окончатся смуты; и путешествие в Воронеж отложено по этой же причине. Царь, прибавил Лефорт, не желает поручать переговоров своим министрам, а хочет лично переговорить с ним; если это к чему-нибудь приведет, все должно произойти при двух-трех лицах. Иначе секретные пункты договора быстро станут всем известны⁴⁸.

Особенно выразительно Петр выказал свое расположение к Гейнсу, охотно согласившись быть крестным отцом родившегося у Гейнса в Москве сына, в честь царя названного Петром. Крестины состоялись 29 сентября. После крестин царь остался у посланника обедать. «Когда обряд крещения был окончен, – пишет Гейнс в депеше королю, – его величество принял приглашение на небольшой обед – aggrea un petit disner, – который я распорядился для него приготовить наилучшим образом, как только было возможно, со свитою, состоящею только из 10–12 близких к его величеству особ. Он пробыл у меня с 10 часов утра до 10 часов вечера, выказав мне за это время много милости и доброты. И я тем более должен признать эту почесть, что это только со мной одним произошло здесь таким образом и что его величество еще ни у кого в этом городе не был по возвращении». Это замечание Гейнса верно; царь действительно был у него у первого из иностранных представителей. Но поговорить с царем о делах Гейнсу и на этот раз не удалось. «Так как компания помешала в этот день много говорить о серьезных делах, я был принужден довольствоваться новым повторением того, что мне царь передал раньше, именно, что, как только будут окончены смуты, которые сейчас занимают весь двор (т. е. как только окончится стрелецкий розыск), его величество уведомит меня о каком-либо частном свидании со мною на досуге, и этого я должен спокойно ожидать»⁴⁹. Как ни занят был Петр тогда розыском над стрельцами, казнить которых он начал как раз на другой день после крестин у Гейнса – 30 сентября, он все же, если бы это входило в его планы, мог переговорить тогда же с Гейнсом; он; как никто, умел вести одинаково внимательно и сосредоточенно по нескольку и даже по многу дел сразу. Очевидно, он не начал разговора с Гейнсом только потому, что считал еще такой разговор преждевременным и желал отложить это дело. Тогда как раз начались первые переговоры с турками на Карловицком конгрессе, и можно было надеяться на скорое заключение мира. Вот почему он и ограничился обещанием Гейнсу устроить с ним приватное свидание с просьбой терпеливо этого ждать.

Ждать пришлось более трех недель; но Петр все же исполнил свое обещание. В полночь на 22 октября он приехал ночевать к датскому резиденту Бутенанту, а на утро 22 октября в дом Бутенанта был вызван Гейнс. Царя не сопровождал никто из бояр; не было даже и Лефорта. Уединившись с Гейнсом и Бутенантом, который служил в качестве переводчика, в отдаленную комнату и заперев двери, «царь, – как писал в депеше королю Гейнс, – сказал мне, чтобы я вкратце, но искренно сообщил истинные намерения вашего величества и что он, царь, перед отъездом в Воронеж, следуя данному мне слову, счел необходимым дать мне возможность сообщить вашему величеству что-либо положительное. Я начал излагать относительно моей миссии то, что я до его возвращения доводил до сведения его бояр и его министров, но, видя, что он торопит меня объясниться в немногих словах, я ему представил, что дело идет не только о том, чтобы как следует (bonnement) подтвердить ту старую дружбу, которая существовала все время, но и еще более укрепить ее новым оборонительным союзом против кого бы то ни было. Царь прервал меня, ответив, что это также и его настоящие намерения и что было бы очень хорошо взаимно их согласовать с намерениями вашего величества, и спросил меня, есть ли у меня предписание представить какой-либо проект ради этой цели. Я ответил, что да, но так как после моего отъезда из Копенгагена произошло вступление на престол польского короля, то я жду последних приказаний, чтобы составить проект союза. Он тотчас же мне сказал, что было бы хорошо включить в эту дружбу также и польского короля, что он считает его одним из лучших своих друзей и был бы доволен, если бы и ваше величество верно судили о нем (que Votre Majesteґe jugerait `a propos `a son eґgard). Он поручил мне удостоверить ваше величество в этом и испросить необходимые приказания для изготовления проекта союза. Он меня затем спросил, сколько мне понадобится времени для получения ответа. Я ответил, как это и есть на самом деле, что от 9 до 10 недель, и я счел более правильным несколько удлинить срок, чем его укоротить, чтобы выиграть время, дабы ваше величество могли милостиво сообщить мне ваши положительные и окончательные решения по этому делу. Царь окончил словом: «Добро!», что значит, что все идет хорошо, прибавив, что к тому времени он возвратится из Воронежа и тогда можно было бы заключить союз»⁵⁰. Как видим из этого разговора, Гейнс, который ранее готов был спешить с заключением союза и принужден был вооружиться терпением, пока Петр медлил и откладывал это дело, теперь, наоборот, не решился предложить определенного проекта договора и со своей стороны начал откладывать и тянуть, ссылаясь на неимение приказаний при изменившихся обстоятельствах, именно после восшествия на престол польского короля. Не самое воцарение Августа II имел он здесь, вероятно, в виду, а заключение с Августом II союза, в какой Дания с ним вступила весной 1698 г. и о подробностях которого Гейнс мог еще и не знать. Но главной причиной его нерешительности в такой, казалось бы, благоприятный момент, какого ему пришлось так долго ждать, была происшедшая за это время общая перемена в датской политике относительно Швеции. Христиан V, столь стремительно решивший заключить союз с Москвой, при первом известии о смерти Карла XI в Швеции и об учреждении там регентства, затем стал колебаться в этом намерении и даже искать сближения со Швецией⁵¹. Эта перемена в настроениях датского двора не могла, конечно, не отразиться на образе действий Гейнса в Москве, парализуя его прежнюю решительность.

Приведенный разговор Гейнса с Петром вновь рисует нам Петра как дипломата. Он начал разговор с приглашения Гейнсу высказаться кратко (en bref). Когда посланник начал свой продолжительный доклад о прежних переговорах с царскими министрами, он увидел знаки нетерпения со стороны царя, который его торопил высказаться именно в немногих словах. Затем Петр, прервав его, перешел прямо к сути дела, предложив Гейнсу представить готовый проект договора и желая получить точный ответ о времени, которое необходимо для сношения с Копенгагеном. Все это те же черты, с какими он выступает и ранее, с тех пор как сам взял внешнюю политику России в свои руки: требование конкретных предложений и кратких, касающихся существа дела, ответов на ясно и прямо поставленные вопросы. Таким он выступал во время путешествия за границей в переговорах с бранденбургским курфюрстом и потом в Вене в переговорах с цесарскими министрами. И самая обстановка переговоров необычайна: в уединенной комнате у датского резидента, запершись на ключ, без участия министров, с глазу на глаз с иностранным дипломатом и только в присутствии переводчика, верного человека, датского же дипломата. Царь хочет вести и ведет внешнюю политику лично, окутывая ее строжайшей тайной, непроницаемой даже для руководителей его же собственного дипломатического ведомства. «Когда я еще спросил его, – продолжает свою депешу Гейнс, – к кому мне обращаться во время его отсутствия, предлагая для этого, к его удовольствию (avec son bon plaisir), Льва Кирилловича Нарышкина, его дядю и первого министра, он мне возразил, что он не желает, чтобы я к кому-либо обращался по этому делу, кроме него самого, и в случае, если бы он, вопреки ожиданию, не вернулся к тому времени, когда я буду иметь ответ от двора, мне будет позволено приехать к нему в Воронеж, в 130 лье отсюда». Передавая в депеше этот разговор и испрашивая приказаний, Гейнс находит момент для заключения союза очень удобным. «На это я должен покорнейше ожидать точных приказаний вашего величества: не есть ли теперь самое подходящее время, чтобы заключить здесь что-нибудь выгодное с этим монархом, и в таком случае не следовало бы терять времени».

Беседа с царем перешла на другую тему, также свидетельствовавшую о расположении царя к Дании. Петр сказал посланнику, что он намеревался во время своего путешествия приехать в Копенгаген повидать датского короля, для чего в Кенигсберге был уже нанят голландский корабль, но что его всеми силами удержал от этого бранденбургский курфюрст, ссылаясь на полученные известия о том, что в Балтийское море вошли французы с 20 военными кораблями. Эти известия оказались, однако, впоследствии, когда царь приехал в Голландию, ложными. Высказывая досаду на то, что не исполнил своего первоначального намерения, Петр прибавил, что этот визит может еще осуществиться в другое время, на что Гейнс отвечал комплиментом и сказал, что король охотно пришлет за ним корабли в Данциг или в другой порт, чтобы перевезти его в Копенгаген и даже немного покрейсировать по Балтийскому морю и посмотреть там гавани, возбуждавшие его любопытство.

Царь остался этим очень доволен и сказал, что, когда представится такой случай, он даст знать посланнику конфиденциально. «После этого, – заключает Гейнс свою депешу, – он приказал Бутенанту хранить в тайне все, что он слышал. Царь, доверяя его честности, не пожелал иметь другого переводчика. Я могу довольно хорошо объясняться с ним по-голландски, но во время речи ему иной раз недостает слов, и тогда надо прибегать к переводчикам. Когда все это кончилось, его величество позавтракал у комиссара Бутенанта и, послав за вице-адмиралом Крюйсом, отправился осматривать большой колокол в замке (Кремле), имеющий 92 фута в диаметре, так что под ним может повернуться человек на лошади». Благоволение к Гейнсу царь выразил еще и тем, что пригласил и его с собою в Кремль осматривать вместе с Крюйсом колокол, а затем отправился с ними обоими на обед к боярину Л.К. Нарышкину⁵².

На другой день после обеда посланник опять встретился с царем на прощальном пиру у Лефорта, с которого Петр в 6-м часу вечера выехал в Воронеж при звуках труб и пушек и при громких криках «Vivat!». Из Воронежа царь вернулся в Москву к Рождеству. Святки по обычаю проводились в шумных увеселениях, а затем в двадцатых числах января продолжался розыск над второй большой партией стрельцов, поглощавший внимание Петра. К тому времени Гейнс получил из Копенгагена необходимые ему приказания. Вести о намерении шведского правительства отправить в Москву посольство и опасение, что это посольство расстроит налаживающийся датско-русский союз, побудили Христиана V действовать более решительно, и он предписывал Гейнсу не только представить царю проект договорного акта, но и делать в этом проекте всякие изменения, какие угодно будет царю, не изменяя только существа двух параграфов проекта, касавшихся взаимной помощи и имевших значение «фундамента» всего дела (als das fundamentum des gantzen wercks). Гейнсу сообщен был также текст договора Дании с Августом II на тот случай, если бы опять зашла речь о составлении против Швеции тройственного союза⁵³. Посланник был, таким образом, в полной готовности продолжать начатые лично с царем переговоры. Однако переговорить с царем впервые по его возвращении из Воронежа ему удалось только 27 января 1699 г. в доме князя Б.А. Голицына, где царь проводил вечер, отдыхая после допроса стрельцов. «Я улучил время, – доносит Гейнс об этом свидании королю, – чтобы сообщить ему, что я имею ответ на все, что его величество мне поручал; он остался доволен и сказал мне, что через несколько дней он непременно будет у комиссара Бутенанта, так же как в прошлый раз, и что он меня о том уведомит; я должен согласиться подождать и тем временем все приготовить, чтобы сообщить ему проект, который ваше величество милостиво мне прислали, принимая все предосторожности и соблюдая, насколько будет осуществимо, тайну… Царь мне строго запретил говорить об этом кому-либо из его министров»⁵⁴.

Обещанное свидание состоялось 2 февраля, накануне казней, которым была подвергнута вторая партия стрельцов после январского розыска. «Согласно своему обещанию, – пишет Гейнс королю, – царь приехал к комиссару Бутенанту 2 февраля в исходе дня (`a la fin de 2 Feґvrier) в сопровождении своего первого переводчика и немногих незначительных лиц. Меня позвали. Царь сделал мне знак следовать за ним в отдельную комнату, приказал запереть двери и спросил, что я могу ему предложить. Я имел честь ему сказать, что «его величество без сомнения припомнит, что он мне поручил, и что я сделал все необходимое, чтобы получить от вашего величества удовлетворяющий ответ по всем пунктам. Он спросил сначала, нет ли у меня всего этого на письме, чтобы ему сообщить. И так как я сам лично переписал набело проект союза, который ваше величество удостоили мне прислать, то я вынул его из кармана с заявлением, что ваше величество убеждены, что царь увидит отсюда истинные намерения и что эти намерения удостоверят его во всем том, чего можно во всякое время ждать от великого друга, брата и союзника». Вероятно, эти последние заявления Гейнса показались царю слишком многословными, так что он нетерпеливо вырвал бумагу из рук посланника. «При этом его величество царь, – продолжает Гейнс, – почти вырвал у меня из рук (проект договора), сказав, что никто в мире его не увидит, кроме него и присутствовавшего присяжного переводчика, который должен перевести его на русский язык, что это скорее его, чем мое, дело все по возможности осторожно устроить (de menager le tout au possible) и что он мне даст ответ и сообщит свои соображения, через несколько дней. Я удержал у себя, государь, сепаратный и секретный параграф и открою его тогда только, когда получу положительное уверение со стороны царя, что дело одобряется, и это согласно с моими первыми инструкциями». После этого разговора Гейнс, следуя предписаниям короля, повторил «комплимент», сделанный на прошлом свидании, сказав, что король в высшей степени желает обнять царя в своих владениях и берет на себя заботу о его перевозе в Данию с наивозможнейшими удобствами. В ответ на это царь обнял Гейнса и сказал, что он также желает этого счастья, но что в настоящее время чувствует себя как бы в осаде со всех сторон, однако надо надеяться, что в будущем переезд по морю будет более свободным. Слова Гейнса, что путешествие можно было бы предпринять через Данциг или другой какой-либо порт, Петр прервал, заметив: «Не надо мечтать об этом при теперешних конъюнктурах, так как, кажется, нигде нет безопасности». «Я закончил пожеланием, – пишет Гейнс, – чтобы со временем царь нашел боґльшие удобства на этот конец, на что он улыбнулся и обнял меня второй раз. Затем он вернулся в первую комнату, где находился генералиссимус Шеин, встретивший его на дороге. Мы с Бутенантом предложили ему и его компании несколько стаканов напитков по обычаю этой страны, и после нескольких минут беседы царь удалился, весьма милостиво уверяя меня еще раз, что это его дело сохранить все в тайне и что я ничем не рискую с ним»⁵⁵.

Эти свидания царя с датским посланником, несмотря на всю тайну, которой они окружались, все же становились предметом разговоров и возбуждали зависть и интриги. Русские вельможи Л.К. Нарышкин, князь Б.А. Голицын и фаворит Лефорт были недовольны тем, что были обойдены при этих переговорах. Шведский резидент Книппер ревниво относился к тому расположению, которое царь выказывал Гейнсу, вел интриги против него, распространяя слухи о намерении Христиана V сблизиться со шведским королем, чтобы дискредитировать в глазах царя политику Дании и вселить в него подозрение к искренности датчан. Книппер старался возбудить среди бояр симпатии к Швеции, сблизился с Анной Монс и через нее стремился воздействовать на Лефорта. «Я не в состоянии выразить ревность, – пишет Гейнс, – которую эти приватные беседы с царем вызывают не только у шведского комиссара и его приверженцев, но также и у первых бояр и особенно у его превосходительства самого г. Лефорта; он меня спрашивал тоном полным ревности, однако в конфиденциальной форме, говорил ли я с царем». Такой вопрос Лефорт предлагал дважды: у бранденбургского посланника фон Принцена и на рауте у шведского резидента Книппера. Гейнс, однако, упорно молчал, помня решительное запрещение царя вступать в переговоры с министрами⁵⁶.

Итак, после разговора 2 февраля у Петра в руках был представленный Гейнсом письменный проект союзного договора⁵⁷, пока еще без сепаратного параграфа. Царь, однако, медлил ответом; он выжидал тогда вестей от П.Б. Возницына с Карловицкого конгресса. Гейнса он вновь увидел на прощальном обеде у Лефорта, опять перед отъездом в Воронеж⁵⁸. Он сказал посланнику, что вырабатывает ответ на его предложение, и пригласил его ехать за собой в Воронеж; там на досуге можно будет заняться переговорами. «Царь мне сказал мимоходом, – доносил об этой беседе Гейнс в депеше от 21 февраля датскому министру Иессену, – что ответ вырабатывается, и, уезжая в Воронеж, заявил мне, что ему здесь ни о чем невозможно вести переговоры вследствие множества затруднений, в которых он здесь находится, но что он надеется, – это были собственные выражения царя, – что я ему сделаю удовольствие и окажу дружбу, выражение слишком обязывающее (parole trop obligeante), если последую за ним в Воронеж; там будет более досуга обо всем со мною переговорить. Я счел, милостивый государь, своим нижайшим долгом, а также полезным для службы его величества (короля) заявить, что я вполне готов к этому, тем более что там мне будет удобнее посвятить его в содержание моих инструкций. Итак, было решено, что я поеду отсюда завтра с бранденбургским посланником, который уже получил отпускную аудиенцию, но сделает перед отъездом эту прогулку в Воронеж по просьбе царя, чтобы посмотреть приготовления к снаряжению значительного флота, которые, как все уверяют, невероятны (que tout le monde assure d’estre incroyables), и чтобы дать о них лучший отчет курфюрсту, его государю»⁵⁹.

VI. Продолжение переговоров с Гейнсом в Воронеже

Гейнс действительно выехал в Воронеж 22 февраля вместе с фон Принценом, с которым он старался завязать в Москве дружеские связи и о котором он наилучшим образом отзывается, не находя похвал его учтивости и порядочности («je ne scaurais d’ailleurs assez louer les civiliteґs du dit Envoyeґ et il passe dans l’esprit des gens pour tr`es honneste homme»⁶⁰.

В Воронеж Гейнс и Принцен прибыли 28 февраля, во вторник. Царь показал им работы по постройке флота, о которых Гейнс отозвался как о превосходящих всякое воображение. Через день по приезде посланников, в четверг 2 марта вечером, Петр уже имел с Гейнсом новый секретный разговор о союзе. «Его царское величество, – пишет Гейнс королю, – призвал меня в четверг вечером в свой кабинет с наиболее доверенным переводчиком, который дан был мне в качестве пристава на все время моего пребывания в Воронеже. Он подверг рассмотрению сообщенный ему мною проект союза, достав его из своей шкатулки, ключ от которой находился только у него самого. Царь не нашел почти никаких возражений, но он полагал, что проект слишком обширен (trop ample) и что самая тесная дружба в мире могла бы быть установлена посредством письма, подписанного собственноручно обоими монархами, где содержалось бы [условие] о взаимной помощи во всех случаях (sans exception) без обозначения quis fuerit aggressor vel non. Он мне также дал понять, что выражения договора слишком общи (eґstoient fort conceus in genere) и что там ничего не говорится, в частности, о Швеции. При этом я не мог уже долее удерживаться от сообщения ему секретного пункта, связанного с третьим параграфом союзного договора. Он остался им доволен и поручил мне изготовить через его переводчика перевод и сообщить ему завтра. Он стал опять повторять, что эта бумага слишком обширна, и сказал мне, что он не намерен сообщать что-нибудь из нее своим боярам, что он все сделает сам вместе со мною, но что изготовление формального трактата было бы для него очень затруднительно. Здесь я стал упрашивать его царское величество сообщить мне свои мысли на письме и о том, как, по его мнению, это может быть улажено его собственноручным письмом и взаимным письмом вашего величества, [прибавив], что я ему отвечаю за секрет, что, кроме вашего величества и нескольких министров вашего совета, его письма никто не увидит и что я испрошу приказания и ответ вашего величества. Царь мне сказал, что он это сделает и что он так сделал с курфюрстом Бранденбургским, о чем никто не знает и о чем он мне конфиденциально сообщил; что необходимо также привлечь (de menager aussi bien) этого курфюрста, как и короля Польского, что таким манером дело (le party) будет сильнее. Я ответил, что ваше величество не уклонитесь от этого, но постараетесь привлечь курфюрста к тем же интересам. Царь просил меня затем сообщить ему содержание трактата, который имеется у вашего величества с королем Польским; я счел сообразным с моими инструкциями изъявить готовность к этому и распорядился о переводе главных параграфов, могущих иметь отношение к союзу с этим двором. Но к несчастию, на следующий день наши переговоры были прерваны неожиданно пришедшим сюда известием о смерти Лефорта». (Не о смерти, а о тяжкой болезни, что заставило, однако, Петра 4 марта выехать в Москву.) «Так как его царское величество, – продолжает Гейнс, – сказал мне, что ему будет невозможно делать что-нибудь со мною в Москве, я должен был решиться ждать его возвращения здесь, чем царь остался доволен»⁶¹.

Из Москвы Петр вернулся 18 марта. Вслед за ним приехал боярин Ф.А. Головин, который был теперь посвящен в секрет переговоров. «Это боярин с большими заслугами, – характеризует его Гейнс, – таким его считают все в этой стране; царь ему более всего доверяет… Я думаю, что царь поручит ему вести дело переговоров со мною, чтобы дать мне какой-нибудь положительный ответ. Как только этот боярин приехал, он тотчас же посетил меня и сказал мне, что сообщит мне в иное время о делах, которые царь ему поручает. Это обычный образ действий (train) этого двора, где слишком большая поспешность может все испортить». Переговоры откладывались, конечно, потому, что результаты Карловицкого конгресса были найдены неудовлетворительными; двухлетнее перемирие с Турцией казалось недостаточным, чтобы начинать войну на севере. Петр твердо решил не начинать ее раньше, чем заключит с Турцией прочный мир; поэтому и не было побудительных причин торопиться с северными союзами. Впрочем, Гейнс ежедневно встречался и беседовал с царем и в этих беседах мог убедиться, насколько он увлечен мыслью о том, чтобы завести флот на Балтийском море и приобрести там гавань. «Я слышал это, – пишет Гейнс, – из собственных уст царя». Эти беседы, «petits propos», по выражению Гейнса, велись, надо полагать, на работах по сооружению флота, о которых посланник сообщал, что они идут превосходно. «Корабли украшены драгоценной позолотой и великолепно экипированы (precieusement doreґes et assez magnifiquement eґquippeґes), и будет как бы чудо видеть эти махины вышедшими из этих стран, дело беспримерное с тех пор, как Русь существует⁶². При всем том многого еще недостает для того, чтобы флот был в полном порядке, но и Рим не в один год выстроен, как говорил мне иной раз сам царь во время моих бесед с ним»⁶³.

Только 21 апреля, собираясь уже отплывать из Воронежа в Азов, Петр вернулся к проекту договора, предварительно предложив Гейнсу обсудить проект вместе с Головиным. «После многих откладываний и отсрочек, – доносил посланник об этой аудиенции королю, – мы, наконец, подошли к делу и, после того как мы с упомянутым боярином рассмотрели статью за статьей сообщенный мною царю по приказанию вашего величества проект союза, царь, наконец, призвал меня 21 апреля вечером в свой кабинет, где двери были заперты и присутствовали только царь, упомянутый боярин, присяжный переводчик и я. Его величество, предъявляя бумаги, которые он вновь просмотрел и которые принял на хранение по его приказанию боярин, сказал мне, что более нечего менять в статьях этого проекта и что он хорошо видит, что ваше величество приняли во внимание его, царя, интересы как свои собственные, и что он, царь, рад, что дело кончается так, как ваше величество этого желали, с одной только оговоркой, что, пока не будет по-настоящему (effectivement) заключен мир с Портою, этот трактат не может быть обращен к исполнению (sortir son effet). Я предложил, с одобрения царя, к первой секретной статье еще сепаратную и секретную статью касательно мира с турком. Царь сказал мне, что он уже думал об этом, и боярин Головин вынул из кармана бумагу, которую он составил на этот конец и которую царь приказал перевести и дать мне для сообщения вашему величеству. Царь мне сказал затем, что его твердое решение, чтобы трактат с присоединением этой статьи к сепаратной статье, касающейся выполнения союза (l’effet de l’alliance), был заключен и ратификован по его возвращении и как можно скорее. Я, в свою очередь, ему ответил, что я не премину испросить последние приказания о том вашего величества, но необходимо условиться, каким образом царь желает, чтобы этот трактат был ратификован; я знаю хорошо, что в России – обычай делать это с церемониями с целованием креста и с другими подобными обрядами, но это вызовет большую молву, и, если его величество царь находит уместным подписать трактат сам, как ваше величество то сделаете со своей стороны, можно будет обойтись без всего остального. Так как царь желал, чтобы все дело было в крайнем секрете, то это будет лучшее средство успеть в этом, и я могу его уверить от вашего величества, что все будет сохранено в тайне и что будет только очень немного особ при вашем величестве, которые будут знать об этом. Царь ответил, что это необходимо и что ради этого он подпишет трактат сам, дав мне руку в том, что все, что он только что сказал, будет твердо, и поручив мне уверить ваше величество в его искренних намерениях и в его дружбе. В то же время его величество очень извинялся, что его решение так долго оттягивалось, говоря, что он имел для этого некоторые резоны, и прибавил очень обязательное заявление в следующих собственных выражениях: что медленно делается, то долго длится (ce que se fait lentement dure aussy longtemps). Боярин Головин, чтобы поддержать в нем его доброе настроение, предложил ему чарку восхитительного вина, которое Головину прислали в подарок из-за границы. Царь поднес ее мне за успех установления постоянной дружбы с вашим величеством, которая укреплена будет этим трактатом. В заключение было принято, что я получу ратификацию вашего величества, на которую царь готов будет по возвращении из Азова обменять свою, подписанную его собственной рукой.

Вот, государь, некоторый результат переговоров, которые вашему величеству милостивейше угодно было мне поручить, и я повергаю на ваше усмотрение, не найдете ли, ваше величество, уместным дать мне полномочие по почте или присылкой специального курьера кончить это дело по возвращении царя в Москву, которое, как уверяют, состоится в конце будущего июля или в начале августа. Почта не очень надежна, а курьер может вызвать некоторую молву; разве только ваше величество найдете какого-либо верного и уважаемого человека, который под предлогом поисков какой-либо должности в русской военной службе привезет мне от вашего величества депеши, говоря по дороге, что он только простой пассажир, и который вернется под предлогом, что не нашел себе здесь места; необходимо только снабдить его хорошими паспортами»⁶⁴.

Итак, на аудиенции 21 апреля текст союзного договора с двумя сепаратными и секретными статьями был принят, и состоялось соглашение о форме будущего окончательного его утверждения в виде обмена экземпляров, подписанных государями. По существу, следовательно, договор с Данией был заключен 21 апреля, что Петр и засвидетельствовал, подав руку Гейнсу и выпив с ним за успех дела, так что для будущего оставалась только формальная сторона. Царь сам вел все это дело с Гейнсом, только в последний момент присоединив к переговорам Ф.А. Головина. Посольский приказ – дипломатическое ведомство – оставлен был совершенно в стороне; для него происходившие переговоры должны были быть тайной. Чтобы сделать эту тайну еще непроницаемее, Петр счел нужным прибегнуть к хитрости и отклонить подозрения, которые могло возбудить в Посольском приказе долговременное пребывание в Воронеже датского посланника. «Царь дал мне понять, – продолжает Гейнс, – что для того, чтобы лучше скрыть дело, было бы недурно, если бы я ему представил другую какую-либо записку, которую можно бы было послать в канцелярию и которая не касалась бы этого секретного союза… Я согласился и сообщил, что имею еще одно важное дело, которое ваше величество мне поручили касательно границ в Лапландии, а также торговли и рыбной ловли в Коле и которое я также надеюсь иметь счастье кончить с министрами, каких царю угодно будет назначить для этой цели. Царь остался этим очень доволен и поручил мне доставить записку по этому предмету, что я и сделал»⁶⁵.

Посмотрим теперь на содержание этого договора с Данией, текст которого был предложен датским правительством, переведен на русский язык и в окончательной форме принят на аудиенции 21 апреля в Воронеже. Петр верно отзывался о нем как о слишком многословном (trop ample); действительно, трудно было бы облечь очень простое содержание в более пространную словесную форму. Он состоит из одиннадцати основных и открытых статей, составляющих «главный трактат» (Haupttractat), и двух сепаратных и тайных статей, приложенных к главному. В главном трактате, следуя порядку статей, говорится, что этим трактатом не только обновляются, подтверждаются и укрепляются прежние договоры, но и вновь устанавливается союз в таком смысле, чтобы заключающим договор государям друг другу верно радеть и помогать, а всякий убыток и урон отвращать и остерегать. В союз включаются все принадлежащие каждому из государей земли и все те, которые впредь принадлежать будут. Эта статья относилась, разумеется, не столько к России, совершенно уже объединенной под единодержавием московского государя, сколько к Дании, которая все еще представляла собой некоторый феодальный комплекс мелких и мельчайших государственных единиц. Великий князь Владимирский или Тверской в титуле московского государя были уже не более как историческими воспоминаниями, тогда как наименования: король Норвежский, герцог Шлезвигский и Голштинский, Стормарнский и Дитмарсенский и граф Ольденбургский в титуле датского короля были еще обозначениями существующей действительности: эти отдельные земли были еще особыми политическими единицами, каждая со своими особыми правами.

Наиболее существенное значение из открытых статей имела третья, развивающая подробнее то определение союза, о котором сказано в первой. Третья статья гласит, что в случае нападения с чьей-либо стороны на одно из договаривающихся государств, другое – через три месяца по получении об этом уведомления – должно прийти на помощь и разорвать мир с нападающим. Четвертая и пятая статьи вносят некоторые оговорки относительно этой помощи, именно: помогающая сторона в течение указанных трех месяцев, прежде чем объявлять войну напавшему, может сделать попытку воздействовать на напавшего какими-либо мирными средствами, например через отправку к нему посольства, или как-нибудь иначе; но если эта мирная попытка в течение трех месяцев не удастся, тогда союзная сторона должна оказать потерпевшей стороне военную помощь, причем эта военная помощь оказывается безвозмездно (ст. 5). Следующие пять статей (6—10) касаются деталей союза; государи обязываются: сообщать друг другу обо всем, что будет к пользе каждого; не заключать каких-либо договоров с посторонними государями, вредных союзу; пригласить к союзу и короля Польского; впоследствии приступить к заключению торгового договора. Союз не прерывается смертью одного из государей; в мирное время в таком случае договор обновляется, во время же войны наследник умершего государя исполняет договор без его обновления. Последняя, 11-я, статья главного трактата говорит о подписании трактата собственной рукой каждого государя и о размене экземпляров его в Москве. Главный трактат заканчивается формулой обещания как от самого государя, подписывающего трактат, так и за его наследников верно соблюдать союз «во всех статьях, пунктах, определениях и содержаниях» и т. д.

Из двух сепаратных статей в первой говорится, что так как договаривающиеся государства находятся одно от другого в дальнем расстоянии, а особливо так как «его царское величество ныне никакого пристанища на Балтийском море не имеет» и вследствие этого непосредственное соединение вооруженных сил союзников невозможно, то поэтому помогающая сторона должна действовать вооруженной силой против «нападателя и оскорбителя вблизи во отстоющих местах», т. е. вблизи, где удобно, от своих границ. Во второй сепаратной статье говорится, что царь будет приводить договор в исполнение только по заключении постоянного мира с Турцией. Эти сепаратные статьи заканчиваются такой же ратификационной формулой обещания, как и главный трактат, предшествующий подписи и печати государей⁶⁶.

Таково в возможно кратких словах содержание договора. Как видим, о Швеции и в нем ни слова не говорится; но, конечно, эта держава разумеется в нем в качестве «нападателя и оскорбителя», против которого союзники должны совместно действовать и против которого, в частности, Петр должен был начать действовать поблизости от своих границ.

VII. Отправление посольства в Голландию

Ведя переговоры о союзе с Данией и подготовляя отправление посольства Украинцева в Константинополь, Петр одновременно с этим давал там же, в Воронеже, указы о снаряжении посольства в Голландию. Отправление посольства в Голландию вызывалось тем соображением, что Голландские Штаты могут оказать содействие мирным переговорам с турками в Константинополе. Припомним, что голландский посол в Константинополе Колерс был вместе с английским послом лордом Пэджетом посредником на Карловицком конгрессе; роль посредника он мог продолжать теперь в Константинополе при том завершении Карловицких переговоров, к какому должна была привести миссия Украинцева, имевшая целью обратить заключенное в Карловице двухлетнее перемирие в вечный мир. Вот почему и важно было заручиться содействием Штатов, тем более что их содействие было в то же время и содействием Англии, с которой Штаты были тогда в теснейшем союзе и с которой были связаны личной унией (Вильгельм III был одновременно королем Англии и штатгальтером Голландии). Надо думать, что имелось также в виду привлечь обе эти державы на свою сторону в предстоявшей войне со Швецией или, по крайней мере, отвлечь их от Швеции.

В назначении посольства в Голландию, как и в ведении переговоров с датским посланником и в приготовлениях посольства Украинцева в Константинополь, Петр проявляет большую личную инициативу, сам отдает распоряжения, которые облекаются в форму именных указов за скрепою думного дьяка Н.М. Зотова, начальника его походной канцелярии, и идут в Москву по соответствующим приказам. Послом по личному, конечно, выбору царя был назначен один из самых близких к нему людей ближний окольничий Андрей Артамонович Матвеев, находившийся тогда при царе в Воронеже. Указ о назначении был ему «сказан в самый светлый праздник» – 9 апреля, причем «сказывал ему тот его царского величества указ думный дьяк Никита Зотов»⁶⁷. Затем последовал ряд именных указов, касавшихся организации посольства: 16 апреля о назначении Матвееву жалованья на первый год по 16 апреля 1700 г. – 2500 рублей, на следующие годы по 2000 рублей на год⁶⁸; 20 апреля установлен был наместнический титул посла (как известно, московские послы за границей титуловались наместниками разных городов). Петру в этот день доложена была для выбора роспись свободных наместничеств: «А ныне порозжие наместничества, и никто ими не пишется»: Смоленское, Ярославское, Обдорское, Суздальское и Муромское с указаниями, кто за последние годы титуловался этими наместничествами. Царь выбрал для Матвеева титул наместника Ярославского⁶⁹.

К 27 апреля, ко дню отъезда Петра в Воронеж, установлен был личный состав посольства. С ближним окольничим Матвеевым отправлялся дьяк Посольского приказа Иван Волков, семеро стольников в качестве посольских дворян⁷⁰, переводчик Петр Вульф и трое подьячих: старый – Малороссийского приказа Петр Курбатов и двое молодых Посольского приказа: Михаил Аврамов и Лука Мозалевский. Позднейшими распоряжениями из Азова, переданными в Москву боярином Ф.А. Головиным, к составу посольства были присоединены еще лекарь Аптекарской палаты иноземец Болдуин Эндрюс и священник дворцовой церкви Св. Екатерины, «что в верху», Христофор Ростовецкий, человек, близкий к Иоанну Поборскому, ездившему за границу с великим посольством в 1697–1698 гг., и, вероятно, назначенный по его рекомендации⁷¹. 27 апреля Матвееву выданы были в Воронеже: посольский наказ за приписью находившегося тогда там Е.И. Украинцева, государева грамота к Голландским Штатам, верющая и проезжая грамоты. Этот наказ был открытый, формальный, касавшийся лишь разного рода посольских церемоний; кроме него Матвееву вручен был еще тайный наказ, которым определялось существо его посольства: «А для каких дел они, послы, к Галанским Статом посланы и для чего им в Галанской земле жить велено, и о том о всем дан им великого государя тайной наказ»⁷².

В летние месяцы 1699 г. в Москве между Посольским и другими приказами шла обычная переписка по делу о снаряжении и отправке посольства: велись сношения с Разрядом о личном составе посольства, о присылке в Посольский приказ назначенных в состав посольства дворян; с Большой казной – о выдаче посольскому персоналу жалованья; с Сибирским – о присылке для посольства на триста рублей собольих мехов; с Большим дворцом – о снабжении посольства съестными припасами и напитками на дорогу; с Ямским приказом – о подводах. И по отъезде из Воронежа в Азов Петр не переставал лично следить за сборами посольства и время от времени вмешивался в это дело, действуя именными указами, скрепленными Зотовым, или распоряжениями, отдаваемыми через Головина и Украинцева. Так, по его именному указу с послами была отпущена из Оружейной палаты походная церковь: «Церковь камчатая со всеми надлежащими утварьми»⁷³. Заслуживает быть приведенным здесь его именной указ, свидетельствующий о готовности Петра идти навстречу всякому желанию русских людей обучаться за границей. Два сына отправляемого с Матвеевым дьяка Посольского приказа Ивана Волкова, Борис и Петр, надо думать по ходатайству отца, были причислены к посольству в качестве посольских дворян сверх прежних семи с тем, чтобы за границей им обучаться языкам и наукам. «207-го июня в 26 день [в Азове] великий государь (т.) указал по своему, великого государя, именному указу дьяка Ивановым детям Волкова Борису да Петру в нынешнем посольстве в Галланской земле с окольничим Андреем Артемоновичем Матвеевым быть во дворянех. И, будучи при том посольстве, учитца им неотложно, где пристойно, с великим прилежанием латинского и немецкого и иных языков и наук. А для того научения свое великого [государя]⁷⁴ жалованья им ныне дать и впредь давать в равенстве с дворяны, которые при том же посольстве с окольничим Андреем Артемоновичем будут. И сей свой, великого государя, указ в Посолском приказе записать в книгу. Думной дьяк Никита Зотов»⁷⁵.

Несмотря на близость Матвеева к Петру и на личное участие царя в деле о снаряжении посольства в Голландию, приказная машина в Москве работала по обыкновению медленно, с задержками и взаимным сваливанием вины в этой задержке одними приказами на другие. Перед самым отъездом посольства, в начале августа 1699 г., начальник Большой казны князь П.И. Прозоровский отказал посольству в выдаче прогонных денег, которые оно рассчитывало получить из этого приказа, так что Матвеев принужден был обратиться с жалобой к начальнику Посольского приказа Льву Кирилловичу Нарышкину и просить его содействия. «Премилостивой батко и государь мой Лев Кириловичь, – писал он ему в письме, – выну (sic) радостно о Господе здраствуй. Горько слезную мою просьбу к тебе, государю моему, доношу и самую остановку надлежащего мне в предприятый путь мой объявляю дела. Продержав меня, князь Петр Иванович Прозоровской до сих часов по памяти из Посолского приказу в прогонных всех денгах отказал и память с отповедью из приказу Болшие казны в Посолской приказ велел послать, что никому посолским персонам из того приказу не давано, а всегда даваны из того приказу, от-куду посылка, и прежде бывшим послом даны из Посолского приказу, также и господину Украинцеву, а не из Болшие казны прогоны. А ныне, премилостивой государь мой, сугубые из того напасти спеют: первое, от того неотпуска своего государева гневу опасен, а я не за свою волю коснею; второе, и время летнее тратится, чтоб не испустить его и горших убытков, паче же самого безпутства (т. е. порчи дорог) не принять и бедства. Сотвори, премилосердый государь мой, милость последнюю со мною, рабом своим, и не отпусти меня в таковой дальний путь с горестию и слезами от милости своей. Прикажи из каких возможно доходов те прогоны выдать из Посолского или из Новгородского приказов без задержания и указ свой с подкреплением к дьяком послать, потому что и так они, один на одного перепираяся, и по се число во всем том задержание в настоящее мое дело чинили, чтоб, премилостивой государь мой, выбресть мне при помощи Господни безотложно завтрашнего дни впредь приспетой тот путь мой. И чтоб те прогоны по прежнему указу твоему, государя моего, и милостивому твоему слову в оба пути были выданы; если ныне мне по твоей, государя моего, милости при себе не выходить, впредь чрез писма свои получить будет зело трудно. Также и тем не повели впредь в сем мною образца учинить.

К сему милости прошу к Кирилу Алексеевичу [Нарышкину⁷⁶] о милостивом писании о себе. Вечный раб твой, яко на сущее лице зря твое, государя моего, премилостивое ко мне, Андрюшка Матвеев лицеземно челом бью»⁷⁷.

Это письмо Матвеева Л.К. Нарышкин препроводил в Посольский приказ со своей резолюцией к дьякам: «Выдайте, дабы тем не задержан был, а сие письмо привези ко мне. Л.Н. (т. е. Лев Нарышкин) поклон». На снятой в Посольском приказе копии письма помета: «Прислал сие письмо ближний боярин Лев Кириллович Нарышкин августа в 4 день и по сему письму тем послом всем прогонные деньги даны из Володимерского приказу (из Владимирской чети) из четвертных доходов». Посольство тронулось в путь из Москвы 6 августа⁷⁸.

Керченский поход

Петр I

Гравюра Б. Фогеля. 1737

По оригиналу Я. Купецкого. 1711

VIII. Приготовления к походу

Еще во время пребывания Петра в Амстердаме разрабатывался план морского похода против турок; для этой цели и строился воронежский флот. Разрабатывались технические подробности плана: были, например, сделаны вычисления, сколько понадобится разного рода провианта на 20 000 человек в течение года⁷⁹, и отдавались распоряжения о заготовке такого провианта. Однако с заключением Карловицкого перемирия этот план отпадал, и флот, служа в дальнейшем угрозой Турции и оказывая свое влияние на ход будущих дипломатических переговоров, должен был все же в ближайшее время оставаться в бездействии. Вопрос об этих дипломатических переговорах занимал в то время значительную долю внимания Петра. Предстояло краткосрочное двухлетнее перемирие превратить или в вечный мир, или, по крайней мере, в длительное перемирие. Решая этот вопрос, Петр послушался советов, данных ему в письмах Возницына с Карловицкого конгресса: переговоры вести в Константинополе и отправить туда ради этой цели незнатного, но умного человека⁸⁰. Выбор его пал на заведовавшего Посольским приказом думного дьяка Емельяна Игнатьевича Украинцева, который как нельзя более удовлетворял обоим поставленным Возницыным условиям: был человек незнатный, из простых провинциальных служилых людей, но умный делец, в десятилетнем управлении Посольским приказом приобретший значительный опыт в дипломатических делах. Может быть, в связь с проектом назначения Украинцева послом в Константинополь следует ставить известие Корба в его дневнике под 12 марта: «У думного посольской канцелярии Емельяна Игнатьевича Украинцева отнята почти всякая власть по его должности и временно поручена мнимому патриарху Никите Моисеевичу (Зотову)»⁸¹. По официальным документам Е.И. Украинцев во второй половине марта продолжает стоять во главе Посольского приказа. Возможно, что известию Корба следует давать такое объяснение: Н.М. Зотов в походах Петра в Воронеж заведовал походной канцелярией при государе и был докладчиком по иностранным делам, бумаги по которым составляли значительную часть делопроизводства этой канцелярии. Так как с отъездом Петра в Воронеж центр тяжести дипломатических дел переносился туда же, то естественно, что канцелярия при царе получала перевес над Посольским приказом и Н.М. Зотов получал преимущество перед Е.И. Украинцевым. Возможно и то, что в этот приезд Петра в Москву на похороны Лефорта стали уже говорить о предстоящем назначении Украинцева, что и подало повод Корбу записать приведенное известие. Указ о назначении Украинцева был дан в Воронеже 2 апреля, в Вербное воскресенье. «207 году апреля во 2 день, – записано в Дворцовых разрядах, – великий государь указал по именному своему, великого государя, указу и по письму с Воронежа быть в Цареграде у султана Турецкого чрезвычайным посланником думному дьяку Е.И. Украинцеву и с Москвы ехать ему на Воронеж без мотчанья. А с ним быть во дворянех, кто с ним похотят, да из Посольского приказу подьячим старому да молодым, сколько пристойно. Сесь великого государя указ послан к Москве с Воронежа через почту вышеписанного апреля 2 числа, а на Москве подан и ему, думному дьяку, о том сказано апреля ж 6 числа»⁸². Вероятно, к этому дню надо приурочивать короткую записку Петра к Т.Н. Стрешневу, гласящую: «Князь Борису Ивановичу Прозоровскому и Емельяну Украинцову объяви указ, чтоб они немедленно сюда были и взяли с собою трех или четырех человек подьячих»⁸³.

С отменой морского похода против Турции мысль о выходе флота в Черное море из сознания Петра не исчезла; она теперь соединилась с мыслью об отправлении Украинцева в Константинополь, и отсюда возник план отправить посланника непременно на военном корабле, с тем чтобы флот проводил его до первого лежавшего на пути турецкого города – Керчи. К осуществлению этого плана делались приготовления во вторую половину марта и в апреле. Снаряжались суда флота. К плаванию предназначено было двенадцать кораблей, из них пять должны были двинуться из Воронежа; это были корабли: «Отворенные врата», «Меркурий», «Сила» и «Цвет войны», выстроенные кумпанствами князя Прозоровского, князя Львова, князя М. Черкасского и князя Троекурова, и один бомбардирский корабль «Миротворец», построенный гостиным кумпанством. Остальные семь кораблей должны были отправиться к Азову с мест своей постройки: с Хопра и из городка Паншина. Вместе с этими крупными морскими единицами в состав приготовлявшейся к плаванию эскадры включались еще суда легкого типа: 4 галеры, построенные духовными кумпанствами, а также 13 бригантин и 11 галиотов, представлявших собою гребные суда, приспособленные к плаванию по мелким водам⁸⁴.

Для перевозки грузов до Азова служили речные суда – струги, обслуживавшие транспорт по Дону еще и до Петра. Струги в числе 117 составляли как бы обоз эскадры; часть их была нагружена перевозившимися в Азов предметами морского снаряжения, часть отдана дворцовому ведомству под дворцовое имущество и запасы; наконец, часть роздана была под багаж и запасы сопровождающим царя лицам. Сохранилась ведомость об этой раздаче стругов, и из нее видно, как устроено было дворцовое хозяйство в походе Петра. Как будто отдельные кремлевские хозяйственные «дворцы», эти отделения приказа Большого дворца были перенесены теперь на воду и должны были плыть с царем из Воронежа в Азов. Так в этой ведомости значатся струги, отданные «на Хлебенной дворец под уголья и под дрова», «струг прорезной», отданный подключнику Кормового дворца «под живую рыбу», струг, отданный подключнику Сытенного дворца, струг «под дворец для поклажи льду», струг, предоставленный конюшенному ведомству «под кони государевы», два струга крытых под аптеку. Один из стругов был выдан Петру в его личное пользование, что видно из записи: «Апреля в 21 день отдан струг крытый капитану Петру Михайлову, а рос-писался в том струге Преображенского полку капрал Иван Тельной»⁸⁵. Из той же ведомости по записям о стругах, розданных сопровождавшим царя лицам, виден состав этих лиц: бояре – князь Б.А. Голицын, князь Я.Ф. Долгорукий, Т.Н. Стрешнев, князь Ю.С. Урусов, князь М.Н. Львов, командовавший Преображенским и Семеновским полками генерал А.М. Головин, окольничий князь Ю.Ф. Щербатый, ближние стольники – князь Ф.Ю. Ромодановский, И.И. Бутурлин, постельничий Г.И. Головкин, фаворит А.Д. Меншиков, именитый человек Г.Д. Строганов. Командование двигавшейся к Азову эскадрой было сформировано следующим образом: во главе всех морских сил был поставлен в звании адмирала или генерал-адмирала Ф.А. Головин⁸⁶. Дипломат, автор Нерчинского договора, великий посол в 1697–1698 гг. Ф.А. Головин в морских делах был, вероятно, столь же компетентен, как и предшественник его по адмиральскому званию Лефорт: проплыть небольшое расстояние во время Великого посольства по Балтийскому морю и переплыть дважды пролив между Голландией и Англией и в обоих случаях в качестве пассажира – не значило еще приобрести необходимый морской стаж для занятия высшей должности во флоте. Очевидно, занимая эту должность, Головин был только парадной фигурой, за которой прятался сам Петр, избегавший всегда первой роли и предпочитавший развивать энергию и распоряжаться, прикрываясь именем другого. Генерал-адмирал Ф.А. Головин в Азовском походе 1699 г. имел то же значение, которое в походе 1696 г. имел генералиссимус А.С. Шеин. Второе место в командовании флотом занимал нанятый в предыдущем году в Голландии опытный моряк капитан Крюйс (или Крейс. – Ред.), получивший от Петра звание вице-адмирала.

Контр-адмиралом, или, по-тогдашнему, шаутбейнахтом, был также нанятый в Голландии фон Рез. Отдельными кораблями командовали капитаны и комендоры, все иностранцы; исключение составлял капитан Петр Михайлов – сам царь. Экипаж флота составили нанятые за границей матросы, а также солдаты Преображенского и Семеновского полков, и раньше, в 1696 г., несшие морскую службу на галерах. Этих солдат числилось 2684 человека. В состав экипажа вошли также и стольники, посылавшиеся за границу в 1697 г. для обучения морскому делу и в марте, как мы видели, вызванные Петром в Воронеж⁸⁷.

6 апреля, в четверг на Страстной неделе, Петр писал в Москву Адаму Вейде. Из ответа Вейде видно, что царь поздравлял его в этом письме с наступающим праздником Пасхи, бывшим в тот год 9 апреля. Вейде, очевидно намекая на предстоящий морской поход, высказывал царю надежду, что Господь Бог «управит путь его сохранно и даст всему ему намерению доброе и радостное исполнение»⁸⁸. 21 апреля прибыл в Воронеж думный дьяк Е.И. Украинцев с частью формируемого для отправки в Константинополь посольства. В тот же день он был принят царем: «великого государя, его царского величества, пресветлые очи видел и у его государской руки был того ж числа», как он записал в «Статейном списке» своего посольства⁸⁹. 25 апреля, как сообщает вице-адмирал Крюйс в журнале, веденном им во время этого похода, царь приказал ему произвести учение всем русским дворянам, которые обучались за границей морскому делу. Эти дворяне, пишет Крюйс, «все экзерциции на корабле учинили, сколько на якоре стоя то исполнить можно, которые к великому удовольствию его величества и всех бояр и отправлены»⁹⁰.

Приготовляясь к отплытию эскадры из Воронежа, Петр сам составил инструкцию о порядке ее движения. «Указы и разделение, – пишет Крюйс в дневнике, – как каждой части по дороге к Азову себя держать надлежало, изволил его величество сам сочинять и всем офицерам раздать». Это, вероятно, та инструкция о сигналах, которая была тогда собственноручно Петром написана под заглавием: «Нужные сигналы, которыя надлежать в семъ походѣ по Дону». Инструкция предписывает судам не отставать от командирского корабля под угрозой штрафа, предусматривает случай аварии в виде повреждения судна или посадки его на мель и устанавливает сигналы в этих случаях; далее устанавливает сигналы для поднятия и для бросания якоря, для приставания к берегу, для сбора офицеров на командирский корабль и для приготовления к бою⁹¹.

IX. Путь от Воронежа до Азова

27 апреля, в четверг, перед отъездом из Воронежа Петр принимал доклад Е.И. Украинцева и отдал ему некоторые распоряжения, касавшиеся состава посольства⁹²; вероятно, в связи с этим докладом посланы были к турецкому султану и крымскому хану царские грамоты с уведомлением об отправлении чрезвычайного посланника⁹³. В тот же день двинулась в путь эскадра. «И были на Воронеже, – читаем в «Юрнале», – апреля до 27 числа. А в 27 день с Воронежа пошли в Азов 4 галеры, кораблей также несколько, брегантиров и галиотов, то есть в четверток. И вышед с Воронежа стояли на устье реки Воронежа до 30 числа; и с 30 числа, то есть в неделю, пошли в путь»⁹⁴. Плавание по Дону продолжалось более трех недель. 1 мая были в городе Костенске, где остановились на двое суток. 4 мая миновали город Урыв; к вечеру подошли к Коротояку. Здесь ожидал Петра князь Б.А. Голицын, угостивший его и свиту обедом. «Прибыли… к последнему российскому городу Коротояку, – записано в журнале Крюйса, – где князь Б.А. [Голицын], государственный гофмейстер, на своих судах его величество ожидал. Коль скоро под город подошли, была пальба из всех пушек и мушкетов, на что потом от его величества со имеющих при себе кораблей и галер ответствовано. Его величество и знатнейших господ просил к себе на обед князь Борис Алексеевич. Потом его величество смотрел кораблей, которые там строены, к великому удовольствованию». В Коротояке строился кумпанством князя Я.Ф. Долгорукого корабль «Еж», который и был осмотрен царем⁹⁵. 5 мая двинулись в дальнейший путь. 6-го, по свидетельству Крюйса, были в Дивногорском монастыре. «Монастырь, – пишет Крюйс, – в мел-ной (т. е. меловой) горе длиною 400 футов высечен и 9 футов шириною, стоя на своих натуральных столбах, в нем хитростно высеченных, в котором изрядная церковь есть с покоями принадлежащими. Недалеко от того стоит деревянная каплица, в которой монахи зимою службу Божию отправляют. Сии люди живут зело благоговейно и не едят ничего, кроме рыбы. Его величество изволил со всеми при себе имеющими господами там кушать; в которое время немалая пушечная пальба с кораблей была. До каждый раз монахи уклонялися и затыкали руками свои уши. Отзыв пушечной стрельбы в высокой горе толь наижесточае. Между тем играли на трубах и били в литавры не мало. Сие было впервые, что сие изрядное увеселительное место, которое по справедливости назвать парадижем Российской земли и которое всем к человеческому пропитанию преисполнено, такою великою магнифициенциею почтено было… По окончании обеда дан сигнал к походу»⁹⁶.

В воскресенье 7 мая миновали устья рек Битюга и Калитвы. 8-го к вечеру подошли к городку Донцу. Отсюда на другой день, 9 мая, Петр писал в Москву Кревету: «Min Неr. Письма всякие, которые остались после Яна Деня корабельного дела и ныне у вас обретаются, прошу, чтоб на руской язык переведены были, в чем не сумневаюсь. Piter. 3 Донецкова, маия 9 den 1699»⁹⁷. Письмо это показывает интерес Петра к бумагам скончавшегося недавно любимого корабельного мастера. 9 же мая пошли из Донца в дальнейший путь. «Отсель пошли (далее), – записывает «Юрнал», – пред вечером проехали город Караку на правой стороне, проехали ж город Микулин, в ночи проехали Тишанку на левой стороне, в ночи проехали Решетов на левой стороне». 10 мая проплыли мимо города Вешки и устья реки Хопра, где расположен городок Усть-Хопер; строившиеся здесь кумпанствами князя Б.А. Голицына, князя Ф.Ю. Ромодановского и стольника Ивана Большого Дашкова три корабля: «Без-боязнь», «Благое начало» и «Соединение» – ушли уже ранее к Азову⁹⁸. Перед утром миновали реку Медведицу, впадающую в Дон с левой стороны. 11 мая проплыли мимо городков Распопина, Клецкого и Перекопского, где стояли ночь. Двинувшись утром, прошли городки Григорьевский, Сиротин и подошли к Иловле, где ночевали. 13-го отправились в путь перед полуднем и прибыли к городку Паншину, где сделали остановку до 16-го. В Паншине выстроены были кумпанством Л.К. Нарышкина и тремя кумпанствами именитого человека Строганова четыре барбарских корабля: «Крепость», «Скорпион», «Флаг» и «Звезда», отправившиеся в Азов еще до прибытия Петра в этот город⁹⁹. Здесь велись переговоры между донскими казаками и калмыками, собравшимися под Паншином на противоположных берегах Дона. Казаки в числе от 12 000 до 13 000 стояли на правом, а калмыки в числе 15 000 на левом берегу. Этими переговорами объясняется и остановка под Паншином на три дня. Кроме того, Петр поджидал прибытия вице-адмирала, который подошел к Паншину только 15 мая утром в 9-м часу. «Прибыли к казацкому городу Паншину, – пишет Крюйс, – где его величество указал, чтоб флот якорь бросил, чтоб толь больше пространности иметь (?). И поставлены были палатки на берегу. Князь Б.А. Голицын трактовал того дни его величество со всеми при нем бывшими господами и офицерами». Крюйс далее рассказывает о следующем происшедшем за обедом эпизоде: «И между тем как обед приуготовлялся, пришел его величество к вице-адмиралу на берег против его галеры, который со всеми своими столовыми гостьми черепахи вскрывал. Его величество спросил: для чего то делается? Вице-адмирал ответствовал, что из них фрикасею еще за обедом кушать. И приказал тотчас и для его величества целое блюдо изготовить, что немедленно и исполнено. И так чинно приуготовлено было, что и молодым цыплятам трех месяцев уступить не имело. Его величество изволил то кушать со изрядным аппетитом, також и все господа, за столом сидящие, и все чаяли, что молодые цыплята. И как блюдо опорознилось, тогда принесено было большое деревянное блюдо, на котором все черепаховые раковины лежали, и казали господам перья тех цыплят, о чем между знатнейшими немалой смех причинялся, и были все довольны. Но фейтгер Алексей Семенович Шеин и Алексей Петрович Салтыков, которые с блюда наибольше черпали, принуждены были свой принятой груз тотчас паки назад испустить к неменьшему смеху прежнего»¹⁰⁰.

16 мая в полдень переговоры между казаками и калмыками были закончены соглашением, в котором принимали участие А.С. Шеин и князь Б.А. Голицын. «В полдень, – пишет Крюйс, – учинен аккорд, а пополудни подняли якори и шли всем флотом между сими двумя лагерями, играли на трубах и били в литавры. Его величество изволил подарить вице-адмиралу… полбелуги, рыба так называемая, которую 488 человек три дни (?) ели, и такого хорошего вкуса, как свежая телятина». «После полудня пошли в путь», – отмечает «Юрнал». 17 мая миновали городки: утром Голубые, в полдень Пять Изб, Чиры, ночью прошли мимо Кобылкина и Есаулова. 18 мая прошли мимо городков Зимовейки, Курман-Яра, Нагавкиной, Гугнина, Филипповского и Терновского. 19-го прошли городки Цымлу, Кумшу, Романовский, Каргали, ночью проплыли мимо городков Камышенка, Камывелка, Быстрянска и Троилина. 20-го миновали городки Ведерников, Бабий, устье реки Северного Донца, перед вечером плыли мимо городка Кочетова, «в нем и веселились», – лаконично, но достаточно выразительно замечает «Юрнал». Вечером миновали городок Семикаракоры, ночью – Раздоры. 21 мая утром проплыли городки Мелехов, Бесергенев, Багаев, Маныч и к вечеру пришли в Черкасск¹⁰¹. В дневнике Крюйс отмечает обилие флоры донских берегов и рыбные богатства самого Дона: «земля округ наполнена преизрядными травами»; их хватило бы для аптек всей Европы: «по обеим сторонам Дона растет столько солоткова корени, что все корабли города Амстердама оным нагрузить можно. В сей реке предовольно есть рыбы, а именно: белуг, осетров, карпей, лещей, стерлядей, судаков, головачей, окуней и прочих. Греки приезжают из Анатолии со многими судами; которые сии рыбы солят и те суда ими нагружают, чем сие место Черкасской наиглавнейше торгует, ибо все через оное проходить имеет»¹⁰².

Черкасск приветствовал флотилию залпом из 50 пушек и троекратным залпом из 10 000 ружей. «Атаман со всеми своими казацкими офицерами приехал на галеру его величества для оказания своего почтения и покорности; и коль скоро атаман свой комплимент отдал, ответствовано городу взаимно со всего флота, с каждой галеры по 9 выстрелов». Из Черкасска эскадра, уже не разделяясь, двинулась в дальнейший путь 23 мая. «В вечеру все пошли, – отмечено в «Юрнале», – и шли во всю ночь. Проехали Койсугу реку». 24 мая поутру, в 10-м часу, прошли мимо каланчей: «Прошли крепости каланчи названные, которые из всех своих пушек флот поздравляли и им також порядочно ответствовано». К вечеру бросили якоря у Азова. «С захождением солнца, – пишет Крюйс, – пришли с флотом на якорь под Азов и поздравляли пятью залпами из всех их пушек; потом и гарнизон поздравлял, которой в 10 000 человек состоял, стольким же залпом из мушкетов, на что потом со флота равным порядком ответствовано, чем оной день и окончился»¹⁰³.

Азов за те три года, что его не видал Петр, был значительно заселен. Крепость была возведена по планам инженера Лаваля. На противоположном берегу Дона сооружен был форт Петровский. Под защитою крепости стояли уже, кроме ранее построенных кораблей «Апостола Петра» и «Апостола Павла», еще 7 кораблей, построенных кумпанствами и прибывших с Хопра: «Соединение», «Благое начало», «Безбоязнь» и из Паншина – «Скорпион», «Крепость», «Звезда» и «Флаг»¹⁰⁴. К ним присоединились теперь только что прибывшие с Петром корабли: «Отворенные врата», «Меркурий», «Сила», «Цвет войны», «Миротворец». Составилась, таким образом, значительная эскадра из 14 линейных кораблей, увеличиваемая галерами, бригантинами, галиотами, яхтами и разными легкими судами. К городу подошли еще струги, везшие провиант и разные запасы. Среди крупных судов должны были сновать многочисленные «ушколы» – лодки или шлюпки. Каждый сколько-нибудь выдающийся чин обзавелся уже теперь своей шлюпкой¹⁰⁵. Вообще Азов должен был представлять собой в летние месяцы 1699 г. оживленную картину приморского города, вероятно такую же, какую впоследствии будет представлять собой Петербург в первые годы по его основании.

Счастливое прибытие было отпраздновано пиром у боярина А.С. Шеина, на котором «гораздо веселились», как Петр писал в Москву Адаму Вейде 28 мая. В ответе Вейде сообщает царю, что и в Москве прибытие его в Азов было празднуемо «с нарочитою компанией», собравшейся у него, Вейде: «Ваше здравие по часту пили, на добрый ваш приезд в Азов гораздо веселились. Старый дохтур Блументрост нас не выдавал и против Ивашка Хмельницкого нарочито стоять способствовал, только же не пособила: Ивашка Хмельницкой с Бахусовою пехотою частою и скорою стрельбою так сильно приступал, что принуждены были силу свою потерять и от того с полуночи по домам бежать»¹⁰⁶. В тот же день, 28 мая, царь писал к Виниусу: «Min Her Vinius. Мы, слава Богу, приплыли сюды в добром здоровьи. Зело требую от вас заморских вестей, а наипаче о французском деле. Piter. Из Азова, мая в 28 день 1699»¹⁰⁷. Письмо показывает, что во время путешествия в Азов внимание Петра устремлено было на западноевропейские отношения, и в особенности на предстоящий вопрос об испанском наследстве.

На всех судах, собравшихся под Азовом, кипела усиленная работа по вооружению их и снаряжению: в самый же день приезда Петр отдал азовскому воеводе князю А.П. Прозоровскому указ отпускать командирам судов все необходимые припасы, как то: порох пушечный и ружейный, свинец, железо, смолу, пеньку, канаты, бечеву и всякие железные и лесные припасы, какие хранились в Азове в казенных амбарах, для скорости без соблюдения необходимых при таких выдачах формальностей и даже без расписок¹⁰⁸.

X. Плавание из Азова в Таганрог. Осмотр укреплений

3 июня в субботу предпринято было плавание из Азова в Таганрог с легкими судами, как пишет Крюйс: «Изволил его величество возыметь забавной поход от Азова к Таганрогу на Палюс Меотис (Азовское море) с 44 бригантинами, галиотами, яхтами и прочее». Поднявшийся сильный ветер несколько рассеял эту легкую эскадру и принудил ее стать на якоря; но к вечеру ветер стал стихать, эскадра двинулась в дальнейший путь и в воскресенье 4 июня бросила якорь у Таганрога при пушечных салютах с возведенных здесь батарей. В Таганроге строилась крепость во имя Св. Троицы и военная гавань. Своим видом Таганрог напомнил Крюйсу английскую гавань Дувр, а самое море между Таганрогом и Кубанским берегом показалось ему похожим на пролив Па-де-Кале. «Сие место оказует-ся так, – пишет он в журнале, – как Дуверен на канале английском и немного разности в дистанции. Между Кубанским берегом и Таганрогом сходно так, как между Калесом и Дувереном». И эти места поразили его своим плодородием и рыбным богатством: «Округ оного земля преизрядная и так многорыбно, как какое место в свете быть может от разных родов рыбы»¹⁰⁹.

5 июня Петр с небольшой флотилией, как выражается Крюйс, «со флотиком», плавал к крепости Павловской, сооруженной тем же инженером Лавалем, который строил и Азов; но, рассмотрев произведенные Лавалем работы в Павловске, «рассудил оную работу, такоже и место, за негодно и неспособно, как то действительно и было негодно к службе как сухим путем, так и водою». 6 июня во вторник, подняв ранним утром якоря, из Павловска, минуя Таганрог, направились к Азову, куда и вернулись к вечеру со всеми, принимавшими участие в плавании под Таганрог легкими судами¹¹⁰.

Пришлось более двух недель ждать благоприятного западного ветра, который, подняв воду в устьях Дона, позволил бы провести стоявшие в этих устьях большие корабли в открытое море, что случилось только 23 июня. О деятельности Петра за эти 17 дней в Азове у нас почти нет никаких сведений. Знаем, что он вел переписку с друзьями: 13 июня писал Виниусу в Москву и одному из ближайших друзей, ездившему в Великом посольстве волонтером его десятка, Анике Щербакову¹¹¹.

14 июня под Азовом разразилась сильная гроза между четырьмя и пятью часами пополудни. Недалеко от царского двора убило молнией двух русских матросов. Крюйс заносит в журнал, как очевидец, что наружный вид этих убитых ни в чем не изменился, только на голове были сожжены волосы дочиста, как будто их совсем не бывало. Царь, со времени заграничной поездки большой любитель анатомии, не довольствовался внешним осмотром и приказал вскрыть трупы, «но в средине и внутри, – пишет Крюйс, – ничего не нашли, кроме великого смрада, так что подлиннее осматривать не могли»¹¹².

Мы должны здесь припомнить, что в конце мая и в июне производился в Азове розыск по делу азовского старца Дия, для чего сам Дий и другие замешанные в этом деле лица были из Москвы доставлены в Азов, где находился князь Ф.Ю. Ромодановский. В деле нет указаний на личное участие Петра в розыске; но, конечно, и это дело не могло не войти в круг его внимания, раз оно шло в такой близости от него и раз его вел такой близкий к царю человек, как князь Ф.Ю. Ромодановский¹¹³.

Наконец, подул желанный западный ветер, и 23 июня были проведены через Кутюрминское гирло два первых больших корабля: «Апостол Петр», на котором находился царь, и «Благое начало», на котором находился вице-адмирал Крюйс. «И то были первые два корабля воинские, – пишет Крюйс, – которые из России по Дону в море вышли». За ними проведены были и остальные корабли. Проводкой распоряжался лично сам Петр. «Его величество, – свидетельствует Крюйс, – ездил неутружденно с корабля на корабль почитай по вся дни и распоряжал сам о способности к переведению всех кораблей чрез Кутермские мели». Еще в январе 1699 г. из Москвы из Пушкарского приказа предписывалось азовским воеводам приказать инженерам барону фон Боргсдорфу и капитану Матвею Симонту произвести работы по обозначению в Кутюрминском устье фарватера до морской глубины и для этого набить сваи, свая от сваи на расстоянии 50 саженей, и составить чертеж этого пути. Работа эта была ими исполнена и чертеж отослан в Пушкарский приказ в конце апреля¹¹⁴. Будучи выведены в море, корабли отправились в Таганрогскую гавань.

Так как в дни, когда происходила проводка кораблей, Петр находился, по свидетельству Крюйса, на корабле «Апостол Петр», то особый интерес приобретает составленная весной 1699 г. опись этого корабля, в особенности опись верхней каюты, дающая представление об окружавшей царя на этом корабле обстановке. В каюте по описи обозначено: «Образ Пресвятые Богородицы Смоленские, венец и оклад серебряные и позолочены, в киоте жестяном за слюдою», стол дубовый складной, компас, 5 часов песочных, колокольчик медный маленький, роспись артикульная корабельная в рамках, 2 фонаря фитильных, фонарь большой слюдяной, на нем чехол суконный, скляница немецкая широкая и довольно большое количество всякой посуды, а именно: «9 чашек фарфоровых больших и малых, в том числе 3 желтых, 3 белых, 3 малых с лица лимонные, а внутри белые с лазоревыми травки; 6 чашек китайских белых с травами, 2 чашки зеленые фарфоровые ж, кувшин оловянной с покрышкою и с подножками, в чем чай греют, кувшинец глиняной, во что гретой чай льют, у кровельки оправа и цепочка серебряные и позолочены. Хрустальной посуды: 7 кубков, в том числе один с крышкою, 2 кувшинца, в том числе один с крышкою, 2 рюмки, 2 стакана, в том числе один с ручкою, 5 стаканов, доска чайная (поднос), кругом рамка резная, местами позолочена, в середине репей (розетка), в кругу написано золотом сусальным, выкрашена вся». Но тут же, в этой же каюте – разные предметы корабельного и военного снаряжения: «5 флагов, 4 вымпела, 7 флюгеров… 20 копейных значков, писаны по камке золотом и серебром, в том числе 10 на лазоревой камке написаны ангелы, 10 на белой камке написаны орлы», 6 сабель немецких, 20 затравок медных, 8 затравок железных, 8 пилок турецких, молоток¹¹⁵.

25 июня в воскресенье Крюйс отмечает появление посольства от крымского хана. Предписано было всем флаг- и штаб-офицерам собраться в 9-м часу утра на галеру адмирала, на которую час спустя явилось татарское посольство. Принимал посольство адмирал Ф.А. Головин. Возможно допустить, что это была какая-либо экстраординарная миссия, посланная для приветствия Петра по случаю нахождения его поблизости от пределов владений хана, а может быть, также по случаю недавнего заключения перемирия, главным же образом с целью разведки. «Были они одеты, – описывает посольство Крюйс, – по-казацки или на польскую стать. Глаза их были так быстры, якобы морской собаки; бороду имели двойную и островатую с немногими волосами, как индейские козлы. И побыв с полчаса, поехали сии шпионы назад в таком же порядке, как и приехали»¹¹⁶.

Эта миссия никакого следа в дипломатических документах Посольского приказа не оставила.

XI. Пребывание в Азове. Приготовления к отправке посольства в Константинополь

27 июня прибыл в Азов Е.И. Украинцев со всем составом отправляемого в Константинополь посольства. Дождавшись в Воронеже своего товарища, дьяка Ивана Чередеева, пожалованного при назначении посольства в дьяки из подьячих Малороссийского приказа¹¹⁷, с остальной частью посольского состава, Украинцев двинулся оттуда к Азову на пяти бударах 1 июня. 26 июня он подошел к Черкасску, возвещая о своем приходе залпом из ружей сопровождавшего посольство отряда из 30 солдат, на что из города отвечали пушечным салютом. Состоялся обмен визитами с атаманом Донского войска и старшиной. «А как посланники пришли к берегу к пристани городовой, – читаем в «Статейном списке» посольства, – и тогда по берегу и по городу стояли многие донские атаманы и казаки и смотрели на приезд их, посланничей, и встретили их, посланников, у будар войсковые есаулы. А войсковой атаман Фрол Минаев с старшиною в то время был у обедни. И посланники, сошед с будар, были в соборной церкви. А как в церковь вошли, и тогда пели кенаник. А после обедни были они, посланники, по призыву у войскового атамана у Фрола Минаева, а потом он, Фрол, с атаманы и с старшиною был у него, чрезвычайного посланника, на бударе». 27 июня Украинцев поплыл к Азову, куда и прибыл в тот же день после полудня и остановился на тех же бударах под Алексеевским раскатом¹¹⁸. 28 июня он получил из Москвы от цесарского посла Гвариента письмо, в котором тот передавал ему присланные из Вены известия с жалобами на поведение московского посла на Карловицком конгрессе – Возницына. «Господин Прокопий, – как говорилось в этих сообщениях, – заключил свое перемирие с турками ранее союзников, действуя в полной тайне от них и от посредников. Цесарские министры были всегда отягчены его недоверчивым отношением, их сердечному и верному увещанию он не внимал, но всегда своей упорной голове следовал, а союзников за мало и даже ни за что почитал». Несмотря на то, ему по возвращении в Вену был оказан такой же прием, как и другим послам, «и не токмо от двора чествован был, но и ему и другим двум здесь бывшим послам и со всеми при них будущими людьми дворовые подарки серебром отосланы суть». При цесарском дворе питали большую антипатию к Возницыну за его неуступчивость и слишком самостоятельное поведение на Карловицком конгрессе и обвиняли его в том, что он действует вопреки интересам союзников. Эти чувства передались из Вены цесарскому посольству в Москву; они же ясно выступают и в дневнике Корба: каждое свое упоминание о Возницыне он сопровождает самым злобным выпадом по его адресу. Так, например, под 17 апреля Корб записывает в дневнике: «По почте пришло известие, что полномочный посол Прокопий Возницын уехал из Вены; ложно свалил на цесарских полномочных ошибку двухгодичного перемирия, но от старательных разъяснений цесарского посла выяснилось противоположное, так что неверный доносчик подвергся сильной опасности царского гнева…»

Под 4 мая по поводу назначения Украинцева посланником в Константинополь Корб записывает: «Один московит высказал такое суждение насчет настоящего посольства думного для заключения мира, чего по своей гордости и неразумению не успел выполнить Прокопий Возницын: «Мне это представляется так, что если бы дурак разбил стекло, а человека поумнее заставили чинить его». Под 28 мая по поводу полученного в Москве известия о болезни Возницына на пути из Вены в Москву читаем: «Пришло письмо с сомнительным известием, будто царский посол Прокопий, недавно отпущенный цесарским двором с полным почетом, или умер на пути, или опасно больной лежит в Кенигсберге: «у худой травы плод всего хуже»¹¹⁹. При таком отношении к Возницыну со стороны цесарцев понятна посылка приведенного выше письма к Украинцеву. Можем предполагать, что письмо было доведено до сведения Петра, в особенности при том взаимном недоброжелательстве, которое существовало между Украинцевым и Возницыным; однако из дальнейшего незаметно, чтобы оно уменьшило расположение к последнему царя. Письмо это было получено Украинцевым, в Азове в тот самый день, 28 июня, в который сам Прокофий Богданович выехал из Москвы, направляясь в Азов¹²⁰.

В течение июля шли при самом деятельном участии Петра приготовления к отправке посольства в Константинополь. Приготовления эти были двоякого рода. Во-первых, окончательно снаряжались к морскому плаванию корабли, как тот, на котором Украинцев должен был ехать, так и те, которые должны были его сопровождать до Керчи. 3 июля, по свидетельству Крюйса, объявлен был указ, чтобы суда, назначенные к плаванию, были совсем готовы к 15 июля. Оживление, с которым производились эти работы, напомнило Крюйсу работы на амстердамской верфи. Петр принимал в них участие в качестве простого корабельного плотника. «С кильгалеванием, конопачением и мазаньем кораблей, – пишет Крюйс, – так скоро и поспешно поступали, как бы на адмиралтейской верфи в Амстердаме. Его величество присутствовали притом в сей работе неусыпно так с топором, диселем, калфатом, молотом и мазаньем кораблей и гораздо прилежнее и больше работая, нежели старой и весьма обученной плотник»¹²¹.

Вместе с тем, и в этом заключался второй род подготовительной деятельности к отправке посольства, составлялись необходимые для него бумаги: грамоты и наказы. 15 июля приехал в Азов возвратившийся из-за границы П.Б. Возницын; 17-го, вероятно, в Таганроге он представлялся царю, «видел, – как он пишет в своем «Статейном списке», – великого государя пресветлые очи и был у руки», сделав, надо полагать, устный доклад царю о своей деятельности на Карловицком конгрессе. Как человек, более, чем кто-либо другой, находившийся в курсе русско-турецких переговоров, притом близкий к Ф.А. Головину, с которым сошелся во время путешествия Великого посольства, Возницын был тотчас же привлечен к работе над составлением дипломатических документов. 16 июля двинулся в Таганрог Украинцев с составом посольства. «Июля в 16 день, – читаем в его «Статейном списке», – по указу великого государя… присланы к посланникам в Азов из-под Тагана Рога с капитаном с Андреем Гесениусом в чем им ехать от Азова Доном и морем к Тагану Рогу две морские каги. И посланники на тех кагах отпустили от Азова к Тагану Рогу Донским и Кутюрминским устьем великого государя казну, и переводчиков, и подьячих, и толмачей, а сами они, посланники, с дворяны от Азова ж к Тагану Рогу пошли Каланчинским устьем на бударех того ж числа для того, что всем на те две каги вместиться было невозможно. И шли посланники на бударех тем донским Каланчинским устьем и Азовским морем к Тагану Рогу подле берегов. А к Тагану Рогу пришли июля в 18 день»¹²². Здесь, в Таганроге, в двадцатых числах июля и вырабатывались дипломатические бумаги посольства: грамоты и наказы. Работу вели три лица: Украинцев, Возницын и в значительной мере сам руководитель иностранных сношений Ф.А. Головин, которого от этого серьезного дипломатического дела не отвлекали, по-видимому, его «потешные» обязанности адмирала. Но в выработке бумаг принимал также близкое участие и сам Петр.

Посольству вручались грамоты: «верющая и полномочная», «проезжая» и затем грамоты к султану и к великому визирю. Тексты грамот, составленные в посольской канцелярии, передавались Ф.А. Головину, который вносил в них собственноручные поправки, и затем уже эти тексты переписывались на листах александрийской бумаги с разными украшениями и к ним приложены были печати¹²³. Наказов было вручено Украинцеву два: один открытый, официальный, содержащий наставления, как посланникам держать себя при разных церемониях, и тексты речей, которые им при этих церемониях надлежало произносить; другой тайный, содержавший наставления по существу тех переговоров, которые посольство должно было вести. Само собой разумеется, что в последнем и заключался главный предмет работы упомянутых дипломатов.

Сохранились документы, позволяющие составить представление о процессе самой работы. Именно в бумагах посольства находим два предварительных доклада, в которых отдельными статьями излагались вопросы, касавшиеся предметов посольства и предусматривавшие различные возможности и обороты в ходе будущих переговоров. Один из этих докладов¹²⁴ идет от лица Украинцева, который и говорит о себе в первом лице; он содержит вопросы, касающиеся некоторых внешних сторон посольства, каковы: отношение посланника к капитану корабля, подчинение посланнику отряда сопровождавших посольство солдат, средства содержания посольства и экипажа корабля, одежды солдат, отпуска корабля весной, если посольство затянется. Вопросные пункты в другом докладе¹²⁵ в числе 37 касаются будущих переговоров и собственно дипломатических действий посольства в Константинополе. В этих вопросных пунктах второго доклада об Украинцеве говорится в третьем лице; они касаются уже внутреннего существа деятельности посольства. В их разработке можно предполагать вместе с Украинцевым также и участие Возницына. Тот и другой доклады шли к Ф.А. Головину. Головин под этими вопросными пунктами собственноручно подписывал резолюции с ответами на вопросы и с руководящими указаниями. Приведем несколько примеров таких вопросных пунктов с резолюциями из того и из другого доклада. В первом докладе Украинцев спрашивает: 1) «Капитан на корабле будет ли мне послушен?» Рукою Головина подписано: «Велено быть послушну и о том сказано». 2) «Солдат ведать тому ль капитану или мне?» Рукою Головина: «Капитану делать с его ведома и о всем его докладывать велено» и т. д. Во втором докладе: 1) «Спросит визирь: для чего он, посланник, к султану прислан?» Рукою Головина: «Объявить дела, как написано в наказе». 2) «Буде учнет (визирь) выговаривать, для чего царское величество с салтаном мир нарушил, который учинили в Крыму посланники (Тяпкин и Зотов в 1680 г.), и шертную (клятвенную) салтанову грамоту, какова дана в Цареграде Прокофью Возницыну (в 1681 г. при ратификации договора 1680 г.), и войну всчали, и городы Азов и Казыкермень с иными городками взял в те годы, когда салтан тройную на себя войну имел (т. е. с цесарем, Венецией и Польшей) и хану по договору на многие годы годовой дачи не велел давать»? Рукою Головина подписано: «Выговаривать неправды велено и для чего всчал войну за миром сам хан и за многие неправды татарские и мало ль хто прежде сего что делал, а ныне не делают», т. е. отвечать перечислением «неправд», учиненных со стороны Турции и татар, предъявлением вопроса, зачем сам хан начал войну, и указанием на то, что прежние платежи дани ханам не должны быть принимаемы в соображение в настоящее время.

Но Головин давал эти резолюции на вопросные пункты докладов, несомненно, со слов самого Петра, которому он эти вопросные пункты докладывал и, может быть, помогал формулировать ответы. Что резолюции написаны им со слов Петра, на это можно видеть указание в таких относящихся к Петру выражениях, как: «приказано», «велено», «сказать велено» и т. д. («велено» или «приказано», конечно, самим Петром). Например, во втором докладе, статья 15: «Салтан турской всех окрестных государств послом и посланником всегда для объявления дел приказывает прежде быть у визиря. А потом в иное время бывают на приезде у него, салтана, и грамот у послов и у посланников сам он не принимает, а вырывают из рук предстоящие пред ним и отдают визирю, и визирь кладет перед самого салтана и к целованию руки своей послов и посланников не допускает. И ныне о делех визирю наперед бытия салтанского объявлять ли?» Приведен и прецедент: «А Прокофья Возницына за то, что он о делех прежде салтанского бытия не хотел визирю объявить, хотели выслать ни с чем». Рукою Головина подписано: «Об том приказано делать, что пристойно, и дело чтоб было только делано». «Приказано», разумеется, Петром, и дух резолюции указывает на ее настоящего автора: пренебрежение к внешним условностям и церемониям, приказ делать как угодно, только чтобы сделать дело по существу. Статья 17: «Патриархом вселенским от великих государей наперед сего посыланы грамоты и милостыня собольми». Рукою Головина: «Велено написать и милостыню дать, если, надобно будет, и учинить по своему разсмотрению». Статья 18: «К салтану посылано (т. е. в прежнее время) в поминках собольми ж по 8000 и по 7000, а визирю по 3000 и по 2000, муфтию по 1000, и по 700, и по 600 рублев». Рукою Головина: «Сказать велено, что для того не послано, что еще о договорех ничего не сделано, а как учинится договор, и в то время на подтверждение присланы будут послы и с ними обыкновенно дары»¹²⁶. Под этими «велено написать» и «сказать велено» несомненно подразумевается приказание Петра; если бы приказание отдавал сам Головин, эти выражения были бы в резолюциях совершенно излишни и прямо невозможны; Головин писал бы прямо «сказать», «дать», «делать», слов «велено», «приказано» ему было бы употреблять незачем.

Получив от Головина свои вопросные пункты с царскими, записанными Головиным, резолюциями, Украинцев с Возницыным перерабатывали их в форму наказа, причем вопросы получали форму условных предложений, а резолюции – вид положительных предписаний и руководящих указаний, например статья 8:

«А буде визирь и ближние салтановы люди учнут выговаривать, для чего царское величество с салтановым величеством мир нарушил, который учинили в Крыму посланники, и шертную салтанову грамоту, какова дана в Цареграде Прокофью Возницыну, и войну всчал, и городы Азов и Казыкермен с иными городками взял в те годы, когда салтан тройную на себя цесарскую, веницейскую и польскую войну имел и хану по договору на многие годы годовой дачи не велел давать, и посланнику говорить, что тому прежнему миру нарушение учинено с стороны салтанова величества», и далее перечислены многие правонарушения со стороны турецкого султана и крымского хана и, таким образом, короткая резолюция, данная на эту статью, распространена здесь в целый трактат. Вот как, например, развита ее последняя часть, гласившая: «…и мало ль кто прежде сего что делал, а ныне не делает». В наказе эта мысль разработана в такое длинное рассуждение:

«А напред сего давано царского величества жалованье в те времена, когда Московское государство было не в такой силе и распространении. А ныне, когда, по милости Божией, государство его царского величества распространилось и в силах умножилось, и для того и война татарская стала быть не страшна. И к Перекопи, и к иным татарским юртам войска его царского величества розные пути познали (узнали) и за многие ханов крымских неправды великого государя жалованье им отставлено и впредь в даче не будет. Да и издавна всякие премены на свете быть обыкли, и таких много есть примеров, что одни народы в воинских своих делех прославляются, а другие ослабевают. И мочно то ближним доводом объявить (т. е. можно привести еще такое соображение), что с первых лет и салтановых величеств турских государство было не в такой силе и славе, как ныне есть, и бывали такие времена и случаи, что русские народы морем к Константинополю хаживали (это воспоминание, взятое из летописей, было, вероятно, сочтено очень подходящим к моменту, когда русское посольство готовилось отправиться в Константинополь морским путем) и годовую казну с греческих царей имывали, а после того то пременилось… Также и ханы крымские напред сего такие дачи себе имывали, а ныне им пришло время от того уняться и престать, и жить с христианскими государи в покое…» и т. д. Вопросный пункт доклада с резолюцией о предварительной аудиенции посланникам у визиря раньше представления их султану и о порядке передачи султану царских грамот получил в наказе такую обработку: «Салтан турской всех окрестных государств послом и посланником всегда для объявления дел приказывает прежде быть у визиря, а потом в иное время бывают на приезде у него, салтана, и грамот у послов и у посланников сам он не принимает, а вырывают из рук предстоящие пред ним и отдают визирю. И визирь кладет перед самого салтана и к целованию руки своей послов и посланников не допускает. Да и Прокофья Возницына, как он у салтана был во 189 г., за то, что он о делех прежде салтанского бытия не хотел визирю объявить, хотели выслать ни с чем. И посланнику домогаться, чтоб быть прежде у салтана, а потом у визиря. И буде салтан по его, посланничью, домоганию того не учинит, и посланнику против прежнего их обыкновения и чтоб тем в деле великого государя не учинить помешки быть прежде и у визиря и о делех великого государя ему объявить»¹²⁷. Вопросный пункт о даче милостыни вселенским патриархом перешел в наказ в таком виде (статья 21): «Буде вселенские патриархи в бытность его, посланникову, будут в Царегороде и с своих сторон в делех его, государских, учнут ему вспоможение чинить и радеть, и о всяких тамошних поведениях ведомости присылать, и ему, посланнику, смотря по их трудам, дать им его, великого государя, жалованья на милостыню собольми и против прежних дач и по своему рассмотрению из тех соболей, которые с ним посланы с Москвы на раздачу от дел»¹²⁸.

Изготовленные, таким образом, в соответствии с данными резолюциями проекты наказов были представлены Головину, который подверг их пересмотру и исправлению, внося поправки собственной рукой. Эти собственноручные поправки, которыми пестрят черновые тексты наказов, свидетельствуют о том, как внимательно Головин их читал и какую большую работу он выполнил. Поправки касались как внутреннего содержания, так и внешней отделки, самого слога текстов, вносили добавления к проекту, иногда усиливали смысл той или другой статьи, иногда, наоборот, заменяли слишком категорические выражения более мягкими. Приведем несколько примеров такого исправления проекта наказа Головиным. Статья 1 наказа предписывает посланнику заключить с турками вечный мир. В статье 2 говорилось, что, если султан вследствие каких-либо затруднений вечного мира учинить не захочет, в таком случае «посланнику говорить о перемирье, как у него, салтана, постановлено с цесарем и с венеты на двадцать на пять лет или болши». К этому тексту Головин приписывает следующее дополнение: «и чтоб того болиш или менши» – открывает, таким образом, возможность заключения перемирия на больший или на меньший срок, чем 25 лет, «дабы в тех ровных с цесарем и с венеты како поставлено о перемирных летех в турках каковаго подозрения не было», т. е. чтоб в этом равенстве сроков перемирия турки не заподозрели какого-нибудь нового союза России с цесарем и с Венецией. Статья 3 говорила о сохранении за Россией Азова и завоеванных днепровских городков. «А завоеванные б городы Азов и Казыкермен и иные к ним принадлежащие городки по тому договору были в державе царского величества».

К этому тексту Головин прибавил усиливающее слово «непременно». В статье 4 говорилось об отмене ежегодной дачи крымскому хану: «А о годовой даче хану крымскому, что ему напредь сего от царского величества давано, буде визирь или ближние люди учнут говорить, и ему, посланнику, в том им отказать». Головин прибавил к этому: «А говорить по нижеписанной статье, как о той даче написано, выводя пространными разговоры». Эта «нижеписанная» статья есть статья 8 наказа, рассмотренная нами выше, подробно развитая из статьи 2 вопросных пунктов о том, чтобы на возможный со стороны турок вопрос: для чего царь с султаном мир нарушил и т. д., отвечать перечислением турецких и татарских «неправд», а о прекращении выдач крымскому хану отвечать указанием на всякие бывающие на свете перемены. И в эту статью в перечисление татарских неправд Головин внес усиливающее добавление. В тексте проекта в перечислении «неправд» стояло:

«а сверх того не по одиножды в Крыму царского величества гонцы и посланники были задерживаны»; Головин к этим словам еще прибавил: «…и биты, и мучены, и обесчещены многажды и выговаривать с посланничьих «Статейных списков», выбирая что пристойно, какое наругательство в Крыму послам и посланником царского величества бывало». В статье 5 о размене пленных Головин, наоборот, несколько смягчил твердость первоначального текста. В проекте говорилось: «О полоняничной розмене, буде визирь или ближние салтановы люди учнут говорить, посланнику сказать, что полоняником розмена будет в то время, как у великого государя, у его царского величества с салтановым величеством учинится вечной мир или на довольные лета перемирье. А буде вечной мир или перемирье не учинится, и тем полоняником розмены не будет». Здесь вместо категорических выражений будет и не будет Головин внес более мягкие: «мочно учинить» и во втором случае: «учинить невозможно». В той же 8-й статье о нарушении мира и прекращении выдач крымскому хану находим чисто стилистическую поправку, сделанную Головиным к первоначальному тексту, незначительную, но показывающую, как чутко было его ухо к официальному слогу. В тексте было написано: «…и хану по договору на многие годы годовой дачи не велел давать». Головин переставил слова: «давать не велел»; такое расположение слов более гармонировало с обычным тоном приказной речи.

Возможно, конечно, что и редактирование наказа производилось Головиным не без участия или, по крайней мере, не без ведома Петра, что текст наказа был Головиным Петру прочитан, но доказать этого положительно нельзя. После головинских изменений наказ был переписан, и это была уже его окончательная редакция. Работа над наказами производилась в промежуток времени между 21 и 31 июля. Первый из этих терминов упомянут уже на первой строке наказов, начинающихся словами: «Лета 7207 июля в 21 день великий государь… указал по именному своему великого государя указу, будучи у Мустафы салтана турского, чрезвычайному посланнику думному советнику¹²⁹ и наместнику каргопольскому Емельяну Игнатьевичу Украинцеву и дьяку Ивану Чередееву чинить договор о вечном миру или о перемирье, или о съезде на комиссию со обеих сторон великих и полномочных послов по сему своему великого государя тайному наказу и по указным нижеписанным статьям». Дата окончания работ по редактированию наказов (31 июля) явствует из сделанных к наказам приписок: «Таков наказ написан на трех дестевых тетратях; закрепил его думной советник Прокофий Богданович июля в 31 день и отнесен к нему вместе с грамотами того ж числа». Эти отметки могут также служить доказательством участия П.Б. Возницына в составлении текста грамот и наказов¹³⁰.

XII. Переписка Петра за летние месяцы 1699 г

Уцелевшие небольшие остатки переписки Петра за время пребывания его в Азове и Таганроге показывают, что он был занят не только приготовлением флота к выходу в море и составлением посольских наказов. Мысль его за это время охватывает чрезвычайно разнообразные предметы. С 28 мая в течение июня, июля и августа Петр писал в Москву к Виниусу, Вейде, Л.К. Нарышкину, Брюсу, генералу Гордону и получал от них письма. Можно отметить и почтовые дни, когда он отправлял свою корреспонденцию: 28 мая, 13 июня, в двадцатых числах июня, 5, 18 и 26 июля. Сохранились главным образом ответы упомянутых лиц; из писем же самого Петра уцелели всего лишь два письма к Виниусу¹³¹, так что судить о содержании его переписки мы можем только по ответам его корреспондентов. Постараемся, насколько возможно, располагая письма по корреспондентам, взглянуть на содержание переписки из Азова и Таганрога и составить себе представление о тех предметах, которые тогда занимали Петра в его сношениях с тем или другим лицом, не упуская из виду, что это только, может быть, незначительная часть переписки.

В переписке с Виниусом Петр касается главным образом двух вопросов: о заграничных вестях, о наборе мастеров для железных заводов. Сообщая 28 мая Виниусу о благополучном прибытии в Азов, Петр, как мы видели выше, «зело» требует от него заморских вестей, т. е. известий о положении дел в европейских государствах, «а наипаче о французском деле», т. е. об испанском наследстве¹³². К своему ответу от 15 июня из Москвы Виниус прилагает для Петра перечневую выписку (доклад о европейских делах). «А францужское, государь, дело, – пишет он далее, – ныне утихло, потому что гишпанской король паки повыздоровел, а надолго ль – впредь время явит». Московские иноземцы, с которыми он беседовал об этом предмете, говорят, что как только испанского короля не станет, «тогда наследие ево учнут доставать не без разлития человеческие крови цесарь и француз». В этом же письме Виниус повторяет царю просьбу об указе относительно каких-то хранимых им «гагаринских животов»; есть опасность, что они от сырости палат и от моли попортятся, и будет убытка на многие тысячи рублей. Вместе с письмом Виниус послал Петру в подарок «ящичек померанцев»¹³³.

В следующем письме к тому же корреспонденту от 13 июня Петр пишет о мастерах для железных заводов, о ствольных мастерах – крепостных людях, которых следует взять, вознаградив только их хозяев, о вышедших из моды стволах на колесах и о скорострельных пушках. «Min Неr, – читаем в этом письме, – 3 письма ваших на разных почтах я получил апреля 30, майя 7 и 21 чисел писанные, из которых в 1-м о мастерах железных заводов, что инде дают их, а инде не дают; и ты отпиши имянно, с которых заводов не дают. Ствольных мастеров крепостных вели взять, только хозяев наградить, чтоб обижены не были. А что стволы на колесах, и то самая старая мода и нигде не употребляется больши. А естъли зделать железные же кованые пушки в пол 2 фунта (т. е. 1½ фунта) ядром и в 9 или в 10 калибров долиною, из которых готовыми кожеными патронами возможно на всякую минуту 10 раз выстрелить, а тягостью не будут тяжеле 10 стволов, а те пушки умеют делать на Туле и в иных местех». Далее он обещает прислать указ об интересующем Виниуса гагаринском имуществе: «…указ будет впредь, а естъли которые вещи могут испортитца и те вели продавать» – и заключает письмо собственноручной припиской, опять настаивающей на присылке известий о положении дела об испанском наследстве. «Есть ли къ тебѣ вѣдомость отъ бургамисътра Вiтцена а Ѳъранцускомъ дѣле съ Гишьпаны? А намъ зело ну[жно вѣ]дать, i ты о том посторайся. Piter. Из Азова, iюня 13 den 1699»¹³⁴. Виниус получил это письмо в Москве 28 июня. Ответ его от 29 июня начинается известиями о мастерах для железного завода: их нужно 8 или 10 человек, без такого числа пустить в ход завода нельзя, а достать ему удалось всего только двоих, причем сообщаются и подробности этого добывания мастеров: прислан хороший мастер с заводов Л.К. Нарышкина, только он стар и по-русски говорить не умеет; сын его, молотовой мастер, ехать не захотел, а старик сказал, что без сына ему ехать нельзя. Жена гостя Воронина с его заводов ответила, что у нее тот завод на откупу и мастера наемные, может быть, одного или двух даст. Вахромей¹³⁵ одного мастера дал, даст, вероятно, и другого и т. д. Эти сообщения интересны потому, что показывают, в какие мелкие детали и подробности способен был вникать Петр в каждом деле. От железных мастеров Виниус переходит к каким-то «легким пушечкам кованым», которые он велит сделать по данному Петром образцу: они очень пригодны будут против татар, ежегодно нападающих на сибирские слободы. Далее идет целый ряд разных сообщений и просьб: вчера из Москвы поехал в Азов Прокофий Возницын; он, отправляясь в Великое посольство за границу, взял из Сибирского приказа, которым управлял Вини-ус, соболей и камок на 12 000 рублей, надобно бы спросить с него отчет; он не возвратил также Виниусу писем его, писанных им к государю в Вену, и Виниус просит Петра велеть их отдать. Относительно решений по делам о злоупотреблениях сибирских воевод – все в воле государя; Виниус предлагает только кое-что у них отобрать – «им во очищение душевного греха, а иным будущим в страх, но во изволение твое государское не вступаю, да будет надо всем твой милостивой указ». Французское дело с испанцами ныне утихло, потому что испанский король повыздоровел, однако ж признают его слабым, поэтому французский король приготовился к войне, а цесарь с английским королем и с голландцами готовят союзы против Франции. Турки Каменца полякам еще не отдавали, что должны были сделать по Карловицкому договору, и будто бы сильно негодуют на визиря и на муфтия за уступку этого города полякам; будет ли отдача и правда ли то, что в курантах об этом пишут, покажет время. Припоминая, что день написания письма – 29 июня – «торжество первоверховных апостолов», Виниус заканчивает письмо поздравлением Петру и пожеланием многолетнего здравия и всякого благополучия¹³⁶.

В письмах от Адама Вейде много разных поздравлений Петру: с днем рождения, по случаю прибытия в Азов, по случаю удачной проводки кораблей в море. Вейде сообщает также о праздновании этих событий в компании друзей в Москве. Но главным предметом переписки с ним было порученное ему составление «Воинского наказа». Вейде не только извещает царя о ходе этой работы, но и пересылает изготовленные ее части на его рассмотрение и ждет исправлений, которые делает Петр, принимая, таким образом, самое деятельное участие и в этой законодательной работе. «Allergnadigste grotte Неr, – пишет Вейде 6 июля, – воинские правилы, конечно, в будущей почте до милости вашей пришлю». Задержка вышла из-за Брюса, также привлеченного к этой работе: он не успел изготовить порученных ему статей, посвящая много времени на выправление русского языка – больше, чем он ожидал; станет сколь возможно спешить. «Воинский наказ», пишет Вейде 13 июля, а также артикулы, в которых содержится уложение о наказаниях, изготовил по образцу подобных же уставов, принятых у других великих государей, и посылает Петру. Пусть Петр прикажет прочесть себе изготовленное подряд с начала до конца, тогда ясно будет видна последовательность; сделано, конечно, не без ошибок. «Изволите пожаловать с самова с начала все сряду велеть прочитать, то возможно будет видеть, что после чево последует и что милости вашей годно и негодно будет; только, чаю, не без погрешению быть для того, что не прочтена и с подлинною сличить не успел. Стану еще готовить, чтоб подлинно справно было». В письме от 20 июля он сообщает: «Воинские артикулы по прошлой почте до милости вашей послал; только еще одну (статью или главу?) с прилежанием выправлю»¹³⁷. Но помимо главного предмета переписки в письмах Вейде передаются и разного рода другие известия. Елизарий Избрант поручил просить указа о заготовлении леса в Архангельске. От типографа Тессин-га из Амстердама прислан листок из какой-то печатаемой у него русской книги (по-видимому, титульный лист). Все издание в количестве 600 экземпляров будет прислано через Архангельск. В письме от 20 июля сообщается об увеличении числа недорослей, надо полагать вступивших на военную службу, и возбуждается вопрос об их обмундировке: «Недоросли почали прибавляться; а некоторые есть дело свое нарочито знают. Прошу милости, чтоб им такие ж перевязи дать, как у преображенских; а кафтаны зеленые мало не все сделали»¹³⁸.

Яков Брюс в письме от 29 июня вслед за поздравлением «со днем ангела» сообщает Петру о приезде в Москву француза инженера де Шампи с рекомендательным письмом от курфюрста Бранденбургского и с другими письмами, свидетельствующими о том, что он служил инженером во Франции и в Италии и строил во Франции «славную гавань Havre de Grace»; по разговорам с ним кажется человеком ученым и искусным. При письме Брюс пересылает царю какой-то сложный инструмент, очень пригодный для путешествующих, «как сыскать полус гогде (или элевацию поли), без всякого вычету и не ведая деклинации солнца и не имея инструментов, кроме циркуля и линиала». К инструменту он приложил чертеж и описание, как им пользоваться¹³⁹. В другом сохранившемся письме его от 13 июля читаем: «Милостивейший государь! По твоему государскому писанию к Адаму Вейде послал я к тебе, государю, краткое описание законов (или правил) шкоцких, агленских и францужских о наследниках (или первых сынах). Також напоминая (т. е. вспоминая) твой государев приказ в Агленской земле, послал к тебе, государь, описание чинам, которые были у агленского короля у артиллерии на войне и во время миру, такожды о их жалованьи поденном в войне и о годовом во время мировое (т. е. мирное)»¹⁴⁰. Переданный Брюсу через Вейде приказ царя прислать ему выписки о праве наследства из законов английских, шотландских и французских показывает, что царя продолжает занимать мысль о переменах в русском наследственном праве в смысле наследования первых сыновей, которое его заинтересовало при наблюдении за английскими порядками. Эта записка Брюса будет положена впоследствии вместе с другими материалами в основу знаменитого закона о единонаследии 23 марта 1714 г. Присылка описания артиллерийских чинов в Англии показывает, что мысль Петра работает над планом устройства в России регулярной армии, которое и началось в том же 1699 г.

Л.К. Нарышкину Петр писал 5 июля из Азова и 26-го из Таганрога. В ответах на эти письма от 20 июля и от 17 августа Нарышкин уведомляет царя о здоровье членов его семьи: царевны Натальи Алексеевны и царевича. Во втором письме он оправдывается против упреков Петра в том, что не предупредил шведских послов, приехавших в Россию, о продолжительном отсутствии его из Москвы. Как припомним, перед своим отъездом в Воронеж Петр приказал уведомить назначенных в Московское государство шведских послов через шведского резидента Томаса Книппера, чтобы они приезжали в Москву до Масленицы, так как на Масленице он уедет в Воронеж¹⁴¹. Шведское посольство тогда не явилось, а теперь, в двадцатых числах июля, приближалось уже к Москве. Петр упрекает Нарышкина в том, что посольству не было сообщено через Книппера об его отсутствии. «А что, мой асударь, – оправдывается Нарышкин, – изволил писать о свейских послех, что им не говорено, о чем Томосу Книперу указ твой был, и у меня то не забыто и все то им предлагал; в то же время при послех и Томос Книпер был, о чем изволишь по записи уведомитца». Нарышкин принял подъезжавшее к Москве шведское посольство в своей подмосковной усадьбе Чашниково и во время разговора с послами действительно выговаривал присутствовавшему при приеме резиденту Книпперу за непередачу сообщения. О разговоре с послами в Чашникове была составлена особая записка, которую он и переслал Петру¹⁴².

Петр переписывался также с оставшимся в Москве генералом Гордоном. В письме от 28 июня Гордон сообщает царю о приезде в Москву на русскую службу из Польши одного своего родственника в чине корнета; едут из Киева еще два других родственника его, оба в чине капитанов, кажется, искусные люди; если царь согласен принять их на службу, пусть напишет. Гордон сообщает далее царю, надо полагать, очень печальное для последнего известие: 20 июня пропал без вести находившийся в Москве капитан Рипли, командир подаренной Петру английским королем яхты «The Transport Royal», которую он привел в Архангельск. «А чают, – пишет Гордон, – что сам себя изгубил, потому что долгое время вельми был меланколичны и смерть себе часто желал. А тело его ищут везде, только то се число нигде не найдут»¹⁴³.

В следующем письме от 6 июля Гордон уведомляет Петра, что 1 июля нашли тело Рипли в реке Яузе, пониже Лебяжьего двора в Преображенском. «А по осмотру голова избита назади, на правой руки знаки синие, пуговицы серебряные с кафтана обрезаны и карманы выворочены; однако неведомо, от себя пропал или от людей». В этом же письме Гордон сообщает Петру известие о следующем чрезвычайном происшествии: 29 июня во время «вечерен» дворовые люди князя Никиты Ивановича Репнина, а с ними и другие напали у Воскресенских ворот на караульных солдат и избили их, били также и находившегося с ними офицера и надругались над ним. Некоторые из виновных переловлены и приведены на Потешный двор; дьяк Преображенского приказа Яков Никонов ведет по этому делу розыск и по окончании пришлет его в Азов к князю Ф.Ю. Ромодановскому¹⁴⁴. Это, вероятно, тот эпизод, о котором повествует Корб в своем дневнике под 30 июня (10 июля): «Князь Репнин… у которого под влиянием какого-то сильного душевного потрясения помутился рассудок, дерзко напал со своими слугами на городской караул. Когда князь намеревался схватить знамя, то знаменосец поступил очень похвально, именно – он ударил Репнина древком; очень много других лиц во взаимной борьбе получили раны»¹⁴⁵.

Петр писал Гордону из Таганрога 18 июля, уведомляя его о выходе кораблей в море. «Mijn Heer groote Commandeur, – отвечает ему Гордон от 27 июля, – письма от милости твоей июля в 18 день с Таганрогу с великою радостию я принел, а что караблей вышли и дела ваше морское в путь идет велми утешаюся. Подай Господь Бог, чтобы все твое намерение и дела к доброму завещанию пришли бы». Гордон передает царю затем благодарность от некоего морского поручика за принятие на службу и за повышение в чине – и, может быть, это был тот родственник его корнет, о котором он писал в предыдущем письме. Следуют сообщения последних московских новостей: вчерашний день состоялся въезд в Москву шведских послов, а затем произошел большой пожар: «В десятом часу в Белом городе… выгорел Пушечной двор и от Неглинны до Поганова пруда, от Миколы Столба вниз до Китаю; а Китай чуть не весь выгорел»¹⁴⁶. Письмо заканчивается фразой на немецко-голландском языке: «Ick recomendire V. M. in die Shьtz des Almachtiges en verblyve V. M. ootmoedigste Dienaer P. Gordon. Slaboda, 27 Julij 1699». Голландское обращение и заключительная немецко-голландская фраза написаны Гордоном собственноручно; русский текст письма продиктован и сохраняет особенности русского произношения генерала¹⁴⁷.

Одновременно с письмом к Гордону 18 же июля Петр писал из Таганрога англичанину Андрею Стельсу в Архангельск, поручая ему выписать из Англии несколько корабельных мастеров, а именно: двух маштмакеров, двух блокмакеров, трех или четырех плотников – подмастерьев, с тем чтобы один из этих англичан умел говорить по-голландски. Стельс в ответе от 19 августа уведомляет, что тотчас написал об этом брату в Англию, но выражает опасение, что мастера уже не успеют приехать в Ругодив (Нарву) до весны, так как последние корабли из Лондона приходят в сентябре. Если бы приказание отдано было раньше, они, конечно, приехали бы на осенних кораблях. «Здесь (т. е. в Архангельске), – пишет он в заключение, – уже 10 карабли аглински были, из той число 3 пошли опять назад, да еще ожидаем 4 или 5 караблей»¹⁴⁸.

Итак, только что приведенные остатки переписки Петра за летние месяцы 1699 г. касались довольно разнообразных предметов. Здесь были очередные вопросы международных отношений и внешней политики: особенно интересовавшее Петра дело об испанском наследстве, прибытие шведских послов в Москву, вопрос об отдаче турками Каменца полякам во исполнение Карловицкого договора. Далее следуют вопросы законодательства, которое вообще начинает усиленно занимать Петра с 1699 г.: продолжая давать указы по проведению городской реформы, он занят составлением воинского устава в сотрудничестве с Вейде и с Брюсом и в то же время замышляет реформу наследственного права. Открытие железных заводов и снабжение их мастерами, оружейные мастера, пушки нового калибра, выписка из-за границы новых корабельных мастеров, заготовление леса в Архангельске, хранение гагаринского имущества, обмундирование поступивших на службу недорослей, прием на службу выезжих иноземцев, печатание русских книг в Амстердаме и присылка их в Архангельск, разного рода происшествия в Москве – таково содержание этой уцелевшей частной переписки. Но не следует забывать, что идет еще официальная переписка с приказами по их ведомствам, и многое из этой переписки докладывается царю и решается его именным указом и по вопросам внешней политики, и по делам внутреннего управления.

Несомненно, что Петр следил и за деятельностью цесарского посольства в течение последних недель его пребывания в Москве. Так же как бранденбургский посланник фон Принцен и датский Гейнс, приглашался приехать в Воронеж и Гвариент, и Петр там ждал его, но посол не прибыл. Произошло недоразумение. Когда боярин Л.К. Нарышкин вернулся в Москву из Воронежа 12 мая¹⁴⁹, он с удивлением спрашивал Гвариента: «Почему господин посол не пожелал приехать в Воронеж?.. Царь ждал его приезда шесть дней». То же подтвердил и датский посол. Но оказалось, что приглашение не дошло до Гвариента. Оно было направлено через Украинцева, который должен был передать его послу; но письмо с приглашением не застало Украинцева в Москве: он уже уехал в Воронеж, куда отправлено было вслед за ним и письмо¹⁵⁰. Заканчивая свою миссию в Москве, цесарское посольство должно было исполнить две формальности: во-первых, передать торжественное извещение о бракосочетании венгерского короля эрцгерцога Иосифа; во-вторых, быть принято в прощальной аудиенции. Эти церемонии за отсутствием царя совершены были при участии Л.К. Нарышкина. После предварительных переговоров 22 июня состоялась первая церемония. «Его царское величество отсутствовал, – описывает этот прием своим приподнятым, высокопарным слогом Корб, – более близкая его сердцу забота, желание славы, удовольствие получить новые корабли вызвали в нем похвальное стремление удалиться почти за триста миль к Меотидскому болоту недалеко от теснин Босфора Киммерийского; все же поручение требовало торжественности, которую устроил с благопристойным усердием первый министр Лев Кириллович Нарышкин. Для господина посла приведена была царская шести-упряжная колымага и лошади с царской конюшни, блещущие обычными украшениями. Господин посол остановился на дворе того дома, где боярин решил принять от имени царя известительную цесарскую грамоту; его приняли два дьяка и провели далее через много передних комнат; в преддверии последнего покоя, назначенного для настоящей торжественной обязанности, дожидался боярин. Для вящего торжества церемонии в этой же самой комнате стояли чиновники господина посла и многочисленная толпа царских писарей. Но когда боярин попросил господина посла сесть и началось совещание, то все получили приказание выйти, кроме Посникова, секретаря и переводчика»¹⁵¹. Чтобы как-либо возместить отсутствие царя на церемониях, послу было прислано письмо из Азова от боярина Ф.А. Головина, написанное по приказанию Петра. В письме Головин сообщал, что царь «указал пребывающим в Москве своим министрам, чтобы они во всем удовлетворили господина посла и постарались отпустить его с таким почетом, который не выпадал доселе ни одному министру, имевшему такое же достоинство»¹⁵². Отпускная аудиенция состоялась 3 июля в Кремлевском дворце¹⁵³. Приезд посольства происходил по обычному ритуалу.

Не без ведома Петра были, конечно, составлены врученные на прощальной аудиенции Гвариенту две грамоты к цесарю, датированные 25 июня: одна с поздравлением и пожеланиями по случаю бракосочетания эрцгерцога Иосифа, другая – обычная отпускная¹⁵⁴. Посольство выехало из Москвы 13 июля таким же торжественным поездом, каким и въезжало в столицу. Это было новшество, получившее начало с выезда фон Принцена; обыкновенно отъезд посольств происходил гораздо менее торжественно, чем въезд. Посол протестовал против такого небывалого почета, чтобы не создавать прецедента для соответствующих требований будущих русских посольств в Вене; в ответ ему было заявлено, что эти почетные проводы устраиваются по личному специальному приказанию царя. Очевидно, это была также компенсация за отсутствие царя на прощальной аудиенции. Парадный характер выезд посольства имел до конца Дорогомиловской ямской слободы; здесь простился с посольством сопровождавший его пристав, и посольство направилось в село Фили, имение Л.К. Нарышкина, куда было приглашено на обед. «Знаменитое поместье первого министра и боярина господина Льва Кирилловича Нарышкина, – пишет Корб, – по имени Фили, отстоит только на семь верст от Москвы. Боярин уже несколько дней тому назад пригласил господина посла на обед, который приготовлен был там же с большой роскошью… Г. послу надлежало свернуть с столбовой дороги со всею своею свитою в сопровождении представителей иностранных государей и очень многих офицеров царской службы. При въезде в имение, где было очень много гостей из немцев (иностранцев), нам выказали столько учтивости, что каждый хотел присвоить себе на этом поприще пальму первенства. Повсюду видели мы изъявление дружеских чувств, очень многие соперничали между собою, желая возможно правдивее доказать нам бескорыстие своей привязанности. Наконец, всеобщее внимание привлечено было столами, уставленными богатыми яствами. Кроме первого министра и его родственника, а также обычного нашего переводчика г. Шверенберга (Тяжкогорского), не было ни одного русского гостя, но место их в обилии заступали немцы (иностранцы)¹⁵⁵. После господина цесарского посла сидели в таком порядке: датский посол, генерал де Гордон, бранденбургский резидент, Адам Вейд, цесарский пушечного дела полковник де Граге, полковник Яков Гордон, полковник Ачентон, цесарский миссионер Иоанн Берула, царский врач Карбонари, купец-католик Гваскони, купцы-некатолики: Вольф, Бранд и Липс; вперемежку с ними сидели тут же восемь чиновников цесарского посла. Обед устроен был почти с царственною роскошью; приготовлен он был не на русский лад, а хорошо приспособлен к немецкому вкусу. Кушанья были в редком изобилии; золотая и серебряная посуда отличалась высокой ценностью; на столе стояли разнообразные наилучшие напитки – все это свидетельствовало о кровном родстве хозяина с царем. По окончании обеда стали состязаться в стрельбе из лука; никто не мог отговориться от этого ссылкой на иностранный обычай или на неопытность в непривычном деле. Лист бумаги, воткнутый в землю, служил мишенью; первый министр неоднократно пробивал его посредине при всеобщих рукоплесканиях. Проливной дождь помешал нам в этом приятнейшем занятии, и мы снова удалились в боярские покои. Нарышкин взял за руку цесарского посла и отвел его в спальню своей жены, чтобы исполнить там обряд их взаимных приветствий. У русских нет иного способа, чтобы выразить свое особенное уважение: наивысшего почета удостоивается тот, кого муж с отменной вежливостью приглашает поцеловать его жену и выпить из ее рук глоток водки». В доме Л.К. Нарышкина иностранные обычаи, как видим, уживались с русскими: гости за столом – исключительно иностранцы и в то же время стрельба из лука и поцелуйный обряд в покоях жены. Нарышкин подарил послу дорогую соболью шубу. Корб замечает по этому поводу, что подарок был небескорыстен, что, делая его, Нарышкин мечтал получить в ответ от цесаря карету, подобно тому как такая карета была подарена князю В.В. Голицыну четырнадцать лет назад. Однако происшедший вслед за тем эпизод омрачил его отношения с Гвариентом. Из Филей Нарышкин пожелал повезти гостей «в другое свое имение, удаленное на две версты от настоящего, и с этой целью пригласил его в свою карету, а генерал Гордон уже ранее занял там первое место. Однако Нарышкин заслуживает скорее сожаления за свою простоватость, чем порицания за хитрость. Поэтому он совершенно растерялся при следующем замечании цесарского посла: «Вы ставите цесарского посла ниже генерала Гордона». В то время как Нарышкин старался каким-нибудь способом выйти из затруднения, цесарский посол сел в свой собственный экипаж и поехал в нем с прочими в имение. Нарышкин принял там гостей с отменной вежливостью, показывал им удобное место для охоты по склону ближнего холма, заросшего мелким кустарником и заканчивающегося долиной, и старался примирить с собой оскорбленного посла, подарив ему двух охотничьих собак, которых выдавал за самых лучших. Пробыв недолго в этом поместье, мы поблагодарили боярина и простились не только с ним, но и со всеми присутствовавшими там гостями… Полковник Гордон усиленно старался оправдать отца за оскорбление, полученное из-за него боярином»¹⁵⁶. И эти приемы у Нарышкина делались, может быть, также по приказанию Петра; во всяком случае, он был о них своевременно осведомлен.

В июле была отправлена грамота к английскому королю с уведомлением о назначении посольства Украинцева в Константинополь и с просьбой, чтобы английский посол в Константинополе посодействовал его успеху¹⁵⁷. 30 июля датирована грамота к польскому королю об отозвании находившегося в Варшаве русского резидента Алексея Никитина и о назначении на его место нового резидента стольника Любима Судейкина¹⁵⁸. И эти документы, конечно, не миновали взоров Петра.

По докладам из приказов Петр давал именные указы, касавшиеся назначений различных лиц на должности¹⁵⁹, причем из сферы этой его деятельности не выходит и церковное управление. Наиболее крупным происшествием тогда в церковной сфере была перемена на крутицкой кафедре. Митрополит Крутицкий Тихон был назначен митрополитом Казанским и Свияжским; на его место Петр приказал перевести нижегородского митрополита Трифилия. Патриарх Адриан был против такого перевода. Не решаясь писать о том царю прямо и непосредственно, он обратился к нему через находившегося при нем в Азове боярина Т.Н. Стрешнева. «Сие дело, – писал он последнему 13 июля, – зело неприлично». Во-первых, священные правила запрещают переводить епископа с одной кафедры на другую без какой-либо его церковной или гражданской вины. Затем, Трифилий – человек старый и болезненный, а крутицкая кафедра требует непрестанного труда. К тому же еще «в Нижнем-граде многие от приказного сына его митрополичья (яко слышахом) сотворишася оскорбления людем» и в доме архиерейском большие непорядки и недочеты. Обо всем этом патриарх просит Т.Н. Стрешнева доложить государю и напомнить ему при этом, что сам он говорил, будучи у него, патриарха, в келье, чтобы на крутицкую кафедру «избран был, кто потребен», т. е. чтобы был найден подходящий человек и чтобы он, государь, «изволил сие превождение отставить», т. е. отменить распоряжение о переводе. О том же просят государя вместе с ним, патриархом, и все находящиеся в Москве архиереи. К письму приложена была особая записка, где против кандидатуры Три-филия выдвигается еще одно соображение, которое должно было, по мнению патриарха, особенно подействовать на Петра; здесь же указывается другой, более подходящий кандидат. В Москву нужен, говорится в записке, такой архиерей, которому можно было бы поручить управление книжным печатным двором (типографией) и надзор над академией, «где учатся дети и возрастные отроки славенского нашего греческого и латинского языка и грамматического знания» на пользу церкви и государству: «ради всяких к потребе гражданских благоразумных соделований: и переводчиков, и лекарских искусств, даст Господь, будут навыкати». Требовался, следовательно, человек образованный, склонный к книгам. Подходящим кандидатом был бы архиепископ Холмогорский Афанасий – «и ради немощей моих прежде бысть намерение о колмогорском владыке, дабы и в вышеписанных делах способствовал». Записка заканчивается повторением просьбы: «Пожалуй, Господа ради, сотвори любовь и, будет возможно, доложи или, зачем будет невозможно, отпиши, чтобы было лучшее и угоднее всем». Неизвестно, докладывал ли Стрешнев письмо патриарха Петру. Во всяком случае, уже 20 июля вопреки желанию патриарха состоялся в Успенском соборе перед литургией обряд перевода Трифилия на крутицкую митрополию¹⁶⁰.

Среди занимавших его крупных и мелких государственных дел Петр помнил и о своих друзьях, живших за границей «для науки», и находил время следить за их успехами и вести с ними корреспонденцию в дружеском шутливом тоне. Выше упоминалось, что 13 июня он писал из Азова в Берлин волонтеру своего десятка Анике Щербакову. Щербаков в Амстердаме учился голландскому языку, а теперь, находясь в Берлине вместе с другим волонтером того же десятка С.Г. Нарышкиным и с преображенским солдатом Д.Д. Новицким, учился немецкому языку, математике и артиллерии. В письме, как можно догадываться из ответа Щербакова, царь говорил о каком-то челобитье, с которым Щербаков к нему обращался, об умножении «наших компаний», т. е. числа молодых людей, подготовленных к морскому делу или уже занятых им, которых Щербаков уже предполагает триста, а к своему возвращению рассчитывает найти четыреста, далее «о кораблях и галерах» – сообщение, вызвавшее радость у обучавшихся в Берлине, которые по этому случаю «все вместе сошлись и поздравляли о том, чтоб все нашему всемилостивейшему государю по желанию исполнилось, как сам в мысли своей имеешь». Наконец, из ответа Щербакова видно, что Петр написал особую «грамотку», в которой потешался над находившимся также в Берлине одним из учеников, «самом чуднейшем и чрез меру редко бываемом человеке, – как его аттестует Щербаков, – господине Даниле Дмитриевиче Новицком». В ответе Щербаков также подсмеивается над Новицким, говорит, что он от своей науки «зело возвысился» и что еще в свете не было такого ученого и разумного. Новицкий хвалится, что выучил все, что было повелено ему государем: геометрию и математику, а между тем еще «ни одной цыфири (т. е. цифры) не знает». Он говорит, что день и ночь работает над чертежами пушек и мортир и собирается начать учиться пушки лить, но «мне мнится», замечает по этому поводу Щербаков, что столько же выучится, сколько и математике. Петр писал также, что Новицкому ехать до границы на своих харчах, но того он не желает, хотя и может, потому что курфюрст выдает ему 15 ефимков в месяц. Вообще он едва ли возвратится, потому что занят в Берлине своей женитьбой, связанной с каким-то судебным процессом. Петр в грамотке подымал вопрос и об этой женитьбе, служившей также предметом острот и шуток. «Что же о женитьбе его приналежит, – отвечает Щербаков, – он такую женитьбу выбрал, что насилу кто из нас такую возможет ли получить». Как это дело кончится, еще неизвестно, «потому что еще в тяжбе пребывает, его свадебная одежда зело изодралась, насилу не в одной рубахе ходит». Что Новицкий пишет, «что он не хочет на свете жить, тому я верю подлинно, потому что он жития уже насытился и ожидает по вся часы с неба святых ангелов, которые б его живого в небо отвели, как Илию пророка». Насмешками над Новицким полно также письмо из Берлина к Петру от другого волонтера, С.Г. Нарышкина. «О Даниле Дмитриевиче Новицком, – пишет Нарышкин, – возвещаю моему всемилостивейшему государю, что его все поведение здесь зело худо есть»; он выдает себя в Берлине за знатнейшего комнатного дворянина у царя, хвалится множеством деревень и подданных и, распустив о себе такие слухи, «тем девицу здесь в городе к супружественному сговору привел, а нас всех за робят ставил и не почитал ни во что». Относительно учения кронпринц и граф фон Денов ему несколько раз напоминали, чтоб он был прилежнее, но это не помогает; он очень высокого мнения о своих успехах и познаниях, «чает бутто он уже совершен в своих делех, думает уже профессором стать во академии в Франкфурте». В Москву не хочет ехать, думает здесь, в Берлине, получить какую-либо службу; больше полугода ведет тяжбу о свадьбе, но еще не покончил, и неизвестно, когда это кончится. Письма Щербакова и Нарышкина написаны были на немецком языке, как лучшее свидетельство об их научных успехах¹⁶¹.

Наконец, в переписке не забыта была и сердечная привязанность – Анна Ивановна Монс. Сохранились за это время два ее письма – от 28 мая и от 25 июля, оба в ответ на не дошедшие до нас письма Петра. В первом вслед за многословными изъявлениями благодарности за то, что пожаловал, дал ведать о своем многолетнем здоровье и т. д., и пожеланиями здоровья, счастливого пребывания и скорого возвращения Анна Ивановна отвечает на просьбу Петра о присылке какой-то цедрооли: «А что изволили писать об цедрооли, и я ожидаю всякой час, и как скоро привезут, и я, не замешкав, пошлу, и если бы у меня убогой крылие былы, и я бы тебе, милостивому государю, сама принесла». Склонность к ней Петра Анна Ивановна не прочь была использовать для устройства дел, о которых ее просили, зная ее близость к царю. Так, в приводимом письме она хлопочет перед царем за вдову Петра Салтыкова в ее тяжбе с неким Лобановым и просит царя указать перенести ее дело из Семеновского приказа в какой-нибудь другой; если же это царю неугодно, то, по крайней мере, не велеть брать людей Салтыковой на правеж до его возвращения в Москву. «Мне, государь, – заканчивает письмо Анна Ивановна, – от ней упокою нет, непрестанно присылает с великими слезами. Пожалуй, государь, не прогневися, что я об делах докучаю милости твоей. За сим здравствуй, милостивой государь, на множество лет. Sein getreue Dinnerin bet in mein Dot. A. M. M. Den 28 Маi». Видимо, царю не очень понравилось вмешательство Анны Монс в дело Салтыковой с Лобановым, и, должно быть, он это ей дал понять. По крайней мере, в следующем письме от 25 июля она пишет: «Прошу у тебя, милостивова государя, пожалуй, прасти [в] вине моей меня, убогую рабу свою, что я к милости твоей писала об деле Солтиковой вдовы; я о том опосна, чтобы фпредь какова гневу не было от тебя, милостивова государя, что я так дерзновенно зделала. Sein getreue Dinnerin bis in mein Tod. A. M. M. Dem 25 Julii»¹⁶².

XIII. Плавание к Керчи

В воскресенье 30 июля в девятом часу утра был созван военный совет на корабле адмирала; было указано, чтобы все окончательно было приготовлено к плаванию, на что собравшиеся, к великому удовольствию царя, как замечает Крюйс, отвечали, что «все готово и корабли совсем вооружены». Царь при этом приказал всем офицерам быть готовыми к производству при первом же благоприятном ветре примерного морского сражения – «с эскадрою обучительную баталию держать». Он дал было уже и сигнал к началу такого маневра, чтобы якоря вынимали и шли на глубокую воду. Однако ветер к полудню спал, и маневр пришлось отложить¹⁶³.

Эскадра, назначенная к плаванию в Керчь, составилась из 10 больших кораблей; именно в нее вошли корабли: «Скорпион» – 62 пушки, на нем адмирал Ф.А. Головин, «Благое начало» – вице-адмирал Крюйс, «Цвет войны» – шоутбейнахт фон Рез, «Отворенные врата» – капитан Петр Михайлов, далее «Апостол Петр», «Сила», «Безбоязнь», «Соединение», «Меркурий», «Крепость» – на них капитанами были иностранные офицеры. На корабле «Крепость» находилось посольство, перебравшееся на него со своих будар еще 22 июля. Сверх этих больших судов в состав эскадры входили: 2 галеры – «Периная тягота» и «Заячий бег», кипарисная яхта царя, 2 галиота, 3 бригантины и 4 казачьих струга, на которых находилось 500 выборных казаков с атаманом Фролом Минаевым¹⁶⁴. Чтобы получить представление о составе экипажа на кораблях, приведем для примера состав экипажа 46-пушечного корабля «Крепость», точно перечисленный в «Статейном списке» посольства. Кроме посольства на нем находились: а) иностранцы: капитан голландец Петр фон Памбург, лейтенант Лукас Гендриксон, 2 штурмана, 1 подштурман, 1 боцман, 2 боцмансамт, 1 кон-стапель, 1 лекарь, 1 толмач, 16 матросов; б) русские служилые люди Преображенского и Семеновского полков: 2 сержанта, 1 каптенармус, 5 матросов из тех же преображенцев и семеновцев, исполнявших со времени Азовских походов также и матросскую службу, 1 ротный писарь, 4 капрала, 2 барабанщика, 96 рядовых солдат. Всего иностранцев и русских в составе экипажа было, следовательно, 138 человек¹⁶⁵. На всех судах эскадры насчитывалось 2000 солдат Преображенского и Семеновского полков «во всякой воинской готовности»¹⁶⁶.

5 августа в полдень эскадра двинулась в путь. При самом «подымании якорей» Петр писал в Москву, между прочим, А.А. Вей-де о выходе эскадры для провожания посла и к письму приложил «карту», вероятно предполагаемого пути¹⁶⁷. Отошли от Таганрога верст с двадцать, но ночью разразился «великий сторм», стали на якоря и простояли до 7, когда опять вернулись в Таганрог¹⁶⁸. В этот день устроена была на таганрогском рейде примерная баталия, опыт которой не удался 30 июля. «В 7-й день сего месяца, – описывает этот маневр Крюйс, – в понедельник поутру ветр был вест-норд-вест и учинен обыкновенный сигнал от адмирала всем лейтенантам, чтоб к нему на корабль были, и роздал им следующую линию баталии». Перечислив далее (и надо заметить, очень неточно) имена судов, входивших в состав эскадры, с указанием, также очень неточным, числа пушек и людей на каждом, Крюйс продолжает: «Потом дан сигнал, чтоб якори вынимали, и, шед с час вестен-зюйден и вест-зюйдвест, дал адмирал сигнал, чтоб ранжировалися; и, как корабли в ордер линии приведены, дал адмирал сигнал к сражению, что изрядным порядком учинено. И продолжался сей забавной бой 1¹/₂ часа, после чего от адмирала обыкновенной сигнал дан белым флагом сверху, чтоб биться перестали»¹⁶⁹.

Ждать благоприятной погоды пришлось еще неделю – до 14 августа. В этот день подул, наконец, попутный ветер, и ранним утром, в четвертом часу пополуночи¹⁷⁰, «пошли в путь и шли во весь день доброю погодою. День был красен; в ночи была великая погода. Шли во всю ночь и проехали Долгую Косу». Первым двигался корабль «Безбоязнь». Записка о Керченском походе, также отмечая очень благоприятную «зело способную» погоду в течение всего дня 14 августа и в ночь на 15-е, говорит, что если бы распустить все паруса, то в ту же ночь были бы в Керчи; шли же только под одним парусом и то не вполне распущенным. 15 августа, по отметке Крюйса, «поутру обратился ветр на вест-зюйд-вест; к вечеру ветр прибавился от запада, и адмирал дал сигнал, чтоб на якорь стали»¹⁷¹. 16-го, по его же заметкам, была «изрядная погода. На заре пошли в поход, имея курс на вест-зюйд-вест. О полудни имели мы северную широту 45°55′. Ввечеру было тихо и стали на якорь за 15 миль от Керчи». Весь день 17-го простояли на якорях. В «Записке о Керченском походе» путешествие за эти дни 15–17 августа описывается в таких общих чертах: «А на другой, на третий и на четвертый день погода была разнопременна, иногда ветру не было, а иногда, хотя и был, только нам противный и для того шли семо и овамо лавиром (т. е. лавируя), а за самым противным ветром стояли едва не целые сутки и, хотя в виду была Керчь, однакож не дошли». 18 августа двинулись в дальнейший путь, по свидетельству Крюйса, в 3-м часу пополуночи, пошли при северном ветре, в 8-м часу утра завидели «высокую землю Керченскую». В полдень вступили в Керченский пролив.

«В 18-й день (августа) за два часа до света, – читаем в «Записке», – и во весь день учинилась зело нам изрядная погода, которою того ж числа о полудни пришли в Керченское устье благополучно и стали в самом гирле на правой стороне близь берега против Николаевского рынка». Под Керчью стояла турецкая эскадра из 4 кораблей и 9 галер. «А среди того гирла близь Керчи города, – читаем в «Записке», – от нашего каравана верстах в двух стояли на якорях турские воинские четыре корабля во всякой готовности, а от них поодаль близь берега у Керчи стояло 9 каторг, наполненные воинскими припасы и людьми». При приближении к Керчи с адмиралтейского корабля сделан был салют семью выстрелами; на восьмом выстреле, как пишет Крюйс, к адмиральскому кораблю присоединилась вся эскадра и начала стрелять изо всех пушек. Турки отвечали таким же салютом. Взаимные салюты были повторены троекратно. По спуске якорей с адмиралтейского корабля в шлюпке английского образца¹⁷² под небольшим белым флагом был отправлен Ф.М. Апраксин с тремя сержантами и с переводчиком к турецким властям: к командовавшему турецкой эскадрой адмиралу на его галеру и к керченскому паше с известием о прибытии русского флота и с поздравлениями. Во время прибытия русской эскадры к Керчи по берегу и по горам стояла татарская конница¹⁷³. Составитель «Записки о Керченском походе» довольно подробно и точно описал Керченский пролив, в котором стала эскадра, упомянул об удобстве его для плавания, а также отметил красоту его берегов. «Керченское гирло, – пишет он, – к корабельному хождению зело изрядное и глубокое, глубины в нем будет с 6, и с 7, и с 8 саженей; по обеим сторонам того гирла берега зело изрядные, веселые и гористые, на которых лесов нет»¹⁷⁴.

В ответ на присылку Апраксина турецкий адмирал Гасан-паша прислал также в шлюпке (в «ушколе») со взаимным приветствием четверех своих служилых людей, «в том числе один гайдук, – замечает «Записка», – зело доброзрачен и убран».

Вскоре после их приезда прибыли на адмиральский корабль на ушколе два знатных мурзы от керченского и кафинского паши (губернатора) Муртозы. Уже при первых приветствиях эти последние стали спрашивать адмирала о причинах прибытия стольких кораблей, а после – каким путем ему повелено ехать в Константинополь, на что адмирал ответил, что морской караван пришел к Керчи для провожания царского посланника, а каким путем посланник отправится, будет им возвещено потом. Посетители были угощены и затем в сопровождении князя И.Ю. Трубецкого сделали визит посланникам на посольском корабле, причем объявили, что для их сопровождения прислан в Керчь из Константинополя пристав капычибаша Мегмет-ага. Крюйс передает, какое впечатление произвело на турецких офицеров прибытие русских кораблей: «Ужас турецкой можно было из лица их видеть о сей нечаянной визите с такою изрядно вооруженною эскадрою; и много труда имели, чтоб турки верили, что сии корабли в России строены и что на них российские люди. И как турки услышали, что его величество указал своего посла на собственных своих кораблях в Константинополь отвезть, то туркам еще больше ужасу придало»¹⁷⁵. С час спустя по отъезде турецких офицеров с посольского корабля к турецким властям были посланы А.Д. Меншиков, дворянин Василий Даудов и толмач Полуэкт Кучумов с предложением о пропуске посла в Царьград морем. «И оттуда приехали они ввечеру поздно, – замечает «Записка», – и сказали, что завтра-де к нам будет от них знатная присылка». Появившаяся под Керчью русская эскадра была целый день предметом любопытства со стороны экипажей турецких судов. «Турки с галер и кораблей приезжали на разные корабли его величества, на которых они изрядно приняты были и ходили повсюду вверх и вниз и солдат и матрозов обучать смотрели», т. е. смотрели на солдатское и матросское учения. Они «и смолу на корабле оскребали, чтоб увидеть, из какого лесу они строены… и все, что мы им ни казали, хотя они то и сами видели и осязали, однакож было у них недоверие, но и весьма сомневалися». Этим закончился день 18 августа, заключает свой рассказ Крюйс, и турки имели в ту ночь свободу размышлять о том, что они видели за день. На берег, против которого стала эскадра, тотчас же по ее прибытии наехали турки и татары, торговые люди с разными товарами, с материями и фруктами, «с парчами и овощами. И продавали они те свои товары на московские деньги и на золотые, и на ефимки повольною ценою». Торговцы подплывали к эскадре, являлись и на адмиралтейский корабль и на иные и продавали товары с немалым для себя прибытком¹⁷⁶.

XIV. Переговоры с турками о пути в Константинополь. Отплытие посольского корабля

19 августа начались переговоры о пути, по которому ехать в Константинополь русскому посланнику. Утром приплыли в трех шлюпках офицеры от турецких властей: от адмирала и губернатора. Явившись сперва на адмиралтейский корабль, они говорили адмиралу, чтобы назначенные в Константинополь русские посланники ехали туда сухим путем. Адмирал ответил, что им надлежит говорить о том с самим послом; он, адмирал, только проводил посла со своим караваном до Керчи, а до того, как он поедет дальше, ему дела нет. Прибыв затем на посольский корабль, те же турки заявили посланникам, чтобы они прежде всего явились к обоим пашам – адмиралу и губернатору – для свидания и чтоб они ехали в Константинополь сухим путем, а не морем. Посланники ответили, что по указу государя велено им ехать в Царьград на его царского величества корабле, а сухим путем они не поедут и на берег к пашам ехать им, посланникам, не для чего. Если пашам есть какое-либо до них дело, пусть приедут к ним на корабль. Они потребовали также, чтобы к ним на корабль явился пристав, назначенный при них состоять, и чтобы он ехал с ними на царском корабле без замедления. После полудня действительно прибыл на корабль пристав капычи-баша Мегмет-ага. Представившись посланникам, он сказал, что по указу султана он прислан нарочно из Царьграда в Керчь для приема их, посланников, и что ему велено ехать с ними из Керчи в Царьград сухим путем через Крым и через Буджаки, и Дунай, и Бабу, и чтоб они, посланники, отправлялись с ним сухим путем, ничего не опасаясь. Посланники ответили, что им велено ехать морем на корабле; сухой путь от Керчи до Царьграда «в дальнем расстоянии, и учинится в том пути великое замедление». Знатно, что капычи-баша хочет их везти через Крым «для некоего вымысла; только им чрез Крым ехать не для чего и до хана Крымского никакого дела нет им и говорить с ним не о чем и от великого государя… не наказано». Пристав предупредил их об опасностях, грозящих на Черном море: «Знатно, де они, посланники, Черного моря не знают, каково бывает августа с 15 числа; не напрасно-де ему дано имя Черное: бывают на нем во время нужды черны сердца человеческие». Посланники ответили, что «они в том полагаются на волю Божию», сухим путем никогда они не поедут, и чтоб он с ними ехал на царском корабле без всякого замедления и без всякого спору, чтоб ему, приставу, за задержание послов не было от султанского величества какого гнева¹⁷⁷.

Натолкнувшись на эту твердость посланников, пристав пошел на уступки: их воля, пусть едут морем. Он просит только их выехать из русского каравана и, миновав турецкие корабли, стать против Керчи, а царский флот удалился бы в Азов. Посланники ответили, что они станут против Керчи на следующий день, 20 августа, что же до царского флота, то он не отойдет от Керчи до тех пор, пока они, посланники, не отправятся морем в Царьград. Пристав сказал, что двинуться в путь можно будет дня через три или четыре: в эти дни турки должны починить и проконопатить свои корабли и галеры; при этом заметил, что и самому ему, приставу, в Керчи долго жить не хочется, «а мурзам и татарам, которые для их, посланничья, приему высланы, уже и прискучило и, дожидаясь их в Керчи больше трех месяцев, проелись». Он же передал посланникам, что при султанском дворе ждали, что они поедут в Царьград сухим путем; не думали, что такие корабли есть в государстве его царского величества, и не представляли себе, чтобы эти корабли могли из-за мелей пройти из Азова к Керчи. Их «караульщики» спорили и бились об заклад своей головой, что, может быть, такие корабли у царя в Азове и есть, но что им из Азова к Керчи пройти отнюдь невозможно, «и то они в великое удивление почитают». Посланники сказали в ответ, что у его царского величества состроены многие корабли и еще гораздо больше тех, которые они теперь видят, и теми кораблями ходить можно без всякого опасения, и мелей они нигде не видали. Затем посланники предложили приставу несколько вопросов о султане и об интересовавших их турецких делах: где султан ныне обретается, послы из которых государств пришли при нем, приставе, в Константинополь, очищен ли и отдан ли полякам город Каменец? Пристав сказал, что, когда он уезжал, султан находился в Адрианополе; посол прибыл только польский, от Речи Посполитой, ожидали цесарского и веницейского послов; с своей стороны и султан отправляет посла к цесарю. На этом разговор 19 августа с приставом закончился¹⁷⁸.

20 августа, в воскресенье, адмирал приказал по кораблям приготовить пушки для салюта при проследовании в Керчь посольского корабля. В 10-м часу утра этот корабль поднял паруса и прошел, направляясь к Керчи, перед судами русской эскадры, которые приветствовали его при этом двукратным салютом. Когда корабль приближался к турецкой эскадре, то был и с нее «изо всех пушек поздравлен», на что и сам отвечал салютом. В «Юрнале» находим за этот день отметку: «В полдни принял посла»¹⁷⁹ – значит, Украинцев имел аудиенцию у государя. Турецкий адмирал Гасан-паша прислал к Украинцеву своего казначея Обдия «с поздравлением и с овощами: с яблоки, и с дули, и с арбузы». Вслед за тем и пристав прислал им от себя «в почесть» четырех баранов. Благодарить адмирала посланники посылали стольника Гура Украинцева с подьячим и толмачом¹⁸⁰.

21 августа Крюйс в 7-м часу утра побывал на царском корабле и попросил у царя позволения с несколькими офицерами на двух шлюпках посетить турецкую эскадру и осмотреть город Керчь. Позволение было дано. Крюйс взял с собой двух капитанов: Рокус-Кина и Бекгама и полковника Преображенского полка Блюмберга и отправился к галере турецкого адмирала «под претекстом покупки кофе, пшена и прочих потребностей». Гасан-паша принял их любезно, посадил на маленькую скамейку, покрытую коврами, «был зело учтив в разговорах и велел тотчас кофе подносить. В разговорах спрашивал нас: какой мы нации? Услыхав в ответ: англичане и голландцы, Гасан-паша сказал: то наши наилучшие друзья! И для чего мы царю российскому служим? Отвечали: для того, что англичане и голландцы – наилучшие друзья его царского величества Российского, так для союзу, как и коммерции, и что наши государи ныне мир имеют и что мы служим тому, кто нам больше денег дает и друг Англии и Голландии». Адмирал сказал на это: «Черное море зело опасно и что турки такие великие корабли имеют, на которых пушки обретаются, из которых каменные ядра по 120 фунтов стреляют». На что мы ответствовали: «Что касается до Черного моря, и мы во флоте довольно офицеров имеем, которые по оному ходили и гораздо короче путь сыскать могут в Константинополь, нежели они к Керчи. Что же принадлежит до наших кораблей, то обретаются здесь некоторые, почитай, из самых меньших; что мы не употребляем пушек, чтоб каменными ядрами стрелять, но всегда железными… и то для того, что железное ядро насквозь проходит, а каменные иногда в воду падают, иногда же на части разбиваются». На адмиральской галере Крюйс купил на 80 червонцев кофе, причем Гасан-паша сам взвешивал червонцы и взыскал добавочное за недовес. «При прощании спросил нас, куда мы далее едем. Отвечали: как мним, к Керчи; на что паша ответствовал: комендант наш вас не впустит. Мы на то сказали, что пойдем и без спросу, и с тем поехали».

От Гасан-паши Крюйс с офицерами поехали к «водяному месту», к водопроводу, из которого корабли снабжались пресной водой. Устроены были четыре медных трубы, через которые вода текла прямо в подходившие боты. Крюйс велел отвести турецкие боты и подставить свои. Тотчас же появился на берегу турецкий чауш (полицейский) верхом и спросил, что за люди. Крюйс объяснил: офицеры его царского величества флота, ничего не требуем, только находим справедливым, чтобы две трубы были даны нам и две остались для турецкого флота, на что чауш сейчас же согласился. Устроив дело с водоснабжением, отправились осматривать город. Но как скоро вышли на берег и приблизились к городским воротам, собралась большая толпа «в великом смятении» и стала спрашивать офицеров, чего они требуют и по чьему позволению они пришли. Офицеры отвечали, что они – подданные царского величества, что их государи имеют между собой мир и что они приехали, чтобы за наличные деньги купить необходимые припасы. Это, однако, нисколько не подействовало. «Мы остановились в середине в воротах, – пишет далее Крюйс, – но татары так сильно теснились в таком страхе и трепете, якобы город уже сдался». Из толпы вдруг выскочил один греческий матрос, который, ухватя вице-адмирала за руку, воскликнул: «Здравствуй, господин капитан Крюйс!» Матрос, как оказалось, 16 лет тому назад плавал с Крюйсом в Западной Индии и теперь узнал его. Между тем татары, среди которых был, по всей видимости, и сам комендант, стали просить, чтобы офицеры входить в город не изволили, что они доставят им все необходимое: быков, баранов, кур и пр. Как офицеры ни старались войти в город, однако не могли и должны были отступить. Принужденный удовольствоваться только внешним осмотром города, Крюйс, однако, дает в журнале описание его с цифрами. «Дистанция города около 400 шагов (?) в длину и 200 в ширину, по северной стороне [обращен] к воде, в зюйдскую сторону к горе высокой; обведен каменною стеною нарочитой вышины. На зюйд-остской стороне имеется крепость с пятью башнями; однакож стены в некоторых местах развалилися и зело не крепки, и некоторая плохая грудная защита. Ежели из 12 шестифунтовых пушек по ней стрелять, то и стены, и защита попаґдают». Дома все одноэтажные, кровли плоские из лещади (каменных плит). Двадцать турецких мечетей и две греческие церкви. Одна из мечетей близ водяных ворот, наизначительнейшая, «с полуглобусовою кровлею и со изрядною пирамидою посторонь, круг оной хорошая галлерея, от земли восемь лестниц (ступеней?) вышиною». На обратном пути к эскадре офицеры успели сделать промер фарватера.

После полудня сделал визит Гасан-паше адмирал Ф.А. Головин, которому Петр приказал, впрочем, когда флот подошел к Керчи, держать на своем корабле лишь флаг шоутбейнахта, контрадмиральский, чтобы турки не подумали, что из этой небольшой эскадры в 10 кораблей состоит весь русский флот, раз ею командует сам наивысший начальник флота. Адмирала сопровождали князь И.Ю. Трубецкой, князь И.М. Долгорукий, князь И.И. Троекуров, Ф.М. Апраксин и другие на нескольких шлюпках. Петр также находился в свите адмирала, занимая место в его шлюпке «за квартирмистра» и будучи одет в костюм саардамского корабельщика. Приветствованный надлежащими салютами, Ф.А. Головин провел на галере у Гасан-паши с час времени. Турецкий адмирал встретил его любезно, потчевал питьями и подарил турецкий кафтан «(парча серебряная, на ней большие золотые кубы), который сделан по ферезейному с проймами, атласом зеленым подбит»¹⁸¹. Как пишет Крюйс, адмирал «почтен был турецким золотным кафтаном и некоторыми конфектами». По просьбе Головина показан был ход турецкой галеры, «велено одной турецкой галере прогресть, которая немного кругом всех галер обошла и паки в свое время и на свое место на якорь стала»¹⁸². Вероятно, это было сделано по желанию Петра, который побывал, таким образом, на турецкой галере и мог ознакомиться с ходом этих судов турецкого флота.

Между тем на посольском корабле у посланников с приставом шли свои разговоры. Когда пристав явился на посольский корабль, он был встречен выговором за неявку вчера (20 августа): «…посланники ему выговаривали, для чего он вчерашнего дня к ним не бывал; а ему было должно к ним, посланником, ездить почасту… и чтоб он, конечно, с ними ехал на корабле царского величества или на своем немедленно». Пристав отвечал, что вчерашняя его неявка произошла «без хитрости, а впредь готов он к ним, хотя по вся дни, приезжать». Затем посланники передали ему роспись всем находившимся на их корабле морякам, пехотным чинам и посольскому составу. Всего находилось на корабле «Крепость» 138 человек экипажа и 72 человека посольского состава, следовательно, 210 человек. Пристав выразил неудовольствие росписью, в которой значился не только посольский состав, но моряки и солдаты, потребовал ее переписки, говорил: «…для чего де в росписи, какову они, посланники, ему, приставу, дали, капитан и солдаты, и матросы написаны, они-де люди не посольские, но служилые, и соединять их с посольскими людьми не доведется, и чтоб они, посланники, велели тое роспись переписать н написать только одних посольских людей». Это была, конечно, пустая придирка, объясняемая желанием турок цепляться за каждый предлог, чтобы задержать отплытие посольского корабля в Константинополь. Посланники сказали, что той росписи переписывать им не для чего; «капитан и солдаты в той росписи написаны для того, чтобы ведомо было, сколько человек и каких чинов люди с ними, посланники, на его, великого государя, корабле». Пристав говорил также с посланниками о курсе, которого следует держаться на пути в Константинополь, «чтоб, идучи от Керчи, заехать им, посланникам, с ним, приставом, на кораблях для пресной воды и всяких живностей в крымские городы: в Кафу (Феодосию) и в Балаклаву». Посланники дали категорически отрицательный ответ: «В те городы заезжать им не для чего, вода пресная и живность у них, посланников, есть, только в том будет им напрасное медление, а, вышед из гирла, пойдут они Черным морем по компасу, не занимая тех городов, настоящим путем».

Вечером 21 августа с царского, адмиральского и вице-адмиральского кораблей были «пусканы ракеты не по большому»¹⁸³.

Ни 22, ни 23 августа пристав на посольском корабле опять не появлялся, так что посланники принуждены были 23-го отправить за ним дворянина Гура Украинцева с подьячим и толмачом. Пристав с посланными, однако, не поехал, отговариваясь непогодою, которая действительно в тот день была «зело велика». Тогда посланники отправили к нему и к обоим пашам вновь того же дворянина Гура Украинцева и велели говорить, что ветер с севера для их похода самый благоприятный и чтобы пристав немедленно переезжал к ним на корабль. Если с ними на корабле ехать не хочет, пусть едет на своем корабле, а к ним бы прислал вожей (лоцманов); если же и на особом своем корабле с ними не поедет и вожей к ним не пришлет, то они, с помощью Божией, пойдут в Черное море к Царьграду одни, только не было бы ему за это от султана какого гнева. Если паши и пристав имеют опасение от царского каравана, то пусть отправят с посланниками для провожания один из своих кораблей, а остальные пусть остаются под Керчью. Царский караван стоит только за противной погодой; как только погода переменится, пойдет от Керчи к Таганрогу. Паши и пристав Гуру Украинцеву сказали, что от царского каравана «никакого опасения не имеют» и сами видят, что он стоит «за противным ветром». А хотя погода с севера для их, посланничьего, путешествия и благополучная, только вельми великая, и такою великою погодою в Черное море выйти отнюдь невозможно, потому что на некотором расстоянии от Керчи на их пути лежит в воде камень, обойти его негде, пройти же надо, зная то место, чтобы корабля не повредить. Если посланники, не послушав их, все же в такую неспособную погоду пойдут и если что над кораблем их и над ними самими учинится, на них бы не пенять и пусть дадут им в том «письмо», т. е. письменное удостоверение о том, что они об опасности пути были предупреждены. Этот подводный камень был также только одним из средств задерживать посланников. Украинцев приказал капитану Памбургу послать штурмана осмотреть камень. Штурман Христиан Отто, вернувшись, сказал, «что в том месте на пути, которым им итти… никакого камня в воде нет, а вышел из горы мыс и лежит в воде невидимо и обойтить тот мыс мочно»¹⁸⁴.

Капычи-баша все же приехал в этот день к посланникам. Так как весь запас средств для задержания их до подводного камня включительно был без успеха исчерпан, он начал опять повторять свои аргументы сначала, опять стал говорить, чтобы они, посланники, ехали сухим путем, что по Черному морю с последних чисел августа «на кораблях не ходят и ходить страшно» и, очевидно, для вящего убеждения посланников ехать сухим путем показывал им роспись станам по сухому пути от Керчи до Царьграда: росписано всего 25 станов, от стана до стана по 3, по 4 и по 6 часов езды. Посланники резко возразили, что отъезд их по желанию пашей и пристава был отсрочен на три или четыре дня, те дни давно уже истекли, «и то стала их неправда». О сухом пути ему и говорить было не для чего, потому что то уже отложено; чтоб он объявил им самую правду, едет ли он с ними на их корабле и, если не едет, пришлет ли вожей. Тогда пристав, уступая, сказал, что, «конечно, он и с рухлядью своею, как погода утихнет, к ним, посланникам, на корабль будет, и никакого б сумнительства в том они, посланники, не имели; а в провожатых с ними пойдут только четыре их корабля, а каторги останутся для запасов»¹⁸⁵.

Обо всех этих переговорах, грозивших вследствие повторения одних и тех же аргументов затянуться, доводилось, конечно, до сведения Петра, и, надо думать, от него рано утром 24 августа на посольский корабль был послан Ф.М. Апраксин с энергичным приказанием, чтобы посол просился ехать, так как данные туркам три дня отсрочки для починки кораблей уже прошли; чтобы пристав ехал с послом на русском корабле, а если не поедет, послу его не ждать и отправиться одному¹⁸⁶. Русская эскадра собиралась на следующий день покинуть керченские воды, и это был последний приказ Петра I Украинцеву¹⁸⁷.

25 августа пристав привез к посланникам вожа – грека, «ка-финского (феодосийского) жителя Георгия, прозванием Бабу», и пригласил их подойти с кораблем к керченской пристани; впереди корабля для указывания пути пойдут две турецкие галеры. Действительно, вскоре к «Крепости» подошли две галеры и стали перед ней. Остальной турецкий флот также снялся с якорей и двинулся к Керчи. Когда он проходил мимо посольского корабля, произведены были взаимные пушечные салюты; с адмиральской галеры Гасан-паши раздавалась музыка: «били по литаврам и по накрам, и играла их музыка». В полдень «Крепость» двинулась за двумя турецкими галерами, но к пристани не подошла, а остановилась все же на значительном расстоянии от Керчи¹⁸⁸. В письме к царю 26 августа Украинцев описывает это продвижение своего корабля к Керчи с такими подробностями: «По видении пресветлого лица твоего и по целовании самодержавной руки твоея августа в 25 день пустился я, раб твой, на корабле к Керчи» – из этих слов можно заключить, что 25-го он побывал на царском корабле и простился с Петром. «А по обеим сторонам корабля плыли у меня две галеры на гребле (т. е. на веслах) и парусами зело близко: едва веслами до корабля моего не дотыкались; и кричал вож беспрестанно, чтоб править корабль иногда направо, а иногда налево, а иногда впрямь; да и с галер ему кричали ж, меряя воду в море, коль глубоко. А дознаваюсь я, раб твой, что чинили то нарочно и вели, выбирая самыми мелкими местами, будто есть в море мели и пески. А капитан Пампурх в том месте моря мерял же, а по нашей мере глубины не во многом месте было 11 или пол 11 (т. е. 10½) футов; а в ином месте, чаю я, что гораздо было глубже. Галеры, государь, турские все стали близко ко Керчи; а я стал не дошед до Керчи с милю немецкую»¹⁸⁹. Возможно, что это стремление заманить русский корабль к самой керченской пристани входило также в систему способов, которыми турки пытались задержать посольский корабль у Керчи. Украинцев, как видим, на эту уловку не поддался.

По отплытии посольского корабля к Керчи тронулась в обратный путь провожавшая его эскадра¹⁹⁰. В кругу Петра движение посольского корабля к Керчи считалось отплытием его в Константинополь; так, по крайней мере, казалось составителю «Записки о Керченском походе», который говорит об этом движении так: «Две (турецкие) каторги пристали к посольскому кораблю, и посольский корабль, подняв все парусы и выстреля из пушек, пошел в Царь-город». Точно так же и в «Юрнале» отмечено под 25 августа: «В полдни корабль пошел в путь»¹⁹¹. Такой взгляд соответствовал и решительному приказу Петра, полученному от него Украинцевым 24 августа через Апраксина, – плыть во что бы то ни стало; а раз посольский корабль отплыл в Константинополь, провожавшая его эскадра, считая свое дело законченным, могла двинуться в обратный путь.

Перед отъездом Ф.А. Головин сделал визит керченскому и ка-финскому губернатору Муртозе-паше. Муртоза со своим родным братом и со свитою человек в 50 приехал верхом на берег «и, взъехав на гору, стал против нашего каравана и просил желательно чрез наших людей, дабы адмирал, приехав на берег, с ним виделся». Головин согласился «и с валентеры и со служительми на берегу был»¹⁹². Под этим термином «валентеры» следует подразумевать Петра, вероятно, с Меншиковым, может быть, и с кем-либо другим из того отряда «валентеров», который ездил за границу с Великим посольством в 1697 г. Припомним, что в «Статейном списке» этого посольства Петр обозначается иногда под этим названием. Таким образом, находясь в свите Головина, он принял участие в визите губернатору, подобно тому как в составе той же свиты он побывал у турецкого адмирала. Муртоза принял Головина «зело любезно и, посидев он, адмирал, у него при некоторых разговорах с полчаса и простяся с ним, поехал к себе на корабль». По возвращении с этого визита с адмиральского корабля дан был сигнал к отплытию. В половине второго пополудни, по отметке «Юрнала», корабли подняли якоря и при пушечных выстрелах направились к Таганрогу. Тотчас же по отплытии русской эскадры турки сняли свои шатры и палатки, раскинутые у них на берегу, против которого стояла эскадра. «А покамест тот царского величества караван от Керчи не отошел, – замечает «Статейный список», – то у них, турков, с самого приезду розставлены были в розных местах многие караулы, да и сам кафинский и керченский Муртоза-паша со всеми начальными людьми жил в тех наметах в день и по ночам без отъезду, а сераскерь Гасан-паша (адмирал) жил на каторгах»¹⁹³.

Посольский корабль стоял под Керчью между турецкими кораблями, один из которых бросил якорь в полутора верстах от него с той стороны, где стоял русский флот, а три других стояли со стороны Керчи ближе к берегу. Когда «Крепость» стала на якорь, вновь приезжал пристав с замечаниями, что Украинцев напрасно стал так далеко от Керчи. Посланник отвечал, что ему ненадобно заезжать с пути в сторону: лучше стоять в том месте, «откуда в путь итти способно». Но выйти в море в этот день ему не удалось за переменою ветра, и он заночевал на месте стоянки; «а с вечера мало, а с полуночи и побольше повеял нам ветер, способный норд-ост». Петр отплыл из Керчи в полной уверенности, что пропуск посольского корабля в Константинополь – дело решенное. Однако турки все еще не теряли надежды его задержать. Рано утром на следующий день, 26 августа, Украинцев отправил к приставу дворянина, чтобы пристав приезжал к нему на корабль немедленно: «…а ветр дал нам Бог способный и иттить время приспело». Пристав ответил, что этот ветер противный и «иттить никакими мерами невозможно и сам он себе и мне, – передает Украинцев его слова, – убийцею быть не хочет, а капитан будто у меня человек молодой и непостоянный, ходу Черного моря не знает». В заключение этого разговора пристав возвестил, что на посольский корабль сегодня в полдень будет адмирал Гасан-паша, а с ним корабельные и галерные начальные люди.

Визит адмирала действительно состоялся. Он приехал со свитой и с ними пристав. Встреча имела церемониальный характер. Произведен был пушечный салют. «А от всходу корабельного до самой каюты по обеим сторонам стояли солдаты в суконных красных и в зеленых добрых бострогах с ружьем». У входа на корабль Гасан-пашу «для почести» встретили посольские дворяне, переводчики и подьячие. Посередине корабля встречал дьяк Иван Чередеев; сам Украинцев встретил адмирала у входа в каюту, «вышед из каютных дверей». По обмене приветствиями вошли в каюту. «И седчи по местам, – продолжает «Статейный список», – объявил сераскер-паша им, посланникам, в почесть 10 лимонов свежих и говорил, что те лимоны присланы к нему из Царяграду морем в Булаклаву, а из Булаклавы привезены сухим путем в Керчь». Затем он сообщил посланникам полученные из Константинополя вести: писали к нему из Царьграда, что вскоре, именно в половине сентября, ожидают в Царьград приезда султана из Адрианополя, а затем перешел к делу, стал говорить посланникам, чтоб они в путь свой великою погодою в открытое море не ходили, чтобы не учинилось от великой погоды какого повреждения их кораблю и им самим. При этом он показал посланникам карту, «такову ж, – замечает Украинцев, – каковы я у тебя, государь, видел», и по карте указывал им путь, которым им идти по Черному морю, выйдя из Керченского гирла: надобно им зайти в Кафу (Феодосию) и в Балаклаву как для дров, так для живности и для пресной воды, и идти им подле берегов лиманами, а миновать им тех мест невозможно. И сами они, турки, «в те места для пресной воды и дров, а иное для харчевых запасов заезжают же, потому что на Черном море на крымской стороне только два корабельные пристанища: у Кафы, да у Булаклавы», третья же пристань Ала-Агры – на Анатолийском берегу. Если посланники за водою и запасами в эти пристани не зайдут, то будет опасность, что у них в запасах учинится скудость, если они пойдут в открытое море при такой погоде. Но отнюдь им не следует ходить в открытое море в такую погоду. В подтверждение своих слов адмирал сослался на привезенного им с собою опытного капитана, «которой у них по Черному и по Белому (Мраморному) морю ходит с сорок лет, а породою он галанец и принял их бусурманскую веру». Капитан этот сказал, что при восточном ветре совершенно им идти на Черное море невозможно. Тогда посланники обратились к своему капитану Петру Памбургу с тем же вопросом: можно ли им итти на Черное море тем восточным ветром? Памбург ответил утвердительно, добавив, что «они-де, турки, отговаривают то знатно для какого ни есть своего вымыслу, чтоб их, посланников, до Царяграда, испустя способное время, морем иттить не допустить».

Агры – на Анатолийском берегу. Если посланники за водою и запасами в эти пристани не зайдут, то будет опасность, что у них в запасах учинится скудость, если они пойдут в открытое море при такой погоде. Но отнюдь им не следует ходить в открытое море в такую погоду. В подтверждение своих слов адмирал сослался на привезенного им с собою опытного капитана, «которой у них по Черному и по Белому (Мраморному) морю ходит с сорок лет, а породою он галанец и принял их бусурманскую веру». Капитан этот сказал, что при восточном ветре совершенно им идти на Черное море невозможно. Тогда посланники обратились к своему капитану Петру Памбургу с тем же вопросом: можно ли им итти на Черное море тем восточным ветром? Памбург ответил утвердительно, добавив, что «они-де, турки, отговаривают то знатно для какого ни есть своего вымыслу, чтоб их, посланников, до Царяграда, испустя способное время, морем иттить не допустить».

Украинцев опасался, что турки тянут время, ожидая султанского указа из Константинополя с запрещением везти посланников морем, и поэтому стремился отплыть до получения турками такого указа, чтобы поставить их перед совершившимся фактом, и потому, опираясь на свидетельство Памбурга, продолжал настаивать на том, что «та погода им добрая и никакой противности на Черном море не будет». Гасан-паша старался поколебать у посланников доверие к свидетельству Памбурга: верить ему в том «не доведется для того, что он – человек молодой и на Черном море никогда не бывал и того моря не знает». Между тем Памбург вступил в беседу с турецким капитаном, обасурманенным голландцем, который выразил удивление постройке русского флота. «Да сказывал мне Петр Памбурх, – писал Украинцев царю, – что спрашивал у него тот капитан турский галанец, который обусурманился: кто-де у великого государя корабли делал и пушки, и всякие корабельные припасы? И он ему сказал, что все то делали русские люди, и он-де тому дивился, что русские люди умеют то делать, что голландцы», и при этом сообщил, что и турки, услыхав, что царь стал нанимать к себе в службу немцев и голландцев, стали также нанимать иноземцев: англичан и голландцев, что султан писал французскому королю, и король прислал ему многих людей, знающих морское дело¹⁹⁴.

Не успев отговорить посланников от поездки при восточном ветре, Гасан-паша стал просить еще трехдневной отсрочки; через три дня они готовы будут идти провожать посольский корабль со всем своим флотом, и если ветра способного не будет, то поведут корабль лиманами, т. е. по заливам возле берега, на галерах канатами. Посланники на это предложение сказали, «что никогда того не будет, чтоб им царского величества корабль вести каторгами, и лиманами за каторгами их корабль не пойдет, а хотя когда и море утихнет, то они, посланники, и без них и без их каторг знают, как по морю ходить, и пойдут они на корабле царского величества, выехав из гирла по Черному морю прямым путем, как надлежит к Царюгороду, не заезжая к тем пристанищам их». Украинцев считал такую проводку русского корабля на буксире галерами позором для русского флота. «Мы, государь, – писал он царю, – так им чинить над нами не допустим и вести корабля канатами всякими мерами не дадим и такого безславия, что будто они твой, великого государя, карабль на море водили канатами, не учиним». Посланники приказали капитану Памбургу принести карту Черного моря. Адмирал, посмотрев на карту, сказал, что она с его картой согласна и сходна во всем, «только миновать тех пристанищ Кафы и Булаклавы немочно». Заводя русский корабль по пристаням в Феодосию и в Балаклаву, турки еще выиграли бы значительное количество времени для задержки корабля, а между тем мог бы прийти султанский указ, и тогда корабль можно было не выпустить совсем. Вероятно, потому-то Украинцев и не хотел заходить в крымские города. Памбург, показав свою карту, говорил, «что он пойдет к Царюграду по той картине, не занимая тех пристанищ». Адмирал стал рассказывать, что «хотя они, паши, по Черному морю многажды хаживали, только подлинного пути не знают и для того всегда берут с собою вожей. И то-де Черное море уже их настращало, лучше б де им от салтанова величества смерть принять, нежели куды в поход велят им когда иттить на Черное море. И наперед-де сего корабли и каторги, не зная хождения, погибли у них многие». Ко всем своим заявлениям адмирал прибавлял один неизменный припев: «…и чтоб они, посланники, не дождався способной погоды, на море не ходили»; на что посланники с такою же неизменностью возражали, «что та погода к путешествию их добрая и им медлить не для чего»¹⁹⁵.

Как раз во время этого разговора, продолжавшегося около двух часов, погода переменилась. Гасан-паша все-таки возражал и уговаривал подождать постоянной погоды, такой, «которая б была непременна дни три или четыре, тогда разве мочно им будет иттить. А которая де погода на один день дважды или трижды переменяется, то невозможно на нее надеяться». Посланники возражали, что им царским указом велено идти к Царьграду без промедления и потому, если погода им будет благоприятная, они пойдут хотя бы в полночь или рано поутру и чтобы их пристав переезжал к ним на корабль в тот же день. Адмирал говорил, что они их не держат, и просил только дать ему письменное удостоверение в том, что они, турки, «видя неспособность отхождения морского, их, посланников, удерживали», но что они не послушались и поехали сами; такое удостоверение должно было гарантировать турок от султанского гнева, если бы с посланниками случилась на море какая-либо беда. Украинцев в выдаче такого письма наотрез отказал, сказав, что о своем отплытии даст знать пушечными выстрелами. Обменявшись еще раз, с одной стороны, уговором дожидаться доброй погоды и уверением, что они, турки, всячески радеют, как бы им, посланникам, в Царьград дойти в целости, а с другой – заявлением, что они, посланники, в том им верят, но что к скорости побуждает их царский указ, посланники, угостив Гасан-пашу ренским, простились с ним. При отъезде ему были отданы такие же почести, как и при прибытии на корабль¹⁹⁶.

27 августа ветер стих, и Украинцев принужден был простоять этот день под Керчью. «Августа, государь, в 27 день, – как писал он Петру, – было тихо, и ветрец повевал малый и тот нам противный, и для того иттить нам было невозможно и не пошли». Явился пристав с товарищами и сообщил, что у них три каторги отделаны и выконопачены, а остальные шесть каторг будут готовы завтра. Если погода будет благоприятная, пусть посланники идут в путь и, выйдя из гирла в открытое море, пусть подождут турецкого флота, который отправится провожать их. Посланники ответили согласием. Турки, таким образом, сдались и, очевидно, решили больше Украинцева не задерживать. Гасан-паша прислал своего казначея с фруктами в подарок посланникам: «с дулями и с яблоками, и с арбузами». Казначей рассказывал, что адмирал и с ним четыре паши заняты были строением и починкою крепости на кубанской стороне, городка Очуева, которую они починили «русскими и польскими полоняниками». Все эти переговоры с турками с 25 августа, с момента своего прощания с царем, по 27-е включительно Украинцев описал в письме лично к царю, с некоторыми подробностями сравнительно с отпиской, составленной им же для Посольского приказа. Это письмо, «запечатав в обертку», он отправил с дворянином Гуром Украинцевым к Муртозе-паше с просьбою переслать с нарочным гонцом сухим путем из Керчи в Азов кубанскою стороною и вручить его в Азове боярину Ф.А. Головину. Муртоза обещал и письмо действительно доставил, так что Петр в скором же времени был хорошо осведомлен о всех происшествиях на посольском корабле за означенное время¹⁹⁷.

Наконец, 28 августа подул благоприятный ветер: «…по утру настал ветр с востоку к хождению морскому способной». Посланники в последний раз послали к своему приставу сказать, что они хотят из Керченского гирла выходить в Черное море, потому что ветер благополучный, и чтоб пристав был к ним на корабль; если же он не будет, пойдут и без него. Пристав ответил, «чтоб они, посланники, шли, а он-де их постижет». Тогда посланники, говорит «Статейный список», «со всеми при них будучими людьми, прося у Господа Бога милости, а у Пресвятые Богородицы и у всех святых помощи, по совершении молебного пения, пошли на корабле царского величества керченским гирлом на самое Черное море… в третьем часу дни». При отплытии корабля состоялся обмен пушечными салютами с турецким флотом¹⁹⁸.

Дипломатическая подготовка Северной войны

Петр I

Гравюра Я. Хубракена. 1724

По оригиналу К. Моора. 1717

XV. Приезд шведских послов в Москву

Отплыв из-под Керчи 25 августа в половине второго пополудни, Петр с эскадрой направился к Таганрогу. Крюйс в своем журнале отзывается об этом плавании, что «шли зело скоро» то лавирами, то прямым ходом; на самом деле плавание тянулось медленно; приходилось часто и надолго останавливаться то за безветрием, то за противным ветром. В «Юрнале» это путешествие описано за каждый день. Так, 25 августа: «день был красен, ночь тиха». 26-го в 6-м часу пополудни увидели берег; в 9-м часу стали на якорь за противным ветром; в 4-м часу пополудни, «вынув якори, пошли в путь и шли зюйд-ветром час и стояли за тихим ветром 10 часов». «27-го поутру стояли на якорях за тихим ветром; в полдни пошли и шли с час, стали за противным ветром». 28-го корабль, на котором плыл Петр, отделился от эскадры, шел лавиром, к вечеру присоединился к остальным кораблям. «29-го стали за противным ветром; перед вечером пошли зюйдентен-вестом»; ночью стали на якоря за противным ветром. Стояли до вечера 30-го, когда, как записано в «Юрнале», «пошли в путь остен-норден и шли во всю ночь доброю погодою». К Таганрогу подошли только 31-го после полудня, т. е. на 7-й день после выхода из Керчи. 1 сентября в Таганроге праздновалось наступление нового, 208-го года. Празднование увеличено было еще торжеством освящения первой русской православной церкви, построенной в этом городе; после освящения боярин Алексей Семенович Шеин «трактовал его величество и всех присутствующих господ и офицеров».

Царь предписал ввиду окончания кампании флот разоружить и корабли отослать к Азову, так как Таганрогская гавань не была еще готова. В Таганроге он пробыл до 4 сентября¹⁹⁹. 3 сентября он писал отсюда к Виниусу, коротко сообщая ему о походе и о затруднениях, которые чинили турки отправлению посла в Константинополь морем. «Min Неr, – пишет Петр, – письма твои 2, писанные июля 27, августа 3 чисел [мне отданы], в которых пишешь о великих пожарах и о состоянии против оных впредь, о чем уже некоторые указы послать велено. Здесь иного ничего нет писать, только что мы, слава Богу, из пути своего возвратились августа 31 числа счастливо, которой (т. е. путь) отправлен был таким подобием. В 18 день пришли под Керчь, где турецкий обретался Асан-паша з 9 галерами и з 4 воинскими кораблями, которые приняли нас зело ласковы, но с великою частию боязни. Потом посылал посол наш о приеме своем, которого они всякими образы трудилися, дабы он ехал сухим путем; но он весьма отказал в том, о чем хотя и много споровались, однако принуждены были взять с ево кораблем и проводить до Констянтинополя с вышереченным флотом, о чем пространее возместим, когда будем сами». Собственноручно Петр к этому приписал: «У васъ пажары велики, i тужелшикоѳъ мъного; а у насъ болше пажары вашева да тужить некому. Piter. Съ Таганрогу, сентебря въ 3 д. 1699»²⁰⁰. 4 сентября, в понедельник, Петр вместе с Ф.А. Головиным выехал из Таганрога в Азов. По наблюдениям Крюйса, он был очень доволен морским походом в Керчь, «сею краткою и скорою экспедицею, с которою сильная печать Карловицского мира пришла»²⁰¹. В Азове Петр только переночевал и 5 сентября выехал отсюда в Воронеж, куда прибыл 14 сентября. Здесь за время его отсутствия было спущено 14 кумпанских судов²⁰². В Воронеже он оставался до 24-го; в этот день отправился в Москву, куда прибыл 27 сентября²⁰³.

В Москве царя уже ожидали: шведское посольство, приехавшее два месяца тому назад – 26 июля²⁰⁴, и посланник польского короля, генерал Карлович, прибывший накануне возвращения Петра – 26 сентября. Шведские гости явились в Москву по случаю вступления на престол нового короля для подтверждения вечного мира со Швецией по Кардисскому договору 1661 г. Генерал-майор Карлович прибыл с полномочием заключить с Петром союз против Швеции и с поручением побуждать царя к скорейшему активному вооруженному выступлению против шведов. В Москве же находился датский посланник Гейнс, ожидавший формального закрепления того союзного договора против Швеции, который фактически был им заключен с царем в Воронеже 21 апреля. Предстояла сложная дипломатическая игра: подтверждение вечного мира со Швецией и в то же время заключение наступательного союза против Швеции. Постараемся проследить ее во всех перипетиях. Начнем с приезда шведского посольства.

К концу 1698 г., когда уже начаты были переговоры с датским посланником о союзе, в Москве была получена грамота Карла XII о намерении его прислать посольство для подтверждения прежних договоров. Как ни неприятно было это известие, послов надобно было принимать. В начале декабря 1698 г. было предписано новгородскому и псковскому воеводам отправить за шведский рубеж агентов разузнавать о посольстве: кто назначен послами, о приезде посольства в Ригу, Ревель или Нарву; как только посольство появилось бы в том или другом из этих городов, воеводы должны были немедленно дать знать о нем в Москву. Посольство, однако, не появлялось, и вестей о нем не было, а между тем Петр, прогостив в Москве Святки и мясоед до Масленицы, в феврале собирался в Воронеж. 30 декабря 1698 г. шведскому резиденту Книпперу сказано было в Посольском приказе, чтобы он писал королю немедленно, чтобы послы прибыли к Москве крайним сроком до Сырной недели, потому что с Сырной недели государь уезжает. Такой же указ был ему объявлен Е.И. Украинцевым вторично 4 января 1699 г. Тогда же составлена была на грамоту Карла XII ответная грамота, доложенная Петру 5 января²⁰⁵ и помеченная 6-м, с притворным выражением радости по поводу предстоящего при-ря жалованья поденного корму вместо съестных поденных еств и питья с пришествия своего государского к Москве нынешнего двести осмого году сентября с двадцать седмаго числа впредь до его в. государя указу» (Арх. Мин. ин. дел. Дела шведские 1699 г., № 2, л. 409).

бытия послов и с указанием, что фактору шведского короля Томасу Книпперу о времени желательного приезда их в Москву объявлено, о чем он королевскому величеству пространнее донесет²⁰⁶. К указанному сроку послы, однако, не прибыли. Только в начале апреля 1699 г. они показались в Нарве. Послами были назначены «дворовый канцлер» барон Яган Бергенгельм, ландсгёвдинг барон Андерс Линденгельм, асессор Самуил Гетте. 25 апреля 1699 г. Книппер явился в Посольском приказе и словесно объявил, что шведские послы пришли в Ругодив (Нарву), тому уже четвертая неделя, а оттуда пойдут, не замедлив, к Новгороду и к Москве, и просил сделать необходимые приготовления к их приему. Но послы не торопились, и с приезда их в Нарву еще почти два месяца прошло до появления их на русском рубеже, где они были встречены 28 мая. Оттуда они отправились в Новгород, до которого ехали еще две недели; проведя в Новгороде три дня, с 12 по 15 июня, они оттуда тронулись в путь в Москву²⁰⁷.

Перевоз посольства в таком значительном личном составе – свита послов простиралась до 150 человек – был делом хлопотливым для центральной московской администрации и для местных уездных воеводских управлений и ложился весьма тяжелым бременем на население городов и уездов, прилегавших и даже не прилегавших к пути его следования. От Новгорода до Твери посольство ехало на новгородских подводах; от Твери до Москвы – на подводах, собранных четырьмя городами с их уездами: Тверью, Торжком, Кашином и Угличем. Требовалось 450 подвод, которые предписывалось собрать «в городех с посадов и с уездов воеводам по писцовым и по переписным книгам с дворового числа по поверстке, чтоб город перед городом ни в чем изобижен не был и лишние б тягости никому отнюдь не было». Эта разверстка вызывала споры и недоразумения, челобитья и жалобы, и между Москвою и воеводами названных городов шла по этому поводу оживленная переписка. К послам с момента появления их на рубеже был приставлен «дорожный пристав» дворянин Григорий Бестужев с переводчиком Вилимом Абрамовым и подьячим Тихоном Зелениным. На обязанности пристава лежало распоряжаться перевозкой и остановками посольства; вместе с тем ему предписывалось наблюдать, «чтоб в дороге от посольских людей никому обиды и грабежу не было и ничего б даром не имали». О всех своих разговорах с послами пристав должен был доносить в Москву²⁰⁸.

28 июня послы приехали в Торжок. Если ранее, зимой, в Москве торопили приезд посольства, то теперь, наоборот, потому ли, что не все еще было готово к приему, или по другим каким-либо соображениям, слишком скорый их приезд был нежелателен, и приставу шлют с подьячим из Посольского приказа предписание ехать с послами «мешкотно», «отнюдь не спешно», «на станах помешкивать» и, приехав в Клин, из Клина на последний «подхожий» стан под Москвою в село Никольское без особого государева указа не ходить. Пристав с подьячим доносили с дороги, что 30 июня послы пришли из Торжка в Тверь, что «дорогою идучи даром ничего не имывали» и что дальнейший путь будет сделан медленно. С самого Новгорода до прибытия в Торжок послы с приставом ни о чем не разговаривали, только в Торжке 29 июня, призвав к себе на постоялый двор пристава с переводчиком, «свейские послы говорили нам, холопем твоим, «в разговоре», как доносил пристав, «что идут они к тебе, великому государю… к Москве дорогою, и такой де дороги ни в котором государстве хуже нет, и мосты не мощены и в дороге едучи их, свейских послов, в коретах рострясло, и которые вещи у них, послов, есть, и то все портится, и посольская их большая корета от такой худой дороги попортилась»²⁰⁹. В Посольском приказе приставами были недовольны: идут с послами слишком спешно и с пути от Новгорода до Торжка больше двух недель ни о чем к государю не отписывали, «и то вы знатно учинили, – писали им с выговором из Посольского приказа, – своим нерадением и простотою, что о тех послех, где они в тех числех были, ему, великому государю, было неизвестно. А напред сего от прежних приставов того не бывало, а писывали к великому государю о послех со всякого стану, а не спали»²¹⁰.

Почему-то только с началом июля 1699 г. в Москве стали готовиться к приему посольства, причем приготовления происходили с обычными трениями между приказами, задержками и проволочками. Из Посольского приказа рассылались памяти по соприкосновенным с делом приема послов ведомствам. В Конюшенный приказ писали о снаряжении для посольства «нарядной кареты о шести лошадях», в которой послы должны были въезжать в столицу от «встречного места за Тверскими воротами за Земляным городом», т. е. от старых Триумфальных ворот; о заготовке 65 добрых верховых лошадей с «нарядом» для посольских дворян и чиновных людей и о снаряжении ста человек конюхов на «чистых лошадях» для встречи посольства. Земскому приказу было указано позаботиться о ремонте мостовой по пути посольского въезда «по Тверской улице в Земляном и в Белом городе и от Неглиненских (Воскресенских) ворот Красною площадью и по Ильинскому крестцу и по Покровке до Большого посольского двора мост поделать и, в которых местех худ, вновь сделать доброй и настлать тот мост байдачными досками». Земский же приказ должен был нарядить к Посольскому двору пять человек земских метельщиков. На обязанности приказа Большой казны лежало заготовить на Посольский двор для хозяйственного обихода посольства «двадцать сажен дров березовых добрых четырехаршинных», поставить 20 же возов добрых сена и 15 четвертей овса и нанять двух человек водовозов с лошадьми для возки воды на посольский обиход. Большая же казна должна была заготовить для отсылки посольству на подхожий стан в село Никольское «почестный корм». Большой дворец – снарядить туда же «почестное питье», а Ямской приказ – дать подводы для перевозки корма и питей в село Никольское. Корм закупался в городских рядах; в составе его перечисляются: яловица, 5 баранов, 5 гусей, 20 кур, 2 куря индейских, 2 тетерева, 5 уток, 3 поросенка – «все живое доброе», да 5 полот ветчины, 200 яиц,¹/₂ пуда масла коровья, 2 ведра уксусу, на 16 алтын 4 деньги луку, чесноку, капусты, хрену, свеч сальных да на 2 рубля хлеба, калачей и саек. В составе «почестного питья» указаны 10 ведер пива ячного доброго, 30 ведер пива расхожего, полведра романеи, 2 ведра вина боярского, ведро ренского, ведро меду малинового, 3 ведра меду обарного, 5 ведер меду паточного, 3 ведра квасу медвяного, 10 ведер меду цеженого. В учреждения военного ведомства писали о снаряжении отрядов для встречи посольства при въезде и для несения караульной службы при Посольском дворе, именно в Преображенский приказ о высылке для встречи посольства Преображенского и Семеновского полков; по старой памяти в Стрелецкий приказ о наряде для той же цели стрелецких полков, к генералу Гордону о высылке войск, которыми он командовал, в Разряд об организации отрядов детей боярских и о назначении к посольству приставов, которые должны были сменить «дорожного» пристава и состоять при послах во время пребывания их в Москве. Приставами были назначены два стольника: Владимир Данилов Воробин, Алексей Иванов Калитин и при них дьяк Василий Атемирев²¹¹.

Предполагалось первоначально поставить посольство на Большом посольском дворе, откуда 13 июля выехал цесарский посол Гвариент; но по осмотру, произведенному тотчас же по его отъезде, 13 июля, в нем требовался ремонт, с которым нельзя было поспеть к сроку: прибытие посольства ожидалось 15 июля. В некоторых палатах, как «в средних житьях» – в среднем этаже, так и «в верхних житьях», были в неисправности окна: «в средних житьях в дву палатах в семи окнах были слюдяные окончины и за ветхостью (цесарский) посланник в тех окнах сделал на свои деньги 7 окончин стеклянных, и ныне те окончины дацкой посланник из окон вынял и взял к себе». В третьей передней палате оказались у четырех окончин слюдяных «многие места проломаны», в верхних житьях: «в наугольной палате», выходившей к тверскому подворью, «6 окончин стеклянных проломаны во многих местах… печь зеленая вся ветха» и т. д. К тому же в Москве не оказалось заведующего Большим посольским двором дворянина М.В. Текутьева: съехал в Кашинский уезд и упорно жил там в своей деревне, несмотря на посылки за ним из Посольского приказа с угрозами взысканий за неприезд. Мысль о помещении посольства на Большом посольском дворе была по тем или иным соображениям оставлена; решено было разместить послов в двух находившихся в Китай-городе архиерейских домах: новгородском и ростовском, а потом остановились на одном Ростовском подворье. Но палаты Ростовского подворья также нуждались в ремонте, о котором 17 июля из Посольского приказа писали в Каменный приказ, требуя «в палатах, в которых им, великим и полномочным послом, стоять, своды и стены обелить и подмазать левкасом, и в которых местех мосты (полы) кирпичные в палатах худы, и те починить кирпичем». Из Каменного приказа 19 июля дан был равнодушный ответ, что в приказе «денег и денежных доходов и припасов готовых нет, и в тех палатах стены и своды белить и полы кирпичные чинить нечем». В приказе составили все же смету на этот расход в 23 руб. 32 алт. 5 денег. Большая казна должна была купить для окон Ростовского подворья 10 оконниц стеклянных и 20 оконниц слюдяных новых добрых соответствующей меры; она же должна была позаботиться о внутреннем убранстве палат: стены, двери, лавки и скамьи обить сукнами червчатыми, на столы послать добрые ковры и принять меры к очистке двора Ростовского подворья: «всякий дрязг и помет очистить и с двора свозить и для той работы нанять извозчиков и работников». Земскому приказу предписывалось сделать удобный проезд к подворью. Оказалось, что по существовавшему проезду послам в их огромной карете о шести лошадях «против ворот выезжать тесно», и поэтому Земский приказ должен был построить «от Знаменского подворья до церкви Максима Юродивого Чудотворца на столбах мост новый бревенчатый в три сажени ширины и с перилы»²¹².

Между тем послы подходили уже к Москве. 19 июля они двинулись из Клина, в тот же день пришли в подмосковное село Черкизово и 22 июля были, наконец, на последнем подхожем стану под Москвою в селе Никольском²¹³. Отсюда на другой день, 23 июля, боярин Л.К. Нарышкин, ведавший иностранными делами, пригласил их в сопровождении резидента Томаса Книппера в свою подмосковную вотчину, село Чашниково. После обеда перешли в «особую светлицу», где боярин вел с послами беседу в довольно сухих тонах, сквозящих через сделанную тогда же запись этого разговора. Первым предметом беседы было то, что послы явились в Москву не вовремя. Им через письма их фактора Томаса Книппера было небезызвестно, что его царское величество пребывает ныне от Москвы в дальних пределах. «В небытности его… все посольские и посланничьи приемы²¹⁴ приказаны им, ближним боярам, и всему сенату» – так впервые и притом устами русского сановника Боярская дума обозначена названием учреждения, которое вскоре и станет на ее место. Поэтому пусть они, послы, предложат ему, ближнему боярину, с какими делами они присланы, а он донесет о том государю, причем надеется, что вскоре получит на их предложение монаршеский указ и тогда учинит им ответ.

Послы, выразив благодарность боярину «за сие показанное к ним приятство» и пожелав государю в многолетнем здоровье совершения своего премудрого намерения и скорого возвращения в Москву, на вопрос, с какими делами они присланы, ответили, что боярину известно о смерти их короля Карла XI и о восшествии на престол нового короля, который желает жить с царским величеством в «соседственной любви и пересылке» и подтвердить прежние мирные договоры, для чего и прислал их, послов, к царскому величеству. Боярин говорил послам, что великому государю о смерти «высокославные памяти» короля стало известно и, услыхав о том, государь изволил по нем «яко по соседственном своем друге не по малу с печалию споболезновать», а затем своей грамотой поздравил нового короля с восшествием на отеческий престол и обнадежил его в сохранении прежних мирных договоров. Узнав из королевской грамоты, присланной в Москву еще осенью, о намерении короля прислать в Москву посольство согласно статье 27 Кардисского договора и ожидая скорого прибытия послов, государь тогда же указал принять их на границе с кормами и подводами. Затем в ожидании посольства в декабре сказан был фактору Томасу Книпперу указ, чтобы он писал к королевскому величеству и к министрам наскоро, чтобы послы приехали к Москве, «кончае до Сырной недели нынешнего настоящего рода», потому что великий государь изволит идти в свой дальний поход с Москвы на Воронеж и к Азову, и в том походе бытие его продолжится. Вероятно, он, Томас, о скором приезде послов к королю и министрам писал, да и в русской ответной грамоте королю, отправленной в январе месяце, писано, что он, Томас Книппер, изволение государя о скорейшем прибытии послов королевскому величеству пространно донесет. При этом боярин, обратившись к присутствовавшему при разговоре Книпперу, спросил его: сказан ли ему указ и писал ли он к королю и для чего послы прибыли не в удобный и не в назначенный час? Резидент отвечал, что к королю он писал, но, вероятно, письмо его где-нибудь замешкалось. «И ему говорено накрепко при послах, что то прибытие случилось в неудобный час, и он, Книппер, даст в том ответ». Государь, продолжал боярин, ожидал посольского приезду до марта месяца, а затем отправился в Воронеж и Азов, «где и ныне пребывает в непрестанных воинских приуготовлениях». Пусть послы отдадут ему, боярину, присланную с ними королевскую грамоту и объявят, что с ними наказано кроме грамоты, потому что если возвращение государя в Москву умедлится, то им, послам, придется жить в Москве без дела и ответа на дела свои скоро не получить; а если грамоту отдадут и дела свои объявят, тогда «житию их мотчания никакого не будет», а дела их могут «восприять свое совершение по царскому указу без замедления и в небытие государя».

Послы говорили, что Томас Книппер о том, чтоб они были к Москве до Сырной недели, а если до Сырной недели не поспеют, чтоб и не ездили, к королю и к министрам не писывал. Поехали они от государя своего с февраля месяца и нигде в дороге указа от короля об ускорении прибытия в Москву не получали. Им наказано подать королевскую грамоту самому великому государю, «а мимо его, великого государя, той грамоты подавать никому не наказано». Учинить вопреки королевскому указу им отнюдь не возможно, «хотя за тем и житие их на Москве продолжится». Дела, которые с ними наказаны, они предложат царским ближним людям в ответах по посольскому обыкновению после обычного приема у государя «на приезде» и по подании грамоты самому государю. Теперь же боярину по их словесному доношению известно, что они прибыли с тем, о чем говорится и в их грамоте, т. е. для подтверждения мирных договоров.

Нарышкин вновь повторил послам, что все государственные посольские дела в небытие великого государя на Москве приказано отправлять им, ближним боярам, и всему сенату и при этом сослался на примеры других посланников: цесарского и датского, которые по повелению своих государей грамоты свои отдавали и от царского величества грамоты принимали, дела свои объявляли и царский указ на них получили через них, ближних бояр, а лишнего продолжения и на Москве затем многого жития не чинили. Царя вскоре ожидать в Москву нельзя, поэтому и им, шведским послам, ныне надобно присланную с ними королевскую грамоту отдать и наказанные дела объявить им, ближним боярам, чтобы государю было известно подлинно, с чем они присланы; иначе царю об их делах будет неизвестно, только будет о том известно, что живут на Москве, не отдавая грамоты и не объявляя дел, не по повелению государя и не по настоящему здешнему обыкновению, но по своему хотению. Пусть напишут о том к королю, чтобы позволил им грамоту вручить и дела объявить ему, ближнему боярину, и всему сенату.

Послы на слова Нарышкина о поручении всех дел боярам возражали, что царский указ они от него, ближнего боярина, слышат, только им по тому указу без воли королевского величества поступить отнюдь не возможно и никогда того не учинят: всякий посол должен своему государю служить и по данному от него повелению дело свое исправлять. Ссылка Нарышкина на примеры других посланников их не убеждает. Иных государей посланники им не пример, потому что они присланы не в посланниках, а в великих и полномочных послах. Поступая так, посланники действовали по воле своих государей. Сначала, отказавшись писать королю о разрешении им подать грамоту боярам, опасаясь его королевского гнева, потом, однако, они заявили, что будут писать королю и, если от короля указ об отдании грамоты получат, тогда по тому и учинить будут должны. При этом, поняв, очевидно, слова Нарышкина о посланнике цесаря римского в смысле сравнения, что цесарь выше шведского короля и что если уже посланник цесаря мог отдавать грамоты боярам, то тем более это возможно для шведских послов, послы сочли нужным заявить, что их государь не меньше цесарского величества римского и что при сравнении ставить его меньше того монарха невозможно. Приведя все эти основания, послы еще раз подтвердили, что без воли короля отдать им грамоты никому, кроме самого царя, нельзя, «хотя за тем и медление в житии их на Москве учинится». Что же касается дел, с ними наказанных, то они объявляют, что главное их дело, за которым они присланы, боярину уже известно – это на основании 27-й статьи Кардисского договора подтверждение мирных договоров: Кардисского и дополнительного Плюсского, причем царю следует в присутствии послов на присланной с ними подтвержденной королевской грамоте и на своей докончальной грамоте «дать присягу на св. Евангелии и тот вечный мир своею государскою душею и крестным целованием подтвердить».

Нарышкин поспешил заверить послов в том, что он упомянул о посланниках других государств отнюдь не для сравнения достоинства их короля с достоинством цесаря и не ставит поведения тех посланников им в обязательный пример, а упомянул об их действиях только для того, чтобы показать неотменную братскую дружбу и любовь их государей к царю. Если послы пожелают в отсутствие государя отдать грамоту ближним боярам, то им будет учинен прием «с церемониями и с почитанием, и со встречами», примут у них грамоту ближние бояре на его, великого государя, дворе в Ответной палате при всем сенате, и во всем им учинена будет церемония по посольскому обыкновению, в том умаления чести государю их, королю, никакого не будет, наоборот, «паче из того урастет соседственная дружба и любовь» между их государями. Затем Нарышкин самым решительным образом протестовал против толкования статьи 27 Кардисского договора в том смысле, чтобы царь по этой статье обязан был при подтверждении договоров приносить присягу, целуя крест и Евангелие. «Такого обязательства, – заявил боярин, – в той статье не написано, а говорят они о том напрасно, знатно не ведая совершенного тех статей постановления… и чел ближний боярин им, послом, того Кардисского договору 27-ю статью». В статье этой действительно о принесении присяги не говорится; упоминается только, что в случае смерти одного из договорившихся государей должно происходить «обвещение посольствами» и подкрепление договора подтвержденными грамотами²¹⁵.

Послы заметили, что о подтверждении они с ближним боярином говорить не могут, потому что не имеют при себе шведского текста договора. «Когда, даст Бог, увидят они его царского величества очи и по подании грамоты будут в ответе у бояр, тогда будут говорить и об этом деле, и о других делах». В заключение послы вновь и вновь объявили, что отдавать королевской грамоты никому, кроме самого государя, невозможно и «без указа от королевского величества того учинить не смеют». На этом разговор кончился. В нем Нарышкин весьма откровенно дал послам понять, что они явились в Москву не вовремя; но убеждения его вручить королевскую грамоту ему в присутствии всех бояр на торжественной приемной аудиенции и затем отправлять посольские дела в отсутствие государя действия на послов не оказали; они остались непреклонны и настаивали на своем требовании вручить грамоту самому государю. Вопрос о форме подтверждения мирных договоров они оставили открытым, изъявив желание обсуждать его после приемной аудиенции. По окончании беседы им было объявлено, что въезд их в Москву назначен на 25 июля²¹⁶. Въезд посольства в Москву состоялся 26 июля. В торжественном кортеже принимали участие военные отряды особого рода. Ехали 2 роты «дворовых людей» – служители хозяйственных дворцов, ведомых в приказе Большого дворца, под командою ротмистров, которыми были их начальники по дворцам – «путные ключники».

Затем ехали 2 роты конюшенные из служителей Конюшенного приказа, ротмистрами были их начальники – «столповые прикащики». Следовала «рота дьячья», сформированная из дьяков московских приказов, ротмистром был дьяк. Далее ехали роты разных чинов московского дворянства, которое было расписано по ротам еще при князе В.В. Голицыне²¹⁷: 4 роты жилецкие, 2 роты дворянские и 6 рот стольничьих – всеми этими ротами в качестве ротмистров командовали стольники. Особо ехали разрядные дьяки. Перед посольскою каретою двигались конюхи, королевские дворяне и посольские чиновные люди. Шествие замыкала рота подьячих из разных приказов с дьяком в качестве ротмистра²¹⁸. В день въезда послам был отправлен на их подворье опять «почестней корм» и питья в размерах, увеличенных сравнительно с кормом, отсылавшимся им в село Никольское²¹⁹. Но посылкой этого «почестного корма» в день въезда содержание посольства из московской казны, производившееся ему в пути по 100 ефимков на день, было прекращено, и послы обращались в Посольский приказ с жалобой, «что им, живучи на Москве, питаться нечем, потому что которые у них деньги и были, и те в продолжительное житие они издержали», и просили давать им поденный корм по договорам. Только уже по своем возвращении Петр в октябре указал возобновить содержание им в том размере, который установлен был особым соглашением в 1684 г., т. е. по 100 ефимков на день²²⁰.

XVI. Миссия Карловича в Москву

26 сентября в Москву прибыл неофициальный посланник Августа II генерал-майор Карлович. Чтобы войти в подробности его миссии в Москве осенью 1699 г., надо предварительно ознакомиться с событиями, происшедшими в Польше со времени свидания Августа II с Петром в Раве в первых числах августа предыдущего, 1698 г. На этом свидании было, как припомним²²¹, условлено нападение на Швецию, условлено предварительно и коротко, в разговорах между государями без установления какого-либо определенного плана. От самого ли Петра исходила здесь инициатива, или он был только искусно наведен Августом, так или иначе между государями в Раве шел разговор о нападении на Швецию. Было условлено или подразумевалось, что целью этого нападения для Петра будет возвращение земель по берегу Балтийского моря, когда-то принадлежавших Московскому государству, старинной Водской пятины Великого Новгорода, из которой образованы были в Швеции две провинции – Ингрия и Карелия. Целью нападения для Августа была Лифляндия, которая после раздела владений ордена во второй половине XVI в. входила в состав Польско-Литовского государства, а затем в начале XVII в. была завоевана шведами. Завоевание Лифляндии было важно для Августа в нескольких отношениях. Во-первых, одним из условий, на которых его избрали на польский престол, было обязательство вернуть Польше отторгнутые от нее земли; обязательство надо было исполнить, чтобы поддержать свое значение среди вечно волнующейся польской шляхты. Затем Лифляндия, которую завоеватель мог поставить в особую зависимость от себя лично, должна была послужить опорой для монархической власти Августа в шляхетской Польше. По его мысли, Лифляндия должна была признать его наследственным монархом независимо от того, будут ли его наследники занимать польский престол или нет, и такое положение этой провинции, конечно, должно было оказать свое влияние на успех его идеи установления наследственной монархии в Польше. Наконец, завоевание, увенчивая чело его лаврами победы, должно было создать ему престиж в Европе, снискать ему славу, к которой он был неравнодушен. Таким образом, мысль о Лифляндии весьма занимала Августа во время свидания в Раве; он, однако, не дал тогда Петру определенных обещаний, ссылаясь на беспокойное состояние государства. Действительно, его власть еще не успела к тому времени приобрести даже и самой малой степени необходимой устойчивости и прочности. Литва была раздираема частной войной между двумя крупнейшими фамилиями: Сапегами и Огинскими, разделившей страну на две вооруженные партии. Следовало почувствовать себя прочнее на занятом престоле и успокоить внутреннюю вражду, прежде чем приступать к осуществлению «предприятия», т. е. задуманного завоевания Лифляндии.

Осенью 1698 г., после отъезда из Польши Петра, появился в Варшаве человек, который мог подогреть замыслы Августа II, умеряемые до тех пор осторожностью. Это был шведский эмигрант лифляндский дворянин Иоганн Рейнгольд Паткуль, принужденный покинуть родину вследствие столкновения со шведским правительством по поводу свирепствовавшей тогда в Лифляндии редукции. Редукция, имевшая целью вернуть в опустевшую казну расхватанные из нее когда-то не совсем законными или совсем незаконными путями коронные земли, проводилась при Карле XI в Лифляндии с особой беспощадностью, не знавшей справедливости, и чувствовалась там тем более тяжело, что представители Лифляндии не были приглашены на сейм, решивший проведение редукции. В Лифляндии было тогда два слоя дворянства: новое, шведское, захватившее там земли уже после присоединения провинции к Швеции, и, с другой стороны, потомки старинных рыцарей-меченосцев, владевшие замками и землями уже пять столетий. Новому, чужеземному, дворянству было, конечно, легче расставаться с недавно приобретенными и теперь отбираемыми в силу редукции землями; но во много раз тяжелее было расставаться с родными, насиженными в течение столетий гнездами, а между тем как раз именно владельцы этих старинных гнезд всего чаще и страдали от редукции, не будучи в состоянии представить на свои земли требуемых подлинных документов, утраченных за давностью времени. Всем этим лифляндское рыцарство было до крайности раздражено. Собираясь на своих местных ландтагах, оно посылало депутации и составляло петиции к королю; но к его депутациям оставались глухи, а на его жалобы не отвечали.

Большое и деятельное участие в этой борьбе лифляндского рыцарства за свои земли с начала 90-х гг. XVII в. принял Пат-куль, сам владелец трех имений, лично от редукции не пострадавший, но близко принимавший к сердцу интересы того сословия, к которому принадлежал, обуреваемый ненавистью к шведам, причинившим столько страданий сословию, и пылавший чувством мести к шведскому генерал-губернатору в Риге Гастферу, с которым Паткуль имел еще столкновения по военной службе и счеты по сердечным увлечениям. «Паткуль, – говорит о нем Устрялов, – возвышался над толпою умом светлым и дальновидным, обширными по тогдашнему времени сведениями в науках политических и военных, увлекательным даром слова, бойким пером и пылким нравом»²²². Неудивительно, что столь одушевленный интересами своего сословия человек был в 1690 г. избран в депутаты в Стокгольм для личного представления королю о бедственном положении лифляндского дворянства. Его красноречие слушали или делали вид, что слушают, с ним неоднократно беседовал сам король, однако его просьбы остались без исполнения, и он вернулся из Стокгольма ни с чем. Он составил затем петицию, на которую не дали ответа; мало того, в ней усмотрели признаки государственной измены. Подписавшие ее были отданы под суд и приговорены к смерти. Паткуль до приговора бежал за границу (1694). Он путешествовал по Европе, жил в Бранденбурге, в Швейцарии, Франции и Италии, занимался науками и политической литературой, изучал сочинения Гроция и Пуффендорфа, свел личное знакомство с философом Томазием, но ни на минуту не терял из виду лифляндских дел, тяжелого положения рыцарства и жил мыслью об его освобождении от шведов. Перемены на шведском и затем на польском престолах, малолетство короля и регентство в Швеции, виды Августа II на Лифляндию показались ему обстоятельствами, удобными для активного выступления, и осенью 1698 г. он появился в Варшаве, неизвестно, по собственному ли побуждению или по приглашению Флемминга, усмотревшего в нем выгодную для осуществления «предприятия» силу.

Паткуль принялся за работу в Варшаве с той же горячностью, с которой он раньше действовал в Лифляндии. Он представил Августу II два обширных мемориала, один в конце 1698 г., другой в апреле 1699 г., и в них всесторонне, с большими подробностями излагал свои взгляды на средства к достижению «известного намерения» – «des bewusten desseins», т. е. возвращения Лифляндии. Для этого прежде всего необходимо заручиться прочными союзами. Естественными союзниками Августа II будут в настоящем случае два пограничных со Швецией государства. С царем заключить союз нетрудно; он сам ищет разрыва со Швецией и сам первый выступил с предложением на нее напасть. Здесь трудность, наоборот, состоит скорее в том, чтобы сдержать его завоевательные стремления. Эти стремления надо ограничить исключительно только Ингрией и Карелией, двумя провинциями, на которые он имеет историческое право, доказывая ему, что ни на какие другие земли он таких прав не имеет. Надо крепко связать ему руки трактатом, чтобы он «не съел на наших глазах куска, обжаренного нами», отнюдь не допускать его к Нарве, потому что, если он овладеет Нарвой, путь в Лифляндию будет ему этим открыт, и он вскоре затем овладеет Ревелем и Ригой. Паткуль рекомендует связать руки царю и в другом отношении: взять с него обещание сохранить за местными жителями имения, которыми они владеют, а отнятые шведским правительством земли возвратить их законным владельцам. Союз с Москвою будет выгоден и потому, что царь поможет королю деньгами и пехотою, а московская пехота «очень способна работать в траншеях и гибнуть под выстрелами неприятеля, чем сберегутся войска его королевского величества, которые можно будет употреблять только для прикрытия апрошей».

К сожалению, вмешательство царя в военные действия может затормозиться тем, что у него не заключен еще мир с Турцией; следует оказать ему всякое содействие в скорейшем заключении мира и для этой цели привлечь папу, цесаря и Венецию, чтобы они повлияли на Турцию вопреки Англии и Голландии, которые мешают примирению Москвы с турками.

С Данией уже имеется оборонительный союз²²³; надлежит искусными и осторожными дипломатическими мерами превратить его в союз наступательный. Задача эта облегчается враждебным отношением Дании к шведам из-за Голштинии, возвышения которой Дания никогда не допустит. Содействие Дании будет в особенности полезно выступлением ее флота, который будет препятствовать шведам делать высадки на берегах Балтийского моря. В высшей степени был бы полезен союз с Бранденбургом; он, однако, пока еще невозможен, и поэтому следует ограничиться склонением Бранденбурга к благожелательному нейтралитету, обещая курфюрсту поддержку в достижении королевского титула, к чему он стремится.

Паткуль делает далее обзор отношений с другими европейскими державами, старается выяснить положение, какое они займут при осуществлении «намерения», и установить образ действий по отношению к ним. Австрия не будет помогать Швеции по воспоминаниям о Тридцатилетней войне и не будет против того, чтобы шведов хорошенько проучили. Герцог Люнебургский останется равнодушным зрителем, если увидит, что император и курфюрст Бранденбургский сохраняют нейтралитет, тем более что он ищет содействия Августа II в достижении достоинства курфюрста. Англия и Голландия, конечно, громко закричат о расстройстве торговли; но их надо в самом же начале войны убедить в том, что, наоборот, торговля на Балтийском море только процветет, когда будут уничтожены все преграды, которые ставили для торговли в Лифляндии шведы. С Францией входить в какие-либо обязательства невозможно; следует лишь делать вид, что ищем с ней дружбы.

Во всем этом обзоре отношений к европейским державам у Паткуля проводится одна главная господствующая мысль, мысль о том, что предстоит в ближайшем будущем европейская война за испанское наследство и что эта война займет все внимание держав; это будет, в свою очередь, очень благоприятно для осуществления планов относительно Лифляндии.

Вслед за рассуждением о необходимости союзов, указанием союзников и обзором международного положения Паткуль (во втором мемориале) переходит к обзору внутреннего положения в Польше и ставит вопрос о том, как Августу II в деле о возвращении Лифляндии держать себя с Речью Посполитой. Отношения были довольно сложные, как вообще были сложны в Польше отношения короля к «республике». «Предприятие» Август задумал на собственный риск и страх, действуя «in privato sine consensu statuum»²²⁴, и держал его про себя в глубокой тайне. Поэтому возникал вопрос, открываться ли Речи Посполитой и добиваться ее содействия или держать все в тайне и действовать лично, только при помощи саксонских войск. Паткуль категорически советует ничего не объявлять Речи Посполитой предварительно и не разглашать дела на сейме, где непременно появится оппозиция. Во всяком случае, замысел огласится, и Швеция поспешит принять свои меры. Гораздо лучше будет действовать внезапным и неожиданным ударом. Такой удар смутит шведов и, в случае успеха, склонит Речь Посполитую к содействию. Король станет «твердой ногой в завоеванной земле», и союзники будут активнее. Наиудобнейшим пунктом для такого удара является Рига. Паткуль, служивший капитаном в одном из полков рижского гарнизона, хорошо знал слабости укреплений Риги и недостаточность их защиты, о чем он в деталях и сообщает во втором мемориале, точно указывая, какие именно места укреплений наиболее слабы и удобны для нападения. Он указывает также места в ближайших к Риге поветах Шавльском и Бирженском, где должны быть расположены на зимние квартиры саксонские войска и откуда они должны предпринять внезапное нападение. План этого нападения был подробно разработан Паткулем в особом проекте и приложен ко второму мемориалу²²⁵.

Завоевание, пишет в заключение Паткуль, принесет королю неисчислимые выгоды: он заслужит всемирную славу и общее уважение, державы станут, в особенности во время предстоящей войны за испанское наследство, искать его дружбы, и можно будет этим воспользоваться для расширения пределов Саксонии. Он приобретет доверие в Речи Посполитой и успокоит ее опасения за свободу. Лифляндия, если чины будут уверены в сохранении их прав, будет всегда оказывать королю поддержку на сеймах. Все это, однако, надлежит держать в строжайшей тайне: «nesciat sinistra, quid faciat dextra»²²⁶.

Советы Паткуля оказали свое действие на Августа II потому, конечно, что совпадали с его собственными мыслями. Он поручил их обсудить тайному совету под председательством графа Флемминга. Заседание совета происходило 30 июля 1699 г., и было постановлено: немедленно же отправить к царю генерала Карловича, бывшего уже в Москве в 1698 г. Карлович должен был расположить царя к войне против Швеции и, когда это будет достигнуто, условиться с ним, чтобы он, незаметно подведя свои войска к шведским границам, вторгся в Ингрию и Карелию в конце декабря 1699 или в начале января следующего 1700 г. Карлович должен оставаться в Москве, состоять при царе – dem Zaaren zu assistiren – и настаивать на том, чтобы разрыв со Швецией произошел в условленное время. С ним следует послать сведущего в военном деле лифляндца. Действуя совместно с датским посланником, они должны поддерживать в царе воинственное настроение и руководить его намерениями. Совет рассмотрел далее вопросы и принял решения относительно союза с Данией, воздействия на другие европейские дворы, передвижения войск в том именно направлении, как советовал Паткуль, и сообщения о задуманном «предприятии» Речи Посполитой. Последний вопрос был особенно труден. Не открыть намерения было нельзя, так как впоследствии Речь Посполитая, когда дело все равно обнаружится, могла создать много затруднений; открыть – дело могло получить преждевременную огласку. Найдено было среднее решение: не сообщая о «предприятии» Речи Посполитой в целом, посвятить в тайну человека, имевшего огромное влияние на сейме, кардинала-примаса Радзеновского, и добиться его согласия и одобрения. Это деликатное поручение было возложено на Флемминга и Паткуля, имевших тайное свидание с кардиналом ночью. Поручение было тем труднее, что примас ненавидел короля: на королевских выборах он всячески противодействовал кандидатуре Августа. В доказательство того, что король приобретает Лифляндию не для собственных выгод, Паткуль предъявил кардиналу договор, заключенный королем 14/24 августа 1699 г. с ним, Паткулем, как с представителем лифляндского рыцарства, по которому Лифляндия присоединялась на вечные времена к Польше в виде лена как оплот против Швеции и Москвы и должна была рассматриваться как автономная провинция, сохраняющая свое прежнее внутреннее устройство, свои законы и учреждения и обладающая правом содержать свое войско до 5000 человек пехоты и до 600 человек конницы. Паткуль не показал, однако, кардиналу секретных пунктов этого договора, по которым Лифляндия признавала над собой верховную власть Августа II как наследственного монарха и обязывалась признавать своими государями его наследников, даже если бы они и не занимали польского престола²²⁷. Кардинал некоторое время медлил объявить свое решение, но Флемминг и Паткуль предложили ему за содействие королю 100 000 рейхсталеров и дали задаток. Тогда кардинал согласился и дал обещание выхлопотать у сейма разрешение оставить в Курляндии 7000 человек саксонских войск, которые находились в Польше со времени выборов Августа II, отягощая ее население, и вывода которых требовал сейм. Войска должны были быть оставлены в Курляндии под предлогом укрепления Полангена, на самом же деле должны были напасть на Ригу.

Дело было, таким образом, окончательно решено, и Карлович был вскоре снаряжен в Москву, а к нему в качестве сведущего в военном деле лифляндца прикомандирован был Паткуль под чужим именем – Киндлер. Карловичу было удобно появиться в Москве, не возбуждая никаких подозрений. К нему еще в марте 1699 г. был послан из Москвы подьячий Лев Волков с письмом от Л.К. Нарышкина, в котором боярин напоминал ему о данном им обещании подыскать в Саксонии и нанять на московскую службу рудознатных мастеров и просил об исполнении этого обещания. Льву Волкову велено было подать письмо Карловичу тотчас же по приезде и «о приискивании рудознатных мастеров домогаться у него почасту». Волков приехал в Варшаву 11 июня, но Карловича там не застал; он, как доносил резидент в Варшаве Алексей Никитин, отправился в Саксонию приговаривать и приискивать на службу таких мастеров. Письмо Л.К. Нарышкина было отправлено ему в Саксонию по почте. 13 августа в Москве было получено от Никитина другое донесение, что Карлович с рудознатными мастерами из Саксонии в Варшаву приехал и к Москве с ними поедет сам вскоре.

16 сентября генерал со свитой и с 12 рудознатными мастерами был уже в Смоленске. 26 сентября он прибыл в Москву и как неофициальный посланник остановился в Немецкой слободе на постоялом дворе²²⁸.

XVII. Мемориал Карловича и совещание Петра с датским посланником

Исполняя возложенное на него поручение, Карлович 5 октября 1699 г. подал Петру обширный, вероятно составленный Паткулем, мемориал, в котором убеждал царя заключить немедленно наступательный союз с Августом II, перечислял выгоды, которые должны будут проистечь от завоевания царем берегов Балтийского моря, и предлагал начать военные действия против Швеции отнюдь не позднее конца декабря, указывая на наступавшие благоприятные обстоятельства для такого нападения и предостерегая от опасности пропустить подходящий момент. Король ничего так не желает, как прочного союза и единодушного действия с царем. Он не может забыть, как при личном свидании царь высказывал намерение вернуть от Швеции то, что принадлежит ему по праву и было отторгнуто только вследствие смут, возникших в Московии в начале столетия. Король тогда же был склонен войти в союз, но царь находил, что положение Польши не таково, чтобы можно было приступить к делу такой важности, прежде чем правительство в Польше укрепится и будет в состоянии оказать ему помощь. Теперь, когда Польша умирена и все корни раздора устранены, король в состоянии помочь царю в его намерении. Конъюнктура в европейских делах необычайно благоприятная. Карлович особенно подробно указывает Петру на те неисчислимые экономические выгоды и на те блестящие политические перспективы, которые откроются ему с завоеванием берегов Балтийского моря: процветет торговля России с Голландией, Англией, Испанией, Португалией и с другими странами на севере, западе и юге Европы. Мало того, откроется торговый путь для сношения стран азиатского Востока: Персии, Китая и других с Западной Европой, и восточная торговля будет монополией царя – выгода, какою не обладает ни один из потентатов.

Завоевание берегов Балтийского моря создаст царю всемирную славу, сблизит его с могущественнейшими главами христианства; он заведет на Балтийском море значительный флот и будет принимать большее участие в европейских делах и оказывать на них большее влияние. Франция откажется тогда от мысли о всемирном господстве. Слава царя от этого завоевания будет больше, чем от побед над турками и татарами. В предстоящей войне за испанское наследство он будет иметь случай оказать помощь союзным Англии и Голландии десятью, двадцатью или более тысячами войска и значительным флотом.

Чтобы помочь царю в завоевании берегов Балтийского моря, король от верного и чистого сердца предлагает к его услугам не только свою саксонскую армию, но и собственную особу и твердо обещает сделать такую сильную диверсию против шведов, что царю не надо будет беспокоиться за свой тыл. Для этого будет сделано нападение на такое место, где шведы обыкновенно сосредоточивают свои войска. Король берет также на себя расположить в пользу царя европейские державы так, чтобы они не вмешивались в войну России со Швецией. Надо только надеяться, что завоевания царя ограничатся пределами, в правомерности которых можно убедить свет. В таком случае ни соседние, ни отдаленные державы не будут препятствовать его притязаниям.

Итак, необходимо установить, каким образом, где и когда начать военные действия. Разорвать со Швецией надо в конце предстоящего декабря, отнюдь не пропуская этого срока, держась выражения: «теперь или никогда». Обстоятельства действительно наиболее благоприятны, и момент наиболее подходящ, и было бы досадно ими не воспользоваться и упустить такой удобный случай. Все устроено к услугам царя: остаток саксонских войск, который с большим трудом удалось удержать в Польше, вступил уже в ту страну, откуда должно быть сделано нападение. Приняты меры к привлечению польских сил, для чего король вошел в соглашение с некоторыми лицами из Речи Посполитой. Стараниями короля обеспечено благоприятное отношение к царю некоторых значительных дворов; относительно других будут приняты меры. Король советует государю:

а) развязать себе руки для этого предприятия, чтобы не отвлекаться другими войнами, б) хранить переговоры в глубокой тайне. Подробности Карлович обещает выяснить при дальнейших переговорах²²⁹.

Получив мемориал Карловича, Петр счел необходимым тотчас же повидаться и посоветоваться с датским посланником Гейнсом, так как союз с Данией он считал уже фактически заключенным в Воронеже 21 апреля текущего 1699 г. 30 июля Гейнс получил уже из Копенгагена ратификацию и главного договора, и сепаратных статей, подписанную королем Христианом V. К «Концу сентября пришли в Москву вести о кончине этого короля, последовавшей 25 августа, и о вступлении на престол его сына Фридриха IV. Предстояло ожидать новой ратификации от Фридриха. Петр со своей стороны медлил ратификовать заключенный договор, так как твердо решил не вступать в войну со Швецией, не обеспечив себя на юге миром с турками. Но такая отсрочка окончательного формального закрепления фактически заключенного союза отнюдь не мешала ему считать союз с Данией вполне действительным, и потому он, получив предложение Августа II, пожелал поговорить с датским посланником. Свидание Гейнсу было назначено на следующий же день, 6 октября, по-прежнему в доме резидента Бутенанта фон Розенбуша в полном секрете. Встреча эта, однако, в назначенный день не состоялась и перенесена была на следующий. «Его величество царь, – писал Гейнс в депеше в Копенгаген от 11 октября, – получив вышеупомянутый мемориал (Карловича), прислал ко мне в прошлый четверг (5 октября) своего тайного переводчика, который был со мною в Воронеже, сказать, что я завтра утром за два часа до рассвета (au matin deux heures avans le jour) должен быть у комиссара Бутенанта и что он, царь, со мною будет говорить. Я это сделал и подождал его до 11 часов, когда его величество прислал ко мне своего первого фаворита Александра Меншикова извиниться в том, что он не мог прибыть, и позвать меня назавтра в дом сказанного фаворита для той же цели. Я отправился туда. Его величество царь пришел к нам после обеда и, чтобы лучше скрыть свое намерение от бывших при нем, он мне предложил ехать с ним в Измайлово, в половине лье отсюда, посмотреть несколько драгунских рот, которые были набраны в его отсутствие. Чтобы отделиться от остальных, он сел в один экипаж со мною, приказав своему переводчику поместиться на скамейке. По дороге он осведомился об обстоятельствах смерти блаженные памяти его величества (Христиана V). Затем он меня спросил, не получал ли я новых приказаний от двора и могу ли я его уверить, что теперешний король будет в тех же намерениях в отношении к нему, как и покойный король, его отец, выражая пожелание, чтобы я об этом высказался. Я ответил, что я уже уведомлен от двора, что все происшедшее будет подтверждено и что я жду курьера, который привезет мне новую ратификацию заключенного с его величеством трактата, и как я также опираюсь во всем на данное его величеством царем относительно этого трактата слово, то я ручался, что его величество, мой теперешний государь, утвердит все, что раньше было здесь решено, будучи убежден, что его величество имеет особенное стремление поддерживать всегда с царем более непоколебимо, чем с какою-либо иною державою в свете, дружбу и искренние отношения, которые были во все время с его предшественниками. Царь остался совершенно доволен и подал мне руку, говоря, что все идет хорошо, что он стоит и останется на том же. Царь осведомился далее о возрасте его величества, о характере его верховной власти и о многих других вещах, на что я отвечал, как можно было лучше, пока мы не приехали в Измайлово, где происходило в присутствии и под командой генерал-майора Вейде ученье двум ротам, и трудно поверить, с какою ловкостью эти солдаты проделывали свои упражнения, если принять во внимание, что они избраны только с этого лета вместе с другими четырьмя ротами в отсутствие царя. Это твердо показывает, что эта нация чрезвычайно способна поставлять хороших солдат, и им надобно только хороших офицеров и немного практики»²³⁰.

Разговор с Гейнсом во время поездки в Измайлово 7 октября должен был успокоить Петра относительно намерений нового датского короля. Гейнс уверил его в соблюдении Фридрихом IV союза, заключенного его отцом. И сам Петр, со своей стороны, высказал Гейнсу непреклонную волю держаться союза, по своему обыкновению пожав ему при этом руку.

XVIII. Приемная аудиенция шведским послам и первая конференция с ними

Шведских послов надо было искусно обманывать, скрывая от них тайные переговоры с Карловичем и Гейнсом. Вероятно, для того, чтобы не дать им никаких поводов для подозрений, решено было устроить для них торжественную приемную аудиенцию со всем старинным ритуалом. Эта аудиенция и состоялась 13 октября. Однако на том старинном ритуале, по которому она отправлялась, все же отразились некоторые недавно заведенные новшества; а затем и сам Петр, решивши исполнять старинный парад, не мог его соблюсти во всех подробностях уже просто в силу своей нетерпеливой, порывистой и стремительной натуры.

13 октября в пятницу от Ростовского подворья в Китай-город по Красной площади и в Кремле от Спасских ворот до Красного крыльца по обе стороны проездов, по которым лежал путь послов, расставлены были солдаты Бутырского и Лефортова полков под командой генерала П.И. Гордона и сына его полковника Я.П. Гордона с ружьями, знаменами и барабанами. «А в прошлых годех, когда бывали на приездех свейские послы, и для приезду их на стойке бывали стрелецкие полки»²³¹. По Красному крыльцу до Столовых сеней стояли также солдаты с ружьями, «а жильцы в терликах отставлены», как значится в официальной записке о приеме посольства. Во главе посольской процессии, открывая шествие, ехали два государевых казначея верхами. Затем 100 человек солдат Семеновского полка несли присланные с посольством от короля и подносимые от самих послов дары, причем каждый нес по одному предмету. Дары состояли из разного рода серебряной посуды. По составленной росписи здесь значится: 12 стаканов больших вызолоченных и украшенных с покрышками, серебряное «водяное блюдо» с рукомойником, 9 лоханей с кувшинами (рукомойники) серебряных, чеканных, вызолоченных сплошь или по местам. Судя по описаниям, приводимым в упомянутой росписи, это были вещи художественной работы, кувшины были украшены изображениями или имели форму указанных в описании предметов: «рукомойник будто Бахус», «рукомойник сделан будто мужик в больших латах и с сбруею на лошади, будто Полкан», «лев с коруною и с державою», «человек с рогом вызолоченным», «рукомойник будто рыба кит и на нем седящей Нептунус», «12 конфектовых блюдец с пирамидовою чашкою чеканные и узорочно вызолочены, при том же наливательная кружка с поддоном на великом блюде», 6 чеканных и узорочно вызолоченных конфектовых блюд, 6 чеканных и узорочно вызолоченных подносных тарелок с шестьми стаканчиками вызолоченными круглыми, 8 конфектовых блюд доброй работы, чеканных, в том числе 4 блюда без стаканчиков, на 4 блюдах по 2 стаканчика серебряных резных золоченых, 2 серебряных чеканных короба (шкатулки), из них один сквозной работы, каждый с двумя позолоченными ручками, кружка «узорочно вызолочена, сделана будто насос», пара чеканных узорочно вызолоченных фляг, 8 пар подсвечников с вставками для свечей, 16 (по другому списку 8) стаканов «с кровлями филегранцовой работы и 2 чашки доброй работы с покрышки», «судки столовые большие росольники с шанданы». От самих послов подносились – от первого посла: лохань с рукомойником чеканным, узорочно вызолоченная, 2 белых чеканных конфектовых блюдца, 2 чеканные и узорочно вызолоченные четвертины; от второго посла: чеканный серебряный короб с позолоченными рукоятками, 2 стакана чеканных и узорочно вызолоченных на ножках; такие же предметы и от третьего посла²³². За длинною и, вероятно, эффектною вереницей солдат, несших эти серебряные вещи, ехали шведские музыканты: литаврщик и за ним в ряд четверо трубачей и, «едучи дорогою, по литаврам били и в трубы трубили». Затем в 14 каретах, каждая в 6 лошадей, ехали королевские дворяне и «лучшие люди», за ними – верхом в строю 30 иноземных офицеров по наряду из Иноземского приказа. Секретарь посольства верхом вез королевскую грамоту, а за ним двигалась посольская карета, в которой сидели все трое послов с приставами: в большом месте двое первых послов, третий против них по правую сторону, левую сторону переднего места занимал пристав Владимир Воробин, а двое других приставов «сидели в скрыдлах». Кареты останавливались, «проехав угол архангельские паперти» (Архангельского собора), дворяне и послы здесь выходили и затем шли благовещенскою папертью на Красное крыльцо, сняв у благовещенской лестницы шпаги. На паперти и по крыльцу стояли «дети боярские и дворовые люди (служители хозяйственных дворцов, подведомственных приказу Большого дворца) и подьячие в чистом платье». В дверях сеней Столовой палаты послов встретили стольник князь Андрей Яковлевич Хилков и дьяк Андриан Ратманов и говорили им «встречную речь». Послы, «учиня благодарение и витався (поздоровавшись) со встречники, шли в Столовые сени и в (Столовую) палату без шляп», двигаясь между двумя рядами семеновских солдат, которые уже стояли здесь с принесенными подарками в руках. «А великий государь… в то время изволил сидеть в Столовой палате в своем царском месте под балдахином. Балдахин сделан был новый, бархат двоеморховый, по серебреной земле розными шелки, а подле его, государева, места – кресел – поставлен был стол, покрыт золотом, стоял под балдахином же по правой стороне. Изволил великий государь быть в гвоздишном суконном рысьем кафтане с золотными петлицы без крытия главы. Рынд при великом государе не было. А бояре и окольничие, и думные дворяне были при великом государе в суконных кафтанах; а в сенях сидели дворяне и приказные люди, и дьяки и гости в суконных же кафтанах».

Кресло вместо трона, стол по правую сторону кресла, гвоздичный суконный, подбитый рысьим мехом кафтан вместо царского облачения, открытая голова, отсутствие рынд, которые прежде стояли у трона в белом платье и в золотых цепях, вместо золотного платья суконные кафтаны на присутствовавших при аудиенции членах Боярской думы и других чинах – все это новые черты, вкравшиеся в старинный ритуал, по которому происходила аудиенция.

Когда послы вошли в Столовую палату, их «явил государю челом ударить (т. е. представил их) думной советник и наместник болховский Прокофий Богданович Возницын». Послы «правили великому государю Каролуса короля поклон». После этого поклона Петр по составленному предварительно церемониалу аудиенции должен был о королевском здоровье спросить послов, «немного приподнявся». Но на самом деле, как читаем в описании аудиенции, он не усидел, поднялся с кресла и продолжал прием стоя. «Изволил о королевском здоровье спросить послов, встав, и стоял во все бытие их без прикрытия главы». Самый вопрос о здоровье был предложен в прежней формуле: «Каролус, король свейской, по здорову ль?» Но затем, когда послы, сказав про королевское здоровье, поднесли королевскую грамоту, Петр опять отступил от церемониала. По церемониалу он должен был велеть принять грамоту стоявшему у государского места ближнему боярину Л.К. Нарышкину, а сам только «наднести» над грамотой, не прикасаясь к ней, «свою государскую руку», т. е. сделать только символ принятия грамоты. На деле он взял у послов королевскую грамоту сам и передал ее Нарышкину. Потом послы говорили государю речь, которую переводил их переводчик. Послы стали было в речи произносить царские «большие титла», т. е. вычитывать полный царский титул. Петр не стал этого перечисления слушать и сделал нетерпеливый знак опустить титулы. Так следует понимать слова официального описания приема: «И великий государь больших титл слушать не изволил, а говорили кратко». О том, что царь нетерпеливо прервал послов, когда они стали было перечислять большой его титул, читаем в одной современной иностранной реляции об этом приеме: «Jhro zaarische Mayestдt, wann die Herren Schweden dero gantze titul recitiren wolten, ungeduldig wurden und sagten: man solte nicht so weitlдuftig sein»²³³.

Остальная часть ритуала исполнена была без отступлений. После речи послов великий государь велел П.Б. Возницыну позвать послов к своей государской руке. Послы и дворяне подходили целовать руку, причем «его государеву руку держал ближний боярин Л.К. Нарышкин». Следовал вопрос послам и дворянам об их здоровье; затем П.Б. Возницын являл царю присланные подарки: «А как поминки несли, и в то время говорена послом речь, что посольство их принято любительно и ответ учинен будет». Церемония закончилась объявлением послам «стола»: «послом сказан стол (т. е. присылка угощения на дом) и отпущены на подворье»²³⁴.

На другой день, в субботу 14 октября, послы приезжали во дворец «бить челом великому государю за стол», благодарить за присланное накануне угощение. Церемония въезда их с Ростовского подворья в Кремль была обставлена так же, как и въезд на приемную аудиенцию: те же шеренги солдат по улицам, те же кареты. Но самый прием был на этот раз проще. Он происходил в Набережной палате. Посольские дворяне остались у дверей палаты, став по обе стороны дверей, в палату вошли трое послов с приставами, маршалок посольский и писарь (секретарь?). «Великий государь, – гласит Статейная записка этого приема, – в то время изволил быть в своих государских Набережных хоромех в своем государском одеянии, изволил стоять в гвоздишном кафтане без прикрытия главы» – без трона, без балдахина, без стола у трона и т. д. Послы били челом за стол и после того «спрашивали о здоровье». П.Б. Возницын обратился к ним с речью, в которой сказал, что представленную ими вчера королевскую грамоту великий государь изволил принять и посольство их выслушал, а о посольских делах, для которых они присланы, «велел у них выслушать и ответ им дать», т. е. вести с ними переговоры, трем лицам: ближнему боярину и наместнику сибирскому Ф.А. Головину, окольничему и наместнику карачевскому С.И. Языкову да думному дьяку и наместнику болховскому П.Б. Возницыну. В заключение П.Б. Возницын пригласил послов идти в Ответную палату и объявить свои дела. На этом аудиенция у царя в Набережной палате закончилась.

Вслед за тем у послов происходила первая конференция с назначенной для переговоров с ними комиссией: Головиным, Языковым и Возницыным, которые тотчас же отправились в Ответную палату, где и ожидали послов вместе с находившимися уже там старшими дьяками Посольского приказа Василием Посниковым и Борисом Михайловым. Когда туда же были приведены послы, Головин с товарищами встретили их посреди палаты, дьяк Борис Михайлов представил послам членов комиссии, назвав их имена и титулы. «И ближний боярин, и окольничий, и думной с свейскими послы витались и спрашивали послов о здоровье», на что послы отвечали изъявлением благодарности.

В палате был приготовлен стол, по одну сторону которого лицом к входным дверям сели в креслах послы, а по другую боярин, окольничий и думный советник в креслах, дьяки на стульях. Посидев немного, приступили к переговорам. Открывая их, ближний боярин еще раз объявил послам, что он и его товарищи назначены государем для выслушивания у них наказанных им дел. Послы, вновь повторив благодарность за назначение для переговоров с ними именно этих лиц, заявили, что дела, с ними наказанные, они объявлять будут, «только де ныне еще ко объявлению тех дел они не изготовились, а объявят их в иное время». В ответ на эти слова Ф.А. Головин сказал, что хотя они, послы, к объявлению дел своих еще не изготовились, однако он предложит им к сведению царское изволение. Затем он приказал находившимся в Ответной палате посольским дворянам и чиновным людям удалиться и остаться в палате только посольским приставам и, когда те из палаты «уступили», продолжал речь, указав, что государь посольство их выслушал и королевскую грамоту любительно принял. В этой грамоте идет дело о подтверждении трех прежних договоров, а именно: а) Кардисского вечного мира, б) Плюсского совершения и в) Московского постановления²³⁵. Послы, вновь повторив благодарность, сказали, что о делах объявят в следующем ответе; теперь же предъявят только присланную с ними подтвержденную грамоту на три упомянутых Головиным договора; тексты этих трех договоров вписаны в грамоту «от слова до слова».

«И показывали послы тое подтверженную грамоту ближнему боярину с товарыщи; переплетена она в досках бумажных, оболочена камкою травчатою по белой земле и привешена печать на снуру в ковчеге серебреном, местами золочен, на ней назначен герб свейского короля»²³⁶. Боярин сказал, что о предъявлении грамоты он донесет государю. Послы заявили о желании их короля жить с государем в соседственной дружбе по постановленным договорам и о старании их, послов, эту дружбу обновить и подкрепить, на что боярин заметил, что «то дело доброе и всякой служитель тщится исполнить повеления своего государя и дай Боже, чтобы тому учинилось довольство». В заключение послы были спрошены, когда они «изготовятся» к объявлению своих дел. Послы назначили 17 октября. На этом первая конференция кончилась; она имела, как видим, лишь внешний формальный характер первой встречи, взаимного представления и первого ознакомления. Как замечает цитированная уже нами выше иноземная реляция, послы не пришли еще в себя после вчерашнего угощения, потому и нельзя было разговаривать серьезно о делах: «…weil sie von vorigen Tages bewirthung noch nicht allerdings aufgerдumbt wдren»²³⁷. Головин в своей речи наметил главный предмет будущих переговоров; послы показали привезенную ими подтвержденную грамоту с заглавным листом высокой художественной работы с портретом Карла XII и с изображением герба Швеции и гербов всех шведских провинций. Рассматривание этого листа, вероятно, заняло время; по существу предмет посольства не был затронут. «И отпущены на подворье, – читаем в Статейной записке, – а королевскую подтверженную грамоту взяли с собою. И ближней боярин, и окольничей, и думной, и дьяки провожали послов из Ответные палаты из дверей в другую палату и, витався, пошли»²³⁸.

XIX. Переговоры с послами о подтверждении договоров

Переговоры по существу начались только со следующей, второй конференции. Всего ответная комиссия имела с послами шесть конференций, или съездов, которые происходили 14, 17, 20, 26 октября, 2 и 20 ноября²³⁹. Главным и основным предметом переговоров, для чего, собственно, послы и явились в Москву, было подтверждение трех указанных выше прежних трактатов. Но возник вопрос о формах этого подтверждения, затронутый еще в беседе послов с боярином Л.К. Нарышкиным в Чашникове 23 июля и тогда отложенный. Вопрос этот обсуждался на второй конференции, после нее был Головиным доложен Петру и получил определенное решение, которое Головин и сообщил послам, открывая третий съезд 20 октября. Государь, заявлял Головин, желает сохранить с королем соседственную дружбу по прежним договорам; поэтому он примет привезенную послами «подтверженную» грамоту на эти договоры и в ответ велит выдать послам свою докончальную грамоту. Затем, со своей стороны, государь отправит посольство в Швецию со своей подтвержденной грамотой, и это посольство примет присягу от шведского короля и «докончальную» его грамоту. Но «крестного целования и обещания на св. Евангелии государю чинить второй раз не для чего», потому что он такое обещание чинил уже раньше в 1684 г., вскоре после вступления своего на престол перед шведским посольством Гильденстерна. Поэтому пусть послы займутся «справливанием», т. е. сверкою текста подтвержденной грамоты с хранящимися в Москве подлинными шведскими текстами подтверждаемых договоров, и пусть сами назначат для такого справливания место, а, казалось бы, всего пристойнее справливать грамоту в Посольской канцелярии или здесь, в Ответной палате, при государевых дьяках с подьячими.

Послы начали с замечаний по поводу сверки грамоты: в прежнее время в таких случаях подлинные тексты трактатов присылались с дьяками и подьячими на Посольский двор; но они не возражают и против Ответной палаты и пришлют туда своих секретарей для этой работы. По вопросу же о форме подтверждения договоров они высказали взгляд, совершенно противоположный тому, который только что высказан был Головиным, требовали непременно присяги от царя: обещания на Евангелии и крестоцелования, так как прежняя присяга была принесена царем королю Карлу XI, теперь же у них новый король. Вопрос о присяге стал центральным; о нем завязался спор, и каждая сторона изощрялась в приведении аргументов в пользу своего взгляда и для опровержения позиции противника. Этот спор занял большую часть третьей, а также часть четвертой и пятой конференций. Проследим вкратце основные направления этого спора.

На замечание послов, что государь давал прежнюю присягу королю Карлу XI, Головин возразил, что присяга тогда давалась не только Карлу XI, но и его наследникам. Затем государь пошлет своих послов в Швецию с подтвержденною грамотой, из чего видно его желание жить с новым королем в соседственной дружбе. Послы указали далее на подтверждение договоров присягою в случаях перемен на престоле как на древнее обыкновение; это обыкновение соблюдал царь Алексей Михайлович; его соблюдают и другие христианские государи. Головин, отвечая на эти доводы, начал с решительного заявления: великого государя изволение им, послам, объявлено «и инако то пременно не будет». Однако затем он перешел к оспариванию аргументов, выдвинутых послами: если другие христианские государи давали вторичную присягу, в том их воля, «знатно они то чинили по договорам». Но в Кардисском договоре в 27-й его статье второй присяги от уже присягавшего государя не требуется; при этом Головин прочитал 27-ю статью, процитированную уже послам в Чашникове Л.К. Нарышкиным. При недавней перемене на престоле польского короля вторичной присяги государь не приносил, да и вообще не в обычае у христианских государей один и тот же договор подтверждать двукратной присягой.

Царю был бы стыд от всех христианских государей, если бы он стал чинить такое повторное подтверждение договоров: можно было бы из того заключить, что договоры были нарушены. Царь Алексей Михайлович, на которого сослались послы, одних и тех же договоров дважды не подтверждал, разве только после разрыва сношений, когда случилась война; у ныне же царствующего государя войны со Швецией не было. Послы продолжали настаивать на древнем обыкновении присяги. Если о ней не говорится в Кардисском договоре прямо, то она подразумевается как обычная форма подтверждения договоров. В таком смысле был сделан доклад и королю, который посылал их, не предполагая, что древнее обыкновение будет отменено. Принятие присяги от царя включено в их наказ; без такого принятия они отдать подтвержденной грамоты не смеют и будут писать королю о новом указе. Послы вообще не раз в продолжение спора ссылались на данный им наказ и заявляли, что они действовать вопреки наказу самовольно не смеют и будут писать королю, ожидая новых инструкций. Головин возражал против сношения с Стокгольмом; оно потребует долгого времени; напрасно послы думают, что такое сношение может быть сделано скоро. В Москве дорогу до Стокгольма знают, в четыре месяца едва ли возможно обернуться. В 1674 г. шведские послы («Густав Оксенстьерна с товарищи») посылали в Стокгольм за инструкциями – едва в пять месяцев получили ответ, проживая все это время на своих проторях; так же на своих проторях придется жить и им, теперешним послам. А между тем во время перерыва переговоров государь может уехать из Москвы в какое-либо из своих дальних пограничных государств, и тогда послам придется ждать еще дольше. Да новые инструкции им и не нужны, так как они снабжены вполне достаточными полномочиями. На вопрос послов о том, если случится великому государю «с сего света применение», должен ли будет Карл XII приносить присягу на подтверждении договоров его наследнику, Головин в подкрепление своей точки зрения на недопустимость повторной присяги сказал, что не должен, а другое замечание послов, что если царь присяги давать не желает, то и их королю присяги давать не следует, отразил словами, что король должен принести присягу, так как он ее еще не приносил, а государь ее уже принес Карлу XI и его наследникам.

Наконец, Головин выдвинул довод, оказавший решительное действие на ход переговоров, сослался на исторический прецедент, именно на подтверждение договоров королевой Христиной. Когда после смерти короля Густава-Адольфа «учинилась на королевстве дочь его Христина королевна», она подкрепила Столбовский договор, заключенный между королем Густавом-Адольфом и царем Михаилом Федоровичем, только подтвержденною грамотою, а присяги не давала, как не давал ее взаимно и Михаил Федорович. Вот древний обычай, который послы домогаются теперь нарушить. Послы ответили, что этот случай им известен, королева Христина не чинила присяги по малолетству и соответственно этому и царь не давал ей присяги, «а скреплен тот договор был с обеих сторон равно только одними подтверженными грамотами». Однако прецедент, указанный Головиным, произвел на послов сильное впечатление; они обратились к ответной комиссии с просьбой дать им «то объявление на рассуждение» и обещали, посоветовавшись между собою, сообщить ответ на следующей конференции.

Открывая следующую, четвертую конференцию 26 октября, Головин предложил послам высказаться о том, что они в прошлый раз взяли себе «на размышление», т. е. о затронутом прецеденте. Послы теперь стали отговариваться неведением, ссылаясь на пожар в Стокгольме, уничтоживший архивы и лишивший их возможности знать о поведении в подобном случае королевы Христины. «Что объявил он, ближний боярин, им, послом, на пример поведение бывшей их свейской королевны Христины, что бутто Христина королевна… в прошедшие лета при таком вечном мире на подтверженных грамотах при царских послех подтвержения не чинила, а укрепляла договоры докончальными грамотами, и такого де поведения они, послы, не ведают и в наказе им того не написано, потому что по воле Божией, прошедшего лета в Свее в Стеколне посолская их канцелярия, в которой были всякие государственные крепости, договоры и подтверженные грамоты и дела, погорели все без остатку и для того-де им, послом, о том поведении ведать не по чему и подлинно ль такого обещания у ней, королевны Христины, не было, а подтвержала только одними грамотами, и того в канцелярии их неведомо». Московские архивы имели более счастливую судьбу, а московские дипломаты оказались более сведущими в исторических прецедентах. Ф.А. Головин, так удачно, вероятно, не без помощи присутствовавших на конференции посольских дьяков В. Посникова и Б. Михайлова выдвинувший прецедент королевы Христины, в перерыв между третьей и четвертой конференциями имел время подготовиться по этому вопросу, наведя более подробные справки, и теперь, на четвертой конференции, привел уже не один, а два случая с королевой Христиной, указывая им точные хронологические даты. Первый случай относился к 143 (1635), второй к 154 (1646) году. В первом случае, как указал боярин, королева Христина присылала к царю Михаилу Федоровичу послов, Филиппа Шейднига со товарищи, с подтвержденною грамотой для подтверждения договоров вечного мира. И в то время царь Михаил Федорович второго обещания на подтвержденной грамоте королевы не давал, потому что давал уже ее отцу королю Густаву-Адольфу и его наследникам и подкрепил те договоры только своею докончальною грамотой, посланною с теми же послами. Другой случай относился ко вступлению на престол царя Алексея Михайловича. Царь в 1646 г. послал со своею подтвержденной грамотой к королеве Христине своих послов: окольничего Григория Гавриловича Пушкина со товарищи. И при тех послах королева Христина, хотя тогда уже и не в молодых летах была и самостоятельно правила королевством, однако на царской подтвержденной грамоте «обещания не чинила и душею своею тех договоров не закрепляла», а подтвердила те договоры только докончальной своей грамотой. Если посольская канцелярия в Стокгольме сгорела, то послы в том, что королева Христина в обоих случаях не давала присяги, могут убедиться по документам русской Посольской канцелярии, по хранящимся там подлинным подтвержденным и докончальным грамотам королевы Христины, написанным на шведском языке за ее рукою и с печатью Шведского королевства и по «Статейным спискам» посольств.

Эти доводы стали колебать шведов. Они попросили ответную комиссию показать им подтвержденные и докончальные грамоты Христины и «Статейные списки». Когда эти подлинные документы им будут предъявлены, тогда они, послы, по тому примеру «могут иметь в размышлении своем облегчение», т. е. перестанут настаивать на своем требовании, убедившись в прецеденте. Они просили только в «любительной и в докончательной» царских грамотах, которые будут с ними посланы к королю, засвидетельствовать, как они, послы, домогались царской присяги. Боярин охотно согласился на немедленное предъявление документов.

«И октября в 27 день, – т. е. на другой день после четвертой конференции, как читаем в составленной в Посольском приказе записке, – в Посольском приказе прежние свейские Христины королевы грамоты сыскиваны. А по сыску те грамоты явились из Посолского приказу отосланы на Казенной двор²⁴⁰ и послано о том в поход письмо»²⁴¹. Сохранился черновик этого письма к Ф.А. Головину кого-то из дьяков Посольского приказа. Головин в это время, вероятно, сопровождал Петра в подмосковный поход, о котором упоминается выше в записке Посольского приказа²⁴². «Государь мой милостивой Федор Алексеевичь! По твоему, государь, приказу сыскано, что те обе свейские Христины королевы подтверженны в грамоты 143 и 154 годов положены на Казенной двор и запечатаны государевою перстневою печатью. А напред сего для вынятия таких крепостей хаживали на Казенной двор за государеву печать [зачеркнуто: ближ] боярин [зачеркнуто: Илья Данилович Милославской и] да думные люди [зачеркнуто: дьяк] Ларион Лопухин и [зачеркнуто: иные]. И о сем тебе, государю, известив… (не окончено). Письмо это показывает, что на Казенном дворе в архиве документы хранились за личною печатью государей и даже в помещении, запечатанном этой печатью, что доступ туда происходил с разрешения самого государя и что извлечение документов производилось особой комиссией. И на этот раз для отыскания и извлечения понадобившихся актов назначена была царем специальная комиссия. «Октября в 28 день, – читаем в составленном по этому случаю протоколе, – по именному великого государя указу ходили для сыску тех грамот на Казенной двор боярин князь Петр Ивановичь Прозоровской, окольничие Михайло Тимофеевичь Лихачев, Семен Ивановичь Языков, думной дворянин и печатник Дементей Миничь Башмаков, думной советник Прокофей Богдановичь Возницын, дьяк Борис Михайлов и тех свейских грамот сыскивали и сыскали ящик с свейскими прежними крепостьми. И те крепости с Казенного двора взяты в Посолской приказ и осматриваны; и те свейские прежние грамоты найдены и свейским послом показаваны, посыланы к ним с дьяком с Борисом Михайловым да с подьячим с Михаилом Волковым. И послы те грамоты чли и просили, чтоб с них дать списки. И по приказу боярина Федора Алексеевича Головина велено им, послом, для подлинного ведома те грамоты списать в Посолском приказе. И послы того ж числа присылали в Посолской приказ дву человек своих канцеляристов и те обе грамоты свейской Христины королевы списали. А подлинные грамоты по прежнему отосланы на Казенной двор»²⁴³.

Убедившись в верности того, о чем говорил Головин, послы сдались. На пятом съезде они заявили об отказе от своего требования царской присяги: «Видя те прежние свейской Христины королевы грамоты и смотря и мысля по списком, склонились в поведении своем поступить по его царского величества изволению и по их ближнего боярина с товарищи желанию». Это была дипломатическая победа, одержанная Головиным. Петр освобождался от присяги, тем более для него неудобной, что в эти же самые дни он вел деятельные переговоры о нападении на Швецию.

XX. Продолжение переговоров. Взаимные жалобы

Вопрос о форме подтверждения прежних договоров был главным предметом переговоров, но не единственным. Следовал затем ряд жалоб с русской стороны на причиненные шведским правительством и его подданными обиды. Здесь первое место занимала обида, нанесенная Великому посольству 1697 г. в Риге. Вопрос был поднят Головиным на третьем съезде. Оговорившись предварительно, что упоминает этот случай не «к раздиранию договоров», боярин сказал, что когда великие послы – Ф.Я. Лефорт, он, Головин, и думный советник Возницын имели путь свой через королевство Шведское на Ригу, то, хотя им на границе и до Риги посольского приема и не учинено, как бы следовало по обычаю и по договорам, однако до Риги доехали благополучно. Но в Риге губернатор и рижане градские люди чинили им великое утеснение: съестные и питейные припасы и конские кормы продавали им нарочно дорогою ценою, за постоялые дворы и за перевоз через Двину брали двойную плату и дороже, утеснили русских извозчиков, привезших послов в Ригу: когда те стали распродавать в Риге своих лошадей – понизили на лошадей цену. Посольских людей не пускали свободно ходить по городу для покупки кормов, а водили их под караулами. Шведским послам, проезжающим через Московское государство в Персию, оказывается в Московском государстве всякое вспоможение и даются не только постоялые дворы, но и кормы и подводы. «А они, царского величества послы, в Риге хотя б ласковым словом приветствованы были!» Между тем при посольстве, «хотя и в незнатной персоне, – был сам государь, и рижане об этом знали, – для того посольству такую тесноту и чинили… и великое суровство им показали». Если бы случилось королю быть в Московском государстве, «хотя бы скрытым лицом», а государь бы о том узнал, то воздал бы ему честь не с принуждением, а со всяким удовольствованием. Рижане же сочли посольство за неприятелей или лазутчиков, которые будто бы приехали осматривать и измерять рижскую крепость; послы предложили того из посольских людей, кто бы стал измерять крепость, брать под арест, и, однако, никто взят не был. Да и всего при посольстве служилых людей было 70 человек; что с таким малым числом можно было сделать над крепостью? Хорошо известно, что рижский губернатор и рижские жители такое утеснение посольству чинили не по королевскому велению, а по своему хотению. Если бы смерть короля Карла XI случилась во время их пребывания в Риге, рижане поступили бы с ними варварски, как с неприятелями и злодеями! Когда по приезде в Либаву послы отправили оттуда через Ригу конюха и 10 человек рейтар, то конюх был задержан в Риге, сидел за караулом в ратуше, водили его к губернатору, и едва отпущен; а на рейтар рижане затеяли, будто они кричали и хотели их перестрелять. Обо всех этих обидах посольство по прибытии в Голландию заявляло шведскому послу в Гааге Лилиенроту; он обещал донести королю, но доносил ли, неизвестно, во всяком случае, никакого следствия о том в Риге не было и никакого указа не учинено. На основании всего изложенного Головин предлагал шведским послам довести о происшедшем до сведения короля с тем, чтобы он «велел тому губернатору и рижанам учинить за то утеснение и за их посольское бесчестие оборонь, чтоб впредь иным таким чинить было неповадно». Своих же личных убытков Великое посольство на рижанах не взыскивает²⁴⁴.

Шведы отвечали, что им о причиненном в Риге посольству утеснении слышать печально. Они очень удивлены этим и донесут королю; если бы королю было о причиненных обидах известно, то сейчас же он велел бы расследовать дело и учинить указ. По каким причинам Великому посольству такое утеснение было, сами они, послы, не ведают и дознаться не могут, потому что сами при том не были и ни от кого подлинно о том не слыхали. Наоборот, им ведомо, что, когда недавно проезжали через Ригу царский посол в Голландии Андрей Артамонович Матвеев да и он, думный советник П.Б. Возницын, возвращавшийся с Карловицкого конгресса, им «прием, и встреча, и почести были достойные», соответственно тому, как в Московском государстве принимали шведских посланников, проезжавших в Персию. Послы просили боярина изложить все сказанное о рижских обидах «на письме».

Последующие жалобы были уже второстепенного характера. Большое неудовольствие в Москве возбуждали действия рижского почтмейстера. Через рижскую почту шла корреспонденция из Москвы в европейские страны. Эту корреспонденцию почтмейстер задерживал и даже распечатывал, а иногда вовсе не принимал ее и не отправлял по назначению. О таких его действиях Головин вручил послам особую записку. Послы, приняв записку, сказали, что о «неправдах» рижского почтаря им и самим известно, так как о них было уже по донесению московского почтмейстера Виниуса писано в грамоте от царя к королю. Им, послам, было приказано от короля при проезде через Ригу расследовать это дело; они расследовали и убедились, что рижский почтмейстер действительно во многом виноват. Они писали уже о том королю, и взыскание почтмейстеру будет учинено неотложно. Будут писать и еще раз по поводу представленной боярином записки. Головин передал затем жалобу врача Болдуина Эндрюса, отправленного в Голландию в посольстве Матвеева. Эндрюс, кроме врачебной деятельности, занимался также подрядами в кумпанском строении кораблей и между прочим подрядился на поставку парусного полотна, которое и было задержано в Швеции. Послы заметили, что тут шведское правительство ни при чем, это частные дела между русскими и шведскими подданными. Им, впрочем, предписано такие жалобы принимать, потому они и эту жалобу принимают. Далее, думный советник П.Б. Возницын выступил со своей личной жалобой на пропажу у него части имущества при возвращении с Карловицкого конгресса. В Лифляндии на пути между Ригой и рижской границей один из шведских подводчиков, которые везли его имущество, увез целый воз с его вещами ценою на тысячу рублей или больше. По жалобам Возницына подводчик был отыскан, но имущество возвращено было не полностью, и поэтому он просил о возвращении остального имущества. Послы заметили, что рижский губернатор писал, что, как оказалось по расследованию, подводчик имущества думного советника не увез, «а за многими подводы и за неосмотрением того подрядничья надзирателей русских людей, которые ехали за обозом, осталась та подвода в лесу». Имущество на ней было в целости и будет возвращено Возницыну через резидента Книппера. Наконец, Головин сделал общее представление о многочисленных обидах, причиненных русским подданным шведскими. Если бы государь не хотел с королем соседственной дружбы, то и одна из этих обид могла бы быть достаточным предлогом для нарушения вечного мира. Особенно много таких взаимных недоразумений и столкновений происходило в порубежных местах между подданными обоих государств по делам межевым, торговым и всяким иным. Послы со своей стороны представили ответной комиссии список обид, причиненных королевским подданным русскими – «обидным делам книги», – и в связи с этим подняли вопрос о назначении, с обеих сторон, с русской и с шведской, особых межевых судей или пограничных комиссаров, которые бы съезжались и разбирали такие дела между подданными обеих стран. Головин, принимая представленные послами «обидные книги», сказал, что и с русской стороны послам будут вручены подобные же книги, так как и царским подданным в прошедшие годы учинялись многие тягости и обиды. Еще до прибытия шведского посольства в Москву новгородскому и псковскому воеводам предписывалось составить выписки из дел по жалобам русских подданных на шведов и прислать их в Москву. Такие «обидные книги» с русской стороны и были переданы послам на пятой конференции. Предложение послов о назначении пограничных комиссаров было принято; им было сказано, что государь велит назначить двух комиссаров из дворян, вотчины которых лежат близко к порубежным местам. Соответственно с этим должен был назначить своих комиссаров и король. Окончательное решение этого вопроса было, однако, отложено до прибытия будущего русского посольства в Стокгольм²⁴⁵.

Возник обычный при переговорах русских со шведами вопрос о титуловании обоих государей. Поднят он был шведскими послами, которые на четвертой конференции стали просить, во-первых, не титуловать более короля «велеможнейшим и высоко-рожденным князем», а во-вторых, просили при упоминании о покойных предках короля писать не «высокославные», а «блаженные» памяти, как пишется о русских покойных государях. Нежелание короля именоваться «велеможнейшим и высокорожденным князем» послы объясняли тем, что «в нынешние времена теми речениями пишутся непородные люди»: графы и князья, приобретшие себе эти титулы выслугой и даже покупкой. В подкрепление своего объяснения послы указали на пример английского короля, который во времена Столбовского мира писал еще себя высоко-рожденным князем, потому что в те времена таких князей было еще мало и, кроме королей, такими речениями писаться иные не смели; а теперь, когда род тех князей умножился, английский король перестал писаться таким названием. В основание своих требований послы указывали статью 2-ю Кардисского договора, устанавливавшую, что оба договаривающихся государя должны быть титулуемы так, как они «сами себя описуют». Головин, обещая доложить об этих просьбах государю и сообщить послам ответ на следующей конференции, заявил все же встречное требование: именовать царя «пресветлейшим и державнейшим», как московский государь «сам себя описует» и как пишут к нему римский цесарь и все окрестные христианские государи. При этом Головин пояснил, что титул этот дал впервые царю король Польский за многие «воинские промыслы и помочи и военные труды». Шведский же король и доныне этого титула государю «не додает». На следующей конференции Головин сообщил послам царский ответ по вопросу о титулах: в грамотах, которые будут посланы с ними королю, королевское именование будет написано по-прежнему, «а не по его королевскому прошению». Пересматривать теперь этот вопрос неудобно: о желаниях короля царю известно, но о желаниях царя относительно титула королю донесут будущие русские послы в Стокгольме; тогда этот вопрос и можно будет решить. В конце разговора Головин, впрочем, высказался откровеннее: если бы король в своих грамотах сделал к титулу царя желательную в Москве прибавку «пресветлейший и державнейший», то и его желания о переменах в титуле были бы здесь же в Москве удовлетворены. Послы сослались на королевскую грамоту, присланную к царю ранее с гонцом Иваном фон Кельдерманом, в которой говорилось, что король «тое титлу («пресветлейший и державнейший») к его государскому именованию додает» под условием и себе такого же именования. На эту грамоту, однако, из Москвы не ответили. Притом в той грамоте, как заявляли послы, было написано вместо «пресветлейшего» – «всех яснейший» «для того, что то речение цесарское и латинское (serenissimus), а на свейском языке того положить невозможно». Московская дипломатия и при Петре продолжала быть строга и щепетильна относительно титулов и неподатлива на какие-либо новшества для других государей. Мы уже видели, как Петр при всем своем расположении к курфюрсту Бранденбургскому, союза с которым он искал, все-таки упорно отказывался называть его братом. Вопрос о переменах в шведском титуле был, таким образом, отложен. В докончальной грамоте, отправленной со шведскими послами, король именуется по-прежнему²⁴⁶.

Под конец переговоров послы представили несколько ходатайств, удовлетворение которых должно было сближать обе страны и содействовать оживлению сношений между их подданными. Так, послы просили об учреждении «ямской гоньбы» между городом Ругодивом (Нарвою) и Великим Новгородом, где такой гоньбы до тех пор не было устроено, отчего происходило промедление в пересылке писем и в торговых делах²⁴⁷. При этом же они передали поданное им при проезде письменное ходатайство города Ругодива с указанием на плохое состояние дороги между Ругодивом и Великим Новгородом, «которая, – как писали ругодивские горожане, – большая часть в болоте состоит и того ради летом не может употреблена быть», и с просьбой похлопотать в Москве об ее исправлении²⁴⁸. К таким же просьбам относится просьба о дозволении шведскому фактору во Пскове построить там двор, о дозволении оставить в Москве по отъезде посольства трех молодых дворян-шведов для обучения их русскому языку с указанием на такой же прецедент 1684 г., об освобождении резидента Книппера от обязанности давать поручительство за всех иноземцев, выезжающих из Москвы за шведский рубеж. Послам было объяснено, что с Книппера берется поручительство только в тех случаях, когда он сам подает челобитье за кого-нибудь об отпуске за шведский рубеж. Тогда он обязывается отвечать за отпускаемых иноземцев, если до кого-либо из них будет какое дело. Началось это после того, как в 1697 г. бежал из Москвы за шведский рубеж инженер Яганко Брекель, выманив проезжую на имя человека своего шведа. Но за кого из иноземцев Книппер сам о выезде челобитья не подает, поручительства с него не берут и брать не будут. Послы от имени короля выразили государю благодарность за «премногую милость и жалованье» от него Книпперу, свидетельствуя, что он одинаково усердно служит королю и ищет и желает добра царскому величеству, за что его король «похваляет». Послам на это было сказано, что «он, Томас, человек добрый… службы его и труды в его, государевых, делах известны… и впредь милость его царского величества отъемлема от него не будет». И с ними, ближними людьми, он находится в наилучших отношениях²⁴⁹.

Насколько можно судить по официальным записям, переговоры искусно велись Головиным в любезных тонах, совсем не в таких, как разговаривал с послами в Чашникове Л.К. Нарышкин. Им оказывались знаки внимания; на четвертой конференции они высказывали благодарность государю за позволение им смотреть марш пехоты, возвращавшейся в Москву из Азова, обещая об этой царской милости донести королю²⁵⁰. На той же конференции они от имени короля принесли поздравление царю со «многой победой» над турками и со взятием знатной крепости Азова и выразили пожелание и впредь над неприятелем таких же «победительств». Головин передал на следующей, пятой, конференции благодарность царя за это поздравление и пожелание и при этом заметил, что в той войне была царю помощь от отца нынешнего короля, короля Карла XI, который прислал царю в подарок 300 пушек с нарядом. Государь за эту присылку отцову воздает теперь благодарность через них, послов, сыну, которого соседственно просит, чтобы и он был ему помощником в борьбе с турками, как и отец, «если когда позовет военный случай», т. е. если случится опять война. Головин вошел в подробности об отношениях к туркам. Царь вел войну с ними в союзе с христианскими государями, но теперь эти государи прекратили войну, заключив выгодный для себя мир, оставив царя в войне одного. Теперь с турками заключено перемирие, но только на два года. Хотя для переговоров о мире и отправлен к турецкому султану посол, принятый там с подобающей честью, однако чем дело кончится, того еще неизвестно, потому что тот неприятель, «гордой и взмерчивой», может настаивать на возвращении завоеванных русскими городов, которых царь никогда ему не уступит: если ему уступить что-нибудь из тех городов, тогда крымских татар не удержать от своевольства, потому что «теми завоеванными городами вместо ворот те татаровя от своевольства своего затворены». Война поэтому может возобновиться, и царь в таком случае просит у короля помощи, которая будет заключаться только в разрешении купить в Швеции сколько понадобится пушек или меди и вывезти их беспошлинно в Московское государство. Послы ответили, что благодарность и просьбу государя королю донесут и надеются, что король для соседственной дружбы «ко учинению того склонен явится», а они, послы, приложат к тому все свое содействие²⁵¹.

Был улажен в положительном смысле и вопрос о выдаче послам кормов за время с приезда их в Москву до возвращения в Москву царя, т. е. с 26 июля по 27 сентября, за которое первоначально выдавать им кормов не предполагалось, так как отправление ими посольства считалось только с того момента, когда царь возвратился в Москву. Головин объявил им о царской милости, о повелении выдать им кормовые деньги за все время проживания их в Москве. Была при этом все же затронута опять та тема, которая служила предметом разговора послов с Л.К. Нарышкиным в Чашникове: о том, что прибытие их в Москву случилось не в удобный час, хотя фактору их Книпперу было сказано, чтобы они приезжали в указанное время. Послы, принося благодарность за кормы, дали объяснение, почему это так случилось: в том ни их посольской вины, ни вины фактора Томаса Книппера никакой нет. О том, что ему было сказано, Книппер своевременно писал к королю, но его письмо в одной почте с грамотой государя пришло в Стокгольм тогда, когда они, послы, уже «стояли на пути» и подводы со всего королевства для подъему и пути их были уже собраны и стояли в готовности. Когда те письма из Москвы пришли, они докладывали королю и спрашивали, оставаться ли им в Стокгольме или идти в путь. Король ввиду того, что подводы для них были уже собраны, приказал им идти до Ругодива и там разведывать о местопребывании царя, потому что в Стокгольме подлинно о том, где находится царь, они проведать не могли. В Ругодиве они узнали, что Ф.Я. Лефорт умер и что царь находится в Москве; они списались с новгородским воеводой, спрашивая, есть ли ему о принятии их великого государя указ. Воевода окольничий П.М. Апраксин им ответил, чтобы они шли на рубеж, что для приема их все готово. По этому обнадеживанию они и двинулись в путь в Москву²⁵².

XXI. Случай с маршалком посольства

Любезность, проявленная к шведам во время переговоров, с бесконечным обменом бесчисленными благодарностями, была, разумеется, только притворной. В Москве они были нежеланными гостями, и подлинное недружелюбное, даже прямо враждебное чувство к ним обнаружилось по поводу происшедшего тогда несчастного случая с маршалком шведского посольства майором Ранком. Эпизод заключался в следующем. В понедельник 16 октября вечером резидент Книппер у себя в доме, находившемся где-то между Тверской и Никитской улицами, устроил пирушку (Gasterei), на которую были приглашены один из шведских послов, маршалок посольства Ранк и несколько посольских дворян. В числе приглашенных находился также бранденбургский резидент Задора-Цесельский. Когда стали пить за здоровье царя, шведского короля, бранденбургского курфюрста и других государей, маршалок с тем же стаканом в руках предложил бранденбургскому резиденту выпить на брудершафт, на что тот ответил, что момент для питья на брудершафт во время тостов неподходящий, да, кроме того, они и так добрые друзья и братья. Маршалок был страшно разобижен, разразился бранью, в которой позволил себе обидные сравнения между шведами и бранденбуржцами, и, входя все в больший раж, ударил Цесельского кулаком в подбородок, так что хозяину Книпперу показалось, что он дал ему пощечину. Бранденбургский резидент оттолкнул его от себя, заявляя протест против этой грубости и оскорбления его достоинства. Тогда маршалок выхватил шпагу. Задора-Цесельский сделал попытку избежать удара, загородившись стульями, но маршалок успел ранить его в правую сторону груди, и так опасно, что резидент упал замертво. Виновник тотчас же скрылся. Петр, узнав наутро о происшествии, был сильно разгневан. Немедленно драгунскими отрядами были оцеплены посольское подворье и дом резидента Книппера. Последнему было объявлено, что он будет сидеть под арестом до тех пор, пока не выдаст маршалка. Посольский двор был так плотно окружен драгунами, что у дверей и окон поставлено было по 6 и 8 человек, никого не выпускали и не впускали. Маршалок был, впрочем, вскоре пойман, переодетый в русское платье, в ямской слободе, где он нанимал подводы, чтобы уехать из Москвы. На простой крестьянской повозке под караулом двух драгун, сидевших с ним рядом, и под конвоем других драгун, окруживших экипаж, он был провезен через город и через Иноземную слободу в Преображенское, где заключен в тюрьму вместе с обыкновенными уголовными арестантами, будучи скован по рукам и ногам железами. Вот этот случай и был также предметом переговоров на конференциях. В заключение третьей конференции 20 октября послы, как передает официальная записка, «говорили о маршалке, который поколол бранденбургского резидента, чтоб его из желез высвободить и прислать бы к ним, послом, на двор, а он будет жить хотя за караулом у них, послов, на дворе до указу… потому что есть до него, маршалка, им, послом, многие королевские дела». Кроме того, в то время как маршалок укрывался, был по русским законам захвачен его слуга, которого держали за караулом на посольском подворье. Головин сказал послам, что о маршалке он доложит государю, об ответе известит их через приставов, предупреждая, однако, что «то дело немалое», а о слуге тут же отдал приказ посольским приставам его освободить. На следующей, четвертой, конференции 26 октября послы вновь возбудили ходатайство о выдаче им маршалка, приводя тот довод, что заколол он не царского подданного, а служителя курфюрста Бранденбургского и без сношения с курфюрстом, как они надеются, государь его судить не будет. При этом послы привели прецедент: в прошлых годах, лет тридцать тому назад, был в Швеции присланный от московского царя полковник Марселиус и по некоторому случаю, будучи в Стокгольме, заколол дворянина из английского посольства. Тогда шведский король для соседственной дружбы с царем никакого ему указа не учинил, а выдал его русским послам, к великой досаде английского посла. По этому «примеру» и они, послы, просят отдать им маршалка. «И послом сказано, что держат того маршалка за караулом для того, что он при дворе его царского величества поколол бранденбургского министра и для того его свободить невозможно. А что Марселиус какое зло будучи в Свее учинил, того им (боярам) за многими леты неведомо. Однакож он, ближний боярин, о том до его царского величества донесет». На пятой конференции 2 ноября послы вновь «говорили о маршалке, чтоб его освободить из желез, а резидент-де бранденбургский уже от скорби своей имеет полегче». Головин сказал, что он об освобождении его «старался и впредь труждаться готов»²⁵³.

Маршалок так и не был освобожден. Случай вызвал вмешательство иностранных послов, интересы которых он задевал. С точки зрения иностранных дипломатов, ввиду того что случай произошел в доме шведского резидента и что виновником был швед, а пострадавшим не русский, а бранденбургский подданный, то дело подлежало юрисдикции шведского короля, который мог действовать по сношению с бранденбургским курфюрстом. В этом смысле Карлович и Гейнс сделали Петру словесное представление в одной из бесед с ним. Царь искусно воспользовался этим представлением как одним из ходов в своей дипломатической игре против шведов. Он порекомендовал послам подать по этому делу мемориал в Посольскую канцелярию; таким образом получится видимость действия Дании и Польши в защиту интересов Швеции, и это будет хорошим средством скрыть их враждебные замыслы²⁵⁴. Такой мемориал был действительно представлен 30 октября в Посольский приказ Карловичем; в нем он указывал на подсудность дела шведскому королю²⁵⁵. О мемориале говорилось в тогдашних европейских газетах. Так, в мюнхенском «Mercurii Relation oder Wochentlichen Reichs-Ordinari Zeitungen» (в № 52 от 26 декабря 1699 г.) сообщалось из Москвы от 24 ноября, что «польский посланник г. фон Карлович написал трогательно и гуманно его царскому величеству по поводу шведского маршалка и в особенности представлял, что с ним не следует поступать так жестоко, что это является нарушением международного права, что послы, при каких бы дворах они ни были, имеют свою собственную юрисдикцию, и это строго соблюдается при всех христианских дворах. Между прочим, он привел недавний случай с португальским посланником в Вене. Думают, что царь убедится этим, и маршалок опять получит свободу»²⁵⁶. Однако вопреки этим ожиданиям мемориал никаких реальных последствий не имел. Для московского правительства вопрос о юрисдикции в этом случае не был так ясен, как для иностранных послов и для европейской прессы. Дело осложнялось еще опасением неудовольствия со стороны Бранденбургского курфюрста, дружбу с которым Петр подчеркивал и которого он рассчитывал привлечь к союзу против шведов. Царь выказал знаки особенного внимания к пострадавшему бранденбургскому резиденту; навестил его вскоре же после происшествия – 19 октября, причем обнял его и поцеловал. Задора-Цесельский оправился было, но не надолго. Слабой и дрожащей рукой он написал курфюрсту две реляции, от 22 и от 30 ноября старого стиля, и в последней просил курфюрста, когда дело будет представлено на его решение, позаботиться о взыскании в его пользу достаточной суммы денег на обеспечение, так как ему придется кончать жизнь инвалидом.

Жизнь он скоро и кончил; от 30 ноября была его последняя реляция. В начале 1700 г. он умер²⁵⁷. Курфюрст, на усмотрение которого царь представил дело, просил его освободить маршал-ка, уверяя, что найдет себе удовлетворение иным путем²⁵⁸. Снесясь со шведским королем, курфюрст летом 1700 г. вытребовал маршалка к себе в Берлин, для чего ему был выслан паспорт. О такой же выдаче писал в Москву 3 мая 1700 г. Карл XII шведскому резиденту Книпперу, который обратился с соответствующим ходатайством к Ф.А. Головину. Царь на выдачу согласился, и 25 июля велено было маршалка из заключения прислать в Посольский приказ. Однако это распоряжение было сделано слишком поздно. Маршалок скончался в заключении. Тело его было отправлено в Швецию²⁵⁹.

XXII. Переговоры с Карловичем. Конференция с Карловичем и Гейнсом 27 октября. Договор 11 ноября

Между тем параллельно с открытыми и торжественными переговорами со шведским посольством в глубокой тайне велись переговоры о союзе с польским посланником Карловичем, сообщавшим о ходе их Гейнсу. Дело это настолько подвигалось, что 27 октября царь вызвал к себе Гейнса, чтобы в его присутствии вести разговор с Карловичем об общем деле. Надлежало согласовать заключенный уже фактически датский союз с заключаемым польским, для того и устраивалось это свидание с обоими союзными посланниками. 27 октября, доносил Гейнс королю, «я имел честь обедать за столом его величества, и после обеда его величество пригласил меня в свой кабинет вместе с упомянутым его превосходительством Головиным и со своим тайным переводчиком. Его величество мне сказал, что он не сомневается, что король Польский побуждает также и ваше величество порвать со Швецией; как мне это дело кажется? Хотя я еще не имею инструкций, государь, о поведении, которого я должен держаться относительно миссии генерала Карловича и г. Валлендорфа (товарищ Карловича); но так как этот последний обо всем условился, как он мне говорил, с министрами вашего величества в прошедшем мае месяце в Копенгагене, то я все же счел своим нижайшим долгом… напомнить царю, что в нашем трактате есть определенная статья, которую сам его величество счел необходимой, а именно чтобы по возможности постараться привлечь к союзу короля Польского (статья 8). Теперь же, как бы по совершенно особливому предназначению с неба, король Польский сам первый выступает с предложением, приглашая нас порвать со Швецией. То обстоятельство, что король Польский еще сохраняет у себя иностранные войска под предлогом укрепления Полангена, заслуживает, кажется, большого размышления, тем более что со стороны короля Польского заявляют, что есть periculum in mora, что он, не предприняв ничего эффектного перед республикой (sans rien faire, que puisse sygnaler le roi de Pologne devant la reґpublique), не будет в состоянии удержать эти войска в теперешних квартирах, что, следовательно, как кажется, теперь подходящее время, чтобы устроить соглашение с этим государем. C’estoit par manieґre d’ouvrage, – замечает об этих своих словах Гейнс, – что я ему держал эту речь по просьбе упомянутых польских министров, которые сообщили мне почти весь свой план». «Царь ответил, – продолжает Гейнс, – что было бы хорошо помочь делу, но есть единственное препятствие, что, пока тянется война с турком, не будет согласно дружбе советовать ему ввязываться в другое предприятие. Затем он спросил, имеет ли ваше величество склонность начать войну со Швецией. Я ему ответил, что до сих пор всегда соблюдали мир, но что образ действий Швеции по отношению к датскому королю, а также перевозка войск в Померанию, о чем столько говорят, – все это будет противодействовать сохранению мира; кажется, что ваше величество не будете в состоянии более его сохранять, и следует, будучи атакованным, подумать о защите. Царь с этим согласился и сказал затем, что необходимо привлечь Бранденбург и Саксонию; я ответил, что с первым, по моему мнению, ваше величество находитесь в добром союзе, что же до последней, то, может быть, обстоятельства будут благоприятны. Царь ответил, что это было бы желательно». Гейнс счел этот момент разговора удобным для возобновления своих непрестанных просьб о размене ратификаций. «Я улучил время, – пишет он далее, – вновь просить царя не откладывать более размена ратификаций трактата; царь мне опять сказал, не лучше ли подождать новой ратификации вашего величества? Я возразил, что эта ратификация должна только подтвердить происшедшее, что она не внесет туда никакой перемены, но что мне необходимо отослать к вашему величеству первого курьера, именно господина Фабрициуса, с ратификацией трактата, тем более что его величество царь сам рассудит, что при теперешних конъюнктурах очень важно вашему величеству быть всецело уверенным в дружбе царя, чтобы принять свои меры. Царь прервал мои слова громким восклицанием, что это дело решенное, взял меня за руку и сказал, что в этом не следует сомневаться, что он не отступит от данного слова по всем пунктам, находящимся в трактате». При таком горячем заявлении царя о верности союзу Гейнс решил вновь и вновь настаивать на своей просьбе и подвинуть дело к исполнению. «Но, зная медлительность этого двора, – пишет он далее, – и что приходится иногда ждать целые месяцы, пока не сможешь найти удобный случай подробно поговорить с царем, который не желает, чтобы обращались к его министрам, я продолжал настаивать, чтобы царь действительно дал приказание его превосходительству Головину, который присутствовал при этом, изготовить как можно скорее ратификацию, на что, наконец, он согласился, и я не премину торопить этого боярина… Царь спросил меня затем, не хочу ли я, чтобы вошел генерал Карлович, и не желаю ли я присутствовать при их конференции. Я поблагодарил царя, и он пригласил сказанного генерал-майора войти. Он начал снова побуждать царя решиться помочь планам короля, его государя, употребив довольно сильное выражение: aut nunc aut nunquam, приводя все время то основание, что ведь это сам царь первый внушил эти мысли польскому королю, когда они разговаривали в прошлом году, что с тех пор польский король старался принять для этой цели свои меры, чтобы быть в состоянии помочь царю вернуть провинции и морские порты на Балтийском море, которыми некогда владели его предшественники, и что, если в настоящее время царь не пожелает приложить свои руки, больше нечего будет делать, когда войска выйдут из Курляндии. Царь заметил, пожимая плечами, что он этого от всего сердца хочет, и сказал, что все скрепит своею подписью тотчас же, как будет известие о заключении мира с турком. В этом его очень поддерживал его превосходительство Головин, не советуя ему ввязываться в новую войну; но царь под действием всякого рода аргументов²⁶⁰ отвел Головина в сторону в углубление окна и после некоторого обсуждения с ним вернулся к нам с решением послать еще на этой неделе курьера в Константинополь с приказанием своему посланнику уступить кое-что из завоеванного, чтобы скорее заключить мир; царь полагал, впрочем, что турки не будут очень склонны продолжать войну. Генерал Карлович, не добившись ничего лучшего от царя, ограничился просьбой, чтобы его величество в ожидании заключения этого мира решил бы, по крайней мере, помочь в будущем феврале месяце королю, его государю, только 13 тысячами людей. Головин полагал, что и это никоим образом невозможно, но царь прервал его, сказав: почему нет? – и нашел выход, что это можно сделать под предлогом, что будто он, царь, позволил королю Польскому сделать набор в своих владениях без всякой видимости, что он впутался в новую войну. Он предоставлял нам судить, какой эффект произвело бы в Константинополе, если бы узнали, что он взял себе на руки новое дело. Карлович остался этим оборотом доволен, и в результате согласились изложить кое-что на этих основаниях письменно; над этим теперь работает господин Валлендорф и представит царю завтра или послезавтра»²⁶¹. В заключение разговора Петр высказал пожелание, чтобы датский и польский короли через своих послов в Англии и Голландии склонили эти страны усилить свое воздействие на Порту в целях заключения мира с царем.

Переговоры с Карловичем подвигались так успешно, что 11 ноября в Преображенском в непроницаемой тайне был заключен и тотчас же ратификован Петром договор. Особой ратификации со стороны Августа II не требовалось, так как текст договора с его стороны был написан на бланке с его подписью, которым ради ускорения дела был снабжен Карлович. Присмотримся к содержанию договора 11 ноября.

Он начинается с изложенного во вступлении прямого и ясного обозначения цели, для которой он заключается, причем делается ссылка на личный разговор во время свидания в Раве: «Мы при самом персональном разговоре с наияснейшим… Августом II… намеряли имети войну обще против короны свейской за многие их неправды». Для осуществления этого намерения государи дают друг другу ряд взаимных обещаний и принимают на себя ряд обязательств. Государи обязуются соблюдать верную и постоянную дружбу и оказывать друг другу помощь против неприятелей (статья 1), обходиться друг с другом до самого окончания дела «верно и правдиво без всякого предкновения и лукавства, твердо друг с другом вместе держатися» и не давать сказанному в договоре превратного толкования: «…всему тому, еже здесь говорено, безо всякого лукавственного переворачивания, вредительного растолкования и расширения конечно последовати» (11). Король обещает царю содействовать в возвращении прежних русских владений на Балтийском море – Ижорской земли и Карелии; для этого он тотчас начнет войну со шведами и будет ее продолжать до тех пор, пока царь достигнет намеченных приобретений (2). Король обещает также предпринять сильную диверсию против шведов, так чтобы царскому войску в его операциях в Ижорской земле и в Карелии не было опасности от шведов со стороны Лифляндии и Эстляндии (3). Король обещает также привлечь к содействию Речь Посполитую (8) и через своих дипломатических агентов действовать в интересах царя при европейских дворах. Со своей стороны царь дает обещание, если король не будет в состоянии привести из Саксонии значительных сил, помочь ему людьми с тем, однако чтобы эта помощь была скрыта под видом найма людей самим королем (4). Царь обещает также немедленно послать указ к своему послу в Константинополь о скорейшем заключении мира или длительного перемирия, хотя бы и с убытками, во всяком случае, никак не позже апреля месяца 1700 г., и тогда разорвать мир со шведами и начать со всею силою военные действия в Ижорской земле и в Карелии (5). 13-я статья трактата содержит особую оговорку, что царь начнет исполнение договора только по заключении мира или длительного перемирия с турками. Если же помириться с Турцией не удастся, а король тем временем, начав войну со Швецией, пожелает возобновить с нею мир, то царь всеми мерами обязуется содействовать заключению этого мира. Государи взаимно обязуются, так как датский король к союзу уже привлечен, стараться о привлечении к союзу курфюрста Бранденбургского (6); когда состоится мир, заключить договор, гарантирующий их приобретения (9), никаких мирных предложений без обоюдного согласия не слушать (5), настоящий договор содержать в строгой тайне (10)²⁶².

Впоследствии в известной «Поденной записке» о событиях за время шведской войны, которую Петр сам редактировал, он так вспоминал о заключении договора 11 ноября. По возвращении царя из Керчи «приехал саксонский генерал-майор Карлович, чрез которого учинен наступательный союз противу Швеции между Россиею и королем Польским, яко курфирстом саксонским по вышеписанному в Раве обещанию, и подписан в Преображенском в 11 день ноября 1699 года, в котором оба сии государи согласились и постановили противу Швеции всчать войну; однакоже с таким определением, что королю польскому оную зачать того ж года, а государю российскому по получении ведомости от своего чрезвычайного посланника Украинцева из Царяграда об объявлении с турки мира, или на какое время армистиции; при том в том трактате и то именно постановлено, чтоб между собою верную и постоянную дружбу и союз содержать и никаким образом от того себя отвращать не допускать, но паче против неприятелей друг другу верно соединенною рукою вспомогать и никому из обоих сих высоких союзников никаких мирных предложений не слушать и не принимать без соизволения другого под высоким паролем, и каким образом операции государю российскому в провинциях Ингерманландии и Корелии со всею силою производить, а королю польскому своими саксонскими войски в Лифляндии и Эстляндии. Король же польский обещал и Речь Посполитую польскую к сему ж делу привесть стараться. По заключении ж того трактата выше-помянутый генерал-майор Карлович объявил, что у них уже в Риге некоторый комплот готов, когда войско их к тому городу приближится, который учинен через шляхтича лифляндского Гендрика Паткуля, которого тогда ж он, Карлович, представил государю для изустного объявления о том, который до того времени тайно в его свите был. И по том вышеписанной генерал-майор от двора отпущен»²⁶³.

XXIII. Последняя (шестая) конференция со шведскими послами. Отпускная аудиенция

20 ноября перед отпускной аудиенцией у шведских послов был последний, шестой, съезд во дворце с ответной комиссией. Доставленные в Кремль с обычным парадом послы в сенях Ответной палаты были встречены дьяками Гаврилой Алексеевым и Никифором Зайцевым, которые, сказав им встречную речь, ввели их в Ответную палату, где в дверях встретили их члены ответной комиссии и, «витаясь» с ними, спрашивали о здоровье, на что послы «взаимно ближнего боярина с товарищи поздравляли ж». Затем, «седчи по местом», послы поблагодарили бояр за предварительное сообщение им списков с докончальной и с любительной грамот, которые посланы будут с ними от царя. Головин ответил, что эта предварительная присылка сделана по обыкновению всех христианских государей.

Затем послы вновь показывали ответной комиссии художественно исполненный экземпляр подтвержденной грамоты, который они показывали еще на первой конференции. Теперь этот экземпляр был сверен с подлинными шведскими текстами договоров, в нее включенными. Головин сообщил о намерении государя послать к стокгольмскому двору постоянного резидента как для своих государственных дел, так и для разбора частных тяжб – «для росправных дел и смирения ссор и обид». Послы выразили по этому поводу удовольствие. Наконец, боярин обратился к послам от имени государя с просьбою: по письмам из Новгорода от новгородского митрополита государю стало известно, что «воры и раскольники, и противники и распиратели святой восточной церкви некоторые старцы и попы», отступя от православной веры, собрались в Олонецкий уезд близ шведского рубежа в лесах в числе с 3000 человек, «чинятся святой восточной церкви противны и святейшему патриарху и его царскому величеству послушания не отдают». Великий государь намерен для унятия тех раскольников будущим ранним весенним временем послать в те края своих ратных людей, чтобы их из тех мест выжить и привесть в послушание. Между тем о тех раскольниках известно, что они мыслят, если на них будет ратных людей наступление, уходить в сторону королевского величества за рубеж – так чтобы король для соседственной дружбы и любви по договорам вечного мира не велел своим генералам и комендантам тех перебежчиков и беглецов-раскольников принимать, если же какие и будут приняты, тех, переимав, отдавать. Послы говорили, что в королевской стороне тем перебежчикам пристанища никакого не будет, король разошлет об этом указы своим генералам и губернаторам. Но в ответ на эту просьбу о выдаче беглецов-раскольников послы со своей стороны предъявили просьбу о выдаче одного шведского перебежчика, «потому что со стороны его королевского величества в прошлых годах перебежал в сторону великого государя королевского величества подданный капитан Ян Рейн Пакель (Иоганн Рейнгольд Паткуль), которой довелся за вины свои его королевского величества наказанья и от того наказанья ушел и ныне живет в стороне великого государя на Москве, о том они слышали от иноземцев, которые живут на Москве. И чтоб того иноземца, сыскав, в сторону королевского величества отдать».

У первого посла, канцлера Ягана Бергенгельма, был, конечно, особый интерес поймать эту добычу: Бергенгельм был как раз докладчиком в той комиссии, которая обвиняла Паткуля. Пат-куль действительно находился в Москве и усердно помогал Карловичу в переговорах с Петром и Головиным о союзе против Швеции, был даже, как мы видели, лично представлен царю и познакомил его с планом овладения Ригой. Это не помешало Головину ответить послам, чтоб они о том иноземце подали в государственный Посольский приказ письменное заявление и «приказали бы за тем делом ходить и того иноземца присылали б узнавать фактору их Томасу Книпперу, и как он узнан будет и его отдадут немедленно».

В этот момент переговоров в Ответную палату вошел присланный от Петра стольник Иван Бутурлин с приказанием идти к нему, государю, в Столовую палату. По этому приказу боярин Головин, окольничий Языков и дьяк Василий Посников пошли в Столовую, захватив с собою докончальную и любительную грамоты, которые надлежало передать послам на аудиенции. С послами остались П.Б. Возницын и дьяк Борис Михайлов. Возницын и дьяк вели с послами разговор «о поведении, как им быть у великого государя на отпуске. Думный советник чел день поведению (т. е. церемониал аудиенции), и послы того слушали и на то склонились». Было условлено, что речи их, которые они будут говорить государю, переводиться на русский язык не будут, так как содержание их государю известно. Еще раньше, на пятом съезде, было условлено, что на прощальном приеме они будут произносить только краткие титла государя, потому что на приемной аудиенции он «полных титл слушать не изволил»²⁶⁴. Среди этого разговора явился дьяк В. Посников звать послов к великому государю в Столовую палату на отпуск. Послы шли от Ответной палаты в Столовую с думным советником и с дьяками. У дверей Столовой их встретили по-прежнему стольник князь Андрей Хилков да дьяк Андриан Ратманов и говорили встречную речь с короткими титлами. В Столовой находился государь. Одетый в тот же суконный гвоздичный кафтан, в каком он был и на первых двух приемах, он стоял под балдахином у кресла подле стола, «а бояре и окольничие, и думные люди стояли при великом государе все в суконных кафтанах». Представил послов по-прежнему П.Б. Возницын. Церемония на этот раз происходила, по-видимому, с большим соблюдением установленного ритуала, по крайней мере, никаких нетерпеливых порывов, подобных имевшим место на первом приеме, не отмечено. После речи первый посол поднес царю подтвержденную грамоту. Царь велел ее принять ближнему боярину Л.К. Нарышкину «у самого своего государского места», а сам «наднес на ту грамоту свою руку». Думный советник от имени царя спросил послов о здоровье. Послы выразили благодарность. Им говорена речь о делах. По окончании речи ближний боярин Л.К. Нарышкин поднес государю докончальную и люби-тельную грамоты, «он наднес над ними свою руку», и тогда боярин передал их послам в обертках из красной камки. По отдаче грамот государь «приказывал послам к королю поздравление».

Послы «говорили речь о донесении поздравления и докончальной грамоты и великому государю поздравляли», т. е. пожелали здоровья. В заключение они были у руки, сказан им «стол» и отпущены на подворье. Со «столом» ездил к ним тот же стольник князь Юрий Трубецкой, которому они за оба «стола» подарили две серебряные кружки весом в 8 фунтов. Послы от государя в ответ на их подарки одарены были соболями²⁶⁵.

XXIV. Ратификация союзного договора с Данией

Наконец, состоялась ратификация датского договора. После подписания трактата с Августом II 11 ноября Гейнс настойчиво возобновил свои просьбы о размене ратификаций. Царь стал опять откладывать, ссылаясь на то, что новые обстоятельства – разрыв Августа II со Швецией – требуют некоторого прибавления к договору с Данией. Гейнс настаивал на том, о чем уже договорились и что было решено, уверяя царя, что король охотно согласится на все те добавления, которые царь найдет необходимыми и предложит в своих интересах и в интересах короля. Петр поручил переговоры об этом предмете Головину, с которым Гейнс имел несколько бесед. «Царь, – пишет Гейнс²⁶⁶ королю, – приказал его превосходительству Головину урегулировать все это со мною, и после нескольких конференций я в прошлый четверг²⁶⁷ был приглашен за два часа до рассвета в дом первого фаворита царя по имени Александр Данилович Меншиков, где его величество провел эту ночь. Царь, вставши, пригласил меня в свой кабинет вместе с его превосходительством Головиным и тайным переводчиком, и в моем присутствии он, прочитавши все, сам подписал как трактат, так и сепаратные статьи и велел приложить свою кабинетную печать, каковую ваше величество соблаговолите увидеть; это та печать, которою царь пользуется для всех своих секретных приказов, и трактат с польским королем был скреплен этою печатью, так что я ничего против этого не возражал»²⁶⁸. Таким образом, подписание и главного трактата, и сепаратных статей, заключенных с Христианом V, текст которых был фактически принят 21 апреля в Воронеже, состоялось 23 ноября в Преображенском в доме Меншикова. Тексты главного трактата и сепаратных статей на русском языке с собственноручными подписями Петра хранятся в Копенгагенском государственном архиве, причем ратификация главного трактата датирована «в нашем царствующем велицем граде Москве в лето от Рождества Христова 1699-ое месяца августа в 24 день, государствования нашего 18-го году», а ратификация сепаратных статей совсем не датирована, оставлены лишь незаполненные белые места для написания месяца и числа – знак, что дата и главного трактата была чисто условной. Почему именно для такой условной датировки избрано было 24 августа, когда Петр в действительности находился с флотом в Керчи, сказать так же трудно, как и ответить на то, по каким соображениям датский экземпляр этого договора датирован 16 июля²⁶⁹.

Ратификация договоров с Августом II Польским и с Христианом V Датским были первыми дипломатическими актами, подписанными собственноручно московским государем. Такой порядок вводился вопреки старым дипломатическим обычаям. Ранее московские государи ратифицировали тексты договоров, скрепленные подписями их послов и государственной печатью, не подписывая их сами. Ратификация состояла прежде в торжественном, даваемом в присутствии посольства той страны, с которою договор заключался, обещании соблюдать договор, подкрепляемом целованием креста и евангелия, под которые клался на особом аналое экземпляр договора. Это было старинное целование креста, присяга, которой закрепляли свои взаимные договоры еще киевские и суздальские князья. Петр нарушил дожившую до него старину. Так как переговоры о союзах в 1699 г. он, также вопреки старине, вел непосредственно сам лично в глубокой тайне, в тайне даже от своих министров, то и форму утверждения трактатов он предложил новую, соответствующую тайне ведения переговоров: пожелал, чтобы договоры были облечены в форму актов, скрепленных подписями только самих государей, что и было принято его контрагентами. Текст договора с Августом II был, как мы уже знаем, написан на бланке с подписью Августа. Ратификация Христиана V скреплена его подписью и контрасигнирована его министром Иессеном. Соответствующие же акты, исходившие от Петра, в обоих этих случаях скреплены только одной его подписью без всякого контрасигнирования. Об этом нововведении, относя его именно к 1699 г., Петр вспоминал впоследствии при составлении «Поденной записки», где читаем: «В том же (1699) году начал государь все грамоты, отправляемые ко другим христианским государем, и ратификации или подтверженные грамоты подписывать собственною своею рукою, что прежние российские государи мало чинили, а употребляли вместо подписи только печать»²⁷⁰.

Но, подписав 23 ноября свою ратификацию заключенного с Христианом V договора, Петр отказался тотчас же ее выдать Гейнсу и потребовал принятия еще одного пункта трактата, содержащего в себе толкование 3-й статьи главного договора в том смысле, что наступление, предпринимаемое Россией и Данией в силу этой статьи, надлежит разуметь так, что оно должно продолжаться до конца предстоящей войны и до заключения совершенного мира. Как ни уговаривал Петра Гейнс, что в таком добавлении нет надобности, что в нем нет ничего нового сравнительно с трактатом, царь упорно стоял на своем, и посланнику пришлось уступить. «Затем, – продолжает свой рассказ Гейнс в той же депеше королю от 27 ноября, – его величество мне сказал, что он готов обменять свою ратификацию… на таковую же вашего величества, но при условии включения туда одной статьи, проект которой царь заранее заготовил. Хотя я возражал, что в этой статье нет ничего иного, о чем бы не было уже сказано в трактате, однако царь безусловно ставил дело в связь с принятием этой статьи. Наконец, я, зная его нрав, который не терпит много противоречий, должен был согласиться, чтобы не упустить случая кончить дело совсем». Этот новый пункт о наступлении, или «о наступательном нападении», имеющем продолжаться до окончания предпринимаемой войны, Петр внес в текст того «подтверждения», которое было им подписано в ответ на ратификацию короля Фридриха IV. В пункте говорится, что наступление, о котором гласит 3-я статья главного трактата, заключенного с Христианом V, «тако разумети надлежит, что оному договору имеет в самом деле продолжену быть, дондеже предстоящая война окончится и совершенной мир обоим странам ко удовольствованию учинен будет»²⁷¹. Но так как с датской стороны нельзя было вставить этой новой статьи в имевшийся уже в руках Гейнса текст ратификации Фридриха IV, подписанный им 5 сентября, то Гейнс принужден был написать эту статью в виде особого акта, который он скрепил своей подписью и печатью. 26 ноября состоялось подписание «подтверждения»²⁷² Петра в ответ на ратификацию Фридриха IV и особого артикула Гейнса²⁷³, а также произведен был и размен всех этих документов, т. е. ратификации главного трактата и сепаратных статей с Христианом V, «подтверждения» с Фридрихом IV и особого артикула Гейнса. Гейнс передает при этом слова Петра, сказанные им при размене: «Царь по поводу размена своей ратификации, смеясь, сказал, чтобы я не сердился на то, что со мной он разделывается только простой бумагой и чернилами вместо позолоченных букв и печатей в серебряных привешенных ящичках, но что, думается, ваше величество будете лучше удовольствованы, чем другой (mais qu’on croyoit que Votre Majeste seroit mieux pourveus de l’autre)». Последними словами царь намекал на шведов, которым он только что перед тем на торжественной аудиенции 20 ноября вручил такую раскрашенную подтвердительную грамоту с большой печатью в футляре, намереваясь в то же время начать со Швецией войну²⁷⁴.

К концу истекающего 1699 г. международное положение России можно обозначить так: с Турцией велись переговоры о заключении мира или длительного перемирия, и согласно обещанию, данному Карловичу, был послан в Константинополь сержант Жерлов с предписанием Украинцеву согласиться на уступки по вопросу о днепровских городках, только бы ускорить заключение мира. Со Швецией подтвержден был старинный договор вечного мира с уверениями в непоколебимой дружбе. Дано было обещание в ответ на прибытие шведского посольства в Москву отправить большое торжественное посольство в Стокгольм для подтверждения вечного мира со стороны Петра – маскарад, прикрывающий истинные намерения. В то же время были в непроницаемой тайне заключены наступательные союзы против Швеции с Августом II и с Данией. Так совершена была дипломатическая подготовка войны со Швецией. Обязавшись наступательными союзами, Петр стоял в готовности напасть на нее, ожидая первого известия из Константинополя о заключении мира с Турцией.

XXV. Смерть Гордона

В начале 1699 г. Петр лишился одного из своих друзей-иноземцев – Лефорта; конец этого года унес в могилу другого – Гордона. Генерал еще командовал войсками, участвовавшими в церемонии приемной аудиенции шведского посольства 13 октября, но затем слег в постель и более уже не поднимался. 29 ноября «в восьмом часу утра, – как пишет Корб по полученным из Москвы известиям, – он в полном благочестии скончал свои дни. Его царское величество навещал его пять раз во время его предсмертной болезни, а в последнюю ночь был у него дважды и собственной рукою закрыл ему глаза, когда тот испустил дыхание». Много подробностей о кончине Гордона и яркое изображение поведения при этом царя находим в письме одного из находившихся тогда в Москве иезуитов Франциска Эмилиана. «Ослабела наша паства в своих силах, – писал Франциск, – потому что наш столп, господин генерал Гордон простился с этим миром 29 ноября старого стиля. Я был при нем до последней минуты. Во время этой болезни (у него была cholica ventosa) он много раз врачевал себя св. исповедью и подкреплял св. причастием. В то время как я совершил таинство елеосвящения, он просил, чтобы мы оба (с другим иезуитом Иоанном Берулой) пришли к нему, и, когда это было исполнено, он простился с нами. В полдень прибыл и светлейший царь. Увидев, что я стою у умирающего, он спросил генерала: «Это врач твой?» Господин генерал отвечал на это: «Да, светлейший государь! Телесные врачи теперь мне не помогут; единственное утешение мне – врач моей души».

На это светлейший царь ответил: «Dobro batzka, niemozesch lutschi gielat (dielat)». После того светлейший царь совещался с находившимися тут врачами и сам советовал разные средства. Прибыв затем опять, около 11 часов ночи, когда я тут находился неотступно и когда больному, по-видимому, стало лучше, царь удалился с великим утешением; но вскоре после его ухода боли стали сильно увеличиваться, так что генерал сказал мне: «Отец, для чего вы молитесь о моем здоровье; все кончено, приготовимся в путь». Поэтому вскоре затем, по его желанию, мы стали читать отходную его душе, и он как будто по данному знаку впал в агонию, но затем, воздав еще твердым голосом глубочайшее благодарение Богу за то, что умирает не так, как пришлось умереть столь многим другим, без священника, без Св. Таинств, в татарских степях, просил нас еще прочитать псалом «Помилуй мя, Боже», наскоро простился с супругой, благословил сыновей и дочерей и затем, приказав им слабым голосом удалиться, повторил уговор, чтобы по его знаку дать ему разрешение, и прерывающимся голосом стал указывать в частности, что нужно разрешать, а также сказал опять о своем намерении приобресть священные индульгенции. Вдруг голос его стал более и более слабеть; тем не менее, хотя голос его уже прерывался, он продолжал, насколько мог, перечислять дела веры, надежды и любви и вдруг, осеняя себя святым крестом, ударил себя в грудь и схватил мою руку. Придя в себя, он опять осенил себя крестом, подал условленный знак, опять убеждал, чтобы исполнено было его решение касательно священных индульгенций, призывая святейшие имена, которые он кое-как повторил три раза, затем совершенно потерял голос и, подняв глаза на висящий вблизи постели образ Пресвятой Девы, лишился всех чувств в то самое время, как светлейший царь входил в соседнюю комнату. Когда светлейший царь вошел и увидел, что я отступаю к изголовью, чтобы не заслонять с правой стороны умершего, то царь сказал: «Оставайся здесь, отец, и делай свое дело, как хочешь: я тебе не буду мешать». При этом он возгласил к умершему: «Петр Иванович, не узнаешь меня?» Но он даже не отвел глаз от образа Пресвятой Матери и не подал никакого знака, что узнает. После двух легких конвульсий он сладко вздохнул. Тогда светлейший царь, взяв зеркало, исследовал, есть ли еще признак жизни, не нашел никакого и, взглянув на меня, сказал: «Отец, я думаю, он уже умер». Когда это подтвердили и врачи, то я совершил обычный обряд, и, когда я вливал в сосудец святую воду, чтобы окропить умершего, светлейший царь подошел и спросил меня: «Что это такое?» Я ответил: «Святая вода». – «Хорошо, очень хорошо ты делаешь», – ответил он и, закрыв умершему глаза и поцеловав его, с глазами исполненными слез удалился».

Похороны Гордона были столь же торжественны, как и похороны Лефорта. Царь «отдал приказ справить похороны генерала Гордона с такой же пышностью, с какой состоялось погребение генерала Лефорта, – пишет Корб. – Выстроенные для исполнения печальной церемонии три гвардейских полка сопровождали тело скорбными звуками труб и барабанов. Царь занимал обычное место в полку; залп из двадцати четырех больших пушек служил при похоронах выражением или скорби, или приветствия. При погребении цесарский миссионер Иоанн Берула отслужил обедню и произнес проповедь, как приказал это сам царь, а накануне у службы в католической церкви был царевич с любимейшей сестрой царя Натальей».

Франциск Эмилиан сообщает некоторые подробности также и относительно похорон. «Во время похорон генерала Гордона, – читаем в упомянутом выше его письме, – светлейший царь приказал сказать нам, чтобы мы совершали все вообще церемонии, как у нас принято, и служили бы обедню, хотя в то время был такой жесточайший мороз, какого здесь не запомнят за двадцать лет. Над надгробной речью я проработал вместе с другими почти восемь дней, извлекая содержание из целых томов рукописи, в которых сам благочестиво скончавшийся описал свою жизнь. Но труд мой оказался напрасным. Некоторые змеи-еретики, боясь, что наш генерал получит какое-либо большее прославление, чем Лефорт, так устроили у царя, что накануне похорон к ночи пришло приказание, чтобы надгробная речь была по-польски. Отец Иоанн (Берула) превосходнейшим образом это выполнил, насколько мог. Царь с надлежащею скромностью присутствовал, когда в доме кадили ладаном и окропляли труп; потом он вел в строю своих солдат, затем присутствовал при богослужении и проповеди, стоя то в самом храме, то в ризнице, смотря по тому, как ему позволяло время, свободное от занятия с солдатами. О царе говорят что кому вздумается, но несомненно, что у него громадные дарования. Я стоял почти в оцепенении (ибо дело было для меня совершенно неожиданное), когда он разговаривал с докторами у тела благочестиво почившего господина генерала и все как следует называл подлиннейшими словами, то латинскими, то греко-латинскими, употребительными в медицине, приводил примеры из истории и свидетельства, словом, это был бы знаменитейший государь и был бы благосклоннейшим к нам, если бы его не окружало столь много ядовитых лиц, которые всячески противодействуют нашему благу. У гроба благочестиво почившего господина генерала царь выказал мне великое внимание, так что мы чрезвычайно этому удивлялись. В день похорон царь позволил цесаревичу, т. е. своему маленькому сыну, прийти к нам. Царевич с любопытством все осматривал и с большим благоговением воздавал честь нашему храму.

Вскоре затем прибыла и сама царевна, его сестра Наталия, и держала себя в храме со всею скромностью и благоприличием. О, если бы Бог тронул сердце светлейшего царя!»²⁷⁵

2 декабря боярин Ф.А. Головин давал пир в честь отъезжающих шведских послов. На пиру присутствовал царь, с величайшей вежливостью к ним относившийся, по замечанию Гейнса. 3-го послы уехали из Москвы²⁷⁶.