Читать книгу: «Большая охота»

Посвящается моей жене О Мен Хи, которая стоически дожидалась меня из всех нижеперечисленных авантюр…

Серия «Библиотека „Русского охотничьего журнала“» основана в 2013 году

В книгу включены фотографии, выполненные А. Кречмаром, Д. Поляченко, А. Агаповым, С. Рудаковым (компания «Кулу»), С. Ивановым, О. Мочаловой, В. Таймыром, И. Шпиленком, Е. Крокуновым, Т. Крокуновой, А. Вайводсом, Д. Даниловым, А. Кляцыным, Е. Кречмаром, С. Марченковым, В. Солкиным, Е. Фестером, Ю. Шараповым

Фотографии, авторство которых не указано, выполнены автором

Фото на обложке Руслана Кастоева

2-е издание, с изменениями в оформлении.

1-е издание вышло в 2012 году

Введение

Охота за мечтой: история и современность

Мы обогнём верховья Учинейвеема, выйдем на Кымыльваам, оттуда нам останется километров восемьдесят до Куроды. По Куроде двигаем вниз в поисках приличного леса. Как только доходим до леса, начинаем оглядываться в поисках лагеря, оттуда и начнём.

Мой собеседник, полярный вездеходчик, смотрит на меня исподлобья, с недоверием и даже враждебностью. Он достаёт из потрёпанного кожаного офицерского планшета ещё более потрёпанную бумажную карту, кладёт её поверх моей – чистой, недавно напечатанной, ещё пахнущей типографской краской:

– Что-то я ничего на твоей карте не понимаю.

Начинает водить по ней толстым пальцем со сбитым ногтем – заслуженным таким пальцем полярного вездеходчика. Поводив достаточно долго, отрывисто побормотав себе под нос что-то неразборчивое, пару раз недоверчиво хрюкнув, снова поднимает глаза:

– Ты хоть понимаешь, парень, где это всё находится? Сюда надо прежде всего попасть, а ты ещё хочешь на кого-то охотиться…

Экспедиции в наши дни становятся делом не таким уж и сложным. В один прекрасный день вы, лёжа на любимом диване, потягивая пиво и бесцельно переключая телевизионные каналы, вдруг случайно натыкаетесь на фантастические красоты истоков Нила, захватывающие дух просторы полярных пустынь, виды камчатских гейзеров или венесуэльских саванн. Что-то западает вам в душу – и уже через несколько дней вы полночи не можете заснуть: в вашем сердце поселилась Мечта. Если финансы позволяют, то в скором времени (а если пока не очень позволяют – то спустя несколько лет) вы обращаетесь в хорошее туристическое агентство. Профессионалы этого бизнеса обеспечат вам и шампанское на кромке ледника Хельминнфрос, и незабываемые вечера на смотровой площадке над водопадом Виктория, и облёт на вертолёте лавового озера вулкана Мауна-Кеа.

Охотничьи экспедиции ничем в этом плане не отличаются от туристических – разве что ценой.

Профессионалы легко обратят в рутинную техническую задачу исполнение любой вашей мечты, в том числе и экспедицию за большим зверем.

Но это в наши дни торжества технологий.

А в древности экспедиции за большим зверем были примером предельного испытания всех человеческих способностей.

История охотничьих экспедиций уходит в настолько далёкое прошлое, что достоверно отследить её истоки не представляется возможным. В античные времена гладиаторы и призовые бойцы схватывались на аренах амфитеатров с привезёнными с самых краёв Ойкумены львами, турами, леопардами, тиграми и даже слонами. Немного позже высшей доблестью стало считаться преследование этих зверей в местах их обитания. Королевские дворы и парламенты, раджи и тинги аплодировали отважным путешественникам, привозившим из дальних стран штабеля слоновьих бивней, кипы крокодильих шкур, тонны бизоньего мяса.

Исследовательские и завоевательские экспедиции XVII – первой половины XX века обязательно включали в себя и охоту. Одним из самых ярких примеров этого стала история самоокупаемости исследования Северной Земли за счёт сдачи молодому Советскому государству шкур белых медведей.

Огромные сборы привозились из приполярных областей экспедициями капитана Росса, герцога Абруццкого, Н. Норденшельда, Ф. Нансена, Р. Самойловича, Г. Ушакова.

Заметный вклад в изучение американской фауны внесла знаменитая экспедиция М. Льюиса и У. Кларка, доставившая большие сборы шкур, черепов и даже полных скелетов антилоп-вилорогов, бизонов, медведей гризли.

Участники охотничьих экспедиций этого периода буквально «снимали сливки» с фауны регионов, ранее не испытывавших на себе влияния цивилизации. Некоторые рекорды, установленные тогда рядовыми коллекторами и стрелками, не превзойдены за почти сто пятьдесят лет спортивной охоты на двух континентах – достаточно вспомнить рога снежного барана, добытые на Камчатке экспедицией Ф. Рябушинского в самом начале XX столетия. Я бы, кстати, с удовольствием посмотрел на результаты оценок рогов яка и барана Марко Поло, добытых экспедициями Н. Пржевальского, П. Козлова и Б. Громбчевского, как и на обмеры медвежьих черепов из сборов Г. Стеллера и И. Вознесенского: уверен, они весьма впечатляющи.

Экспедиции за трофеями были одной из обязательных составляющих так называемой «большой игры» – проникновения русских и англичан на нейтральную территорию Средней Азии. Другое дело, что уж эти-то экспедиции по-настоящему охотничьими обычно не являлись.

Что касается приполярных районов, то настоящие трофейные охоты в них были скорее исключением, нежели правилом. Мне известна лишь одна полномасштабная охотничья экспедиция, наподобие африканских сафари, предпринятая в 1910 году мультимиллионерами Г. Уитни и П. Райли под руководством капитана Р. Бартлетта.

Если же говорить о классической русской охоте, то она практически не носила ни трофейного, ни экспедиционного характера. Аристократическое сословие волновало в первую очередь количество убитых животных, во вторую – размеры отдельных экземпляров, а уж о таких мелочах, как честный поиск, пусть даже и с помощью охотника-проводника, никто не задумывался. Поэтому уделом русских охотников из привилегированных классов оставались охота на медведя в берлоге и загоны в вольерах. Образ «великого русского князя на сафари», растиражированный и высмеянный голливудскими фильмами, не соответствовал действительности ни в чём: великие русские князья старались охотиться в специально подготовленных угодьях в Европейской России.

Охотники-путешественники оставили после себя множество самых разнообразных воспоминаний, интересных отнюдь не только с охотничьей точки зрения. С другой стороны, подавляющее большинство литературы о путешествиях можно рассматривать также и как книги об охоте. Потрясающие «охотничьи» эпизоды мы встречаем у Ч. Ливингстона и Г. Стенли, Р. Доджа и С. Аллена, Д. Смита и А. Чендлера, П. Фоссета и Ж. Милье, Р. Брюса и С. Бейкера, Н. Пржевальского и П. Козлова, В. Арсеньева и Г. Федосеева…

В наши дни выглядит странным, что охотники того времени уделяли таким деталям, как выбор оружия и патронов, гораздо меньше внимания, чем их современные последователи. Скорее они исходили из принципа «было бы во что стрелять, а уж из чего – найдём». Впрочем, когда им позволяли средства, они обращались с заказами к лучшим мастерам-оружейникам и порой разрабатывали собственные модели оружия, иногда под ими же сконструированные патроны. Достаточно вспомнить сэра С. Бейкера с его слонобоем 4-го калибра, Ф. Нансена с его Н&Н 20/9,5 мм, С. Бутурлина с его знаменитым «парадоксом» 24-го калибра, Ч. Ньютона и Т. Уэлена с их винтовками под скоростные патроны собственной разработки.

Одной из стран, на территории которых охотничьи экспедиции получили особенно большое распространение, были Соединённые Штаты Америки. 26-й президент США, человек, который внёс огромный личный вклад в дело охраны природы, страстный охотник Теодор Рузвельт говорил: «Никакое ученье в казарме или на плацу не может сравниться с той школой, которую представляет собой серьёзная охотничья экскурсия; здесь человек привыкает рассчитывать только на себя, учится преодолевать затруднения, изучать местность, проявлять смелость, встречаться с опасностями и выносить тяжёлую работу. Для всякого человека чрезвычайно полезно быть хорошим наездником и хорошим стрелком, быть смелым, стойким, сильным и выносливым, привычным к жизни на открытом воздухе и находчивым во всех затруднительных обстоятельствах. Охота на крупную дичь вызывает и воспитывает именно эти физические и нравственные черты».

География Большой Охоты на территории России для меня очень чётко очерчена районами обитания двух главных её объектов – восточносибирского лося и бурого медведя двух подвидов – камчатского и маньчжурского, включая и зону распространения промежуточных форм этого зверя, протянувшуюся вдоль побережья Охотского моря.

Ещё в середине 1960-х годов охота в исследовательских экспедициях выглядела совершенно обыденным и даже не подлежащим обсуждению делом. С распространением лицензионной системы, охотничьих квот, современной службы охотнадзора она перестала быть таковой, дожив до наших дней лишь в воспоминаниях старожилов и ветеранов эпохи освоения дальних земель.

Но именно они, эти старожилы и ветераны, стали костяком охотничьих экспедиций нового времени. И, должен сказать, организуя и проводя эти путешествия, они сталкиваются с не меньшим, а иногда и с большим количеством трудностей, нежели они же или их отцы в середине XX века.

Экспедиции за большим зверем в наши дни выглядят не так, как во времена Ф. Селуса, Дж. Хантера и Р. Бартлетта. Сегодня в район охоты вас без особых проблем, а зачастую со всеми удобствами последовательно доставляют авиалайнер, комфортабельный автомобиль, вертолёт или вездеходная техника. Тем не менее каждая такая поездка (по крайней мере, в России) по-прежнему требует от любого её участника недюжинной стойкости духа, чувства юмора, философского спокойствия, изобретательности и физической выносливости.

В этой книге я расскажу о тех охотах, которые требуют дальних и продолжительных странствий, а также о самих дальних и продолжительных странствиях, во время которых случаются такие охоты. Я расскажу о людях, участвующих в этих странствиях и охотах, о долинах далёких рек и неизвестных горных хребтах, где обитают многочисленные и порой непуганые дикие звери, о технике, которая покоряет пространства…

Дальний перевал.

Расскажу и о самом главном – о поисках Мечты, в которую неизбежно превращается каждое такое путешествие на самый край света. Каждая Большая Охота – прежде всего охота за мечтой.

Я благодарю за помощь, оказанную при написании этой книги, М. Аветикяна, А. Агапова, Д. Бахолдина, Г. Бронштейна, В. Дунаева, В. Жданкина, В. Загоскина, В. Зерзикова, А. Лисицына, Е. Каткова, А. Кляцына, В. Козлова, С. Марченкова, А. Мочульского, Ю. Номикосова, В. Соловья, Е. Спиридонова, С. Щербакова, Д. Поляченко.

Отдельно я благодарю моего отца, Арсения Васильевича Кречмара, который в 1976 году, когда мне было 14 лет, взял меня в первую мою экспедицию.

Михаил Кречмар

2012 год

Владивосток – Москва

Часть I
Большой зверь

Справедливости ради рассказ об охоте на большого зверя в высоких широтах надо начинать с истории охоты на белого медведя, который на протяжении почти восьмисот лет возглавлял список самых почётных трофеев Севера.

Краткий очерк биологии белого медведя я уже давал в книге «Мохнатый бог» (М.: Бухгалтерия и банки, 2005), желающие могут обратиться к этой книге.

Европейцы познакомились с этим зверем в относительно позднее время: сведения о белых медведях впервые поступили в Данию где-то в начале XI века из колонизированной викингами Гренландии.

Позднейшая история охоты на белого медведя довольно странна и изобилует неожиданными поворотами. О том, что этот зверь легко может быть истреблён при самом минимальном человеческом участии, люди догадались ещё в сороковые годы прошлого столетия. Но в ту суровую эпоху человечеству было не до медведей (пусть даже очень больших), поэтому окончательное решение медвежьей проблемы плавно передвинулось на послевоенные пятидесятые и шестидесятые. Советский Союз закрыл охоту на белого медведя полностью и сразу в 1956 году. Канада начала вводить квоты на его добычу в 1968-м. Норвегия вводила частичные ограничения с 1965 по 1973 год, потом запретила охоту полностью. Соединённые Штаты ввели регулирование охоты в 1971 году, а в 1972-м подвели этого зверя под действие Акта о защите морских млекопитающих. В 1973 году было подписано международное соглашение между пятью государствами, в границах которых находилась вся существующая популяция белого медведя, – США, СССР, Канадой, Норвегией и Данией. Соглашение регулировало многие стороны научного и коммерческого использования, безусловно запрещало охоту с самолётов и ледоколов, однако предусматривало добычу в научных целях и для нужд малочисленных народов Крайнего Севера. При этом Норвегия была единственной страной, которая на своей территории запретила все виды отстрела этого зверя. Считается, что это соглашение было редчайшим случаем сотрудничества между СССР и странами Североатлантического альянса в период холодной войны. Зоолог Ян Стирлинг сказал: «В течение многих лет договор по сохранению белого медведя был единственным соглашением, которое безоговорочно соблюдалось по обе стороны Железного занавеса».

Мир полярного владыки.

Однако в Гренландии, а также Канаде и США охота на белого медведя ведётся и сейчас – в основном местным населением, для его поддержания. В Гренландии, колонии Дании, существуют определённые ограничения на охоту. Однако для представителей местного населения, эскимосов, добыча практически не лимитирована. На основании многолетних наблюдений в 2006 году был объявлен официальный ежегодный лимит в 150 особей, но и за все предыдущие годы «неограниченной» охоты эта цифра никогда не превышалась. Другие формы лимитирования касались в основном полного запрета на добычу самок с детёнышами, использования определённых видов оружия (калибром менее 6,5 мм), а также обязательного протоколирования местными властями всех случаев отстрела этого хищника.

В Канаде и США общее количество добываемых по квотам «умок» колеблется вокруг цифры в 500 особей ежегодно. Наибольшее количество медведей отстреливается в канадской территории Нунавут, правительство которой выступило за увеличение годовой квоты с 400 до 518 зверей в год, хотя в разных районах этой территории квоты гибко регулируются. Например, в районе Баффинова залива квота была уменьшена со 105 до 65 зверей в год. В канадских Северо-Западных территориях, подобно Нунавуту, годовую квоту увеличили с 72 до 103 зверей.

Рассказ об охоте на белого медведя в районах Икалуита и Баффинова залива (канадская территория Нунавут) читатель может найти в главе 11 этой книги.

Технически добыча белого медведя не очень сложна. Этот хищник, в отличие от своего бурого родственника, не блещет интеллектом – в основном потому, что проживает в очень однообразной природной среде, плавучих льдах, и охотится на многочисленную и несложную «в обращении» добычу – нерпу.

Когда-то мне пришлось много общаться с замечательным корифеем советской киноанималистики Юрием Яновичем Лединым. Юрий Янович снял два прекрасных фильма о белых медведях – на архипелаге Земля Франца-Иосифа и острове Врангеля. Как рассказывал Ю. Ледин, схема приманивания белого медведя, когда тот появлялся в окрестностях лагеря, всегда была предельно проста: отстреливалась нерпа и с помощью снегохода делался потаск её по льду в удобное для съёмок место. Медведь приходил к этой приманке и запечатлевался на плёнку. Если же человек будет вооружён не кино- или фотокамерой, а винтовкой, ему не составит труда всадить в мишку пулю.

Одиночка во льдах…

Классическое описание охоты на белого медведя в период активного освоения Арктики приводит Роберт Пири в книге «Северный полюс»:

«На этом берегу были места, где водились мускусные быки, и мы смотрели во все глаза, но не заметили ни одного животного.

Через несколько миль мы наткнулись на следы двух оленей, а проехав чуть дальше, были наэлектризованы напряжённым шёпотом зоркого Эгингва (один из эскимосов, входивших в экспедиционную партию Пири. – М. К.):

– Нануксоа!

Он взволнованно указывал на середину фьорда, и, проследив взглядом за его пальцем, мы увидели кремовое пятно, не спеша продвигавшееся к горлу фьорда, – белый медведь!

Нет зрелища, которое пробуждало бы жажду крови в сердце эскимоса так же живо, как вид белого медведя. Я, во всяком случае, такого не знаю. И при всём своём равнодушии к охоте в Арктике я был взбудоражен не менее моих спутников.

Пока я стоял перед собаками с кнутом в каждой руке, удерживая их на месте, – ибо эскимосская собака не хуже своего хозяина знает, что такое „нануксоа“, – трое эскимосов как безумные сбрасывали поклажу с саней. Как только с этим делом было покончено, Ублуя вскочил в сани и стрелой пронёсся мимо меня. За ним последовал Эгингва; когда он поравнялся со мной, я вскочил в его сани. За нами на третьей упряжке мчался Кулатуна. Человек, придумавший выражение „подмазанная молния“, должно быть, нёсся на пустых санях по следу белого медведя, управляя упряжкой эскимосских собак.

Медведь заслышал нас и огромными скачками устремился к противоположному берегу фьорда. Я встал к стойкам саней, дав Эгингва возможность прилечь и отдышаться. Вне себя от возбуждения мы летели по заснеженной поверхности фьорда.

На середине фьорда снег был глубже, и собаки не могли бежать так быстро, хотя рвались вперёд изо всех сил. Но вот они учуяли след – и тут уж ни снег, ни что другое не могло их удержать. Ублуя, один со своей сумасшедшей упряжкой, далеко опередил всех нас. Достигнув противоположного берега почти одновременно с медведем, он тотчас распряг собак, и мы увидели, как они погнались за зверем – крохотные точки величиной не больше комара, стаей взбегающие вверх по крутому склону. Прежде чем мы добрались до берега, Ублуя уже поднялся на вершину склона и сигнализировал нам оттуда, чтобы мы двигались в объезд – суша эта была не что иное, как остров.

Мы объехали остров кругом и нашли то место, где медведь вновь спустился на лёд. Он продолжал бежать по льду фьорда к западному берегу, преследуемый Ублуя и его собаками.

Самым странным в поведении медведя было то, что, как сказал мне Эгингва, он вопреки обычаю всех медведей в стране эскимосов не остановился, когда собаки настигли его, а продолжал бежать. Для Эгингва это было верным доказательством того, что в медведе сидит сам великий чёрт – грозный Торнарсук. Мысль о том, что он гонится за самим чёртом, ещё больше взволновала моего спутника.

Следы белого медведя.

По другую сторону острова снег был глубже и заметно замедлял наше продвижение. Поэтому, когда мы добрались до западного берега фьорда, то увидели издали медведя и собак Ублуя, которые медленно карабкались вверх по склону. Мы и наши собаки сильно запыхались. Но лай высвобожденных собак где-то наверху среди утёсов придал нам новые силы. Он означал, что собаки наконец выставили зверя. Достигнув берега, мы выпрягли и выпустили своих собак. Они побежали по горячему следу, а мы как можно быстрее последовали за ними.

Вскоре мы подошли к глубокому ущелью. Судя по доносившимся звукам, собаки и медведь находились где-то на дне.

Однако стены ущелья были слишком отвесны, так что по ним не мог бы спуститься даже эскимос, и мы не видели добычу. Медведь, по всей видимости, был под каким-то выпирающим уступом с нашей стороны.

Я направился вверх по ущелью, отыскивая место, где можно было спуститься, как вдруг услышал крик Эгингва: оказалось, что медведь прошёл вниз по ущелью и теперь взбирается вверх по противоположному склону. Я поспешил назад по скалам, покрытым глубоким снегом, и вдруг увидел зверя в ста ярдах от себя. Я поднял ружьё, дал два выстрела, но медведь продолжал подниматься по склону ущелья, – должно быть, я слишком запыхался и не сумел как следует прицелиться. Поистине в медведе сидел сам Торнарсук!

Тут я почувствовал, что жестоко оббил о камни культи обеих ног: пальцы на ногах у меня были отморожены ещё в 1899 году в Форт-Конгер. Ноги разболелись ужасно, и я решил отказаться от дальнейшего преследования медведя по крутым, усеянным валунами утёсам.

Вручив своё ружьё Эгингва, я сказал ему и Кулатуна, чтобы они продолжали погоню, а сам спустился по утёсам к саням и пошёл вдоль берега по льду фьорда. Но не успел я пройти сколько-нибудь значительное расстояние, как вдали послышались крики, и вскоре на верхушке горы появился эскимос, взмахами рук давая понять, что охота успешно завершилась.

Прямо впереди, как раз напротив того места, где появился эскимос, был вход в глубокую расщелину. Я поставил сани напротив и стал ждать. Немного погодя я увидел эскимосов, с трудом прокладывавших себе путь вниз по расщелине. Собак припрягли к медведю, и они тащили его за собой наподобие саней. Это было интересное зрелище – расщелина с крутыми каменистыми стенами в изодранной снежной мантии, возбуждённые собаки, волокущие столь необычный груз, бездыханная кремовая туша медведя, залитая кровью, кричащие и жестикулирующие эскимосы.

Когда медведя наконец спустили на берег, я сфотографировал его, меж тем как эскимосы ходили взад и вперёд, оживлённо переговариваясь: для них теперь было несомненным фактом, что в медведе сидел чёрт, иначе почему бы он стал убегать, когда собаки настигли его? Тонкости арктической демонологии не доступны пониманию белого человека, и я не принял участия в споре относительно того, удрал ли чёрт, когда винтовка Ублуя поразила его телесное обиталище.

Добыча вскоре была освежёвана и разделана искусными ножами эскимосов, мясо сложено на берегу, чтобы следующие за нами отряды доставили его на корабль, шкура аккуратно уложена на сани. После этого мы вернулись к тому месту на противоположной стороне фьорда, откуда впервые увидели медведя. Там мы отыскали выброшенные из саней припасы, и так как все – и люди, и собаки – изрядно устали, а проделанная за день работа внушала удовлетворение, решено было тут же устроить привал. Мы поставили палатку, зажгли керосинки и вволю наелись медвежьего бифштекса, который оказался особенно сочным, – очевидно, из-за недавнего присутствия Торнарсука».

Как сегодня охота на белого медведя выглядит, так сказать, с нашей стороны Берингова пролива, я знаю из нескольких достаточно авторитетных источников.

Процесс до крайности прозаичен: люди (а раз это у нас, то они непременно браконьеры) переезжают вдоль побережья из точки А в точку Б на мотонартах, видят бредущего по берегу или льду «умку», догоняют его и приканчивают из любого находящегося в их распоряжении оружия.

Шприцы и медведи

Вспоминается эпизод: в районе поселения Мыс Шмидта на Чукотке в середине восьмидесятых годов случилась тяжёлая ледовая обстановка. Для белого медведя, у которого нерпа – основная добыча, это означало суровую бескормицу. Все «умки» собрались в окрестностях посёлка – на помойках, естественно. Точно так же естественно случилось ЧП: местная женщина, чукчанка, напилась «огненной воды» и прилегла отдохнуть на помойке. Кто-то из медведей спутал её с мусором и съел. На место происшествия на вездеходе приехал срочно вызванный охотовед и застрелил пару оказавшихся на той помойке медведей. На всеобщую беду здесь же (не на помойке, а в посёлке) оказался и московский корреспондент «Литературной газеты», который устроил шум на весь СССР, подав материал в духе «как фашисты расстреляли беззащитных животных».

После публикации статьи медведей боялись трогать, и они совсем распоясались – стали целыми выводками бродить по улицам посёлка. И в Москве было принято соломоново решение – медведей усыплять и спящих вывозить как можно дальше во льды. Отправили воплощать в жизнь это решение трёх охотоведов и меня (я должен был контролировать данное мероприятие в качестве представителя Академии наук СССР).

Но московские чиновники в советские годы были людьми мудрыми и отправили в Мыс Шмидта не только усыпляющее ружьё с четырьмя шприцами и снотворным, но и пять лицензий на вынужденный отстрел.

Надо сказать, что это был мой первый (и последний) опыт общения с белыми медведями.

Сами по себе звери ничего из себя не представляли – стояли целыми днями на свалке и спали там же.

Один из коллег по молодости предложил их тут же перестрелять на хрен, но главный охотовед отказался.

– Давай сперва усыпить попробуем, – сказал он.

А присланное из Москвы ружьё представляло собой одностволку 28-го калибра со стволом «цилиндр» и подъёмным целиком. К прилагаемым шприцам инструкция отсутствовала в принципе. Мы не получили ни слова информации ни про пороховую навеску, ни про дозировку препарата.

Для эксперимента взяли мы ватник, повесили его на проволоку, зарядили ружьё с навеской, вдвое уменьшенной от 28-го калибра, зарядили шприц и выстрелили.

По нашему размышлению, при достаточной навеске пороха шприц должен был застрять в ватнике.

Но шприц так не думал. Он пробил ватник и улетел в Северный Ледовитый океан.

Шприцев осталось три.

Навеску пороха уменьшили ещё вдвое.

Шприц запутался в ватнике и сломался.

А шприцы, замечу, были добротные, выточенные из латунного прутка.

Зарядили мы ружьё третьим шприцем и поехали на свалку на вездеходе.

Взял охотовед ружьё, выстрелил из него медведю в лопатку. Теперь, говорит, ждать надо минут пятнадцать, пока подействует.

А подстреленный медведь мгновенно упал, перевернулся на спину, лапами сделал «велосипед»… и затих навсегда.

Посмотрели мы на это дело, переглянулись, подходим. А он, сердешный, остывает уже.

В общем, нашли мы шприц под шкурой с другой стороны.

Расстроились очень сильно.

И положили из карабинов всех оставшихся.

Вопрос о легальной трофейной охоте на белого медведя время от времени встаёт и в России. Несколько лет назад один крупный чиновник от охоты предлагал:

– Давай я трофейную охоту на белого медведя организую! Совершенно легальную!

– И как же ты её сделаешь совершенно легальной? – усмехнулся я.

– Элементарно. Придут на побережье медведи в посёлок, мы их объявим конфликтными, возьмём разрешение на отстрел конфликтных животных. Клиент прилетает, мы одеваем его в форму МЧС, чтобы не тревожить прогрессивную общественность, даём ему автомат и везём на помойку, где эти медведи пасутся. Сто тысяч евро всё удовольствие…

Есть ли у них будущее?

Глава 2
Бурый медведь

Охоте на бурого медведя посвящено огромное количество самой разнообразной литературы. Много писал об этом и я. Подавляющее большинство распространённых на Дальнем Востоке видов охоты на медведя было описано мной ранее, в уже упомянутой книге «Мохнатый бог». Поэтому здесь, рассказывая о дальневосточных охотах, я сделаю основной упор именно на то, что может быть интересно и чего следует ожидать охотникам-спортсменам на наших и чужих берегах Тихого океана.

Сегодня бурый медведь практически не представляет интереса для широких кругов охотников Сибири и Дальнего Востока как объект мясного и какого-либо ещё промысла, в основном из-за повсеместной высокой заражённости его мяса трихинеллёзом, а также невысокой ликвидности шкур. Отстрел его ведётся с целью добычи или лап и желчи для последующей перепродажи перекупщикам из стран Юго-Восточной Азии, или трофея в виде шкуры и черепа этого хищника. Ну и, конечно, ради незабываемых впечатлений от медвежьей охоты.

Медвежий берег.

Кроме того, значительное количество медведей ежегодно отстреливается в регионах «в целях защиты жизни и собственности» (есть такое определение в законодательстве, не нашем – американском). Отстреливаются они, конечно, безо всяких формальностей, ибо происходят эти инциденты с медведями в труднодоступных местах, откуда чаще всего просто физически невозможно известить органы охотнадзора о проблемных животных.

Но здесь мы поговорим не о таких случаях, а о медведе как объекте трофейной охоты.

На востоке России распространено пять способов традиционной трофейной охоты – это охота весной на солнцепёках (подробно описанная в книге «Мохнатый бог»), охота на морском побережье с применением мотолодки, охота на приваде, охота на снегоходах и охота с подхода в горах.

Эти способы можно объединить в две группы – предусматривающие подъезд к животному на моторных средствах и предусматривающие длительное пешее перемещение в горах.

Охота на снегоходах

Охота на снегоходах выглядит так. Охотник-спортсмен сидит в нартах или специальном «корыте», которое тащится на тросе за транспортным средством. Гид-проводник, он же егерь, осматривает в бинокль заснеженные склоны сопок, находит медведя нужных трофейных кондиций, обсуждает эти кондиции с охотником-спортсменом, а затем подвозит его к зверю на расстояние выстрела.

Существует практика (правда, довольно ограниченная: мне известно всего три аутфиттерские компании, которые так делают), когда охотник сидит на снегоходе – и тогда в поиске принимают участие две машины. Но в любом случае роль гида-проводника в этом процессе – провести охотника-спортсмена в наиболее перспективные с точки зрения обнаружения и добычи трофея места, объяснить, как лучше подъехать к зверю, а также обеспечить безопасность во время охоты, ободрать шкуру и привезти её вместе с черепом в лагерь для последующей обработки.

В этих охотах огромную роль играют как рельеф местности (она должна быть доступна для проезда на снегоходах в тот период, когда медведи покинули берлоги), так и состояние снежного покрова. Должен сказать, что гиды-проводники недолюбливают снегоходные сафари – исключительно по причине того, что очень часто те проходят на пределе технических возможностей машин. Весна наступает неотвратимо и быстро, снег оседает, тает и, кажется, прямо на твоих глазах возгоняется в воздух под палящими

лучами весеннего солнца, а там, где ещё утром сияли белизной занесённые сугробами русла рек, к вечеру прорисовываются чёрные полосы открытой воды. То же и с кедровым стлаником – полукустом-полудеревом, который таится под снежным покровом – и вдруг повсеместно принимается из-под него высвобождаться, едва потеплеет настолько, что его стволы и ветви начинают наливаться весенним соком. Вот простирается прямо перед лыжами машины чистым листом снежная равнина, и вдруг раз – перед тобой, словно рука мертвеца в «Байках из склепа», вырывается чёрная, мохнатая, вся в искрах тающего снега могучая ветка…

Медведь же обычно отнюдь не стремится выйти на ровную заснеженную поверхность, где лихой ездок нагонит его в считанные минуты. Не только потому, что опасается бравых снегоход – чиков, – ему на чистом снегу просто нечего делать. То есть нечего есть.

Найти его чаще всего можно там, где находится его пища, – на обтаявших пятаках каменных россыпей. На очистившейся от снега тундре, а то и вовсе среди кустов стланика, освободившихся от вязких объятий сугробов. Поэтому если опытный проводник понимает, что выгнать медведя на открытое пространство, где его можно догнать снегоходом, не удастся, то наступает очередь подхода.

Подрастающие «хозяева тайги».

Охота с подхода

Охота с подхода на невысоких, «мягких», как их принято называть (мягких по очертаниям, а не по составляющему материалу), сопках востока России имеет достаточно устоявшийся «сценарий». Сперва охотники занимают какую-нибудь господствующую высоту, откуда открывается обзор обширной территории, поросшей редкими невысокими куртинами вездесущего кедрового стланика. Вдумчивый читатель скажет мне, что там, где заросли стланика гуще и обширнее, медведей гораздо больше, ибо едят они, как правило, именно эти вот кедровые шишечки-орешки. Больше-то их, конечно, больше, но проблема заключается не только в наличии медведей, но и в возможности беспрепятственного подхода к оным. Я регулярно объясняю охотникамспортсменам, что не поведу их в куртину высокого стланика размером километр на полкилометра, даже если в ней будет стоять мишка размером с африканского носорога. То есть пойти-то, конечно, туда можно, но уж медведя вы в результате барахтанья среди пружинящих стволов и сыплющихся на лицо длинных пахучих иголок не найдёте совершенно точно. Вы его в этих кустах просто не увидите! А если случайно и подойдёте на расстояние ближе ста метров (притом что видимость у вас будет ограничена пятью, в прогалах – десятью шагами), то зверю будет достаточно сместиться в этих кустах ещё метров на пятьдесят – и он окажется в совершенной безопасности.

Поэтому я и говорю: охотиться на медведя надо не там, где его больше всего, а там, где его проще взять.

Итак, под нами располагается широкий увал, обрывающийся с одной стороны к Охотскому морю трёхсотметровым клифом-обрывом, а с другой – переходящий в ту самую, сплошняком заросшую стлаником, долину ручья Таванай. В которой, натурально, медведь на медведе сидит и медведем погоняет. Только мы их не видим.

Гостей у меня двое: со мной Сергей, горный охотник, добывший не один десяток самых престижных баранов и козерогов, а в лагере, в километре от нас, – Юрий. Он не охотник – просто сопровождает Сергея в сафари. Сегодня он дежурит в переносном палаточном лагере на морском побережье, в то время как мы, охотники, лазаем по горам за очередным «самым большим медведем».

Дежурство Юрия в лагере необходимо ещё и потому, что вчера во второй половине дня непосредственно вокруг лагеря и на ближайших сопках мы насчитали тридцать двух разных медведей. А именно посмотреть на медведя вблизи и было основной

целью поездки Юры в наши края. Я проверяю Юрин дробовик, при этом объясняю, что стрелять в медведя он может только в крайнем случае:

– Тебе будет достаточно показать медведю, что в лагере находится человек. Не кричи на него, лучше просто говори в полный голос. Камнями кидайся: медведи этого не любят. Ну а если придётся стрелять, то лучше ему под лапы, чем в воздух. В общем, с богом.

Вот мы с Сергеем сидим на вершине горы и наблюдаем, как в лагерь к Юрию по безлесой тундре валит очередной косолапый.

И медведь, и лагерь хорошо заметны на блёклом серо-жёлто-зелёном скомканном одеяле охотского берега. Лагерь – это две палатки, зелёная и жёлтая. Они выделяются, как осколки разноцветных бутылок. Юрий в камуфляже, его между палатками и не видно. Медведь, из-за большого расстояния напоминающий чёрную спичечную головку, катится между кустов и выходит на столбовую тропу, ведущую в устье ручья.

К нашему лагерю то есть.

Медведь на морском берегу.

Двигается медведь шустро, но не сказать, чтоб очень: у него много разных дел, понимаешь. То здесь, то там он задерживается секунд на десять, а то и на минуту. Как человек, часами наблюдавший этих животных вблизи, я понимаю: тут он копнул когтистой лапой муравейник, тут слизнул десяток ягод брусники, а тут, возможно, яйцами из гнезда позавтракал. И всё равно он выйдет на морской берег – покопаться в грудах гниющих водорослей, поворочать камни в поисках спрятавшихся под ними бычков и налимчиков, порыться в гальке, откапывая в ней спрятавшихся рачков-бокоплавов…

А тут на тебе – лагерь…

Медведь уже дошёл до лагеря и обходит его по дуге. Между палатками мы замечаем шевеление – это Юра занимает стратегически выигрышную позицию. Стратегически выигрышной в этом случае может быть лишь одна позиция – оказаться с наветренной стороны от медведя и дать ему уловить струю живого человеческого запаха. Судя по всему, Юре это удаётся не сразу: медведь всё приближается и приближается – с нашей вершины кажется, что он уже почти вошёл в лагерь, – а потом вдруг пускается наутёк, подпрыгивая, как мячик, и мелькая между тёмно-зелёными пятнами стланика.

– Интересно, что же там произошло, – задумчиво произносит Сергей.

Нам обоим понятно: ни криков, ни даже выстрела на таком расстоянии мы бы не услышали. Смеёмся – и тут же замолкаем. Потому что замечаем на местности некоторые изменения.

Прямо на плоскогорье перед нами пасётся пять медведей. Все они довольно далеко друг от друга, и все мелкие. Нет, правда, у меня есть сомнения насчёт одного из дальних, то есть он вполне может оказаться длиной семь футов, но мы охотимся лишь второй день. И пока этот семифутовик – явно не тот зверь, чтобы тащить его шкуру на своём горбу за четыре километра к лагерю. Поэтому мы сидим и ждём.

Наш медведь приходит со стороны берегового клифа. П не один, если можно так сказать. Он тащит за шею, как кошка крысу, другого медведя, задавленного. Я сравниваю габариты обоих зверей по имеющимся у меня «меткам» на местности: медведь-хищник хоть и довольно приличный, но не гигант, однако и задавленный мишка – совсем не щенок. Но нас с Сергеем интересует не это. А то, где остановится большой медведь, дабы начать кушать своего задавленного собрата.

Медведь тащит свою жертву на удивление быстро. Маленький – не маленький, но убитый зверь весит гарантированно больше центнера. А волочёт его хищник практически бегом. Пробежит метров двести, бросит жертву, чуток отдохнёт – и снова бежать. Я холодею от мысли, что он сейчас забьётся вон в те самые стланиковые заросли – и выковырять его оттуда будет не в состоянии никакая человеческая сила. Вернее, сила-то такая у человечества имеется, но в нашем распоряжении ныне отсутствует – это вертолёт Ми-24.

Кедровый стланик – основа существования бурого медведя на Дальнем Востоке.

Опасения мои оправдываются наполовину. Медведь добирается до рубежа, за которым разреженные кусты стланика сбиваются в плотную массу, и там залегает. Я смотрю на него три минуты… десять… Похоже, он уже никуда не торопится.

– Подходим, – говорю я Сергею.

Винтовка Сергея – Mauser Mod. 03 под патрон.30–06, минимально достаточный для стрельбы крупного медведя. Патроны снаряжены пулями Hammerhead весом 14 граммов. Но для такого случая я бы, конечно, предпочёл увидеть у него в руках что-нибудь, что позволит наделать дырок побольше. Уж очень близко кусты, и медведь достаточно крупный. Один кувырок – и нам возиться с ним и возиться…

С другой стороны, ветер нам вполне благоприятствует: ну не совсем чтоб уж от нас, но – боковой, сильно боковой, и если не случится какого-нибудь резкого изменения в погоде, то он нас не выдаст. Кроме того, ветер этот ещё и довольно сильный, и на дальних подступах он будет заглушать наши шаги по ягелю.

Да, и про ягель. Я быстро объясняю своему спутнику, что идти надо по тем местам, где только что стаял снег: там ягель мокрый и под ногами не хрустит. И вообще, мы приближаемся по довольно открытому месту, так что стрелять придётся метров со ста пятидесяти.

Ну, и мелкие детали. Почти весь подход я иду впереди, а меняемся местами с охотником мы уже непосредственно перед его выстрелом. Потому что я фиксирую место, где застрял наш медведь, и с большей вероятностью, чем Сергей, увижу, если тот начнёт отходить.

А теперь – вперёд!

Выйдя практически на траверз выстрела, мы останавливаемся. Вот вроде искомое место. Пять здоровых кочек, одинокая кривая берёзка, валун в тридцати метрах выше по склону. Медведя нет.

Достаём бинокли и в четыре глаза обшариваем участок. Нет медведя! Ни самого, ни его «обеда». Я уже готов плюнуть и вполголоса сказать «ушёл», как Сергей показывает мне на столбиком поднявшегося в кустах «хозяина».

Судя по всему, хитрый мишка, услышав наше приближение, отошёл метров на тридцать в глубь стланика и сейчас пытается сориентироваться: кто или что может помешать ему вкусить честно добытого мяса?

Сергей вскидывает винтовку и стреляет ему в середину груди.

Медведь исчезает в кустах.

– Чёрт побери, – говорю я в голос. – Ну и что мы с этим будем сейчас делать?

Кусты в месте падения пару раз тряхнулись – вероятно, зверь ранен и всё ещё там.

Сергей молчит. Потому что ломать голову над тем, как доставать из кустов раненого медведя, предстоит мне.

Он, возможно, и находится там при последнем издыхании, но нам это неведомо. Ибо, не будь дураком, топтыгин выбрал для своего последнего наблюдательного пункта самую густую из густых чащобин, где свободного места если и найдется, то каких-нибудь пол квадратных метра, которых хватает только на то, чтобы встать вертикально на задние лапы и высунуть башку.

– Ну что, полезем? – спрашивает Сергей.

Я качаю головой.

Мы обходим место предполагаемого нахождения зверя. С большим удовлетворением я отмечаю, что на этот раз и на старуху случилась проруха: хотя на первый взгляд эта куртина стланика и соединена с основным «островом», но… но не до конца. В самом узком месте перешейка есть прогал – шириной метров пять-шесть. Небольшой, но для моих целей вполне достаточный.

Сергей останавливается на возвышенности – теперь он видит большую часть открытого пространства вокруг нашего «острова». И самое главное – тот прогал. А я, в свою очередь, меняю патроны в карабине «Вепрь-супер» с полуоболочечных на снаряжённые пулями FMJ. Предстоит выкуривать медведя, как я это называю, «квадратно-гнездовым способом».

Сергей уже вскинул винтовку к плечу, взяв под прицел место, где медведь появится вероятнее всего. Я же, вдумчиво и с расстановкой, всаживаю десять патронов в ту область, где мы видели шевеление веток. При этом стараюсь переносить прицел всякий раз сантиметров на тридцать, чтобы прошить каждый участок подозрительного кустарника. Расчёт здесь не на то, что я убью медведя, – напротив. Нервы у зверя в такой ситуации не выдерживают, и он сдвигается или вовсе пытается покинуть опасное место, подставляясь при этом под пулю другого стрелка.

Так происходит и сейчас: гремит выстрел, и Сергей будничным тоном сообщает мне:

– Готов.

– Что, точно?

– Да, лежит и не двигается.

Мы рассматриваем трофей. Да, взрослый самец, «квалифицированной» для охотского побережья длины 240 сантиметров. Другой медведь, его добыча, – молодой, длиной 190 сантиметров, ширина лапы 14 сантиметров, из чего можно заключить, что ему года три-четыре.

Молодой медведь, задавленный медведем постарше.

Через полтора часа мы возвращаемся в лагерь. Подходя, видим Юрия, который делает нам предостерегающие знаки. Я снимаю рюкзак и оглядываю окрестности – да нет, вроде всё на месте, лодка цела, палатки стоят, как стояли, посреди лагеря костёр, на костре кипит чайник…

И тут я замечаю, что под стамухой в какой-то сотне метров от лагеря расположился медведь. Небольшой такой медведёк… Он лежит на спине, и струйки ледяной воды скатываются ему прямо на заросшее редкими волосами брюхо…

– Ну и как? – спрашивает напарника Сергей.

– Что как? Да штук восемь приходило. Я уже отмахиваться от них устал. Покричишь-покричишь, побьёшь в чайник – уходят. А этот так интеллигентненько, прокрался боком – и под лёд. Ну я его пугать не стал – вишь, жара какая…

Охота с применением мотолодок

Сказать начистоту, не люблю я «морскую» охоту с применением мотолодок. Хотя, конечно, она наиболее результативна и даёт возможность самого тщательного выбора трофеев. Как-то раз на мотоботе, шедшем со скоростью восемь километров в час, мы за двенадцать ходовых часов встретили на побережье 114 медведей.

А всё потому, что после подъёма из берлоги, который у медведей российского Северо-Востока приходится на конец апреля – первую половину мая, мишки от прибрежных хребтов устремляются к береговой полосе. И имеют для этого несколько резонов.

Ну во-первых, сама береговая полоса является для зверя практически неограниченным источником самой разной пищи – от рачков-бокоплавов, миллионами кишащих в прибрежной гальке, до выброшенных на берег трупов морских млекопитающих. Кроме того, под влиянием ветров и повышенной влажности полоса берега шириной километра три-четыре освобождается от снега значительно быстрее, чем лежащий за ней «материк». А обтаявшие сопки дают медведям пищу – прошлогодние орешки кедрового стланика, бруснику, шикшу… Да и всякая мелочь вроде пищух и полёвок тоже активизируется на этих прогреваемых солнцем каменистых гребнях – и являет собой достойную приправу к медвежьему столу. А в-третьих, на закрытых от ветра обращённых к югу склонах береговых распадков уже в самом начале мая начинает уверенно пробиваться сочная весенняя растительность…

Всех этих причин более чем достаточно, чтобы в весенний период (практически до середины июня) всё побережье становилось настоящим медвежьим царством.

Вышеописанная охота с подхода происходила тоже не где-нибудь, а прямо на берегу Охотского моря.

Но при подходе охотники очень сильно ограничены своими физическими возможностями. На море же им в этом помогает мотор.

Сказать по правде, я всегда с некоторым содроганием смотрю на тяжело плещущуюся серую воду Охотского моря. Слишком много отчаянных (да, в общем, и не очень отчаянных) парней нашли свой конец, разбившись о скалы, угодив под накат, просто перевернувшись на волне, да и вообще – количество причин, по которым человек может погибнуть в холодном море, превосходит всякое человеческое воображение. Тем не менее люди раз за разом садятся в ничтожно малое по морским меркам корыто, сделанное из дюраля или надутой воздухом жёсткой водонепроницаемой ткани, и отправляются в путь вдоль одной из самых красивых береговых линий на свете…

Как и во всех других видах охоты, когда человек передвигается через большие пространства на самодвижущемся средстве, будь то лошадь, снегоход, автомобиль или мотолодка, особое значение имеет умение «видеть» зверя. «Видеть» – значит замечать его среди рябой каменной россыпи на высоте трёхсот метров над береговым обрывом, обнаруживать торчащий из кедрового стланика на какие-то десять-пятнадцать сантиметров мохнатый горб, определять неподвижно залёгшего зверя в совершенно не свойственном ему месте, например на вершине каменного «пальца» высотой с трёхэтажный дом, на который, кажется, и пауку-то залезть непросто… Поэтому охотника-спортсмена в мотолодке обычно сопровождают два егеря – один полностью занят управлением лодкой, второй же внимательно рассматривает побережье.

Как правило, с обнаружением зверя всё только начинается.

Первое, что надлежит сделать, увидев достойного медведюгу, – это высадиться. Высадка на берег (как и посадка в лодку) на Охотском побережье – отдельное сложное мероприятие. Сколько огромных медведей весьма внушительных размеров прожили спокойно как минимум один сезон, а возможно, даже смогли умереть от естественных причин благодаря тому лишь, что рулевой моторки совершенно однозначно говорил «нет», глядя на лижущие берег белые буруны волн, и поворачивал нос лодки в море. Но если всё-таки решение высаживаться принято…

Здесь, прежде всего, имеет большое значение место высадки. Никто не будет на крохотной моторке выбрасываться на огромные камни размером с коттедж на Рублёвке (а из таких булыганов состоит как минимум четверть береговой линии Охотского побережья). Рулевой в первую очередь оценит, нет ли где-нибудь рядом, в радиусе трёхсот метров, галечного микропляжика или, на худой конец, заводи между скал, где валуны поменьше. При этом он принимает во внимание не только возможность «сухой» высадки на берег, но и то, какими путями охотники могут подниматься к зверю, и выберет из этих путей наиболее рациональный.

Все вышеописанные задачи вполголоса обсуждаются участниками охоты ещё на воде, ибо расположение на лодке под берегом даёт людям огромное преимущество – обзор. Которого высадившаяся на скалы группа будет сразу же лишена.

Но вот решение принято, все варианты поведения обсуждены вполголоса¹, а медведь, огромный коричневый увалень, всё так же упоённо ковыряется в булыжниках на приступке в двухстах метрах над кромкой воды. Теперь рулевой уступает место у мотора гиду-проводнику (лодка в это время тихо продолжает выписывать пируэты у берега), а сам садится в носовую часть на вёсла. По команде гид выключает и поднимает двигатель, а рулевой разворачивает лодку носом к волне и кормой к берегу.

Гид-проводник берёт рюкзак с обязательным спальником, припасом для обеда (а если гид предусмотрительный, то и для ужина, и для завтрака), винтовку охотника-спортсмена, свой верный СКС, иногда – рюкзак охотника-спортсмена. И готовится…

Едва лодка утыкается кормой в камни, гид (а всё надо делать ещё и тихо, чтобы не испугать медведя!) выскакивает на берег, отбегает на пару метров, складывает всё снаряжение в сухом месте и возвращается к лодке, которую в это время удерживает в том же положении рулевой на вёслах. Здесь он помогает выйти из лодки охотнику-спортсмену, обутому, как правило, в ботинки для горной охоты, и… Начинается всё тот же подход к зверю, только по вертикали.

Всё время, пока находящиеся на берегу люди охотятся, разделывают зверя, тащат его на берег, рулевой держит лодку на изрядном расстоянии от береговой черты, подходя к берегу, только когда группа оказывается в месте десантирования. Тогда всё происходит в обратном порядке: сперва в лодку садится охотник-спортсмен, потом туда отправляется трофей (если его удаётся добыть), ну а в самую последнюю очередь запрыгивает гид-проводник с оружием и рюкзаками.

Основную проблему на этой охоте создаёт не столько наличие или отсутствие зверя (хотя если медведя на берегу нет, то охота просто не состоится), сколько поведение изменчивой и непредсказуемой морской стихии.

После одного из случаев, который едва не завершился гибелью нашей охотничьей группы, я предпочитаю море, сплошь покрытое плавучими льдами. Ибо плавучие льды придают тёмносерому раствору морской соли непоколебимое спокойствие и незыблемость. Причём незыблемость в самом прямом смысле слова. Лодка скользит между синими и серыми изломанными ледяными громадинами по неподвижной, словно зеркальная поверхность, воде. Нет никакого шторма и нет никакого ветра – только, когда заглушаешь мотор, слышишь странный звон и треск разваливающегося под действием тепла льда… Да ещё поглядываешь опасливо на затянутый сплошными льдами горизонт: вот-вот потянет с моря ветром, придёт в движение ледяная чешуя, придвинется к берегу – и станем мы наперегонки со льдами выволакивать лодку как можно дальше от кромки воды. А там – костриться и ждать, пока лёд отойдёт подальше. Или растает. Нет, не люблю я охоту с моря…

Охота на привале

Сразу уточню: всё, что я расскажу про охоту на приваде, ограничено временными рамками – с момента выхода медведя из берлоги и до середины июня, а также с начала сентября и до момента ухода в берлогу, если дело касается медведей севера и востока России. Оговорка про местность необходима, потому что в каждом географическом регионе медведи ведут себя очень и очень по-разному. Например, поведение медведей юга Камчатки и медведей Корякского нагорья различается столь сильно, словно это вообще разные виды (!) животных. А ведь живут вроде в одном субъекте Федерации и известны среди охотников под одним именем – «камчатский медведь»… Подавляющее большинство охот здесь совершенно бесхитростны: ходит охотник по горам или морскому побережью и осматривает обширные пространства. Поскольку этих открытых пространств здесь много, медведи на них хорошо заметны и не особенно осторожны. И опытный охотник может просто подойти к зверю на расстояние выстрела, учитывая направление ветра. Но даже и в этих условиях – при изобилии и доступности зверя – использование привады увеличивает результативность охоты буквально в разы.

Грамотное использование привады, конечно же…

По следам опытный проводник легко определяет размер зверя.

Естественные концентрации пищи

Простейшим вариантом охоты на приваде является охота на местах естественных концентраций пищи – нерестилищах лососёвых рыб, «гнилых углах» морского побережья, исключительно богатых ягодниках. В этих местах чаще всего практикуются засидки.

Для правильного размещения засидки желательно сперва определить пути подхода зверя к приваде. Это лёгкая часть задачи, и решается она довольно просто: вы ищете и находите свежие отпечатки лап, недавно раздавленные ягоды, разбросанные куски свежей рыбы неподалёку, да и просто логически размышляете. Иногда встречаются ситуации, когда тропа постоянного выхода медведя на нерестовую протоку пролегает по твёрдому, не оставляющему следов субстрату (например, по плотно утрамбованной крупной гальке), но даже тогда её можно просто «угадать» – по расположению ближайших лёжек, укрывающего зверя леса или кустарника.

Но найти или угадать место выхода зверя – это ещё не половина дела и даже не его четверть. Теперь предстоит: а) оценить направление ветра (вместе с его возможным изменением); б) прикинуть точку предстоящей засидки (если она есть, эта точка, что вовсе не очевидно); в) проверить наличие или отсутствие веток и прочих мешающих предметов на траектории наиболее вероятного выстрела; г) оценить возможность других, скрытых, подходов медведя к месту засидки. Последнее бывает весьма и весьма актуально: в моей практике было не менее десятка случаев, когда медведь выходил буквально «из-за плеча».

Кроме того, надо помнить о направлении лучей закатного или рассветного солнца, о наличии неподалёку журчащей воды или морского берега с возможным накатом или прибоем (очень мешает, поверьте! контроль выхода зверя на кормёжку производится в основном на подслух), о скрипящем субстрате под выворот-нем или складным стульчиком, о поднимающихся с соседней бочажины комарах. В общем, обо всех тех мелочах, которые могут помешать человеку, караулящему в засаде большого, чуткого и опасного зверя, каким является медведь.

Но значительную часть этих важных деталей человеку удаётся подправить в нужную сторону, если он создаёт место концентрации пищи для медведя сам.

Иначе говоря, выкладывает приваду.

Выкладывание привады

С помощью привады охотник пытается управлять подходом зверя к тому или иному удобному для человека месту. Потому выкладывание привады требует очень хорошего понимания особенностей поведения зверя. Более того, опытный егерь отводит значительное время на подготовительный этап «приваживания» – приучения зверя к выложенной приваде. В некоторых известных мне случаях на такое приучение уходило две и даже три недели.

Прежде всего охотнику надо решить, нужна ли ему привада вообще. Может, при охвате больших территорий и постоянном наблюдении за открытыми пространствами ему удастся добиться желаемого результата с меньшими затратами сил и времени?

Поэтому использование привады лично я считаю наиболее рациональным, когда:

а) охотник имеет достаточно времени на её подготовку;

б) стремится к добыче на данной территории не абы какого, а совершенно конкретного зверя;

в) ориентирован на скорейший результат.

Ну и одним из определяющих аргументов применения привады служит обычно наличие свободного припаса для оной.

Использование лабазов

Традиционный для севера и средней полосы России лабаз в наших краях, на Дальнем Востоке, на приваде практически не применяется. Основные причины этого – обилие открытых пространств и довольно сильно пересечённая местность. А привада – это возможность навязать зверю выгодную для человека стратегию поведения. В наших краях привада выкладывается обычно таким образом, чтобы зверю пришлось подходить к ней по довольно обширному открытому пространству. При этом засидку располагают на какой-нибудь возвышенности, доминирующей над привадой. Это может быть холмик, берег реки и даже одиноко стоящий большой валун. В некоторых случаях охотник может контролировать подход зверя к приваде на очень большом расстоянии – в несколько сот метров. Здесь, правда, стоит вновь повторить: концентрировать внимание на каком-то одном вероятном пути подхода нельзя ни в коем случае – в местах с высокой плотностью популяции косолапых вполне возможен выход двух и даже трёх зверей на одну и ту же точку (в моей практике такие случаи бывали).

Если говорить о севере Дальнего Востока, то одной из причин нераспространённости в этих местах лабазов является отсутствие здесь подходящих деревьев. Тем не менее и в этих местах люди с лабазов охотятся, и даже я делал это несколько раз. Только использовали мы для этого лабазы «складские» – для хранения снаряжения и продуктов на охотничьих базах. И медведей на них караулили совершенно определённых – повадившихся разорять избушки. В качестве «привады» в таких случаях, естественно, выступал сам охотничий домик.

Одним из вариантов привады на охотничьих зимовьях всегда была выложенная неподалёку от домика помойка. Более того, на многих известных мне базах эта помойка специально устраивалась так, чтобы мусорная куча была видна из окна или открытой двери и простреливалась с этой точки из винтовки. Более того, иногда в таких избах охотники указывали требуемое положение прицела прямо на косяке двери или оконной раме. В основном на такие привады приходили лисицы, но и медведи тоже не являлись редкостью.

На юге же Дальнего Востока лабазы используются повсеместно. Это обусловлено сомкнутым и густым лесом, в котором обычно происходит охота. Лабазы, как правило, располагаются на опушках леса, неподалёку от искусственных или естественных солонцов, и медведь чаще всего является попутной добычей при пантовке. В качестве привады в основном применяются потроха ранее добытых на солонцах животных. Естественно, срок существования такой привады очень невелик (тем более что нахлебников, желающих подкормиться пропастиной, в уссурийской тайге и без мишек достаточно). Поэтому охотник, желающий добыть медведя, высаживается на лабаз сразу же после отстрела на этом месте изюбря или пятнистого оленя. И ждёт уже «до победного».

Особенности привалы на медведя

Классическая привада на медведя обычно состоит из двух частей: приманки – мелких кусков пищи, которые медведь съедает сразу или уносит на лёжку, – и собственно привады – той, до которой ему трудно добраться и которую невозможно утащить. Иногда, если есть возможность, охотник может значительно упростить медведю задачу по обнаружению привады, сделав в большом радиусе от неё специальный запаховый след – потаск. Лучше всего в качестве потаска использовать кусок сала, опалённый предварительно на огне. Но, вообще, вариантов потаска может быть много. Помнится, один знакомый егерь просто таскал за собой на снегоходе вывезенную со скотомогильника тушу свиньи.

Но основными – важными для медведя – параметрами привады являются её размеры и запах.

Разумеется, крупный медведь в состоянии утащить на значительное расстояние приваду даже очень больших размеров: я был свидетелем, как один топтыгин отволок за триста метров тушу сохатого весом более четырёхсот килограммов. Потому лично я твёрдо уяснил две основополагающие вещи: привада для медведя обязана быть не легче ста пятидесяти – двухсот килограммов (вообще – чем больше, тем лучше) и должна быть очень хорошо закреплена.

Конечно, здесь возможно множество вариантов. Например, основная привада закладывается между многосоткилограммовыми валунами каменной россыпи: они обеспечивают устойчивость запаха, а рядом разбрасываются куски приманки. Ещё один вариант «замедленного действия» – когда в качестве привады выкладывается много бросовой рыбы, причём для её извлечения зверю необходимо проявить некоторое трудолюбие (например, вытаскивать щук из песка). Ну и сам характер привады не позволяет быстро утащить её в кусты, а возобновляемость ресурса даёт возможность поддерживать эту приваду в «дееспособном» состоянии.

Особо следует оговорить использование для привады туш других медведей, убитых в этом районе. Надо сказать, что лучше всего мишки поедают мясо своих сородичей в весеннее время, хотя медвежьи трупы и не пользуются у них такой популярностью, как битая нерпа или крупный рогатый скот. Тем не менее – если поблизости от вас другой счастливый охотник добыл медведя и бросил тушу на месте, вам стоит регулярно к ней наведываться: вполне вероятно, что к ней пожалуют другие медведи.

Бочки-«вонючки»

Существует очень широко распространённый (и, добавлю, самый простой) вариант привады в виде вырубленной железной бочки, в которую «зашиваются» куски приманки и килограммов сто – сто двадцать крупных камней. В стенках бочки прорубаются отверстия, сквозь которые источаются столь сладостные для медведя миазмы гниющего мяса. Бочка привязывается к корням дерева или камням стальным или капроновым тросом. В таком виде она становится в прямом смысле слова недвижимостью и приманивает всех трупоедов из ближайших окрестностей.

Недостатком же такой привады является то, что пищу «видит око, да зуб неймёт». Поиграв с бочкой-«вонючкой» и не добравшись до её содержимого, медведь эту бесплодную затею бросает. Поэтому по-настоящему бочка-«вонючка» эффективна лишь в сочетании с постоянной подкормкой в её окрестностях порционными кусками приманки, которые разбрасываются в течение нескольких дней, а то и недель.

Сколько ждать в засидке?

Ну… Пока на приваду не выйдет по-настоящему крупный зверь. Иногда всю ночь, от заката до рассвета, иногда – и несколько ночей подряд. Поэтому я, например, иногда практикую обустройство рядом с привадой примитивного бивака: коврик, термос, одеяло или лёгкий спальный мешок. Дело в том, что в хорошую погоду весной самое светлое время суток можно просто «переспать» неподалёку, желательно – на расстоянии прямого выстрела из винтовки от той самой привады.

Несколько правил организации привады

Выкладке привады должна сопутствовать всесторонняя разведка на местности. Необходимо убедиться в том, что здесь действительно водятся медведи искомых размеров и они регулярно проходят в непосредственной близости от места, где планируется выкладка привады.

После того как место предполагаемой привады определено, я рекомендую в течение длительного времени выкладывать прикормку, желательно ту же, из которой впоследствии будет устроена основная привада.

Когда убедитесь, что звери регулярно посещают прикормочную площадку, вам необходимо заготовить основную приваду. Она должна удовлетворять следующим требованиям: испускать запах, свойственный той прикормке, которую вы использовали ранее; быть трудноразрушаемой; её надо очень хорошо закрепить на месте, чтобы зверь, придя на неё, оставался рядом столько времени, сколько вам необходимо для выстрела.

Привада и конфликтные медведи

Долгая охотничья практика научила меня тому, что самая сложная охота та, целью которой является убить какого-то одного конкретного зверя на достаточно большой территории. Ещё в детстве я зачитывался историями про подвиги Джима Корбетта и Джона Паттерсона, которые с каким-то ювелирным мастерством ухитрялись в джунглях, изобилующих самыми разными хищниками, убивать «именно тех» «людоедов Цаво» и «чампаватских тигриц».

На моей практике поиск медведей, заподозренных в человекоубийстве, сводился к тому, что охотуправление заказывало вертолёт, охотоведы облетали район предполагаемого нахождения зверя, отстреливали первого попавшегося медведя (а иногда и двух) и показывали его главе местного поселения, утверждая, что разделались с тем самым медведем-людоедом, после чего дело закрывали.

Лично я всего один раз сидел в засаде на такого медведя – возле тела убитого им человека. Мне пришлось преодолеть довольно сильное сопротивление милиционера, который горел желанием оттранспортировать тело в морг. Я же предложил наудачу посидеть ночь в пятидесяти метрах от трупа, благо расположен он был очень хорошо (если так можно выразиться по отношению к столь печальному случаю). Убитый рабочий лежал, укрытый наломанными ветками, в русле ручья, над ним нависал козырёк обрывистого берега, на котором рос разлапистый куст кедрового стланика. Именно этот куст и навёл меня на мысль устроить здесь засаду.

Испуганный медведь – опасный медведь…

Я проявил чудеса убеждения, доказывая, что если мы пожертвуем одной ночью, то, возможно, получим шанс убить именно того медведя, который и задавил беднягу. Капитан нехотя со мной согласился, однако поставил непременное условие – что на дежурство он встанет вместе со мной. Это условие, разумеется, встретило ряд встречных – не курить, не храпеть, не разговаривать.

– Как будто бы я сам не знаю, как в засадах сидят, – хмуро сказал капитан.

Я пожал плечами. У меня создалось впечатление, что главной причиной капитанской настойчивости было скрытое подозрение, будто ночью я умыкну тело несчастного с какими-то некрофильскими целями.

Мы провели в кусте стланика довольно-таки неуютную ночь. Я постарался всячески обезопасить подход к нам со стороны тыла, забросав куст сзади сухими молодыми лиственницами, в изобилии торчавшими неподалёку, однако стопроцентной уверенности в неуязвимости наших тылов не испытывал.

Капитан вёл себя практически безупречно всю ночь: он грел мне ноги, навалившись на них мощной спиной, умеренно сопел и храпел. Всё мероприятие погубила моя собственная недотёпистость.

Когда начало светать, я обнаружил метрах в семидесяти от нас какое-то движение. Приглядевшись, я увидал средней величины медведя, практически бесшумно, словно огромная капля ртути, спускавшегося к месту временного упокоения убитого. Медленно начал наводить на него карабин – и при этом ненароком задел плечо милиционера. Капитан мгновенно проснулся и… потащил из кобуры пистолет, который, как мне казалось, брал с собой исключительно для блезира. Что-то щёлкнуло, звякнуло… и, когда я снова посмотрел в сторону трупа, медведя уже не было.

Больше его никто никогда не видел.

Трофейные кондиции русских медведей

Размеры бурых медведей – одна из наиболее волнующих тем рассказов у костров и за охотничьими застольями всего мира. Охотники-медвежатники и энтузиасты живой природы ведут нескончаемый спор о том, в каких краях проживает Самый Большой Медведь. Количество рассказов об этом мифическом существе может соперничать с историями об НЛО и, наверное, превзойдёт количество подобных же историй о лох-несском чудовище. Самого Большого Медведя обсуждают чукотские и алтайские пастухи, эвенки с Олёкмы и удэгейцы с Бикина, пчеловоды Удмуртии и браконьеры Бурятии, а также охотники-промысловики, охотники-спортсмены и «кабинетные» охотники.

Но с «охотничьих» рассказов известно какой спрос – никакого… Лично я был свидетелем того, как медведя, убитого начальником пожарной охраны чукотского посёлка Марково, взвешивали в весовой местного бакалейного склада на огромных напольных весах. При довольно значительном стечении народа весы показали 235 килограммов. Тем не менее через год медведь тот в человеческом воображении увеличился в два, а двумя годами позднее – ещё в два раза. И в этом меня убеждали всё те же люди, с которыми я клал его на весы. Именно тогда я убедился в верности выражения «врёт, как очевидец».

Кроме таких феноменов, связанных с аберрацией человеческого сознания, существуют и некоторые более объективные обстоятельства, способные повлиять на оценку размеров этого животного охотником или очевидцем. Первое касается особенностей анатомического строения данного зверя. В отличие от копытных животных, которые все состоят из живых «рычагов», медведь – зверь довольно странного сложения. Его туша как бы перекатывается в руках раздельщиков, её довольно трудно фиксировать даже верёвками или при наличии помощников, и в результате даже очень опытные люди оценивают вес медведя с ошибкой процентов на двадцать в большую сторону по сравнению с тем, как они оценивают вес того же лося или оленя.

Другой вариант аберрации восприятия наблюдается, когда зверя видят на местности, где очень трудно «схватить масштаб», сравнить его размеры с каким-либо известным по габаритам предметом. Медведи на безлесых равнинах Камчатки, Аляски и Чукотки всегда выглядят несколько крупнее, чем есть на самом деле.

Ну и, в-третьих, бурый медведь – просто очень внушительный зверь. А когда он хочет на кого-нибудь произвести впечатление, то становится ещё более внушительным. Кроме того, шерсть на его голове становится дыбом, топорщится, и мишка начинает казаться вдвое шире. Бывает, чем-то обеспокоенный косолапый начинает беспорядочно прыгать на одном месте, иногда становится на задние лапы, при этом громко ревёт – примерно так, как на холостом ходу пущенный на полную мощность двигатель внутреннего сгорания. Замечу также, что громкость этого рокочущего оглушительного рёва не зависит от размеров испускающего его зверя. Даже небольшой медведь может закатить настолько мощную руладу, что если вам не посчастливилось увидать самого зверя (по причине, например, темноты), то вы можете до конца жизни остаться при убеждении, что судьба чуть не свела вас с «самым-самым» медведем из всех когда-либо существовавших на свете.

Но что это я всё о грустном…

Дабы не верить на слово начальникам пожарной охраны, матёрым чукотским зверобоям и детям тайги удэгейцам, существует целых две системы оценки размеров зверя. Одна из которых – научная, а другая – спортивная.

Начнём же мы с третьей – так называемой «народной».

«Народная» систематизация бурых медведей

Как разделяют медведей на расы (они же подвиды) учёные-систематики, я расскажу вам чуть ниже. Отечественный же неискушённый обыватель перво-наперво считает, что все медведи России делятся на два класса: медведей, которые живут до Урала, и медведей, которые живут за ним. По мере отдаления медведей от этого важнейшего географического ориентира на восток звери всё крупнеют и крупнеют, достигая максимальных размеров на Камчатке. За Камчаткой лежит Америка, где живёт гризли, который просто монстр. Кроме того, самые огромные медведи живут на Севере, к югу же медвежье население мельчает. Медведи же европейской России мелки, как собаки, и уменьшаются в размерах по мере следования на запад – в Белоруссию и на Украину. О существовании медведей в Румынии, Болгарии, Словении и даже Италии, не говоря уж об испанских Пиренеях, российский обыватель в массе своей и не подозревает.

Точка зрения учёных-систематиков

Как ни странно, точка зрения систематиков примерно совпадает с народным взглядом на этот предмет. Вся европейская часть России (и примыкающая к ней Восточная Европа) сегодня, с точки зрения большинства из них, населена одним подвидом бурого медведя – бурым медведем обыкновенным (Ursus arctos arctos). Пытаясь найти компромисс между народной мудростью и книжной учёностью, мы условно отнесём его к «средним по размеру». Некоторые систематики считают, что медведи Кавказа (Ursus arctos syriacus) несколько особенные и помельче, невелик и медведь гор Средней и Центральной Азии – пищухоед (Ursus arctos pruinosus). Сказать что-то определённое о несчастных медведях, страдающих под гнётом капитализма в развитых странах Запада (например, апеннинском – Ursus arctos marsicanus), довольно трудно, да с охотничьей точки зрения и бессмысленно: их там считанные десятки.

Самые крупные медведи, как по мнению учёных-систематиков, так и в соответствии с «народной» зоогеографией, обитают на российском Дальнем Востоке. Это камчатский и маньчжурский подвиды этого зверя.

Основным источником для умозаключений систематиков всего мира о медвежьих расах являются измерения черепов этих зверей и их пропорций, а также исследования их генома. И тот и другой методы достаточно относительны и дают ну очень большой простор для толкования.

Тут я сразу должен заметить, что ко всем изыскам мысли систематиков отношусь с некоторым скепсисом. Дело в том, что формальные критерии не только подвида, но даже вида в биологии довольно размыты (взять хотя бы близкий по теме пример с бурыми и белыми медведями, которые дают плодовитое потомство, притом что виды-то уж точно разные). Что уж говорить о более мелких таксонах…

При этом медведи очень различаются и чисто внешне, чем немного напоминают людей. Когда-то я приводил специалисту по систематике, кандидату биологических наук Игорю Честину такой довод:

– Вот мы пытаемся описать целый подвид медведей по шести-семи взятым отдельно черепам. А теперь представь себе, что я инопланетянин, «хищник», прилетевший на Землю и оказавшийся в коридоре МГУ. Я наугад убиваю шесть первых попавшихся мне человек, беру их черепа и отваливаю на планету Татуин. И какие выводы о человеческой расе я сделаю на основании изучения этих шестерых?

Мы вышли в коридор, где последовательно встретили семерых человек – двух почтенных тётушек-преподавательниц, двух молодых студентов младших курсов, профессора М-ского (чей семитский череп, наверное, довёл бы до инфаркта доктора Менгеле), китайца и негра.

– Вот мы, Игорь, смотрим на медведей, как такой инопланетянин, который на основании случайных данных пытается сделать широкие обобщения.

Вообще, систематика медведей пестрит забавными и иногда довольно загадочными анекдотами.

Все мы видим в американских кинофильмах, как замечательно компетентные учёные делают всякие хитроумные тесты ДНК. Изучают ДНК и у бурых медведей.

Однажды я присутствовал на докладе доктора Сандры Тэлботт о делении медведей Берингии по результатам анализа ДНК. Пробы брались у медведей Аляски, острова Кадьяк, Камчатки, Чукотки и бассейна Колымы. По всем выкладкам Сандры получалось, что на большей части Аляски, на Камчатке, Чукотке и Колыме медведи относятся к одной и той же расе. А вот три больших острова у юго-западного побережья Аляски – острова Баранова, Чичагова и Адмиралтейства – населяют совершенно другие медведи! Причём на каждом острове их по особой форме!

А рядом со мной сидел простой американский охотовед Саймон Барнс, который слушал этот доклад с явным недоумением. Наконец он наклонился ко мне:

– Конечно, Майкл, эта тётка очень умная. Но вот чего я не понимаю. Проливы между островами невелики – расстояния около восьми миль. И что я совершенно точно знаю – так это то, что медведи между ними – плавают свободно!..

Всё это я к чему – доверять систематикам можно, но со значительными оговорками. Наука-с – дело мутное…

Но вот в чём систематика близка спортивной классификации трофеев бурого медведя по системам CIC и SCI – так это тем, что и та и другая системы оперируют измерениями черепов. Поэтому именно систематика и связанная с ней зоогеография могут подсказать нам, где именно можно искать нашего Самого Большого Медведя.

Измерения трофеев

Согласно обеим общепринятым системам измерения трофеев – SCI и CIC – кондиции трофеев бурого медведя оцениваются по измерениям медвежьего черепа (его длины и ширины) и шкуры (только CIC). И если с измерениями черепа всё более или менее понятно (ибо он – кость), то с длиной шкуры всё очень и очень непросто.

Измерения убитых животных, а тем более их шкур, – один из самых тонких моментов трофейного дела.

Британские стандарты измерения трофеев начала XX века требовали, чтобы тело убитого зверя было растянуто между вбитыми в землю колышками и измерялось от кончика носа до кончика хвоста. Сам я для таких случаев ношу в кармане трёхметровую рулетку, однако классик российской зоологии доктор биологических наук О. В. Егоров рекомендовал для точных измерений использовать мягкий портновский метр.

В классическом варианте измеряется не шкура, а сам только что убитый зверь, его туша. Мерная лента протягивается от кончика носа до кончика хвоста, при этом плотно прижимается к спинной полосе.

В принципе, мухлёж с измерением длины зверя может начинаться на этом этапе. Недобросовестный гид-проводник способен уже здесь добавить двух с половиной метровому зверю сантиметров десять-пятнадцать. Но настоящие игры с длиной начинаются при съёме шкуры.

У растянутой шкуры.

Длину шкуры можно увеличить ещё при съёме, сделав нижний разрез не по анальному отверстию, как положено, а по нижней трети брюха. Подобная хитрость даёт увеличение длины трофея на тридцать-сорок сантиметров. Кроме того, опытные гиды и сопутствующие им аутфиттеры очень любят растягивать шкуры на больших деревянных рамах – якобы для того, чтобы облегчить процесс последующего за обдиранием обезжиривания. На самом же деле сама эта процедура и является целью: шкуру растягивают для того, чтобы её… растянуть. Мне лично приходилось наблюдать, как хорошо разбирающийся в этом охотник сделал из медведя «невыдающейся» длиной 247 сантиметров вот этого самого… трёхметрового…

Самое забавное же заключается в том, что при выделке даже нерастянутая шкура садится. Причём садится она не в соответствии со своими изначальными (до растяжки) параметрами, а как-то совершенно независимо от них. Вот и верь после этого людям…

Лично я считаю, что «гамбургский счёт» можно вести, только сравнивая длины убитых животных, от носа до хвоста, а не снятые, и тем более растянутые, шкуры.

Измерение убитого зверя и шкуры сегодня уже носит откровенно личный характер для охотника-спортсмена. Поэтому я все рассказы о трёх- и более метровых медведях выслушиваю с некоторым сочувствием к охотнику.

Дело в том, что медведь трёхметровой длины – это некий идеал, критическая отметка для охотника-спортсмена. Рассказы о трёхметровых медведях бродят по всему Дальнему Востоку, подогреваемые историями камчатских охотоведов и аутфиттеров со всех концов света.

Должен сказать, что в приватных беседах существование трёхметровых измеренных «всухую» (то есть по туше) медведей отрицают и некоторые аутфиттеры… Но ладно, оставим эту тему как весьма скользкую и практически не подлежащую проверке.

Конечно, хитростям с измерениями шкур бурых медведей далеко до фокусов с измерениями шкур крупных кошек и вообще животных, имеющих длинный хвост, но и здесь простор для хитрых манипуляций очень и очень велик.

Измерения черепов, в отличие от измерений шкур и самих убитых животных, снабжают нас более надёжным критерием для определения кондиций трофея. Правда, не стоит забывать, что размеры черепа также могут меняться. В частности, усадка костной ткани может составлять до пяти процентов через полгода после препарирования (особенно если оно производилось посредством выварки). Но всё это не выдерживает никакого сравнения с теми изменениями, которые происходят со шкурой во время съёма, обезжиривания, засолки и выделки.

Череп измеряется крупным штангенциркулем, который используется обычно в строительстве при измерениях труб среднего диаметра. Трофейное дело предполагает два измерения – наибольшей длины и скуловой ширины, причём и та и другая являются определяющими параметрами и у систематиков.

На сегодняшний день в частных охотничьих коллекциях хранится гораздо больше медвежьих черепов, чем в крупнейших музеях мира. Так почему же результаты трофейной охоты не используются в качестве основы для биологических исследований?

Ответ прост: в трофейном деле нарушается важнейший принцип любого научного исследования – объективность. В качестве трофеев сохраняются только самые крупные черепа, за счёт чего выборка теряет репрезентативность.

Дальний Восток: Камчатка и уссурийская тайга

Итак, благодаря и спортивным трофейным измерениям, и исследованиям учёных-систематиков очевидно, что медведи, как и люди, образуют несколько довольно отличающихся друг от друга подвидов, и эти подвиды сильно разнятся между собой – не столько цветом шкуры, сколько размерами тела и пропорциями черепа.

Так уж получилось, что некоторое время мне самому пришлось побыть систематиком и промерить несколько сотен черепов бурого медведя со всего Дальнего Востока и Аляски. Мне также удалось подержать в руках несколько черепов совсем уж экзотического калифорнийского гризли, некогда заселявшего весь юго-запад Штатов и обитавшего даже в мексиканской Соноре.

Итак, для того чтобы понять, в каких краях живут наиболее перспективные с точки зрения охотника-спортсмена медведи, достаточно знать, где обитают самые длинноголовые и широкоскулые из них.

На территории России с этим на первый взгляд всё абсолютно ясно. Если брать во внимание оба указанных параметра – то это Камчатка, и только Камчатка. Черепа медведей Камчатки имеют и наибольшую длину, и наибольшую ширину (кстати, и высоту тоже), потому эти «чемоданообразные» черепа являются лучшими трофеями во всей Евразии.

Однако на юге Дальнего Востока, в уссурийской тайге, обитает другой подвид бурого медведя, чьи габариты очень схожи с габаритами камчатского. Это Ursus arctos lasiotus, которого называют маньчжурским бурым медведем, – тоже очень крупный зверь, череп которого имеет такую же длину, как череп камчатского. Но, с точки зрения измерителя трофеев, этот череп имеет один существенный недостаток: он несколько уже, и за счёт этого при любой системе измерений, что CIC, что SCI, уссурийские мишки как трофеи проигрывают камчатским.

С точки же зрения организатора охот, уссурийский (или маньчжурский) подвид очень сильно проигрывает камчатскому по другому, но самому важному для аутфиттеров фактору: на этого медведя очень и очень непросто устроить гарантированную охоту с выбором трофеев. Причиной являются специфические условия юга Дальнего Востока.

Эта территория представляет собой, по большому счёту, систему невысоких, но сильно изрезанных и разветвлённых хребтиков с очень крутыми склонами. Каменистые крутые горочки сплошь покрыты смешанными хвойно-широколиственными лесами, радиус видимости в которых не превышает ста метров. В них медведя, если повезёт, видишь лишь один раз во время всей охоты, и то в течение нескольких секунд, после чего он исчезает из поля зрения с максимально возможной для него скоростью. Может, кто-нибудь когда-нибудь и сможет организовать охоту на маньчжурского медведя с выбором трофеев, но я – пас. Хотя черепа у этих зверей очень и очень неплохи… И о трёхметровых медведях охотники Уссурийского края говорят не реже, чем камчатцы. Хотя истории эти все, мне кажется, «разлиты из одного стакана».

С Камчаткой тоже не всё просто. Крупные медведи заселяют не весь Камчатский край (который включает в себя и Корякию в придачу) и даже не весь Камчатский полуостров, а только его юго-восточную часть. Поэтому когда аутфиттерские компании предлагают охоту на Камчатке, а везут группу, скажем, в Тигиль, то они везут её совсем не к тем медведям. Хотя формально вроде и не врут…

Однако Самые Большие Медведи, безо всяких сомнений, обитают на другом берегу Тихого океана.

Аляска и Кадьяк

Полуостров Аляска – это совсем не весь штат Аляска (как полуостров Камчатка – совсем не весь Камчатский край). Полуостров Аляска – это устремившаяся с юго-запада штата по направлению к России длинная стреловидная «кишка», линию которой продолжает цепочка Алеутских островов. К югу от этого полуострова, совсем отдельно, в море-окияне лежат три острова с почти непечатными названиями: Кадьяк, Афогнак и Шуяк. Именно на этих островах и обитают сегодня самые крупные медведи мира, превосходящие по габаритам даже полярных гигантов.

Размеры черепов кадьякских медведей (Ursus arctos midden-dorffi) превосходят всякое вероятие. Массивные, широкие и высокие, именно они навсегда прописались в книгах рекордов на верхних строках медвежьей части таблицы.

О размерах кадьякских медведей косвенным образом говорит следующее: на Аляске, в районе Денали, я участвовал в отлове огромного, весом 390 килограммов, десятилетнего самца. Когда мы промеряли и взвешивали этого зверя, я спросил руководителя всего мероприятия Хэрри Рейнольдса:

– И как этот зверь соотносится по размерам с кадьякскими медведями?

– Ну это примерно нижний предел размеров взрослого самца на Кадьяке.

Кроме того, полуостров Аляска и прибрежную полосу на юг, в сторону Ситхи, заселяет другая раса ну очень больших медведей – так называемый бурый медведь Далла. Этот медведь уступает кадьякскому (как ему уступают все без исключения медвежьи виды и подвиды), но примерно так, как уступает маньчжурский медведь камчатскому. При сходных габаритах тела и длине черепа медведи Далла несколько уже в скулах.

Ирония судьбы над «народной» зоогеографией заключается в том, что оба этих самых крупных подвида бурых медведей на Аляске в охотничьем просторечии называются именно что «бурый медведь» – brown bear, в то время как термин grizzly используется для обозначения вполне средних по размеру подвидов медведей из внутренних областей континента. Которые по размерам примерно таковы, как европейские бурые мишки.

Почему же американцы и другие иностранные охотники-спортсмены едут нескончаемым потоком на Камчатку? Имея у себя под боком и медведей покрупнее, и сервис попристойнее? Плюс нормальную, а не бутафорскую страховку, мирового уровня авиалинии и развёрнутую «на местах» систему обработки трофеев? Да потому, что при всё-таки сопоставимом качестве трофеев камчатские туры как минимум в полтора раза дешевле аляскинских в местах обитания самых больших медведей. (Я не имею в виду бассейн Юкона и Британскую Колумбию, где по размерам медведи такие же, как в среднем по Сибири.)

Но при этом я не представляю, какой могла бы быть система подготовки трофейных охот на бурого медведя в Приморском крае, где водятся медведи, по трофейным характеристикам сопоставимые с камчатскими.

Другие большие медведи

А существует ли у охотника-спортсмена шанс добыть достойный трофей за пределами четырёх указанных регионов мира?

Конечно, существует!

На самом деле медведи больших размеров встречаются почти во всех медвежьих народах мира – как встречаются люди баскетбольного роста среди славян и греков (хотя, заметим, среди нилотов Восточной Африки таких людей оказывается всё равно в разы больше).

Мне приходилось видеть черепа весьма достойных размеров, привезённые из бассейна Анадыря, среднего течения Колымы, из Южной Якутии. Кстати, в музее Института биологии Якутии находится привезённый из бассейна реки Чур охотоведом Вшивцевым череп бурого медведя поистине титанических размеров – длиной 44 сантиметра! Череп тот был найден на святилище эвенков, а не добыт самим коллектором, но это показывает, каких размеров могут достигать отдельные особи бурого медведя совершенно заурядных в трофейном отношении подвидов, если они обитают в глухих, неопромышляемых местах. Огромные черепа из среднего течения Енисея находятся в коллекции известнейшего медвежатника Б. Завацкого. Да и среди европейских трофеев зарегистрированы черепа длиной более 40 сантиметров. Известны медвежьи трофеи очень внушительных размеров из северных губерний России, с Алтая, из Хакасии. Однако не стоит искать рекордно больших медведей на Кавказе и в Средней Азии: среди тамошнего мелкого медвежьего народа они не встречаются, как не рождаются «баскетболисты» среди низкорослых жителей плоскогорий Анд и Тибетского нагорья. Тем не менее меня не удивят сведения о мишках с сорокасантиметровой длиной черепа, найденных практически в любом «медвежьем» месте России.

Сколько же может существовать больших медведей?

Другой вопрос, который интересует любого организатора медвежьих охот, – сколько крупных трофейных экземпляров можно получить с того или иного участка угодий.

Итак, представим себе медвежью популяцию в целом.

Это прежде всего «воспроизводящая часть» – самки с детёнышами, которые составляют от 12 до 20 процентов общего количества медведей. В трофейном отношении они – табу. Не только из-за «некондиционности», но и потому, что имеют важнейшее значение для поддержания популяции в стабильном состоянии. Далее идёт так называемый «средний класс» – молодые самцы и холостые самки, не имеющие собственных участков и свободно шатающиеся по территории. Этих среди медвежьего народа больше всего, они относительно неосторожны и часто просто напрашиваются на выстрел.

Медведи довольно быстро растут и уже в возрасте примерно пяти лет пробуют себя на роль хозяев участков. В это время они начинают достигать трофейных размеров, а расцвет сил у бурого медведя наступает где-то в одиннадцать-двенадцать лет. Медведи – хозяева участков и являются потенциальными трофеями. С точки зрения охотника, разумеется. Эти звери составляют от 9 до 20 (в самых глухих безлюдных районах) процентов от всей популяции.

Несколько упрощённо ситуацию можно определить так: каждый восьмой-десятый встреченный медведь в угодьях на охотском побережье (где мне преимущественно приходилось работать) будет размером от 7 футов (210 см). Каждый двадцатый – двадцать пятый – от 8 футов (240 см). И только один из пятидесяти может оказаться желанным девятифутовиком (270 см). Поэтому арифметика здесь не простая, а очень простая: чем больше медведей обитает в угодьях, тем больше шансов добыть рекордный трофей.

В чём я абсолютно уверен, товарищи охотники, – Самый Большой Медведь существует. Дерзайте!

Глава 3
Восточносибирский (он же гигантский) лось

Восточносибирский, он же американский, он же гигантский лось – самый крупный олень мира. И в качестве такового всегда был одним из самых желанных трофеев для охотников – и российских, и зарубежных.

Немногие знают, что лоси очень сильно отличаются друг от друга: лось финского Севера не похож на своего собрата с Енисея, а лось Приамурья будет выглядеть рядом с этими двумя своими родичами и вовсе другим животным. Но в списке трофеев совершенно особое место занимают именно лоси-исполины Колымы, Камчатки и Аляски (и вновь Камчатка и Аляска!), очень похожие друг на друга размерами, внешним видом, размахом и рисунком рогов.

Причина охотничьей любви к гигантским лосям отчасти заключается в том, что количество восточносибирских и аляскинских лосей невелико – значительно меньше количества тех же бурых медведей. Если бурых медведей на планете насчитывается около трёхсот тысяч, то гигантских лосей на свете не больше сорока тысяч особей. Из них около пятнадцати тысяч живёт на северо-востоке России – на территориях Чукотки и Корякии, в Магаданской области и в северо-восточной Якутии.

Гигантские лоси Колымы и Аляски имеют общую «историческую родину». Она располагалась там, где сегодня бушуют волны Берингова моря. Когда-то на этом месте была суша, которую у палеогеографов принято называть Берингией. По территории Берингии текла гигантская река – наподобие нынешних Енисея и Лены, одним из её притоков был современный Анадырь, а другим – современный Юкон. Именно в бассейне этой великой не существующей ныне реки и возникла раса лосей, которых сегодня принято называть гигантскими.

Первым на сходство лосей Колымы и Аляски обратил внимание знаменитый российский оружиевед Сергей Бутурлин. Во время своей колымской экспедиции он положил более двухсот лосей из изготовленного по специальному заказу лучшим и самым дорогим мастером Санкт-Петербурга Фёдором Мацкой ружья «парадокс» 24-го калибра².

Восточносибирский лось – самый большой олень мира.

К слову, непосредственно на полуострове Камчатка гигантские лоси появились лишь недавно. Их акклиматизировали там специалисты ЦНИЛ Главохоты РСФСР в начале восьмидесятых годов XX века. И лосей в долину реки Камчатки они привезли из бассейна Анадыря. Поэтому у учёных мужей этот подвид лося принято называть не гигантским и не камчатским, а восточносибирским. И носит он на латыни имя того самого лосебоя Бутурлина – Alces americana buturlini.

Живой вес гигантского лося колеблется от 450 (взрослая самка) до 810 килограммов (огромный самец). Размах рогов достигает 193 сантиметров, суммарное количество отростков на обеих лопатах может достигать 38–40. (Тут же должен заметить, что, насколько известно, ещё никому – повторяю, никому – не удалось добыть сохатого с двухметровыми рогами.)

Так что восточносибирский, или гигантский, лось – совершенно отдельная лосиная раса, обитающая на очень ограниченном участке России. Этот лось заселяет бассейны рек Анадыря, Пенжины, Верхней и Средней Колымы и Индигирки, а также, с недавних пор, и полуостров Камчатка.

Причём даже Колыма заселена гигантским лосем далеко не равномерно. Раса гигантских лосей обитает только в среднем и нижнем её течении – в Якутии и сопредельных районах Магаданской области. А верховья Колымы населены другими лосями, которые являются промежуточной формой между восточносибирским и уссурийским сохатыми. Эти лоси, которые не представляют большого интереса для охотников за трофеями, обитают и на реках охотского побережья западнее и южнее Гижиги.

Безусловно, в далёкие времена, когда человечество было ещё юным, на Земле обитали олени и покрупнее. Например, ирландский торфяной олень, рога которого находят в торфяниках Северной Европы. Некоторые пары этих рогов достигают размаха почти три метра! Каково зверю было жить с такой короной, непонятно. А сегодня ни спросить, ни даже посмотреть – не у кого. Палеонтологи в реконструкциях дают нам довольно нелепый портрет этого зверя. Но кто их, этих палеонтологов, знает – по-моему, в каждом человеке, который берётся восстановить внешний вид зверя и даже рассказать вам о его жизни по какой-то отдельной части его тела, всегда прячется шутник, а если повезёт – то и немного карикатурист.

Словом, торфяные олени жили где-то тридцать-десять тысяч лет тому назад. А потом вымерли вместе с мамонтами, шерстистыми носорогами и прочими гигантами ледниковой эпохи.

А вот лось остался.

Когда лось «крепко встаёт в кусты», это даёт ему возможность отбиваться от небольших хищников, в частности волков.

Я не согласен с теми, кто находит сохатого некрасивым. Во-первых, в лосе довольно много мяса, что само по себе делает его привлекательным для заинтересованного человека. Во-вторых, лось удивительно изящно двигается – каждый, кто наблюдал, как он с грацией балерины перешагивает через непроходимые кочки высотой взрослому мужчине по пояс, мог в этом убедиться. Наконец, силуэт лося, состоящий из изломанных линий и расплывчатых пятен, очень напоминает изысканный модернистский рисунок.

И в-последних… Как говорится, «размер тоже имеет значение».

Сила лося

Мой отец, экспедиционник с более чем пятидесятилетним стажем, утверждает, что лось – один из самых опасных зверей нашего края.

Опасный, так сказать, «в потенции»: реальных случаев нападения не раненого лося на людей не зафиксировано. Однако если сохатого не на шутку «зацепить»…

Восточносибирский лось в оборонительной позиции.

Только в исключительных случаях медведь и даже волчья стая рискуют связаться с крупным быком-сохатым. Удары копыт лося смертельны не только для волка, но и даже для хозяина тайги – медведя. Поэтому даже большой медведь старается не связываться с крупным быком. Исключение он может сделать только в двух случаях: когда лось пасётся на озёрах и глубоко опускает голову в воду в поисках особо вкусных растений и весной – догоняя его по твёрдому насту. Более лёгкого медведя на его широких лапах наст держит, а под копытами лося проваливается, и тот вязнет по самое брюхо.

Интересно, что лось бьёт всеми четырьмя копытами во все стороны, но никогда – прямо назад, в отличие от лошади, которая лягает именно назад. Пословица говорит: «Бойся собаку спереди, лошадь сзади, а человека со всех сторон». Так вот лося – со всех сторон, кроме как сзади. Правда, при этом стоит иметь в виду, что атакованный лось крутится на месте, подобно волчку, поэтому всё равно опасен, с какой стороны к нему ни подойди.

Когда лось попадает копытом в другого зверя, например медведя, он пробивает в нём практически дыру насквозь. Раны от таких ударов смертельны. Зоолог В. Правосудов в 1985 году нашёл на реке Яне мёртвого медведя с такой раной. Недалеко от него находилась израненная лосиха с малышом. Мне известны ещё два случая, очень похожих на этот.

Для защиты от волков сохатый разработал две тактики. Одна основана на его очень высокой увёртливости: он находит место, где может долго топтаться, не проваливаясь, и всё время крутится на нём, стараясь не подставляться сзади. Другая тактика говорит о его силе. При встрече с волчьей стаей он забивается в такие густые ольховые или ивовые заросли, среди которых хищникам даже не повернуться. Сам же лось крутится среди толстых, толщиной в ногу человека, стволов совершенно свободно, как среди травы, и способен отражать нападение со всех сторон.

Сложности охоты

В принципе, сам процесс охоты на лося не очень сложен, особенно в период гона. Самец часто теряет всякую осторожность, он идёт на звук, причём это отнюдь не обязательно звук, похожий на голос коровы или другого быка. Лося может привлечь треск бензоэлектростанции, шум пилы-ножовки или звук топора. Кроме того, бык хорошо заметен из-за огромных рогов, которые носит на голове. Очищенные лопаты блестят на солнце и в мелкой растительности выдают этого зверя в буквальном смысле с головой.

Тополёво-чозениевые леса – самое высокопродуктивное лосиное местообитание.

Сложности охоты на лося связаны не с особенностями его поведения, а с трудностями преимущественно технического характера. Дело в том, что восточносибирский лось обитает в районах, максимально удалённых от воздушных и автомобильных трасс. Повсеместное распространение всепроходимых грузовиков «Урал» и сеть зимников очень сильно сократили и без того неширокую область распространения этого зверя. Наконец, некоторые злые языки утверждают, что значительное количество рекордных лосей, добытых камчатскими компаниями якобы в бассейне Пенжины, на самом деле отстреляны на труднодоступных для охотнадзора территориях Чукотки и Магаданской области, куда охотники доставляются вертолётами. Так что последним убежищем гигантского лося России служат глушайшие долины труднодоступнейших рек региона. Там, куда не пройдёт «Урал» с грузом для прииска или старательской артели, не поднимется лодка от ближайшего посёлка и ни при какой заправке не дотянет разбойничий камчатский вертолёт с девятью-десятью стрелками на борту.

Охота на лося

Само по себе изобилие сохатых не является стопроцентной гарантией добычи первоклассного трофея. Чаще всего попадаются на глаза самки и небольшие самцы. Около восьмидесяти процентов от общего числа зверей – животные нетрофейных кондиций. Кроме того, большой лось – совершенно не обязательно обладатель больших рогов. Как раз наоборот: рекордные «короны» носят самцы-«середнячки».

Узкие речные поймы – идеальное место для поиска гигантских лосей.

Что касается использования в трофейной охоте собак, я, в отличие от подавляющего большинства охотников, считаю их ненужным и даже вредным довеском. Дело в том, что по-настоящему большой лось, равно как и по-настоящему большой медведь, не раздумывая, «на махах» уходит от собак. Кроме того, во время гона рядом с быком обычно находятся корова и молодой лосёк – так называемый «подсох». Они-то и увлекаются снующими вокруг них мелкими лающими тварями. Кроме того, в по-настоящему диких местах довольно обычно убивать достойный трофей прямо из лагеря, а присутствие в лагере собак распугивает всех зверей в радиусе полукилометра вокруг.

Ленточные леса – места обитания гигантских лосей.

Охота на лосей – это прежде всего охота «на слух».

Лось, особенно крупный рогач-сохатый, – вообще-то животное довольно громкое. Он хрустит копытами о гальку, он шуршит шерстью о кусты, он фыркает и сопит, он, в конце концов, стучит рогами о стволы кустов и деревьев. Даже осторожно идущего по тропе сохатого внимательный человек в безветренную погоду способен услышать шагов за семьдесят. Кроме того, во время кормёжки он с довольно большим шумом обламывает ветки. Вообще-то, в лосиных местах достаточно пройти километра три по островам пойменного леса, осматриваясь и прислушиваясь, чтобы хотя бы один раз засечь лосей на кормёжке. Хруст веток в тихую погоду слышен издалека, и осторожный человек, ориентируясь по нему, может подобраться к пасущимся животным довольно близко. Но при этом надо помнить, что лоси в это время по одному обычно не ходят, и, подкрадываясь на хруст, иметь в виду, что в любой момент вы можете спугнуть другого сохатого или лосиху, которых не слышно, потому что они на отдыхе.

Лосиха с детёнышем.

Я двигался сквозь высокий сырой лес в среднем течении реки Омолон – одного из притоков Колымы, последней великой реки сибирского Севера. Двигался практически бесшумно: волглая листва под ногами, обутыми в сапоги с подошвой из мягкой резины, гасила звук моих шагов, а суконная куртка и хлопчатобумажные штаны не издавали ни малейшего шороха. Тем не менее приходилось очень внимательно следить, чтобы не наступить на ветки, которые могут хрустнуть под ногами. Для этого я при каждом шаге очень аккуратно вдавливал ногу в листву, пока не ощущал твёрдое сопротивление почвы. Или пока не чувствовал подошвой пружинящую ветку, после чего быстро убирал ногу и искал другое место, чтобы опустить на него ступню.

Ветки трещали метрах в ста пятидесяти от меня.

Судя по звукам, в чаще омолонской урёмы кормился лось, причём не один и даже не два. Скорее всего, там стояли рогач с самкой и, возможно, прошлогодний детёныш.

Три дня назад со склона нависшей над рекой сопки мне удалось увидеть самца с роскошной короной рогов размахом не меньше ста шестидесяти сантиметров. Но пока я спускался вниз и ориентировался в сплетении спрятанных среди леса проток, сохатый уже успел уйти довольно далеко. По крайней мере, следы его потерялись среди множества других лосиных следов, оставленных этим и другими многочисленными в здешних местах лосями.

Вчера же вопреки всем законам природы (а был самый конец сентября) начался мокрый снег, неожиданно перешедший в дождь.

И мои надежды подманить этого лося рёвом разом сошли на нет. Поскольку лоси Северо-Востока практически не ревут и не идут на рёв в плохую, тем более влажную и тёплую погоду. Но влажная и тёплая погода давала мне другой, очень важный шанс – шанс на успешный подход к зверю во время кормёжки.

Лось, зверь довольно громкий, больше всего шума издаёт как раз во время кормёжки: звук обламываемых им веток в тихом лесу раздаётся очень далеко. Услышав в одном месте треск более двух веток подряд (а этот хруст слышен почти за полкилометра), вы понимаете, что с очень большой вероятностью подошли к кормящемуся лосю, а то и группе лосей.

Здесь начинается собственно охота. Охота такая же увлекательная, как охота на глухарином току, только гораздо более сложная и ответственная.

Большой сохатый в густом лесу.

Дело в том, что лось хоть и производит довольно много шума сам, но отнюдь не глохнет при этом, как глухарь. Напротив, его большие уши, как радары, всё время сканируют пространство на триста шестьдесят градусов.

Кроме того, как я уже говорил, лоси стараются держаться группами. А наиболее шумным является, естественно, самый большой и самый рогатый из них. К нему и крадётся охотник, ориентируясь на треск веток и другие сопутствующие звуки. Но при этом довольно часто по дороге неожиданно натыкается на лосиху или её годовалого отпрыска, которые тут же поднимают тревогу— и вся лосиная семья уходит в чащу…

Вот и сейчас краем глаза я усматриваю какое-то движение справа. Замираю, скашиваю глаза и вижу лосиху средних размеров, медленно ощипывающую куртину ивняка. Она меня не замечает, но это ненадолго: достаточно мне шевельнуться, как её чуткие уши предупредят её о появлении постороннего.

От меня до лосихи, или, как зовут самок сибирские промышленники, коровы, метров семьдесят. А шум, производимый самцом, раздаётся где-то метрах в ста впереди, в непролазной чащобе.

Я рискую и делаю шаг вперёд. Но неприятность приходит ко мне совсем с другой стороны. Оказывается, пока я косился на лосиху, за мной наблюдал молодой лось – её детёныш, который так же, как и я, замер, но уже слева от меня, в тридцати метрах. Двигаясь очень тихо, я попал прямо в середину кормовой площадки лосиной семьи, и теперь все звери разом насторожились и встали.

Первой не выдерживает корова. Она издаёт странный стрекочущий звук – и лес сразу же взрывается треском и грохотом. Лоси – довольно скрытные животные, но вот что-что, а тихо бегать в лесу они не умеют. Впереди убегает от меня самец – с силой летящего сквозь чащобу падающего дерева, слева и справа наутёк бросаются самка с детёнышем. На мгновение я вижу впереди огромные блестящие от влаги рога, и… Всё стихает. Сегодня – не судьба.

В ряде случаев лосей можно разглядеть днём со склона какой-нибудь возвышенности и затем, определив их предположительное местонахождение, попытаться добыть тем или иным способом. Охоту с подхода, описание которой я здесь привёл, практикуют лишь единицы, и её нельзя назвать рекомендованной для добычи трофейного зверя. Прежде всего потому, что при трофейной охоте стрелки подходят к зверю вдвоём – спортсмен и сопровождающий. А значит, производят вдвое больше шума, благодаря чему звери скрываются раньше, чем их успевают заметить.

Тундровый лось

Я вспоминаю один интересный эпизод, который мне пришлось пережить в чукотской тундре в середине лета.

Наш смешанный отряд (три геолога и я, биолог) работал в окрестностях озера Эльгыгытгын – то ли метеоритного, то ли вулканического кратера в центральной части Анадырского нагорья. У нас имелись два карабина Мосина и одностволка 20-го калибра. В озере в изобилии водились гольцы, а к его берегам регулярно подкочёвывали стада диких северных оленей, так что мы надеялись, что без подножного корма не останемся. Однако…

Голец в озере первые три недели нашего пребывания не желал брать никакую ведомую нам приманку, а олени забыли подкочевать, оставив нас наедине с ящиком свиной и ящиком говяжьей тушёнки.

Через две недели вышедшие на маршрут геологи вдруг вернулись с радостными возгласами «Сохатый!».

Учитывая, что до ближайших мест обитания лосей было около ста двадцати километров, я усомнился. Но, выскочив из домика, увидел маячащее в долине Энмываама бурое пятно с характерной головой-«чемоданом» и бурым горбом посреди туловища.

Рассыпавшись цепью поперёк долины, мы сделали попытку подойти к зверю. Но не зря у сохатого за спиной были эти сто двадцать километров! Презрев все наши усилия подойти к нему в мелких зарослях тундрового ивняка (максимум пятьдесят сантиметров высотой), он вышел на совершено открытые щебнистые горные склоны и с прытью, сделавшей бы честь любому северному оленю, умчался горной тундрой куда-то в даль светлую.

Убегающий по снегу.

Иногда кажется, что водных преград для сохатого не существует: он способен переплыть самые широкие реки Сибири.

Расстроенные геологи вернулись в домик и стали снова собираться на маршрут.

Я же присел на кочку и немного подумал.

Понятно, сохатого мы подшумели. Что немудрено такой толпой на открытом месте, да в придачу зверь настёганный. Однако что лось станет делать дальше? В ближайших окрестностях было всего два подобия леса – та полоса кустарника, в которой сейчас сидел я, и ещё одна, похожая, где-то в паре километров отсюда, за небольшой сопкой. Вся остальная территория представляла собой унылую хрусткую мелкую щебёнку, лишь местами поросшую серым сухим ягелем.

«Однако скучно ж сохатому без кустов», – сказал я себе и двинулся к известному мне «оазису».

Но двинулся не просто так, а с умыслом – чтобы аккуратненько выглянуть из-за перегиба и, не вставая в полный рост, осмотреть кустарничковый остров.

И что вы думаете? Едва я окинул взглядом этот уголок «недо-тундры», как узрел всего в трёхстах метрах от меня торчащие среди кустов горбатую спину и уши.

Нам очень хотелось мяса, и я решил не рисковать – лёг и с упора выделил в зверя, уложив его одним выстрелом на месте.

Так сколько же гигантских лосей существует сегодня?

Со времён своего появления в 1648 году на Северо-Востоке русский мужик стрелял лося. Причём делал это довольно успешно.

На Анадыре первые казачьи ватаги появились в 1650 году; по их «сказкам» и «отпискам», они добывали до двухсот лосей за год.

А в конце XIX века путешествовавший по казённой надобности в Анадырском крае полковник Олсуфьев уже не застал лосей в бассейне этой реки. Понемногу лоси стали там появляться в середине XX века. А во второй половине этого же столетия случился резкий скачок их численности на окраине ареала.

В начале семидесятых годов мой отец, учитывая лосей с самолёта на том же Анадыре, определил их численность в четыреста особей. Спустя почти пятнадцать лет, в 1984 году, мне самому пришлось принимать участие в аналогичной работе. И лосей было уже в десять раз больше – около четырёх тысяч!

Сегодня, как уже было сказано выше, на северо-востоке Сибири обитает около пятнадцати тысяч голов гигантского лося. Из этого поголовья только около десяти процентов можно считать годными в качестве трофея. Так что трофейный потенциал этого подвида лосей в Евразии очень и очень ограничен. И, что характерно, расположен этот потенциал в самых труднодоступных районах одного из самых малонаселённых регионов мира.

В летнее время лоси находят убежище от кровососов и корм в потаённых таёжных озёрах.

Молодой лось на пустоши.

Чем стреляют гигантского лося востока России

Мало того что русский мужик почти четыреста лет стрелял гигантского лося довольно успешно, он ещё и стрелял его чем попало. Кремнёвые фузеи ватаг Михайлы Стадухина и Федота Попова (того самого, в отряде которого служил Семён Дежнёв), как и большинство сибирских ружей того времени, были относительно небольшого для той эпохи калибра – не более 5–7 линий. Объяснялось это тем, что свинец вдалеке от, как бы их сейчас назвали, баз снабжения был практически недоступен передовым отрядам. Более того, именно по причине экономии свинца местные жители вполне успешно добывали лося копьём и ловили в петли.

Вообще, гигантский лось значительно уступает в крепости на рану и выносливости не только таким признанным чемпионам, как кабан и медведь, но даже северному оленю и своему же собрату – европейскому лосю. Его останавливает пуля из любого более-менее подходящего патрона, пришедшегося по убойной зоне. Более-менее подходящим патроном я называю современные патроны калибра от 8,5 мм с начальной скоростью пули от 650 м/с и весом от 15 г. Естественно, первым в ряду таких патронов я назову распространённый во всём мире 9,3x62, имеющий огромное количество вариантов снаряжения. Лично я рекомендую использовать для этой охоты патроны с пятнадцатиграммовыми пулями и начальной скоростью около 800 м/с. Дело в том, что в местах обитания лося – поймах рек с обширными пространствами гальки и пустошами, покрытыми невысоким ивовым подростом, – может статься стрелять зверя и на восемьдесят, и на триста метров.

Сегодня у охотников-спортсменов, приезжающих добыть гигантского лося, очень популярен патрон.338 Winchester Magnum. Это тоже очень хороший выбор, обеспечивающий высокую мощность при относительно настильной траектории. Лучшими пулями для стрельбы не только лося, но и вообще всех крупных зверей на востоке России я считаю TUG, Evolution и цельнометаллические пули Barnes.

Что касается патронов повышенной мощности, которые, по мнению многих охотников, обладают эффектом overkill (например, 375 Н&Н Magnum, 416 Rigby и т. д.), то я, конечно, приветствую желание охотников стрелять зверя оружием под патрон с максимальной поражающей мощностью, но…

Лось-подросток в начале зимы.

Здесь есть сразу несколько «но».

Во-первых, эффект overkill, по моему скромному мнению, существует лишь в охотничьем воображении. При достижении патроном определённой мощности для стрельбы в какого-то определённого зверя радиус зоны гарантированного поражения, требуемого для остановки зверя, меняется совсем незначительно или не меняется вообще. Короче, стреляный по брюху лось уйдёт километров на пять как с патроном.30–06 Springfield, так и с.416 Rigby. В то же время при попадании в район сердца (если оно не будет задето) битый.30–06 Springfield лось пробежит 400 метров, а битый.416 Rigby – упадёт на месте. Но он точно так же упадёт, будучи стрелян и 9,3x62, и.338 Win. Mag. Кроме того, патроны большого калибра и повышенной мощности дороже. И даже если цена патрона для охотника-спортсмена не имеет решающего значения, то уж тренировки с определённым ружьём под необходимый патрон это значение имеют. А тренировки с оружием под 9,3x62 и под.375 Н&Н Magnum имеют очень большую разницу в физической подготовке!

Из чего в лося стрелять не стоит

Но вот из чего в гигантского лося стрелять явно не стоит – так это из оружия под патрон калибра менее 6,5 мм.

Я вспоминаю эпизод, когда один мой знакомый в бассейне Омолона удил хариуса, а рядом с ним лежал карабин «Барс», заряженный патронами «Олень» – с цельнооболочечной пулей весом 2,5 г и начальной скоростью 1110 м/с. Через перекат, в шестидесяти метрах от него, он увидал неторопливо переходящего реку большого самца лося.

Он несколько раз выстрелил из карабина этому лосю в середину шеи. На первый взгляд сохатый даже не шелохнулся – он несколько раз дёрнул шкурой в месте попадания пуль и так же неторопливо скрылся в зарослях. Мой знакомый прошёл по его следу полкилометра, но убедился в том, что зверь ведёт себя так, будто цел и невредим, и бросил это занятие. На следующий день он вытропил этого лося с двуствольным ружьём 16-го калибра и добил его на лёжке.

При разделке обнаружилось, что все вчерашние пули попали в круг на шее зверя радиусом в ладонь. Шея представляла собой одну сплошную гематому – видимо, от последствий гидроудара. И что же? Ни одна пуля не дошла до позвоночника!

Используйте надлежащее оружие надлежащим образом – и удача вам улыбнётся!

Глава 4
Снежный баран

Прохлада и раннее утреннее солнце делают воздух необычайно прозрачным. Эту прозрачную чистоту бессмысленно сравнивать с чем угодно на свете: ни алмаз, ни вода, ни стекло не оставляют такого ощущения. Мягкие пологие солнечные лучи словно облизывают каждый камень, каждое дерево, каждый бугорок, любую неровность рельефа – и весь пейзаж выглядит как никогда объёмным и будто подсвеченным изнутри.

Это время – лучшее для поисков диких животных и наблюдения за ними. Те же солнечные лучи, придающие дополнительную объёмность всему сущему, совершенно специфически подсвечивают шерсть зверей и перья птиц, и они на фоне раскинувшейся панорамы кажутся какими-то фантастическими существами.

Территорию, которую я сейчас оглядываю с высоты, у геологов принято называть Страной Камня. Юго-восточные хребты Колымского нагорья – часть мощнейшей горной системы хребтов Черского. Речные долины здесь располагаются на высоте восьмисот метров над уровнем моря, вершины хребтов поднимаются над ними не больше чем на шестьсот-восемьсот метров. Основной пейзаж здесь – мрачная горная пустыня с тёмной шерстью кедрового стланика в понижениях и редкими стволами лиственницы на обширных пологих предгорьях, покрытых белым хрустким лишайником. На первый взгляд здесь не живёт и не может жить никто крупнее мыши, ну пусть не мыши, а пищухи-сеноставки – зверька размером с мелкую крысу, издающего резкий свистящий писк. К слову, эти зверьки – и не грызуны даже, как можно было бы предположить по их внешнему виду, а довольно близкие родственники зайцев. Эдакие микрозайцы.

Вот и сейчас один из этих «микрозайцев» выглянул в каменную щель в пяти метрах от меня. Я не шевелюсь. Мордочка исчезла, а через пару секунд этот же зверёк выскочил с другой стороны валуна, быстро вскарабкался на вершину и уселся на ней, впитывая всем тельцем каждую каплю падающего на него солнечного света.

Баранья страна.

Я неподвижен. Вообще, здешние места творят с тобой странные вещи: достаточно присесть на секунду на какой-нибудь кусок скалы, как ты ощущаешь, что сам превращаешься в камень. Мысли становятся мудрыми и неторопливыми, движения сами собой сводятся к такому минимуму, что хочется сказать – к нулю. Но при этом обостряются чувства – зрение, слух, обоняние, – как будто на их работу уходит неизрасходованная энергия тела. Поневоле начинаешь думать: а вдруг все эти мистические фигуры – скальные останцы, вертикально стоящие пики, кекуры – окаменевшие со временем живые существа, энергия которых ушла в некий внутренний мир, создаваемый этими горами… Поневоле берёт оторопь, когда думаешь, что же они здесь повидали и услышали…

Я продолжаю сидеть совершенно неподвижно, так, что очень чуткий ко всему на свете пищуховин продолжает воспринимать меня как часть пейзажа. На самом деле я очень, очень активен, просто приложение моих сил, моего внимания находится очень далеко – километрах в полутора отсюда.

На пологое плечо ничем не примечательной сопки выползло с десяток светло-коричневых «муравьёв».

Муравьями они, конечно, кажутся в бинокль – Nikon «на один сезон» с десятикратным увеличением, сделанный в Китае. Сейчас он отрабатывает свою последнюю поездку, после чего уйдёт на заслуженный покой в склад моего охотничьего снаряжения. Кроме того, объектов моего внимания не десять, как мне казалось, когда они двигались плотной группой один за одним. А сейчас звери рассыпались по светло-серому с лёгкой прозеленью бугру, удивительно похожему на хорошо заплесневевшую горбушку чёрного хлеба, и я могу их сосчитать.

Восемь.

Я продолжаю смотреть.

Гигантский масштаб местности принуждает думать макрогеографически. В ста пятидесяти километрах к востоку от меня Охотское море, а примерно на таком же расстоянии к западу – долина великой реки Колымы. В такие ясные прохладные дни осеннего антициклона воздушные потоки здесь очень труднопредсказуемы: сталкиваются воздушные массы, идущие с побережья и из глубины континента. Но, скорее всего, ближе к вечеру воздух нагреется и будет подниматься снизу, поэтому при подходе мне лучше всего придерживаться господствующих высот.

Однако здесь меня подстерегает другое, серьёзное препятствие. Похожие издали на муравьёв звери, к которым я собираюсь подходить, руководствуются, особенно при поиске врагов, зрением, а не обонянием…

Эти звери – снежные бараны.

Я поднимаюсь с камня, и испуганный пищуховин спрыгивает со своего «постамента», издав возмущённый звенящий писк.

«Иной» копытный зверь

Когда мне приходится объяснять другим охотникам все сложности охоты на снежного барана, я чаще всего использую внедрённый в нашу речь фантастом Лукьяненко термин «иной». Правда, «иным» этот зверь является лишь по отношению к подавляющему большинству нашей северной дичи, которая привыкла рассчитывать в основном не на зрение, а на обоняние и слух. В этом плане баран гораздо ближе нам, приматам: у него, выражаясь словами замечательного зоолога Ф. Б. Чернявского, «к глазам привязан бинокль». Даже более того – бинокль сам по себе подразумевает ограниченный обзор, а выпуклые огромные бараньи глаза, безусловно, имеют такое же поле зрения, что и у человека. При этом обоняние у барана развито не очень хорошо. Тот же Чернявский утверждал, что в определённой ситуации к этому зверю можно подходить даже по ветру, если не попадаться ему на глаза, конечно. С осторожностью, конечно, но подойти можно. Я не Чернявский, который четыре полевых сезона прожил бок о бок с баранами на Корякском нагорье, поэтому так подходить не рискую. Стараюсь учитывать все факторы. Все факторы, как правило, учесть не удаётся, но стараюсь по максимуму. А по максимуму – это значит, надо проложить маршрут подхода к группе таким образом, чтобы выйти на неё по возможности сверху и производить при этом как можно меньше шума. Ибо если Господь или Мать-Природа (уж кто там кому ближе – не знаю) и обделил (а) этого зверя нюхом, то уж в слухе ему точно не отказал(а).

Мир снежных баранов.

Но, на беду снежного барана, есть у него и другая особенность – та самая, которая делает его для неторопливого и внимательного человека дичью достаточно доступной. Дело в том, что этот зверь очень консервативен. И обитает на крайне ограниченной территории. Он (я говорю о взрослых баранах – молодёжи это не касается) занимает какой-нибудь маленький горный узелок, иногда – систему отрогов горного узла, иногда – несколько километров скалистого морского берега. Поэтому-то баран и пострадал больше всех прочих при столкновении с представителями человечьего племени бродяг. Если стойбище оленеводов или лагерь геологической экспедиции располагались возле горного узла, населённого баранами, то за короткое время люди изводили всех обитателей ближайших скал подчистую. Особенно гибельным для баранов было сочетание такой экспедиционно-съёмочной партии с вертолётом Ми-4. Собственно, именно этой комбинации мы обязаны катастрофическим снижением численности снежного барана на Северо-Востоке в шестидесятые-семидесятые годы.

Однако консерватизм барана не только в ограниченности территории обитания. Этот зверь осваивает настолько малопитательный растительный корм, что при пастьбе способен оставаться на одном месте чрезвычайно долго. В плане освоения территории он являет собой полную противоположность северному оленю:

у баранов малочисленные группы живут всю жизнь на одном месте, там рождаются, размножаются, там же и умирают. Поэтому, выйдя на пастбище поутру (а баран, как и северный олень, – дневной вид), он постарается получить с этого пастбища максимум. Что значит – с девяностопроцентной вероятностью останется на нём до самого вечера.

Это и есть второй ключик к успешной охоте на нашего зверя.

Сейчас семь часов утра, но я никуда не тороплюсь. Я осматриваю соседние склоны, изучаю пути подхода, думаю, в конце концов. Практика показывает, что подход к баранам на хороший выстрел может продолжаться целый день, всё равно они останутся в радиусе трёхсот метров от того места, где ты заметил их утром. Главное – не торопиться.

Одна из главных помех при выходе на заранее присмотренное стадо баранов, будь то стадо рогачей (в американской традиции – «пул холостяков») или маточное стадо, – это наличие неподалёку другой группы этих животных, которую вы просмотрели. А просмотреть барана несложно. В местах его обитания в высокогорье отсутствует не только древесная растительность, но и кусты (на морском побережье это не так, но о баранах охотского берега наш разговор ещё впереди), зато хватает узких закрытых долин ручьёв, скал, изломов и цирков. Как сказал Г. Федосеев о подобных местах, «застывшие судороги Земли». При этом ваша возможная добыча вполне может находиться в радиусе досягаемости сигнализации этих не обнаруженных вами баранов. Так зачастую и получается: трудишься целый день, ползаешь по чёрт его знает каким крутякам, оказываешься уже метрах в пятистах от выбранного стада – как вдруг, буквально из-под самых ног, лёгкими скачками выносятся три или четыре овцы с ягнятами, выстраиваются в линию и перемахивают соседний отрог – только пыль столбом и мелкие камешки из-под копыт. Откуда они взялись?

«Пул холостяков».

Срочно выглядываешь туда, где ещё ну вот десять минут назад спокойно паслись вожделенные рогачи, – и что же? А ничего, только ветер посвистывает, клоня скудные северные злаки…

Стадо настороже

Вообще, система сигнализации у снежных баранов развита настолько хорошо, что я склонен объяснять её только вмешательством свыше или, на худой конец, особо жёстким естественным отбором.

Ну во-первых, над пасущимся стадом или группой холостяков всегда стоит «часовой». Это баран, который постоянно занимает верхнюю точку и поглядывает по сторонам.

Во-вторых, пасущиеся бараны, как правило, поглядывают в разные стороны. Большие знатоки бараньей охоты утверждают, что все звери имеют свой сектор обзора, но я в этом сомневаюсь.

Насторожились.

Ибо это противоречит тем наблюдениям, о которых я буду говорить в дальнейшем. Но фактом является то, что все бараны время от времени поднимают голову и оглядываются. Как только кто-либо из группы замечает что-либо подозрительное (а торчащую из-за камней голову человека баран видит метров за пятьсот), этот зверь поднимается и издаёт очень короткую дробь копытами. Иногда эта дробь бывает столь коротка, что я даже не до конца уверен, происходит ли это всякий раз при объявлении «тревоги второй степени». Возможно, достаточно одному зверю резко подняться, как всё стадо встаёт и замирает. Здесь бараны обычно пялятся в том же направлении, что и встревожившийся первым зверь, но уши сканируют всё окружающее пространство. Наконец кто-то из зверей приходит к выводу, что тревога была напрасной, – и примерно половина стада минуты через четыре возвращается к своим делам, а остальная его часть может пробыть в «режиме готовности к бегству» до получаса. Об этом долгоиграющем эффекте тревоги тоже нужно помнить обязательно. При малейших признаках встревоженности баранов необходимо замереть на месте, лучше – приготовиться к достаточно долгому ожиданию. Ну и после того, как всё стадо более или менее успокоится, лучше постараться уйти из места своего обнаружения и продолжить обход.

Правда, это возможно только тогда, когда вы ещё не приступили к собственно скрадыванию, а находитесь в стадии предварительного подхода. В любом случае подход к баранам – занятие для очень терпеливого человека.

Я знаю одного замечательного охотника, латвийского фотохудожника Андрейса Вайводса, который первую сотню добытых снежных баранов «взял» из двустволки ТОЗ-БМ 16-го калибра. Он подкрадывался к стаду на расстояние тридцати-сорока метров и иногда успевал взять двух и даже трёх животных за один подход. Когда я его спросил, сколько времени это у него занимало, он ответил: «Бывало, целый день подходишь – с темноты до темноты. И чем ближе, тем медленнее – двести метров иногда несколько часов ползёшь. Бывает, замёрзнешь, как собака, думаешь – вот, уже пора, вскакиваешь и подбегаешь вперёд, при этом стреляешь. Метров десять можно выиграть». Один ствол Андрейс заряжал картечью, другой – пулей Бреннеке или Блондо: из его ружья они летели лучше всего остального.

Из жизни баранов

Человек, хотя бы немного знакомый со снежными баранами в природе (или даже просто внимательно читавший литературу об этих животных), определяет места их возможного обитания с полувзгляда. Естественно, большая часть Колымского или Анадырского нагорья предстаёт перед ним как нагромождение невысоких каменистых гор, словно нагребённых пьяным бульдозеристом из серого и желтоватого щебня. Только в роли бульдозериста выступали многочисленные мелкие ледники Северо-Востока. Там, где располагался так называемый узел ледника, обычно возвышаются острые уступчатые горные гребни. Именно на них накапливались массы снега, смерзавшиеся потом в «тело». И это ледниковое тело начинало ползти по долинам, погребая под собой мелкие отроги и уступы, выглаживая их, будто утюгом.

Так вот, о баранах. При осмотре раскинувшейся перед вами гигантской горной страны вы сперва стараетесь углядеть на ней зелёные или хотя бы серые либо жёлто-коричневые пятна, которые свидетельствуют о наличии травянистой растительности. Это и будут горные луга – основное место обитания снежного барана.

Мелкая камнеломка – типичная пища снежного барана в Стране Камня.

Называя эти крутые, поросшие редкими травинками участки склонов лугами, мы, конечно, довольно сильно преувеличиваем. Любого жителя Главного Кавказского хребта или чабана с тянь-шаньских джайляу при виде этих «лугов» неминуемо хватит сердечный приступ. Но именно эти скромные травостои в летнее время привлекают к себе баранов. Зимой им приходится довольствоваться гораздо более скудной диетой.

Вообще, зимняя жизнь снежного барана – это отдельная история. Начать хотя бы с того, что именно зимой – с конца октября по январь – у этих зверей сезон любви. Сезон любви в Северной Якутии или на средней Колыме в ноябре-декабре – видимо, на самом деле нечто совершенно экстремальное. Особенно если учесть, что он проходит в горах. И не просто в горах, а там, где остаются куски чистого от снега грунта. «А почему они там остаются?» – можете спросить вы совершенно закономерно. А потому, что по этим гребням и увалам постоянно гуляет сильнейший ветер. Так что ни ветер, ни мороз, ни снег не в состоянии остудить горячую страсть баранов к продолжению рода.

А питаются бараны в это время ягелем, мелкими кустарничками и морожеными былинками не съеденных за лето трав.

Но это зимой. Летом же, как я говорил выше, местонахождение этих зверей угадывается по мягким зелёным лугам, продольными языками протянувшимся вдоль горных склонов. Иногда эти луга питаются водой из лежащих на горах снежников. Так что местонахождение баранов можно в самом первом приближении прикинуть по оставшимся с весны грязно-белым пятнам, «зависшим» на крутоярах.

Но здесь есть одна очень важная деталь.

Одних лугов недостаточно для того, чтобы данный участок сопки или горный узелок безоговорочно подходил для баранов. Здесь должны иметься и отстой.

Отстой

Классические отстой представляют собой вертикально стоящие каменные глыбы, подняться на которые можно только с одной стороны. Более того – подняться на которые способен только снежный баран.

Инстинкт ухода на отстой у баранов развился по причине постоянной угрозы со стороны волков, росомах, медведей и, возможно, рысей. При малейшей тревоге животное вихрем взмывает вверх по кажущейся неприступной каменной свечке высотой четыре, а то и десять метров. И застывает на вершине, как памятник самому себе, готовый отбиваться копытами от любого, кто рискнёт взобраться вслед за ним на вершину его «монумента». Собственно говоря, ни волку, ни даже росомахе не удаётся зацепиться (тем более зацепиться устойчиво) лапами там, где нашли опору крохотные, но очень крепкие копытца снежного барана. Специалист по экологии баранов, изучавший их в Кроноцком заповеднике, Володя Мосолов показывал мне снимок, на котором самка барана стоит на вершине останца вместе с детёнышем. При этом ягнёнку на камне места не хватило, и он наступил копытцами на копыта матери, чтобы удержаться…

Понятным здесь становится и другое.

Есть хищник, по отношению к которому эта тактика защиты является абсолютно проигрышной. И хищник этот – человек.

Собственно, на использовании этой особенности снежного барана – его постановке на отстой – построены два варианта охоты на этого зверя, которые чаще всего использовались северными аборигенами. Это охота с собакой и охота на верховом олене.

В первом случае на поиски баранов пускается собака. Увидев её, баран становится на отстой. Потом собака отвлекает внимание зверя и не даёт тому спуститься вниз, а человек подходит к жертве на расстояние выстрела и сбивает её с камня.

Результат охоты.

Охота с подъезда на олене основана на том странном для нас факте, что баран человека, сидящего верхом на олене, за человека вообще не принимает. Всадника верхом на олене он воспринимает, видимо, как такого чудовищного оленя – но именно оленя, поэтому подпускает его практически в упор. О том, насколько близко бараны подпускают стрелка, красноречиво говорит тот факт, что основное оружие, из которого аборигены стреляют этих животных, – малокалиберная винтовка под патрон кольцевого воспламенения.

Памятниками таких охот становятся лежащие под отстоями черепа снежных баранов с отрезанными концами рогов – их чукчи и коряки традиционно используют на ножевые рукоятки. Эти черепа сохраняются в холодном и сухом северном климате многие десятилетия и служат свидетельством существования в здешних местах баранов спустя много лет после того, как последние представители этого вида перебиты оленеводами или изыскателями. Я помню, как спрашивал бригадира пастухов на хребте Уш-Урэкчен о том, жили ли здесь когда-нибудь снежные бараны. Пастух, очень внимательный мужчина лет сорока – сорока пяти, пожал плечами и сказал, что никогда их тут не было. То же самое я услышал от участников геологоразведочной экспедиции, года три назад покинувшей этот район. На вопрос же о баранах меня натолкнули наблюдения с борта вертолёта, когда я подлетал к оленеводческой стоянке. Дело в том, что сами места мне показались очень благоприятными для этого зверя, и более того – под гребнями сопок протянулись весьма характерные ниточки троп.

Однако и пастух, и геологи говорили правду. Баранов в этих горах не было.

Позднее, ведя маршрутные работы, я поднялся на один очень привлекательный лужок со стоящими над ним останцами. И там в каменной россыпи обнаружил то, чему совсем не удивился, – полтора десятка характерных «треугольных» черепов с огромными кольцеобразными глазницами. Роговые чехлы на пеньках рогов рассыпались в прах, кости были покрыты серыми пятнами лишайников. Лишайники свидетельствовали, что эти останки лежат здесь уже больше тридцати лет. Так что, вполне возможно, я стоял над последней братской могилой популяции снежных баранов этого хребта.

Солонцы

Ещё одним специфическим способом охоты на снежного барана (впрочем, на любого копытного зверя) является охота на солонцах. Солонцы эти, как и везде, бывают естественного происхождения и искусственно созданные. В классической охоте закладка искусственных солонцов происходит с применением крупных массивов соли-лизунца. Сейчас этот вид солонцов – значительная редкость. Вообще, на Севере практически отсутствуют сложные традиции закладки солонцов, поэтому все искусственные солонцы для охоты на снежного барана (охота на крупных копытных двух других видов – лося и северного оленя – не требует их применения), виденные мной, выглядели одинаково. Это была огромная масса соли (от полутонны до трёх), сваленная на косогор между камнями, оболочки мешков были разорваны, и разжиженная атмосферной влагой солёная масса стекала в грунт. Пропитанный солью грунт и поедался снежными баранами. Этот способ привлечения животных в таких масштабах совершенно губителен, если территорию, прилегающую к солонцу, специально не охранять. Применение такого метода способствует полному уничтожению этого зверя в целом очаге обитания – в горном узле или на небольшом хребте.

Естественные солонцы выглядят немного иначе. Как правило, это выходы на поверхность глинистых почв светло-серого цвета с голубым оттенком. Животные вылизывают и выедают эти обнажения, при этом образуются обширные полости, куда они залезают даже на коленях.

В принципе, засада на солонцах, как естественных, так и искусственных, приводит к добыче снежного барана хороших трофейных качеств с очень высокой вероятностью.

Бараньи тропы

Вообще, когда говоришь о неотъемлемых признаках обитания снежных баранов в тех или иных местах, нельзя упускать из виду такую очень характерную деталь, как тропы. Тропа снежных баранов для подавляющего большинства северных млекопитающих – что-то вроде общественного шоссе. Она служит путём сообщения и оленям, и медведям, и лисам, и росомахам, и вообще всем животным, которые нуждаются в тропах. Иногда эти тропы представляют собой едва заметные стёжки – например, на каменных россыпях, которые они пересекают наискось или поперёк. Иногда это пробитые до суглинка тропы по краю кустарников, тянущиеся вдоль головокружительных обрывов морского побережья подчас на многие десятки километров. Иногда это настоящие дороги, по которым можно ехать на квадроцикле, с несколькими чётко выраженными колеями.

Однако при всём при этом вдумчивому наблюдателю стоит помнить о том, что тропы могут сохраняться многие годы даже после того, как бараны исчезнут из этих гор, и будут выглядеть вполне посещаемыми, я бы даже сказал, ухоженными. «Виноваты» в этом будут все остальные млекопитающие, включая человека, которые продолжают ими пользоваться.

Здесь я хочу заметить, что в некоторых случаях бараньи тропы можно спутать с тропами диких северных оленей. Но оленьи тропы обычно: 1) гораздо более многочисленны; 2) тяготеют к нижней части склонов, выходя только на закруглённые и пологие гребни; 3) никогда не выходят на острые гребни хребтов.

А ещё у используемых бараньих троп есть один совершенно уникальный опознавательный признак – запах.

Запах баранов очень характерен и стоек. Есть точка зрения, что его источником у этих животных служит особая межпальцевая железа. Запах, очень похожий на запах бараньего сала, просто висит в воздухе над часто посещаемыми тропами и излюбленными пастбищами этих зверей. Кроме того, в летнее время вдоль «рабочих» троп лежат крупные неопрятные куски шерсти: мех у снежного барана имеет пустотелое строение, как у северного оленя, и поэтому при линьке отваливается пластами. Но главное – всё-таки запах. Я скажу одну удивительную вещь: мы, люди, привыкли при обнаружении дичи полагаться в основном на зрение и, в меньшей степени, на слух, но вот запах группы баранов в шесть-семь особей чувствуется по ветру человеческим носом на расстоянии до двухсот метров!

Бараньи тропы.

Поиск баранов

Резюмируя вышесказанное, дам совет: если вы нашли горный уголок, где присутствуют все вышеописанные признаки, – забирайтесь на господствующую высоту, доставайте бинокль и с его помощью обшаривайте склоны, гребни и западины.

Существует время суток, когда непотревоженные бараны могут показать себя. Это восход солнца и минуты перед самым закатом. Звери уходят на места ночёвки, расположенные на возвышенностях среди камней, где к ним очень трудно подобраться бесшумно. Обычно эти «станции отдыха» лежат возле скальных гребней или подле вершин. Именно там на фоне рассветного или закатного неба вы и можете увидеть силуэт одного из самых интересных зверей сибирского Севера.

Однако даже если вы и заметили баранов на выбранном вами участке, это ещё не значит, что вы видите именно трофейных животных. В бараньем «обществе» существует три разные социальные группы, даже четыре, если рассматривать как социальную группу одиночных старых особей (ими, разумеется, бывают как самцы, так и самки).

Самую многочисленную часть бараньего племени составляют самки и сопутствующий им молодняк. Они формируют специфические стада, иногда довольно значительные по численности (мне случалось наблюдать на Анадырском нагорье группу из тридцати пяти зверей разного возраста). Эти животные настолько сильно отличаются от «сильной части» своего племени, что сплошь и рядом даже опытные профессиональные охотники принимают их за представителей другого вида – никогда не существовавших на севере Евразии горных коз. Это небольшие (максимум до пятидесяти килограммов весом) животные с бочкообразным туловищем и тонкими, но очень сильными ногами – «спичками», крохотные копытца которых позволяют цепляться за малейшие каменные уступы.

Мощное туловище и относительно короткие ноги придают этим овечкам несколько кургузый вид. Но самое характерное у этих животных – рога. Рога, венчающие маленькие и изящные головы самок снежного барана, очень похожи на козьи: они лишь слегка изогнуты и очень коротки. Самки в маточных стадах составляют от половины до трёх четвертей общего количества особей. Остальные – или бараны-сеголетки, или прибившиеся к этим стадам молодые, не старше четырёх лет, самцы. Хотя именно молодые, от двух до четырёх лет, самцы формируют и свои, совершенно самостоятельные группы. Стада молодых самцов автоматически вытесняются в самые плохие угодья, так что если вы видите каких-нибудь баранов на голых скалах или на каменной россыпи – чаще всего это они и есть. Хотя в биотопическом распределении этого зверя довольно трудно найти совершенно однозначные тенденции.

Горные охотники.

Однако вожделенная цель трофейного охотника – уже упоминавшийся «пул холостяков».

Это небольшие по численности (от трёх до двенадцати голов) стада, состоящие из крупных самцов старше пяти лет. По личным наблюдениям, я бы не сказал, что они более осторожны по сравнению с маточными стадами. Просто из-за большей крепости сложения эти звери могут осваивать, с одной стороны, более продуктивные, с другой – труднодоступные участки. Но никогда мне не приходилось наблюдать корреляции между «самыми большими скалами» и «самыми рогатыми баранами», как иногда это приходится слышать. Скорее наоборот: своих самых крупных рогачей я убивал на пологих вершинах невысоких сопок на самой границе лиственничной тайги.