Читать книгу: «Цвета весны»
Начинался последний месяц весны. В этом году, как и в прошлом она была прекрасной. Огромные горы снега растаяли с первыми теплыми днями. Земля между домов и вдоль дворовых дорог начала тут же зеленеть и сейчас покрывалом неестественно яркого зеленого цвета расстилалась повсюду. Солнечными зайчиками виднелись темно-желтые одуванчики, еще не распустившие свои пушистые зонтики, которые так и норовили сорваться и разлететься от малейшего дуновения теплого весеннего ветерка или неаккуратного движения ребенка, решившего его сорвать. Тополя, березы, и осины, не желая отставать укрылись зеленой листвой, играющей яркими вспышками в свете зенитного солнца. Кусты сирени один за другим распускали свои лиловые, фиолетовые и розовые гроздья цветов и, под весом их тяжести склоняли свои ветки к земле, желая отдохнуть. Витиеватые ветви немногочисленных вишен тянулись, в противоположность сирени ввысь, словно младшие сестры отцветших в такой далекой Японии сакур, понемногу примеряли бледно-розовые лепестки своих цветов, тут и там, распускающихся на них.
Весна оживляла унылые пейзажи многоэтажных дворов, смывая цветочной водой зимнее уныние, сменившее, казалось бы, не так давно, осеннюю тоску и апатию. Тепло, пришедшее с ней, в мае неожиданно улетучилось и сменилось холодной погодой – удручающе сырыми и серыми буднями. В эти часы, когда весеннего тепла уже не ощущалось, солнце скрывалось за грязноватыми кучеобразными облаками и пронизывающий дождь стучал по металлическим подоконникам домов, единственным напоминанием, что сейчас поздняя весна служили оставшиеся повсюду весенние цвета, теперь отдававшие природе обратно свою красоту.
Проснувшись между семью и восемью утра первое, что я почувствовал, был холод, зимний пронизывающий холод. Отопление в комнате, которую я арендовал у своего знакомого, было отключено, как и во всех комнатах и квартирах нашего города по расписанию – в первый день последнего месяца весны – поэтому, неожиданное похолодание застигло врасплох, отчего ощущалось еще сильнее. Из окна моей комнаты виднелся зеленый двор, с множеством колонных тополей, обрезанных практически до самой верхушки, которая оставалась единственным нетронутым местом, укутанным зеленой шляпой. Солнце, лучи которого обычно попадают ко мне в комнату в первой половине дня сквозь неплотные шторы, сейчас то появлялось, то тут же исчезало, из-за не громоздких сероватых облаков, тянущихся по небу. Асфальт на дорогах был мокрый и потемневшей, весь в лужах из-за выбоин и неровностей.
Выбравшись из-под одеяла, и с треском прохрустев своим одеревеневшим позвоночником, я умылся теплой водой, приятно согревающей подмерзшее от холода лицо. Выпил из своей любимой кружки заваренный из пакетика напиток, отдаленно напоминающий нормальный чай и начал готовиться к выходу. Уже больше двух месяцев каждое мое будничное утро начиналось с поездки в клинику на процедуры. В какой-то момент это стало рутиной, и я даже не замечал, что всю весну провожу в больничных палатах и кабинетах врачей.
Сегодня, к списку постоянных процедур, мне нужно было дополнительно зайти на прием к врачу. Несколько дней подряд, мне было больно наклоняться или поворачиваться, любое движение отдавалось щемящей болью в груди, и раз уж я все равно завсегдатай клиники, надо было решить и этот вопрос тоже.
Собравшись, я достал из гардеробной совсем недавно убранную, почти новую зимнюю куртку и зимние ботинки в белых соляных разводах, в которых отходил уже не одну зиму, заказал себе такси до больницы и вышел на улицу, укрываясь от пронизывающего холода, смешивающегося с теплыми лучами солнца, иногда выходящего из-за туч.
В больнице всё, как всегда. Вездесуще-белый цвет ламп освещал все, от фойе и гардеробной, до уборной и подсобных помещений, ни одного темного уголка. Вслед за ярким светом распространялся до тошноты знакомый запах стерильности, спирта и ароматизаторов, добавляемых в средства для дезинфекции, несмотря на который прикасаться к перилам, дверным ручкам и кнопкам лифта всё также не хотелось. После физиотерапевтических процедур лазером, током и ультразвуком, которые как мне казалось всегда носили больше психосоматический эффект, этакое плацебо, не способное оказать никакого влияние на существующие проблемы, а уж тем более избавить меня от них, я направился в терапевтическое отделение. До назначенного приема оставалось еще около часа, и я планировал засесть за книгу, которую получил вчера вечером, но, судя по всему, кто-то не пришел и не успел я дочитать страницу, которую только что начал, как меня позвали и я уже сидел в кабинете, таком же светлом, белом и стерильном, как и все остальные кабинеты здесь.
Судя по фотографии в профиле врача меня должна была принять женщина за пятьдесят, хотя в реальности она выглядела значительно моложе. Девственно белый халат, черные волосы, собранные странным образом, чем-то напоминающим прическу моего учителя сольфеджио у которой волосы тоже собирались и затягивались так, что спереди образовывались две полуарки. Я рассказал ей о своих хронических заболеваниях и, что последнюю неделю меня беспокоили боли в груди. Она бережно посмотрело мое горло, в отличии от других врачей, замерила пульс и давление ручным тонометром.
– Давление тоже в норме. – резюмировала она.
– Да. – поддакивал я в ответ, после каждого ее измерения.
– Снимайте верхнюю половину одежды. – я послушно снял с себя свитер и футболку, по ее просьбе, после чего она послушала фонендоскопом, металлическая присоска которого с каждым прикосновением леденяще обжигала мое тело в том месте, которого она дотрагивалась им, что заставляло меня каждый раз немного подрагивать.
– Ложитесь сюда, – она указала на кушетку, которую застелила при мне одноразовой простыней, – обувь можете не снимать.
Я лег на кушетку, после чего она про пальпировала мои лимфоузлы и появившейся не так давно живот.
– Все, можете вставать.
– Да… – кивнул я, вставая. Надел свою одежду и вернулся за стул напротив ее стола.
– Запишем вас к кардиологу, неврологу, пульмонологу… вам нужно будет сделать рентгенограмму грудной клетки в двух проекциях, кардиограмму, сдать анализ… – слушая её внимательно, я не запоминал ни единого слова, все равно мне отдадут бумажку со всеми назначениями. Иногда она задавала уточняющие вопросы. Алкоголем не злоупотребляете… Сколько сигарет выкуриваете в день… Какая у меня работа… присутствуют ли вредные условия труда…
– Есть ли близкие родственник с псориазом? – Нет… – Были ли у родственников ранние инфаркты у мужской половины до 55 у женской до 65? – Не знаю о таком, думаю нет… – Онкология? – Да… – У кого? – У мамы…
– Понятно – закончила она, задав еще несколько вопросов, ответы на которые записала в мою электронную карту, – ну, надеюсь всё хорошо закончилось?
– Нет… – ответил я, хотя мне и не понравилась её формулировка вопроса. После чего наступила неловкая пауза, длившаяся пару секунд, но казалось, что значительно дольше.
– Поздно обнаружили? Обычно этот тип поддается лечению…
– Да… – невнятно промямлил я, сжав внезапно вспотевшие ладони. Мне стало не по себе от её последней фразы, хотя умом я понимал, что она полностью права, невнимательность, халатность и пренебрежительное отношение и привели к такому результату.
– Мы на такие вещи повлиять практически не в состоянии, как говорится на всё воля божья и нам остается молиться. – решила она закрыть неудобную тему.
«Ну это вам не ко мне, а к другим родственникам с таким заявлениями», – подумал я, а сам лишь покивал ей в ответ, молчаливо соглашаясь с ее утверждением.
Через некоторое время она закончила опрос, выдала мне направления, и мы попрощались. Год назад или может быть даже пару недель назад я возмутился бы некорректными вопросами и замечаниями врача, а брошенная в конце фраза про молитвы вызвала бы у меня открытое недовольство. Однако в этот раз отчего-то ничего не произошло. Ничего не щелкнуло ни в груди, ни в голове, вообще ничего. Из-за того, что прошло много времени? Или просто врач не показалась мне бестактной? А может, это я сломался, смирился, и превратился в человеческое безэмоциональное желе ничего не чувствующее вокруг и внутри?
– Ох… – вырвалось у меня, – Да, не знаю я! – сам не заметил, как проговорил это вслух, но рядом никого не было, и странная привычка осталась незамеченной.
Пока я забирал вещи из гардероба, одевался, снимал бахилы и протирал руки противным слизким антисептиком из диспенсера около выхода, в голове почему-то крутилось одно особенно отвратительное воспоминание.
…стояла середины зимы, несколько дней валил снег, который теперь постоянно засыпался в ботинки, стоило лишь немного оступиться с протоптанной людьми тропы от больницы до остановки. Я уезжал из больницы, где лежала моя мама. Настроение было не кстати, и погода была соответствующая, ледяной ветер бил своими хлыстами по лицу и любой незакрытой части тела, а закрытые части пронизывал насквозь, не оставляя ни шанса на спасение. Снег, который летал подгоняемый ветром, пытался забраться под одежду. Автобус был битком набит людьми вместе со мной уезжающими из больницы. Обстановка в автобусе была пусть и не траурной, но близка к ней настолько, насколько это возможно. Доехав до своей станции, я зашел в магазин за ужином и уже поднимался домой, когда телефон зазвонил. В трубке раздалось «…мама умерла…». Я не смог ничего ответить и просто молчал в трубку, пока на той стороне провода не подумали, что их не слышно и не сбросили звонок…
Смирившись с тем, что эта картинка еще какое-то время будет крутиться передо мной я вышел из больницы и неспешной, унылой походкой двинулся в сторону метро. Далеко не первый раз, когда на меня вот так, из-за случайно брошенной кем-то фразы накрывали воспоминания, которые могли испортить мое настроение на несколько часов или суток. Нет определенных причин почему этот раз должен был стать исключением. Тем не менее мне было грустно и больно, но не больнее чем раньше, не хуже, чем всегда, ничего не изменилось, это стало обыденностью, жестокой реальностью, шуткой судьбы, которая из-за множества повторений перестала быть смешной, перестала быть шуткой, перестала быть вообще чем-то.
Стараясь поскорее развеять ненавистные в тот момент воспоминания о зиме, я смотрел на небо, которое как по линейке было расчерчено на две половины. Одна из которой уже была укрыта сплошной серой пеленой облаков и графитовых туч, а на другой красовалось еще недавно восходящее, огромное ослепляющее солнце на голубом небе без единой тучи и облачных полос. Я смотрел на этот впечатляющий момент перфекционизма в исполнении природы, однако хоть воспоминания, беспокоящие меня, растворялись в очаровывающем искусстве реальности, снег перед глазами всё еще мельтешил, мучая меня больше, чем прежде. Несколько мгновений спустя мои мысли окончательно освободились от воспоминаний, оставивших лишь ощущения холода и продолжавшийся снег.
Мелкий, не похожий на настоящий пушистый зимний снег, падал с неба, и кружил подхватываемый весенним ветром, после чего таял, не успевая коснуться земли. Я стоял на дороге завороженный этим явлением, люди, спешащие ко входу в метро, закрывали лицо от снега, внезапно появившегося из моих воспоминаний и летавшего вокруг. Лишь теплые лучи солнца, боровшиеся с метелью, своим светом, напоминали, что сегодня последний весенний месяц.
Когда я пришел в себя, вокруг почти никого не было, за исключением несколько несчастных бежавших изо всех сил к спуску в метро. Небо полностью заволокло густой серой массой, скрыв за собой солнце, на которое можно было смотреть, немного прищурив глаза, как при затмении. Круглый золотой диск продолжал освещать улицы, просвечивая сквозь густую пелену, и, кажется, не собирался отступать. Ветер усилился и бил по лицу снежными хлопьями, которые в отсутствии солнца теперь могли долетать до земли целыми и невредимыми, постепенно застилая все вокруг тончайшим белоснежным покровом. Земля вдоль дорог покрылась белым налетом, сквозь который просвечивали зеленые стебли, и повсюду мигали золотые одуванчики. Снежинки на деревьях сплетались между собой в прозрачную ледяную паутину, пряча их пышную листву. Цветы на одиноких кустах и деревьях теперь выглядели неестественно яркими на фоне молочных гроздей снега, облепивших соседние ветви. Из-за солнца, изредка освобождающегося из облачного плена, и появляющегося во всей своей весенней красе летающие в воздухе и уже упавшие на землю и зелень снежинки, искрились и загорались бриллиантовым блеском, окрашивая и освещая всё вокруг себя цветами весны.
