Читать книгу: «Туман», страница 3

III

– Сегодня ты припоздал, приятель, – обратился к нему Виктор. – Ты, всегда такой пунктуальный!

– Дела, дела…

– Дела? У тебя?

– А ты думаешь, дела только у биржевых маклеров? Жизнь намного сложней, чем ты себе представляешь.

– Или я куда проще, чем ты думаешь…

– Все может быть.

– Ладно, твой ход!

Аугусто пошел королевской пешкой на две клетки вперед. Вместо того, чтобы мурлыкать себе под нос отрывки из опер, как было у него заведено, он все думал и думал: «Эухения, Эухения, Эухения, моя Эухения, цель жизни моей, сладостный блеск двойной звезды в тумане, поборемся! В шахматах точно логика есть, однако же сколько в них тумана и случайностей! Так, может, эта логика тоже произвольна и случайна? А явление моей Эухении, разве не закономерно оно, как ход в неких божественных шахматах?»

– Слушай, приятель, – прервал поток его мыслей Виктор, – мы разве не договаривались, что ход назад брать нельзя? Тронул фигуру, так ходи!

– Договаривались, да.

– Так, ну если ты пошел сюда, то я съем твоего слона.

– Точно, точно. Я отвлекся.

– А вот не отвлекайся; в шахматы играть – не каштаны жарить. Ты же знаешь: взялся за фигуру – ходи.

– Да, сделанного не воротишь!

– Верно. Этому шахматы и учат.

«И почему нельзя отвлекаться во время игры? – говорил себе Аугусто. – Наша жизнь игра или нет? И почему не годится брать ход обратно? Вот логика!.. Наверное, Эухении уже передали письмо… Alea iacta est!² A lo hecho, pecho³. А завтра? Завтрашний день – в руках Господа! А вчерашний? Вчерашний в чьих? О, вчера, сокровище сильных! Святое вчера, субстанция тумана повседневности!».

– Шах! – вновь прервал его мысли Виктор.

– И правда… посмотрим… И как это я допустил такой позорный проигрыш?

– Отвлекался, как обычно. Если бы не твоя рассеянность, ты стал бы у нас одним из лучших игроков.

– А вот скажи мне, Виктор: жизнь – это игра или способ отвлечься?

– Да ведь играют, чтобы отвлечься.

– Тогда какая разница, на что отвлекаться?

– Лучше на игру, приятель, на хорошую игру.

– А разве нельзя играть плохо? И что значит – играть плохо, играть хорошо? Почему мы двигаем фигуры так, а не иначе?

– Таковы правила, друг мой Аугусто. Ты меня и научил, о великий философ.

– Ну, бог с ним. Хочу сообщить тебе большую новость.

– Валяй.

– Но ты удивишься!

– Я не из тех, кто удивляется заранее.

– Так слушай: знаешь, что со мной происходит?

– Ты становишься все рассеянней.

– Это потому, что я влюблен.

– Тоже мне новость.

– Не удивлен?

– Естественно, нет! Ты ab origine⁴ влюблен, прямо родился влюбленным. Влюбчивость у тебя природная.

– Да, любовь рождается вместе с нами.

– Я сказал не «любовь», а «влюбленность». Я сразу понял, что ты влюбился или, лучше сказать, увлекся. Тебе и рассказывать необязательно было. Мне это известно лучше, чем тебе.

– Но в кого? Угадай, в кого?

– Этого ты и сам не знаешь, откуда мне-то знать.

– Ну, может статься, ты и прав…

– А я тебе говорил! Если я неправ, скажи, она блондинка или брюнетка?

– По правде сказать, я не знаю. Кажется, что-то среднее. Такие, знаешь, волосы… каштановые.

– Высокая или низенькая?

– Тоже толком не припомню. Наверное, среднего роста. Зато какие глаза, друг, какие у моей Эухении глаза!

– У Эухении?

– Да, у Эухении Доминго дель Арко, что живет на проспекте Аламеда, 58.

– Учительница музыки?

– Она самая. Но…

– Да мы с ней знакомы. А теперь тебе опять шах!

– Но ведь…

– Шах, говорю!

– Ладно…

И Аугусто прикрыл короля конем. А партию в итоге проиграл.

На прощание Виктор закинул ему руку на шею, точно хомут, и шепнул вполголоса:

– Значит, пианисточка Эухения, да? Отлично, Аугусито, отлично. Победа будет за тобой.

«Ох уж эти уменьшительные, – подумал Аугусто, – эти кошмарные уменьшительные!» И вышел на улицу.

IV

«Почему уменьшительные – признак нежности? – думал Аугусто по дороге домой. – Может, потому, что любовь склонна преуменьшать свой объект? Я влюблен? Я – и влюблен! Кто бы мог подумать! Или прав Виктор, и влюбленность жила во мне изначально? Возможно, моя любовь просто определилась с объектом. Более того, именно любовь сотворила Эухению, извлекла ее из тумана творения. Если бы я пошел ладьей, он не поставил бы мне мат. А что есть любовь? Кто дал определение любви? Определившаяся любовь перестает быть таковой… Боже правый, почему алькальд разрешает вывески с такими корявыми буквами? Слоном я зря пошел… И как я влюбился, если по-настоящему с ней не знаком? Ладно, познакомиться можно и позже. Любовь предшествует узнаванию, оно же ее потом и убивает. Nihil volitum quin praecognitum⁵, как учил меня падре Сарамильо. Но я пришел к противоположному выводу: nihil cognitum quin praevolitum⁶. Говорят, узнать означает потерять. Нет, потерять означает узнать. Сначала любовь, потом узнавание. Как же я не заметил, что мне вот-вот поставят мат? А чтобы полюбить, достаточно… чего? Предчувствия! Догадка, любовная интуиция, промельк в тумане. Потом картина уточняется, зрение проясняется, туман рассеивается каплями воды, градом, снегом или камнем. Знание – это камнепад. Нет, нет, туман, туман! И кто, кроме орла, способен парить в клубящихся облаках! И видеть сквозь них солнце, туманный свет.

Ох, орел! Какие вещи поведали бы орел святого Иоанна, что смотрит в лицо солнцу и слепнет в ночной тьме, и сова Минервы, что видит во мраке ночи, но не может взглянуть на солнце, улетающие – он с Патмоса, она с Олимпа, однако столкнувшиеся по дороге?

На этом месте Аугусто прошел мимо Эухении, не заметив ее.

«Узнавание происходит потом, – продолжал рассуждать он сам с собой. – Что это? Готов об заклад биться, что мою орбиту пересекли две мерцающие и таинственные звезды-близнецы… Она ли это была? Сердце говорит мне… ой, я уже дома, оказывается».

И он вошел в дом.

Отправившись в спальню, Аугусто взглянул на свою постель и сказал себе: «Один! Спать одному! Видеть сны одному! Когда спят вдвоем, и сон должен быть один на двоих. Таинственные флюиды должны объединить два мозга. А вдруг чем ближе сердца, тем разобщенней умы? Может статься, здесь обратное соотношение. Если двое любящих мыслят одинаково, чувства их противоположны; если же они охвачены взаимной любовью, каждый думает по-своему, возможно, строго наоборот. Женщина любит мужчину, лишь пока он думает не как она, точнее, пока он вообще думает. Посмотрим же на достопочтенных супругов».

По вечерам, перед тем, как отправиться спать, Аугусто имел обыкновение играть партию в туте со своим слугой, Доминго. Жена его, кухарка, наблюдала за их игрой.

Партия началась.

– Двадцать в червах! – нараспев сказал Доминго.

– Да неужели! – воскликнул Аугусто. – А что, если я женюсь?

– Ну и замечательно, хозяин, – отозвался Доминго.

– Смотря на ком, – решилась вставить слово Лидувина, его жена.

– Ну ты же замуж вышла? – перебил Аугусто.

– Смотря за кого, хозяин.

– Поясни.

– Выйти замуж не напасть, как бы замужем не пропасть.

– Это, видимо, народная мудрость, источник…

– А какова она, будущая жена хозяина… – перебила Лидувина, испугавшись, что Аугусто сейчас выдаст целый монолог.

– Какова моя будущая жена? А это ты мне скажи. Давай-давай, скажи!

– Вы, сеньор, так добры, что…

– Не томи, говори прямо.

– Вспомните, как сеньора говорила…

При благоговейном упоминании о своей матери Аугусто положил карты на стол и застыл на миг, окунувшись в прошлое. Много раз его матушка, женщина кроткая и несчастливая, говорила ему: «Мне недолго осталось, сынок, твой отец зовет меня. Наверное, ему я нужней, чем тебе. Когда я покину этот мир и ты останешься в нем один, женись, женись, не откладывая. Приведи в дом хозяйку и сеньору. И не то чтобы я не доверяла нашим старым верным слугам, вовсе нет. Но приведи в дом хозяйку. И пусть она будет настоящей хозяйкой, сын мой. Сделай ее госпожой твоего сердца, твоего кошелька, твоего добра, твоей кухни и твоих решений. Найди женщину властную, способную любить… и управлять тобой».

– Моя жена будет играть на пианино, – сказал Аугусто, отмахнувшись от тоскливых воспоминаний.

– На пианино! А зачем? – спросила Лидувина.

– Зачем?.. Да ни зачем! Главная прелесть в том, что ни зачем оно не надо, ни для чего, черт побери, не служит. Я сыт по горло услугами…

– Нашими?

– Нет, что вы! А пианино служит, если служит… служит для того, чтобы наполнять гармонией домашний очаг, не то он прогорит в пепел.

– Гармония… а с чем ее едят?

– Ох, Лидувина…

Кухарка опустила голову, смутившись от его мягкого упрека. Так между ними было заведено.

– Да, моя жена будет играть на пианино, потому что она учительница музыки.

– Ну тогда играть она перестанет, – уверенно ответила Лидувина. – А иначе зачем ей замуж?

– Моя Эухения… – начал Аугусто.

– А-а-а, так ее зовут Эухения, и она учительница музыки? – уточнила кухарка.

– Да. А что?

– А живет она с дядей и тетей на проспекте Аламеда, рядом с лавкой сеньора Тибурсио?

– Именно. Ты ее знаешь?

– В лицо.

– Нет, не только в лицо, Лидувина, ты что-то еще знаешь. Скажи же мне, речь ведь о счастье и благополучии твоего хозяина…

– Она хорошая девушка, да, хорошая девушка…

– Говори уже, Лидувина! Ради памяти моей покойной матушки…

– Вспомните, что она советовала, хозяин. Кто там бродит по кухне? Кот, что ли?

Кухарка встала и вышла.

– Ну что, закончим партию? – спросил Доминго.

– Верно, Доминго, нельзя же бросать игру на полпути. Чей ход?

– Ваш, хозяин.

– Ну что же…

И снова Аугусто по своей рассеянности проиграл.

«Все-то ее знают, – думал он по дороге в спальню, – все-то с ней знакомы, кроме меня. Вот как любовь действует. А завтра? Что мне делать завтра? Впрочем, ладно, утро вечера мудренее. А сейчас спать!»

И он улегся в постель.

Но и там все думал и думал: «Дело в том, что я, сам того не понимая, смертельно скучал два года… с тех самых пор, как умерла моя матушка, святая душа. Да-да, бывает безотчетная скука. Почти все люди скучают, не отдавая себе в этом отчета. Скука – источник жизни, именно скука изобрела игры, развлечения, романы и любовь. Туман жизни источает сладкую скуку, кисло-сладкий нектар. Все эти повседневные, ничего не значащие мелочи, все эти приятные разговоры, которыми мы убиваем время и продлеваем жизнь, что это, как не сладчайшая скука? О Эухения, Эухения моя, цветок моей безотчетной жизненной скуки, приди в мои грезы, помечтай обо мне и со мной!»

Тут он уснул.

V

Он летел сквозь облака сверкающим орлом. На могучих крыльях сверкала роса, глаза пронзали солнечный туман, сердце дремало в блаженной скуке под броней груди, закаленной в бурях. Вокруг – тишина, сотканная из отдаленных звуков земли, а там, в небесной вышине, двойная звезда струит незримый бальзам. Тишину разорвал пронзительный вопль: «Ла Корреспондесия!..» и Аугусто ощутил свет нового дня.

«Сплю я или бодрствую? – задавался он вопросом, кутаясь в одеяло. – Я орел или человек? Что пишут в той газете? Что за новости мне принесет день? Может, этой ночью в Коркубионе случилось землетрясение? А почему не в Лейпциге? О, лирическая связь идей, пиндарический беспорядок! Мир – это калейдоскоп. Логичность ему придает человек. Искусство случая превыше всего. А потому поспим еще немножко». Он повернулся на другой бок.

«Свежая пресса!» «Уксус!» А потом экипаж, за ним – автомобиль и еще детские крики…

«Невозможно! – снова завелся Аугусто. – Круговорот жизни. И вместе с ней кружится любовь… а что есть любовь? Не выжимка ли из всего этого? Не самый сок скуки? Подумаем об Эухении, пора».

Он закрыл глаза и собрался думать об Эухении. Думать? Мысль начала таять, ускользать, а потом вдруг заскакала мелодией польки. Дело в том, что под окном спальни остановился шарманщик и заиграл. Душа Аугусто бездумно вторила нотам.

«Сущность мира – музыка, – сказал себе Аугусто, когда замер последний звук шарманки. – А моя Эухения, разве она не музыкальна? Любой закон – закон ритма, а ритм есть любовь. Итак, божественное утро, девственно-новый день принесли мне открытие: любовь есть ритм. Наука о ритме – математика, а чувственное выражение любви – музыка. Выражение, не реализация, заметим».

Мысли прервал тихий стук в дверь.

– Входите!

– Звали, хозяин? – сказал Доминго.

– Да… завтракать пора!

Он, оказывается, машинально вызвал слугу, да еще и часа на полтора раньше обычного. А раз вызвал, значит, надо попросить завтрак, хоть и рано еще.

«Любовь бодрит и пробуждает аппетит, – продолжал рассуждать Аугусто. – Жить надо, чтобы любить! Да, и любить, чтобы жить!»

– Как погодка, Доминго?

– Как обычно, хозяин.

– Значит, ни плохая, ни хорошая.

– Точно!

Такова была теория слуги, который тоже имел свои теории. Аугусто умылся, причесался, оделся и собрался как человек, имеющий цель в жизни и живущий с удовольствием. Хотя и несколько меланхоличный.

Он выскочил на улицу, и его сердце тут же тревожно забилось. «Тише, – сказал он себе, – я ее уже видел, я знал ее с давних пор; да, ее образ врезан мне в душу… Матушка, помоги мне!» И когда Эухения прошла мимо, едва с ним разминувшись, Аугусто поприветствовал ее скорее взглядом, чем шляпой.

Он чуть было не развернулся и не кинулся вслед за ней, однако здравый смысл победил. Кроме того, он намерен был переговорить с привратницей.

«Это она, да, это она. Это она, та самая, та, которую я искал годами, сам того не сознавая; это та, что искала меня. Мы предназначены друг другу в предустановленной гармонии; мы две взаимодополняющие монады. Семья – воистину ячейка общества, а я всего лишь молекула. Как поэтична наука, бог мой! Мама, матушка, там, на небе, услышь меня, наставь! Эухения, Эухения моя!»

Он огляделся, не смотрит ли кто на него, спохватившись, что обнимает пустоту. И сказал себе: «Любовь – это экстаз. Она выводит нас за пределы».

К реальности – а реальности ли? – его вернула улыбка Маргариты.

– Ну что, никаких вестей? – спросил Аугусто.

– Никаких, молодой господин. Рано еще.

– Она ничего не спросила, когда вы вручили ей записку?

– Ничего.

– А сегодня?

– Сегодня спрашивала. Ваш адрес, да знаю ли я вас, за кто вы такой. Сказала, мол, молодой господин забыл указать собственный адрес. А потом она дала мне поручение.

– Поручение? Какое же? Не стесняйтесь…

– Попросила передать вам, на случай, если вы вернетесь, что она помолвлена, у нее есть жених.

– Жених?

– Я же вам говорила, молодой господин!

– Неважно. Мы еще поборемся!

– Поборемся так поборемся.

– Вы обещаете мне свою помощь, Маргарита?

– Разумеется.

– Тогда мы победим!

И он ушел. Направился на Аламеду – освежить свои чувства видом зелени, послушать любовные трели птиц. Сердце его расцветало, в нем соловьями заливались воспоминания детства.

И, превыше всего, – небо воспоминаний о матери, откуда проливался золотой расплав света на все прочие воспоминания.

Отца Аугусто почти не помнил; тот был мифической тенью, затерянной в дальней дали, алым, как кровь, закатным облаком. Алым, потому что таким отец запомнился маленькому сыну: залитым кровью, хлынувшей горлом, и окоченевшим. И до сих пор отзывался в сердце материнский вскрик: «Сынок!» Крик, раскатившийся по всему дому, зов, обращенный не то к умирающему отцу, не то к нему, Аугусто, непонимающе окаменевшему перед таинством смерти.

А потом мать, дрожа от горя, прижимала его к груди и, не переставая причитать («сын мой, сын мой!»), кропила его жгучими слезами. Он и сам плакал, прижимаясь к ней и не смея отвернуться, вырваться из сладкой тьмы материнских объятий, – вдруг встретишься взглядом с хищными глазами чудища?

Так проходили дни слез и траура. Но пришел день, и затаенное горе стало бесслезным, а траур покинул дом. И тот стал уютным и теплым. Свет проникал сквозь шторы, расшитые белыми цветами. Кресла открывали объятия с задушевностью стариков, впавших в детство. На виду стояла пепельница, хранившая пепел последней сигары отца. А выше на стене красовался портрет его родителей, отца и матери, ныне вдовы, сделанный в день их свадьбы. Высокий мужчина сидел нога на ногу, так, что виден был язычок ботинка, а миниатюрная женщина стояла рядом, положив ему на плечо руку, изящную, словно бы созданную не для того, чтобы хватать, а затем, чтобы отдыхать голубкой на плече мужа.

Матушка ходила беззвучно, как птичка, всегда в черном и с улыбкой, хранящей отпечаток рыданий из первых дней вдовства в очертаниях губ и взгляде пронзительных глаз. «Я должна жить ради тебя, ради тебя одного, – говорила она ему вечером перед сном, – Аугусто». И тот уносил с собой в ночные сновидения ее заплаканный поцелуй.

Жизнь их текла точно сладкий сон.

Вечерами матушка читала ему – то жития святых, то какой-нибудь роман Жюля Верна или нехитрую глупенькую сказку. Иногда она даже смеялась беззвучным нежным смехом, в котором звенели давние слезы.

Потом он поступил в институт, и по вечерам матушка теперь проверяла его задания. Она училась, чтобы проверять их. Выучила все причудливые имена из всемирной истории и с улыбкой говорила сыну: «Господи, сколько же всяких зверств умудрились понаделать люди!» Она и математику изучала, его кроткая мать, – проявив немалые способности. «Если бы матушка посвятила себя математике…», говорил себе Аугусто и вспоминал, с каким интересом она разбиралась в квадратных уравнениях. Психологию она тоже осваивала, но через силу. «Зачем же так все усложнять!» – твердила она. Учила физику, химию, естествознание. В последнем ей не нравились странные наименования животных и растений. Физиология вызывала у нее ужас, тут проверять задания она отказалась наотрез. Стоило взглянуть на картинку с изображением сердца или легких, как перед глазами у нее вставала кровавая смерть мужа. «Как все это безобразно, сын мой, – говорила она, – не становись врачом. Лучше не знать, как все это устроено внутри».

Когда Аугусто получил степень бакалавра, мать обняла его, заглянула в лицо и, расплакавшись, воскликнула: «Был бы жив твой отец!..» А потом усадила его к себе на колени, отчего он, уже совсем взрослый юноша, очень смутился, и сидела с ним так в полном молчании, глядя на отцовскую пепельницу.

Затем настал черед университетских дружб, карьеры – и меланхолии бедной матери, наблюдавшей, как сын расправляет крылья. «Я для тебя живу, для тебя, – повторяла она, – а ты… Бог знает, кто будет твоя избранница!.. Таков мир, сынок». В день, когда Аугусто получил степень лисенсиата по юриспруденции, матушка встретила его и с порога взяла за руку, поцеловала с забавной серьезностью, а потом обняла и сказала на ухо: «Отец благословляет тебя, сын мой!»

Мать никогда не ложилась раньше него, всегда целовала на ночь. Поэтому Аугусто никогда не ночевал вне дома. Будила его тоже мама. А если за обедом он чего-нибудь не ел, она тоже не притрагивалась к этому блюду.

Мать и сын часто выходили на прогулку вместе и вместе молчали под небом, думая каждый о своем: она – о покойном муже, он – обо всем, что попадется на глаза. Она разговаривала с ним об одних и тех же вещах, повседневных, очень старых и вечно новых. И частенько заводила речь вот о чем: «Когда ты женишься…»

Каждый раз, когда им по пути попадалась красивая или просто миловидная девушка, мать краем глаза посматривала на Аугусто.

А потом пришла смерть, неторопливая, кроткая и мирная. Вошла на цыпочках, беззвучно, влетела перелетной птицей и осенним вечером унесла с собой в плавный полет маму. Она умерла, держа сына за руку и не сводя с него глаз. Аугусто почувствовал, как застыли ее пальцы и взгляд. Он горячо поцеловал холодную руку, отпустил ее и закрыл матери глаза. Опустился на колени подле кровати – и перед ним разом пронеслись все эти неотличимые друг от друга годы.

И вот теперь он идет сквозь птичий гомон по проспекту Аламеда и думает об Эухении. А у Эухении есть жених. «Чего я боюсь, сын мой, – говаривала его мать, – так это первых шипов на твоем пути». Будь она здесь, шипастые ветви расцвели бы розами!

«Если бы мама была жива, она нашла бы выход, – подумалось Аугусто. – Ведь это, в конце концов, не сложнее квадратного уравнения. Да это и есть, по сути, не более чем квадратное уравнение».

Его рассуждения были прерваны каким-то слабым жалобным повизгиванием. Аугусто огляделся, ища глазами бедную животинку, и заметил в зеленых кустах щенка, который, казалось, пытался нащупать дорогу. «Бедолажка! – подумал он. – Его бросили умирать сразу, как родился. Духу не хватило самим убить». Он взял щенка на руки. Тот вслепую искал сосцы матери. Аугусто поднялся и пошел домой, думая: «Вот узнает об этом Эухения, какой удар будет для моего соперника! Как она полюбит бедного песика! Он милый такой… Бедняжка, как он лижет мне руку!»

– Принеси молока, Доминго, да побыстрей, – с порога выпалил Аугусто.

– Чего это вам вздумалось щенка купить, хозяин?

– Я его не покупал, Доминго. Этот пес не раб, он свободный. Я нашел его.

– А, так он подкидыш!

– Все мы подкидыши, Доминго. Неси молоко.

Слуга принес молока и маленькую губку, чтобы щенку было проще сосать. Затем Аугусто велел купить соску Орфею – так он окрестил песика, а уж почему, осталось загадкой даже для него самого.

И Орфей стал своему хозяину слушателем и поверенным всех тайн его любви к Эухении.

«Видишь ли, Орфей, – мысленно говорил ему Аугусто, – мы должны бороться. Что мне делать, как думаешь? Эх, знала бы тебя моя мама… Вот увидишь: когда-нибудь ты будешь спать на коленях у Эухении, под ее ласковой нежной ладонью. Но теперь-то что нам делать, Орфей?»

Обед в тот день был унылым, прогулка – тоже, партия в шахматы не лучше, и даже сны Аугусто снились унылые.