Читать книгу: «Бухта мотыльков»

Mary Averling

The Ghosts of Bitterfly Bay

© 2025 by Mary Averling

© Васильева А. Б., перевод, 2025

© Терлецкая Д. И., иллюстрации, 2025

© ООО «Издательство „Эксмо“», издание на русском языке, 2026

В память о моей прабабушке, которая была пылкой, веселой и яркой и рассказывала самые лучшие истории о привидениях.

Джесс Дрюитт, 1925–2024

1

Коттедж «Ландыш» – не самое гостеприимное местечко. Разве что название симпатичное, а все остальное не очень.

Мы с Вавкой сидим на крыльце. Погода в этот июньский вечер стоит жаркая, но мы ждем грозу. Воздух тяжелый, набрякший и клубится, как облака. Куда ни кинь взгляд, отовсюду подступает темнота. Темное небо. Темные сосны. Темные горы. В рекламных проспектах говорится, что коттедж «Ландыш» обещает «прекрасный отдых на берегу лесного водоема», но это наглая ложь: от нашего порога многие мили до озера, затерянного в горах и вечно тонущего в холодной тени. Даже птицы нас сторонятся. Сегодня лес стоит, как всегда, безмолвный, только и слышно, как тихо поскрипывают качели, когда я отталкиваюсь пятками от перил веранды с облупившейся краской.

– Гроза идет, – говорю я. – Сильная. Смотри, какие тучи.

Вавка супит брови.

– Ненавижу грозу.

Я обхватываю рукой щуплые плечи братишки.

– Ты ведь не боишься, нет?

– Нет, конечно, – быстро отвечает Вавка. Слишком быстро.

Наползающие тучи делаются все чернее и чернее. Поскрипывают качели. Цепи их заржавели, и балка, на которой они висят, наверняка сгнила. Раньше я даже побаивалась, что, если раскачаюсь слишком сильно, весь коттедж того и гляди обвалится нам на головы. Но это было давно. Сегодня, чтобы меня напугать, нужно кое-что пострашнее обветшалой веранды.

– Очень рада, что ты не боишься, – говорю я Вавке. – Это ведь всего лишь погода. А в лесу водятся вещи хуже. Гораздо хуже.

Вавка супится еще сильнее.

– Какие?

Я отворачиваюсь, чтобы он не заметил, как в усмешке дрогнули мои губы.

– Да разные, знаешь, – роняю я небрежно. – Разные вещи. Древние. Мертвые. Как-то раз я слышала, одна женщина рассказывала про оленя, которого сбила машина на шоссе. Раздавила в лепешку. А он встал и ушел обратно в лес, только половина внутренностей его так и осталась на дороге.

– Это… Моди, это неправда.

Я пожимаю плечами.

– А однажды я сама видела, как упавшее дерево снова ожило. Отрастило себе новые корни, уперлось ими и встало прямо передо мной. А весной выпустило новые листья, только они были белые. И ядовитые.

– Почему же я тогда об этом ничего не слышал?

– Потому что слушал невнимательно, Вавка-Малявка. – Я игриво щелкаю его по носу. – А я просто пытаюсь тебе объяснить, что обычные правила к Туманной бухте не применяются.

Он щелкает меня в ответ.

– Это я и без тебя знаю.

– Ладно, гений, тогда, должно быть, ты и о Длиннопалом тоже слыхал?

Он смаргивает, и я уже знаю, что он попался. Поэтому мне нравится рассказывать страшные истории – нравится чувствовать, что поймал кого-то на крючок. Что его внимание удалось зацепить… И даже неважно, хороша история или плоха. Мозг обладает особым даром заполнять пробелы самостоятельно – главное, подкармливать его правильными словами. А это слово – «Длиннопалый» – оживает в тот самый миг, когда я произношу его. Деревья как будто подступают ближе. Вереница муравьев-древоточцев бросает грызть ступеньки веранды и замирает.

Они ждут. Они слушают.

– Длиннопалый – он вроде привидения, – говорю я, – только хуже. Представь себе человека, которого так растянули, что он стал высокий и тонкий, как жердь, с пальцами как паучьи лапки. Ни тени. Ни пульса. Он создан только для одного: хватать и утаскивать.

Глаза Вавки раскрываются шире.

– А кого он хватает?

– Детей, – говорю я. – В основном.

– Зачем это?

– Он порождение черной магии. Если ты призовешь его, он притащит для тебя все, что захочешь. Раньше, в старину, родители посылали его искать сбежавших из дома детей. – Мои пятки отталкиваются от перил все чаще и чаще. – Но за это всегда приходится платить. А деньги Длиннопалому не нужны. Он лучше заберет твою душу.

На лице Вавки проступают одновременно восторг и сомнение.

– А сюда ему зачем приходить?

– Почем я знаю? Может, Туманная бухта – как раз такое место, куда люди убегают.

– Как мы?

Я напрягаюсь.

– Нет. Мы… нет.

– Погоди, – говорит вдруг Вавка. – А ты боишься Длиннопалого, Моди?

Я кривлюсь. Мой братик всегда очень чутко улавливает, что творится на душе у других. А правда в том, что Длиннопалого я вовсе не выдумала, чтобы попугать Вавку. Он часто является мне в кошмарах. Слишком длинный. Слишком тонкий. Со свалявшимися волосами до самых лодыжек. Ухмыляющийся рот словно прорезь в бумаге. Когда мои кошмары начались, я то и дело просыпалась в панике, ожидая, что он вот-вот сцапает меня прямо в кровати своими холодными по-паучьи тонкими пальцами.

В этом и суть страшных историй. Лучшие из них должны не пугать до ужаса, а делать тебя храбрее. «Если боишься темноты, – говорила мама, – самое лучшее – это задуть свечу». Неважно, насколько страшна бывает реальность, ты всегда можешь придумать историю еще страшнее. А истории можно держать в узде. Едва ты дашь чему-то имя, едва ты произнесешь его, как кошмар утратит свою силу.

– Вы чего тут делаете, клоуны? – окликает нас мальчишеский голос.

Мы с Вавкой подскакиваем. Конечно, это Кит. Плетется по усыпанной гравием дорожке, бледный, как кость, на фоне темнеющего леса. И, как обычно, ухмыляется. Неважно, что он только что произнес – шутку или что-нибудь такое злое, от чего сворачиваются внутренности (а последнее он говорит часто); ухмылка Кита – такая же часть его самого, как чересчур отросшие белые волосы и всегда слишком короткие штаны, не прикрывающие тощих щиколоток.

– Моди рассказывала историю о привидениях, – сообщает Вавка. – Ты все пропустил.

Губы Кита кривятся.

– Ну и ладно. Я и сам уже спец по части историй о привидениях.

– Ха-ха, – отзываюсь я. – Где ты был?

– Осматривался. Готовьтесь, сюда машина едет. Будет здесь… минут через десять.

Я в испуге вскакиваю с качелей. Обычно в «Ландыш» никто не приезжает до самого июля, когда все хижины поближе к озеру уже расхватывают. Я-то думала, нас никто не побеспокоит еще несколько недель.

– Быть не может! – говорю я. – И кто такие?

– Без понятия, – пожимает плечами Кит.

Внутри меня нарастает волнение. Конечно, это славно, когда коттедж «Ландыш» принадлежит только нам. Это вроде как наша закрытая страна, где лес только наш, и сверчки только наши, и никаких правил, кроме тех, что мы сами себе устанавливаем. Но такая замкнутость тоже наскучивает. Сколько я могу рассказывать свои истории Киту и Вавке, пока не начну лезть на стену от тоски?

Я сбегаю с веранды и забираюсь на ближайшую сосну, откуда лучше видно подъездную дорогу. Снова гремит гром, так близко, что я чувствую его кожей. Я вытягиваю шею и бросаю:

– Спорим, они будут с детьми.

– Спорим, один из них будет художник. – Кит карабкается по веткам вслед за мной. – Нет, лучше писатель.

– Спорим, у них будет собака.

– Спорим, они пробудут тут не больше пяти дней.

Я оскаливаю зубы в своей самой жуткой улыбке.

– Не больше трех.

– Да ладно, Моди. – Кит не сводит глаз с дороги. – Не такая уж ты страшная.

Вавка остается стоять на веранде. Качели все скрипят и скрипят, а ветер все крепчает, раскачивая деревья и спутывая непослушные волосы брата. Но Вавка, похоже, больше сосредоточен на лесе, чем на чем-то еще. И я гадаю: может, он думает о Длиннопалом? Тревога пульсирует во мне, потому что иной раз я думаю: не слишком ли мои истории жуткие для восьмилетнего? Но все мои опасения мигом заглушает радостное волнение: я уже вижу машину.

Это старый облезлый фургончик с помятыми дверцами, треснувшим задним фонарем и ржавчиной вокруг колес. Вероятно, он синий, хотя трудно сказать наверняка. Мои глаза теперь уже не так хорошо различают цвета.

Долгое время фургон просто стоит на месте. Никто из него не выходит. От нетерпения кровь моя бурлит и пузырится, как газировка. Я уже готова сама кинуться к нему и открыть дверцы, когда одна из ручек звонко щелкает и из машины выбирается девочка.

У нее лицо сердечком, глаза как у совы, и одета она в шерстяную кофту поверх топика на тонких бретельках. Шелковистые волосы коротко подстрижены и заколоты тремя блестящими заколками в виде тыкв, хотя до Хэллоуина еще очень далеко. По моим прикидкам, ей лет одиннадцать или двенадцать, то есть примерно как нам с Китом. Она хмуро разглядывает коттедж «Ландыш», а из кармана ее джинсовых шорт торчит книжка в бумажной обложке: «Криптиды Озерного края» Артура Эдвейна.

– А я думала, здесь должны обитать привидения, – говорит она.

– А кто сказал, что их здесь нет? – отзывается из фургона жизнерадостный голос, явно принадлежащий взрослому. – Как минимум в трех отзывах упоминаются необъяснимые происшествия. А интернет никогда не лжет!

Она натягивает рукава кофты на кисти рук.

– Ага. Точно. Просто все тут такое… спокойное.

– Вот ужас-то, – сухо отвечает ей третий голос. – Спокойный домик для загородного отдыха.

– Он вполне может быть спокойным, и при этом с привидениями, – высказывается взрослый. После чего наконец выходит из машины, и моим глазам предстает мужчина средних лет в мешковатом спортивном костюме с копной пыльных волос. На подбородке пробивается щетина. У него такие же круглые глаза и узкие плечи, как у девочки, так что, решаю я, скорее всего, он ее отец.

– Ну разве не прелесть? – Он потягивается, устало улыбаясь. – Прямо-таки пахнет лесом! Можно сказать, ради этого уже стоило сюда ехать.

– Ну да, ведь не на тебя же стошнило Стика три часа назад, – ворчит кто-то третий, все еще оставаясь в машине.

Сначала я думаю, что Стик – тоже ребенок. Но тут из фургона практически вываливается собака – плоскомордая, с болтающимся языком и короткими кривыми лапами. Следом за ней показывается девушка постарше, лет, наверное, семнадцати-восемнадцати. Несмотря на пасмурную погоду, на ней легкое платье в цветочек и пластиковые очки от солнца. На шее, как модное ожерелье, болтаются наушники. Сморщив носик, она смотрит на собаку, а та, хрипло лая – вернее, кашляя, – трусит к мужчине, который подхватывает и прижимает ее к себе, как нежно любимого младенца.

– Ты ведь не будешь больше тошнить на Джуно, правда? – воркует он. – Нет, конечно, не будешь. Ты ведь хороший мальчик, Головастик. Да, да, очень хороший. Хороший, славный мальчик.

– Пап, – говорит старшая дочь, очевидно, Джуно. – Ради всего святого.

Он смеется, но все же опускает собаку на землю.

– Солнышко, мы ведь в отпуске. Не волнуйся, никто не увидит, как твой старый папа ведет себя… как ты там говоришь… кринжово.

– Прекрати, пожалуйста, – отзывается Джуно.

– Отлично повеселимся, – произносит Кит где-то рядом с моим локтем. Я едва успеваю проглотить собственный вопль – я и не заметила, как близко он подобрался ко мне со спины. Сейчас он свисает с веток, как какое-нибудь дитя джунглей.

– Тише ты, – шиплю я, отпихивая его прочь. – Я пытаюсь слушать!

Кит усмехается. Больше он не говорит ни слова, но ему и не надо – он знает, что заставил меня подпрыгнуть. И, естественно, именно в этот момент гром решает напомнить о себе. На этот раз облака извергают вдобавок зеленоватую молнию. Бледно-лаймовый свет пронизывает Кита насквозь, словно его тело сделано из пыльного стекла. На мгновение сквозь полупрозрачную кожу проступают его кости – ребра, череп, позвоночник. Как будто мальчик превращается в скелет. Потом зеленый свет угасает, и он снова выглядит нормально.

– Что не так, Птичка Моди? – бодро осведомляется Кит. – Ты как будто привидение увидела.

– Точно, – огрызаюсь я. – И притом уродское.

– Эй, зачем ты обижаешь Вавку?

– А? – откликается с веранды Вавка. – Что?

– Ничего, – отмахивается Кит. Как бы зло он ни жалил меня, Вавку он почти не трогает. Может, потому, что нам обоим по двенадцать, а Вавке всего восемь. А может, потому, что Вавка никогда не дает сдачи. Или, может, Кит на самом деле не такой уж гад, каким хочет казаться. Не всегда, по крайней мере. Ну и кроме того, хоть он нам и не родня, мы трое уже практически одна семья; мы стали привидениями вместе, уже почти год назад.

Потому что так оно и есть. Мы привидения. Пусть даже не такие жуткие, как Длиннопалый. И коттедж «Ландыш» для нас больше чем просто дом, где мы обитаем.

Мы привязаны к этому месту.

2

– Ладно, – говорит Кит. – Выбирайте себе жертву. Чур, мне…

– Мне девочка с заколками-тыквами, – мгновенно выпаливаю я. – Младшая сестра.

Кит надувается.

– Я хотел ее себе! Она-то точно сломается раньше всех. Я думал, раз уж я выиграл в прошлый раз, то мне и выбирать первому.

– Ну хочешь, бросим монетку.

– Отлично, – кивает Кит. – Только кидать буду я. Не то чтобы я не доверял тебе, Моди. Просто… я тебе не доверяю, ага.

Из уст Кита это звучит довольно смешно, но я не спорю, только закатываю глаза.

– Решка! – говорю я, когда он достает из кармана свою счастливую монетку, подбрасывает ее и прихлопывает другой рукой к раскрытой ладони. Монета падает решкой вверх.

Кит стискивает челюсти, играет желваками. Какое-то мгновение я думаю, что он попросит сыграть еще раз. Но он беспечно пожимает плечами и изрекает:

– Прекрасно. Тогда я беру папашу. Взрослые все равно интереснее.

– Договорились, – киваю я. – А Вавка может заняться Джуно. Или, гм, Головастиком.

Эту игру мы затеваем всякий раз, когда в «Ландыш» приезжают постояльцы. Если они проживут здесь столько, сколько и планировали, – значит, они выиграли. Если они в испуге сорвутся раньше намеченного срока – значит, выиграли мы. Каждый из нас выбирает себе объект для пугания и прилагает все усилия, чтобы заставить жертву сломаться пораньше.

Это не так легко, как может показаться на первый взгляд. Прежде всего, это подразумевает, что нам нужно прорваться через завесу, отделяющую наш мир от мира живых. Раскачивать качели, сбрасывать на пол вазы и хлопать ставнями – это для нас несложно. Это, можно сказать, базовые привиденческие навыки. Но этого в большинстве случаев недостаточно, чтобы заставить людей паковать вещички. Однажды я попыталась возникнуть за спиной одного приехавшего в «Ландыш» студента, чтобы напугать его как следует, но он отвлекся на синичку и так и не обернулся. Когда я провалилась обратно в царство призраков, меня трясло и подташнивало от слабости. Следующие несколько дней я провалялась, свернувшись клубочком в самом темном углу чердака.

В целом, запугивание живых требует определенной стратегии. Вот почему мы соблюдаем правила: 1. Не преследовать никого, кроме своей жертвы. 2. Не преследовать никого за пределами «Ландыша». 3. Не причинять живым чрезмерный дискомфорт и/или телесные повреждения.

Мы вовсе не хотим, чтобы слухи об обитающих здесь привидениях разошлись слишком широко и привлекли толпы любопытных. Единичные охотники за привидениями время от времени – это неплохо. Но если их станет слишком много, будет уже не до веселья. Мне-то нравится придумывать, как напугать моих жертв, не причиняя им вреда. Это целое искусство – создавать новые истории о привидениях. Вавка не всегда участвует в наших игрищах с тем же энтузиазмом, что я или Кит, но все равно, есть и более скучные способы проводить время.

– А где Вавка? – спохватываюсь я. На веранде никого нет; только качели поскрипывают от порывов штормового ветра. Должно быть, я слишком увлеклась, наблюдая за прибытием фургона, и не заметила, как брат ушел.

Взгляд Кита прикован к мужчине в спортивном костюме.

– Без понятия.

Я вздыхаю. Хоть мне и не терпится последовать за вновь прибывшими в коттедж, бросить Вавку я не могу. Нет, конечно, с нами уже ничего не может случиться, но все-таки он мой младший брат, и я все равно за него беспокоюсь. Спрыгнув с дерева, я пробираюсь через чахлые кусты, растущие вокруг коттеджа, бранясь, что привидения не оставляют следов.

К счастью, Вавка ушел недалеко. Я нахожу его на небольшой полянке – единственном месте поблизости, где со склона открывается вид на Туманную бухту. Зеленая молния высвечивает его кости, и меня пробирает дрожь. Хоть у меня и был целый год, чтобы привыкнуть к тому, что мы привидения, осознание этого то и дело застает меня врасплох.

– Вавка-Малявка, – окликаю я его, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно веселее. – Что поделываешь? Не хочешь пойти познакомиться с нашими новыми друзьями? Мы с Китом уже выбрали себе подопечных. Бросили монетку.

Вавка колеблется.

– Да, наверно.

Я прослеживаю его взгляд поверх деревьев, туда, где поблескивает темное зеркало Туманной бухты.

– Это из-за Длиннопалого, да? – неуверенно спрашиваю я. – Я не хотела напугать тебя. Не по-настоящему.

Вавка дергает лямки своего комбинезона.

– Это была хорошая история, Моди. Просто…

– Просто что?

– Это странно, но мне кажется, я уже видел его во сне.

Я замираю.

– Длиннопалого? Во сне?

– Ага. – Вавка сглатывает. – Пару раз всего. Но он точно такой, как ты сказала. Высокий и страшный и… и неправильный.

Мороз пробирает меня до самых пальцев ног. Мне хочется спросить Вавку, как давно он начал видеть такие сны – и почему он до сих пор ни разу не говорил мне об этом, – как вдруг с неба падает мотылек. И приземляется прямо возле моих босых ног – белый, мертвый, с чуть потрепанными по краям крылышками.

– Крылопад! – восклицаем мы одновременно.

Крылопад – одно из самых странных явлений в краю привидений. Когда в мире живых с неба льет вода, здесь с неба падают мотыльки. Хотя наши миры тесно прилегают друг к другу, как перчатка к коже, и достаточно протянуть руку, чтобы коснуться иного мира, устроены они все же совсем по-разному.

Рядом падает еще мотылек. И еще, и еще, и еще… пока все вокруг не превращается в мельтешение застывших белых крылышек. Вскоре весь лес засыплет мотыльками, как причудливым мертвым снегом. По мне, так на свете нет ничего прекраснее, чем крылопад. У живых есть столько всего красивого… Но этого у них нет.

У них нет магии.

Я искоса взглядываю на Вавку. Его глаза мерцают изумлением и восторгом, и мое сердце сжимается от прилива нежности.

– Ты ведь понимаешь, что Длиннопалого не существует, так ведь? – говорю я. – Это просто выдумка. Я сама его выдумала.

– А как же тогда получилось, что я видел его во сне?

Слова тают у меня на языке. Я не знаю, как так получилось, что Вавка видел его во сне до того, как услышал мою историю. И, по правде говоря, это немного действует мне на нервы.

– Просто совпадение. – Уверенности в моем голосе больше, чем я на самом деле испытываю. Но я не хочу пугать сама себя, задумываясь об этом слишком сильно. – Мозг – странная штука. Иногда, услышав какую-нибудь историю, он вроде как переписывает наши воспоминания, так что ты начинаешь думать, будто ты уже видел или слышал что-то раньше. Это называется… дежавю.

На лице Вавки отражается сомнение, словно он понимает: я стараюсь убедить не только его, но и саму себя. Но он не говорит мне, что это ерунда. Мертвые бабочки все падают и падают вокруг нас, и он тихонько шепчет:

– Да, ты права. Забудь.

Я сжимаю его пальцы.

– Хорошо.

– Я не боюсь его, Моди.

– Хорошо, – повторяю я. Мы смотрим, как сыплются на землю белые крылья, и я говорю себе, что все остальное не имеет значения. В конце концов, забывать – это то, что мы умеем лучше всего.

* * *

Внутри коттеджа пахнет дровами и печеными бобами. Ну… скорее всего. Я теперь не могу ощущать запахи так, как прежде, но именно так, по моим воспоминаниям, пахло здесь раньше, когда мы с мамой и Вавкой приезжали в «Ландыш», до того…

До того, как все пошло наперекосяк.

Но сейчас речь не об этом.

Ремонта коттедж не видел, поди, не один десяток лет. Все здесь пыльное, потертое, ветхое. Шторы с узором из пухлых столистных роз тоньше снятой кожицы, так что толку от них никакого, разве что свет в комнатах из-за них приобретает лососево-розовый оттенок. Все остальное – это просто дерево, дерево и еще раз дерево. Деревянная мебель. Деревянные стены. Деревянная фигурка орла над резной деревянной каминной полкой.

Когда мы с Вавкой заходим в дом, мужчина в спортивном костюме разбирает в кухне покупки. Неодобрительно бурчит, натыкаясь на дохлого паука и не догадываясь, что Кит, сидя по-турецки на кухонном столе, неотрывно наблюдает за ним. Я почти слышу, как Кит делает мысленные заметки: не любит пауков, предпочитает порядок.

– У тебя на этот раз жертва попроще, – сообщаю я Вавке. – Думаю, со старшей сестрой ты справишься?

Джуно сидит, задрав ноги на подлокотник облезлого диванчика, и увлеченно листает музыкальное приложение в телефоне.

– Гм, – отзывается Вавка. – А можно я лучше буду заниматься собакой?

Стик не находит лучшего момента, чтобы пукнуть. Мы дружно хихикаем. Мне не кажется, что пугать животных так же интересно, как людей. Ладно еще кошки, потому что они хотя бы чувствуют сверхъестественное. Но собаки… собаки, честно, тупее валенка, когда нужно распознать привидение.

– Уверен? – говорю я.

Вавка кивает.

– Да, я возьму пса.

Но я вижу, что в душе его это не слишком занимает. Он никогда не увлекался этой игрой всерьез, как мы с Китом. Может, потому, что Кит почти все время выигрывает. Но, сказать по правде, Вавка никогда особенно и не стремился выиграть. Ему больше нравится проводить время на улице и смотреть на крылопад.

Я как раз собираюсь сказать ему, что он вовсе не обязан вступать в игру, когда девочка с заколками – моя жертва – вдруг объявляет:

– Можно я пойду выберу себе спальню?

– Конечно, – отвечает ее отец. – Выбор там должен быть большой.

– Не хочешь пойти со мной? – обращается она к Джуно.

Джуно не делает попытки встать с дивана.

– Иди сама, Джанна. Уверена, там все комнаты хорошие.

Хотя Джанна и пожимает плечами, когда идет наверх, выглядит она разочарованной. Рукава кофты у нее натянуты на кулаки, так что они похожи на пушистые клубочки.

– Мне нужно идти, – говорю я Вавке. – Увидимся позже, ладно? Досмотрим конец крылопада вместе.

Вавка кивает, рассеянно покусывая ноготь на большом пальце.

Взобравшись по скрипучей лестнице на второй этаж и волоча за собой свою дорожную сумку, Джанна заходит в пару пустых спален и сразу же покидает их. Я плетусь за ней по пятам, пытаясь угадать, что именно ее не устроило в каждой из них. Слишком сумрачные? Может, она боится темноты? Или слишком тесные? Может, у нее клаустрофобия? Или пауков боится? Она все время молчит и крепко сжимает лямки сумки обтянутыми кофтой пальцами, так что не понять, в чем дело.

Наконец она добирается до чердака. До моей комнаты.

Это самое темное место во всем коттедже, прямо под скатами крыши, с единственным квадратным окошком и косыми балками на идеальной высоте, чтобы врезаться в них лбом. Не будь я привидением, я бы непременно отметила их неоновыми палочками, чтобы люди об них не стукались. Вообще-то у меня куча всяких идей по обустройству чердака. Вот только сделать я ничего не могу, а это значит, что выглядит он сейчас довольно мрачно. Я жду, что Джанна окинет взглядом это темное, затянутое паутиной местечко и уйдет восвояси.

Вместо этого я вижу, как уголки ее губ чуть приподнимаются, и она наконец роняет сумку.

– Ясно, – говорю я. – Значит, ползучих тварей мы не боимся. Разумно, если как раз надеешься оказаться в доме с привидениями. Что ж, отлично. Чем сложнее, тем интереснее.

Джанна, разумеется, меня не слышит. Допускаю, что она может почувствовать странный холодок или внезапные мурашки, если я подойду к ней чересчур близко, но не услышит ни слова, даже если я буду орать во все горло.

Она вываливает содержимое своей сумки на постель, и я ахаю. Такое количество книг я видела только в библиотеке! Удивительно еще, как она нашла место, чтобы впихнуть в сумку хоть немного одежды. Она подтаскивает книги к пустой полке и принимается расставлять их – аккуратно и бережно, касаясь корешков так нежно, словно они сделаны из папиросной бумаги.

Заглядывая ей через плечо, я пробегаюсь по названиям.

– Так, что у нас тут? «Эдит в Стране чудес». «Карлин на Леденцовой фабрике». «Тигр, колдун и уборная». Да ты у нас прямо книжный червь, а?

Никакого ответа. Ну естественно.

Я подступаю ближе и прищуриваюсь.

– Так, а вот эта довольно потрепанная. Твоя любимая, что ли? «Ведьма-убийца», автор Артур Эдвейн. Н-да, звучит мрачновато. Это ведь он написал книжку про криптидов, верно?

Я отхожу обратно к кровати, где ждет своей очереди еще дюжина книг в мягких обложках. И точно, на некоторых потрескавшихся корешках снова красуется имя Артура Эдвейна. А на одной сзади даже имеется фотография автора.

– А, вот оно что! – наконец озаряет меня. – Это твой папа! Так он писатель, да? Круто. Не будь я привидением, я бы тоже стала писателем. – Прищурившись, я рассматриваю окровавленные ножи и темные силуэты на обложках. – Что он пишет? Триллеры? Мистику? Ужасы? Детективы? Или… как их там… в общем, книги про маньяков?

Джанна продолжает разбирать свои вещи.

Я вздыхаю.

– Ну и как долго вы намерены здесь жить? Книжек ты притащила как будто на год.

Снова молчание. Когда книги наконец расставлены по алфавиту, она начинает укладывать аккуратно сложенные и тщательно выглаженные вещи в шкаф. Лицо у нее при этом торжественное и сосредоточенное, словно она возлагает цветы на могилу. Никогда не видела, чтобы кто-то вел себя так серьезно в первый день каникул.

– Дай-ка я угадаю, – говорю я. – Дома у тебя осталась лучшая подруга, и ты сильно по ней скучаешь? Или на самом деле ты хотела поехать не сюда, а в какой-нибудь тематический парк? Или ты…

Она шагает прямо сквозь меня.

Мы обе резко втягиваем воздух. Джанна вздрагивает и встревоженно оглядывается по сторонам. Какое-то мгновение мы смотрим прямо друг на друга… но ее взгляд расфокусирован. Наверное, она сейчас думает, что ей просто почудилось что-то, потому что она тут же принимается укладывать в ящик комода свои носки. А я чувствую себя так, словно проглотила ведро сороконожек.

Ненавижу, когда такое случается. Кит, наоборот, так и норовит пробежать сквозь человека, потому что считает, что это прикольно. Но я это ненавижу. Это самое сильное, самое грубое напоминание о том, что я теперь едва ли реальна. И даже мои собственные внутренности уже не ощущаются как мои.

Внезапно спокойная, медлительная возня Джанны вызывает во мне раздражение. Это моя комната. Моя. И нечего ей шастать тут, занимать мои полки и мою кровать лишь потому, что она может касаться вещей, а я нет.

– Ну и в чем твой секрет? – говорю я ломким от горечи голосом. – Почему бы тебе просто не сказать мне, чего ты боишься? Нам двоим это здорово облегчит жизнь, если ты и вправду не хочешь здесь находиться.

Само собой, ничего она мне говорить не собирается. Она закрывает пустую сумку, запихивает ее под кровать и плюхается на матрас, держа в руках толстую тетрадь на спирали. Пару секунд жует колпачок ручки, а потом начинает рисовать.

Хотя настроение у меня отвратительное, на любопытстве это не сказывается.

– А что это у нас тут? Дневник?

Я склоняюсь над ее плечом, стараясь даже случайно не касаться ее. Поля тетради сплошь изрисованы драконами, мечами, гоблинами, цветами со злыми рожицами в серединке. Некоторые рисунки грубоватые, как будто их рисовал ребенок. Другие совершенно восхитительны. Они заполняют каждый пустой уголок страницы, который не занят словами. Крупные буквы заглавия даже обвивают виноградные лозы: «Жуткие сказки сестер Эдвейн».

– Ага, – говорю я. – Это не дневник. Это повесть.

Мое любопытство распаляется еще пуще. Я невольно начинаю читать. Это написанная корявым почерком страшная сказка о двух сестрах, которые странствуют по зачарованному лесу и вдруг обнаруживают, что их преследует чудовище – охочая до человеческой плоти тварь, состоящая из украденной кожи и скверных снов. Сестры нарисованы ниже и до ужаса напоминают Джуно и Джанну. Только, может быть, немного младше. «Нам нужны защитные чары!» – говорит старшая сестра. И кто-то под пузырем с этими словами сделал приписку: «Защитные чары см. стр. 36».

С неохотой я признаю, что это впечатляет.

– Ты сделала это вместе с Джуно? Это прям настоящая книга?

Джанна целиком поглощена рисованием. Она берется поправлять выражения лиц сестер, и когда она заканчивает, они больше не похожи на отважных героинь. Они выглядят… испуганными. И смотрят теперь не друг на друга, а оборачиваются через плечо назад, как будто там, вне поля зрения, таится нечто ужасное.

3

Очень многое о людях можно сказать по тому, как они проводят первую ночь отпуска. Однажды к нам заехала дама, которая позажигала все лампы в доме, едва стемнело; Киту достаточно было разбить всего одну лампочку, чтобы дама тут же собрала вещи и съехала. Потом у нас была еще жизнерадостная до тошноты семейка, которая допоздна веселилась, готовила хот-доги, играла в шарады и вообще развлекалась так бурно, что никто из них даже не заметил надписи ВЫ ВСЕ УМРЕТЕ, которую мы вывели на стенах кетчупом.

С Эдвейнами все сложнее. Они… в общем, скучные. Я наматываю круги по гостиной в ожидании хоть каких-то событий, но ничего не происходит. Вообще ничего. Артур Эдвейн стучит на видавшей виды пишущей машинке. Джуно валяется на диване, вставив в уши наушники и закрыв глаза. Головастик стащил из камина головешку и с довольным видом грызет ее. Джанна так и торчит на чердаке. Когда я уходила, она все еще рисовала в своей тетрадке.

Наконец я сдаюсь и выхожу на улицу посмотреть, где там мальчишки.

Кит восседает на коньке крыши коттеджа, уставившись в ночное небо. Луна поднимается над горами как огромный, ленивый воздушный шар. Я готова поклясться, что в мире привидений луна ярче и багровей, но Кит не согласен. Говорит, я просто плохо помню, какой она должна быть. А Вавка считает, что луна и прежде всегда была багровой.

– Продула? – интересуется Кит, когда я плюхаюсь рядом с ним.

– Просто взяла передышку, – отвечаю я. – А ты?

Кит болтает ногами над фронтоном коттеджа. В лунном свете он с его белыми волосами просто вылитый призрак, какими их изображают в Хэллоуин: прозрачный, бледный, с темными провалами глаз.

– Тоже, – говорит он. – Запугивать писателя, когда он пишет, – дохлый номер. Кстати, насчет писателя я угадал.

– Ну и что? А я угадала насчет собаки, – прибавляю я. – Между прочим, я видела кое-какие из его книг. Их просто куча.

Кит ухмыляется.

– Завтра, пожалуй, оставлю послание на его пишущей машинке. Еще не придумал, что написать, но что-то такое, от чего у него кровь застынет в жилах.

– О, ну конечно.

– А как эта твоя… как ее там?

Я тянусь рукой сквозь завесу, чтобы оторвать щепку от крыши.

– Джанна. Она… странная. Так сразу и не подумаешь, что она на каникулах.

– Может, они не отдыхать приехали.

– Они же сами так сказали, гений.

– Может, это не обычная поездка, – продолжает Кит. – У людей так бывает, сама небось знаешь – забиваются куда-нибудь в глушь, чтобы сбежать от своих проблем. Может, они как раз поэтому явились в «Ландыш», а не сняли домик где-нибудь поближе к озеру. В Туманной бухте не найти более подходящего места, чтобы спрятаться.

Внутри у меня все сжимается, когда я вспоминаю про раньше – про те времена, когда мы приезжали сюда с мамой на отдых. «На выходных мы ставим все неприятности на паузу», – заявляла мама так твердо и решительно, что мы всегда ей верили. Сейчас же от этих воспоминаний у меня такое чувство, будто меня окатило водой с самого дна озера. Эдвейнам полагается стать частью нашей игры. Они не должны все усложнять.

– Может, их просто укачало в машине, – бурчу я. – На этом-то дурацком серпантине.

Кит кивает с отсутствующим видом. Потом его глаза вдруг раскрываются широко-широко, и он тычет пальцем в сторону темнеющих сосен.

– Гляди!

С деревьев сползают твари. Не белки с хвостами как бутылочные ершики и не суетливые бурундуки, привыкшие подбирать крошки за туристами. Эти существа с нашей стороны завесы. Они светятся ярче, чем луна, и проходят сквозь густой подлесок так, словно его вовсе нет. Одни, поменьше размером, напоминают восьминогих дикобразов. Другие высоченные, ростом почти с деревья, и напоминают мне тощих динозавров, хотя на самом деле не сильно на них похожи. Они движутся медленно и мерцают, как испорченная видеозапись, словно застряли между нашим миром и каким-то другим, еще более странным, отдаленным местом. Мы ничего не знаем о них – кто они и откуда, знаем только, что появляются они всегда после захода солнца.

Они приходят поедать напа́давших мотыльков.

– А где Вавка? – спрашиваю я. – Он любит этих тварей!

Кит не сводит глаз с колючего дикобразоподобного создания, развернувшего длиннющий язык, чтобы слизывать мертвых бабочек.

– Без понятия. Этот мелкий вечно витает где-то в облаках.

Я замираю в нерешительности.

– Слушай, а он ни о чем не говорил с тобой в последнее время?

– Ничего такого особенного. А что?

– Просто какой-то он… не в себе.

Кит хмыкает.

– Ну… сейчас ведь июнь.

Мне нет нужды спрашивать, что он имеет в виду. В прошлом июне мы стали привидениями. В процессе этого что-то повредило память Вавки, и теперь он не может вспомнить подробностей. Но мы с Китом можем. Мы просто молча договорились никогда-никогда не говорить об этом.

Машина, дымящаяся на дне ущелья.

Больничная палата, полная попискивающих приборов.

И так больно, так больно, больно, боль…

Я лезу в карман комбинезона, нащупываю там маленькую пластмассовую сову и сжимаю ее знакомую фигурку пальцами, пока воспоминания не угасают. Родители подарили ее мне на мой пятый день рождения. Я назвала ее Ухалкой и с тех пор повсюду ношу с собой. Знаю, это ребячество – таскать в кармане игрушку. Мне ведь уже двенадцать. Но она помогает мне успокоиться, когда воспоминания о раньше грозят поглотить меня целиком.

Все равно сосредоточиться на ночных тварях у меня больше не получается, какие бы они ни были странные и прекрасные.

– Пойду поищу Вавку, – объявляю я.

– В бухте проверь, – роняет Кит, по-прежнему глядя на светящихся тварей.

Я уже несусь вниз по склону.

* * *

Чтобы доехать от коттеджа «Ландыш» до берега Туманной бухты по здешним узким и извилистым дорогам, посыпанным гравием, нужно почти полчаса. Существует тропинка, ведущая прямо через лес, но из-за постоянных подъемов и спусков на спуск по ней уходит даже больше времени – если только вы не привидение. Я просто бегу напрямик вниз, не обращая внимания на проходящие сквозь меня ветки. Ногами я перебираю так быстро, что в конце концов почти лечу. Живым приходится беречься, чтобы не споткнуться о корень и не сломать себе шею, но мне это не грозит. И запыхаться я тоже не могу. И мышцы у меня не горят от напряжения. Я мчусь, как падающая звезда, как вспышка молнии. Не проходит и пяти минут, как я уже у бухты.

И верно, Вавка здесь – сидит на ближайшем причале. Взгляд его прикован к острову по ту сторону пролива. Я смотрю туда же, но там нет ничего, кроме клубящегося среди сосен сумеречного тумана.

– Эй, – говорю я, усаживаясь на причал рядом с ним, – почему ты не сказал мне, что уходишь?

– Прости, Моди.

Я вздыхаю.

– Не надо так сбегать, Вавка. Я… я же волнуюсь за тебя.

– Вот еще.

Мама бы непременно его поправила: правильно отвечать «Не стоит» или «Не нужно». Но я не мама, поэтому я просто опять вздыхаю, придвигаюсь ближе и кладу голову ему на макушку.

Теперь, когда гроза ушла, ночь стоит просто чудесная. Возле коттеджа «Ландыш» небо заслоняют ветки, но отсюда вселенная кажется бесконечной. Звезды – как булавочные проколы в черной бумаге – мигают над глянцевым зеркалом воды. На пляже очередное светящееся существо – вроде лисицы с большими оперенными крыльями – бесшумно пожирает мотыльков.

– Красиво, – говорю я. Иногда не стоит и трудиться, чтобы поискать более внушительное слово.

– Моди?

– Да, малыш?

Он долго молчит – достаточно долго, чтобы сверчки успели завершить свою симфонию.

– Ты не чувствуешь себя… как-то не так?

Я замираю.

– Что ты имеешь в виду?

– Что-то такое… внутри. Как будто съел испорченное пирожное. Только не живот болит, а… – Вавка скрипит зубами от досады. – Не могу объяснить.

– Чувства трудно описать словами, – говорю я, стараясь звучать как мудрая старшая сестра. Сказать по правде, я не слишком умею вести всякие серьезные разговоры о смутных ощущениях внутри. Мама – другое дело; она умела залечивать внутреннюю боль так же хорошо, как ссадины на коленках. А я только теряюсь и не знаю, куда деться. Читать и понимать эмоции гораздо сложнее, чем сказки у костра.

Должно быть, Вавка чувствует мою неловкость.

– Может, это просто потому, что сейчас июнь, – поспешно говорит он. – Ровно год, как мы… Ладно, я не помню, но вы с Китом… Это ведь серьезное дело, да? Смерть и все такое.

Слово смерть ударяет прямо мне в мозг. На секунду мои мысли путаются, и я не сразу обретаю дар речи.

– Мы не станем говорить об этом, – выдавливаю я наконец. – Никогда.

– Я знаю. Прости, пожалуйста. – Вавка морщится. – Я просто подумал, может… может, из-за этого со мной что-то не так…

– С тобой все в порядке, Вавка-Малявка, – резко перебиваю я брата.

– Тогда почему я не могу вспомнить?

Машина. Больница. Дверь.

Мои пальцы обхватывают Ухалку.

– Не имеет значения. С прошлым покончено. Его больше нет. Ему крышка. Капут. – Улыбка у меня выходит кривенькая. – Постарайся сосредоточиться на том, что происходит сейчас, ладно? Нельзя же позволить Киту выиграть снова. Он тогда может лопнуть от самодовольства.

Вавка подбирает мертвую бабочку и поглаживает пальцем ее обвисшие крылышки.

– Иногда эти игры выглядят довольно злыми.

– Мы же привидения. Что еще нам делать, кроме как пугать людей?

– Не знаю.

– Вот именно. А кроме того, – продолжаю я, – это не просто игра. Тебе ведь лучше всех известно, что воспоминания не вечны. Но знаешь, что остается всегда? Страх.

– Ну… наверно, – с сомнением откликается Вавка.

– Это наша особая магия. Мы не способны строить замки из песка или, скажем, рисовать, но мы можем создавать новые истории. – Я начинаю говорить быстрее, желая, чтобы он понял. – Так рождаются чудовища. Это просто страхи, превращенные в истории. Понимаешь? Тут речь не о том, добрые мы или злые. А о том, чтобы оставить свой след. Смысл в том, чтобы…

– Увидеть, какие у взрослых делаются рожи, когда они готовы описаться из-за того, что я сунул им под подушку дохлую крысу, – радостно сообщает Кит. Он неторопливо проходит по причалу, приседает и обхватывает нас обоих за плечи, всовывая свое лицо между нашими. – Это, можно сказать, искусство.

Я отпихиваю его.

– Кит! У нас тут серьезный разговор, между прочим!

Кит изображает обиду.

– Так ведь и я предельно серьезен, Моди.

– Ты просто ходячий кошмар. Вот ты кто.

– Поэтому я всегда и выигрываю.

«Но не в этот раз», – обещаю я про себя.

– Ребят? – подает голос Вавка, снова вглядываясь в островок напротив. – А эта хижина раньше там была?

Я хмурюсь.

– Что ты выдумываешь, Вавка-Малявка. Нет там никакой…

Слова замирают у меня на языке. В таком тумане, да в темноте, да среди деревьев трудно разглядеть что-либо с уверенностью, но… Но каким-то невозможным образом хижина, которой раньше не было, появилась на острове по ту сторону Туманной бухты. Бревенчатые стены. Кривая печная труба. Окна, которые таращатся на нас, как темные глаза.

По моей коже пробегает холод.

Кит, должно быть, тоже ее видит, потому что он больше не хмыкает. И кожа у него сейчас бледнее обычного.

– Не может быть, – бормочет он. – Это… ведь этого не может быть…

– Это что, хижина-призрак? – спрашивает Вавка.

Я стискиваю Ухалку. Плохие воспоминания поднимаются во мне.

Потому что я знаю, что это за хижина.

И знаю, что ее больше не должно быть.

Холод становится все сильнее, словно мои жилы наполняются озерной водой. Мне приходится собрать всю свою храбрость, чтобы не броситься бежать назад в «Ландыш».

– Моди? – нерешительно окликает Вавка. – Кит? Что…

Гладь Туманной бухты внезапно взрывается, избавляя нас от необходимости отвечать. Огромное существо, раза в два больше школьного автобуса, взмывает к луне. Исполинская пасть распахивается, заглатывая упавших на воду бабочек. Оно похоже на кита – если не считать десятки плавников, покрывающих его сияющее неоновым пурпуром тело. Мы пятимся по причалу, взвизгивая от неожиданности. Ночной кит соткан из той же призрачной материи, что и мы, поэтому на воде нет ни волн, ни даже мелкой ряби.

Но только когда он снова скрывается под водой, хижина на той стороне залива тоже исчезает.

4

Утро следующего дня будто медовое: медленное, вязкое, золотистое. Эдвейны просыпаются по очереди: Артур первый, затем Джанна, следом Джуно и последним хрипло посапывающий Головастик. Коттедж «Ландыш» тут же наполняется звуками радио и звоном посуды. Булькает кофе. Блинчики слетают со сковородки и обливаются сиропом. Артур, как из перечницы, сыплет вопросами: хорошо ли девочкам спалось, достаточно ли удобные кровати, было ли странновато проснуться на новом месте. Девочки в ответ сонно бормочут что-то уклончивое.

Мы с Китом и Вавкой наблюдаем за ними из углов кухни. На самом деле первыми в доме проснулись мы, если можно так сказать о привидениях. Мы не так нуждаемся во сне, как живые. То есть, конечно, мы можем закрывать глаза и видеть сны. Но с тех пор, как у меня начались кошмары, я стараюсь избегать сна, насколько это возможно. А после появления той странной хижины мне особенно не хотелось спать. Оставшуюся часть ночи ее не было видно, так что мы пришли к молчаливому соглашению, что она нам просто померещилась. А что, бывают и более странные вещи.

– Смотри, – говорит вдруг Кит, возвращая меня в настоящее. Шмыгает через кухню к тому месту, где Артур поставил кружку свежесваренного кофе, и обхватывает ее ладонями. Считает вслух от тридцати до одного и отступает, с виду очень довольный собой.

Когда Артур снова берется за кружку и делает глоток, то тут же начинает отплевываться.

– Что не так? – спрашивает Джанна, которая как раз посыпает свои блинчики шоколадной крошкой.

– Наверное, что-то с кофейником. Готов поклясться, кофе был совершенно горячий. – Ее отец морщится. – А сейчас вкус такой, будто его сварили несколько часов назад. Фу.

– Хочешь, сварю тебе еще?

– Нет-нет. Спасибо, Джиджи. Там в холодильнике есть апельсиновый сок, – отвечает отец. Стоит ему отвернуться, как Кит цапает со стола его очки и прячет их под грудой подушек.

Это излюбленная стратегия Кита – постепенно доводить свою жертву до белого каления, чтобы, когда он сделает что-нибудь по-настоящему страшное, нервишки у нее уже были натянуты до предела. И дело в шляпе. Тем более что бесить других – его врожденный талант.

Но если я собираюсь выиграть, мне тоже пора уже что-нибудь предпринять с Джанной. Я внимательно наблюдаю за ней, но до сих пор не могу выяснить, как же ее можно напугать. Чем-то она напоминает банковское хранилище: все под замком, все скрыто от посторонних глаз. И блинчики она жует с таким же сдержанно-невозмутимым видом. Даже носки у нее завернуты на щиколотках идеально ровно и симметрично. Она читает ту же книжку – «Криптиды Озерного края», – которую вчера таскала в кармане. Сейчас она открыта на странице с довольно мрачной иллюстрацией, изображающей лесного монстра криглевара, который известен тем, что высасывает у своих жертв костный мозг. Заколки у нее сегодня другие – с остроконечными ведьминскими шляпами. Я удивляюсь про себя, как такая серьезная девочка может быть при этом такой поклонницей магии.

Видимо, я подошла слишком близко, потому что Джанна поеживается.

– Ну и холодрыга в этом доме, – бурчит она. – Пап, можно подкрутить термостат?

– Ну нет, – отвечает отец. – На дворе почти лето.

– Только, по-моему, сюда солнце вообще не достает. – Она бросает взгляд в окно, на сгрудившиеся вокруг коттеджа сосны. – Снаружи, наверное, и то теплее.

– Возможно, – соглашается отец. – Почему бы тебе не спуститься к Туманной бухте, разведать окрестности?

Она откладывает книгу.

– А ты пойдешь?

– Прости, Джиджи. Сроки горят. – Артур вздыхает. – Если я сегодня же не придумаю, как детективу Бартелемью схватить убийцу, мой агент поджарит мою печень.

– Джуно, а ты? – неуверенно спрашивает Джанна. – Ты ведь пойдешь со мной?

Ее сестра доедает свои блинчики, облокотившись о столешницу и листая что-то в телефоне. Она даже не поднимает головы.

– Нет, прости. Сегодня рассылают распределение по комнатам в общежитии. А потом мне надо позвонить Айше насчет расписания нашей учебной группы.

– Возьми с собой Стика, – предлагает Артур. – Ему полезно пробежаться.

Головастик хрипло кашляет, видимо, соглашаясь, и снова зарывается мордой в миску, щедро наполненную сухим кормом.

Плечи Джанны поникают.

– Ладно. Конечно.

Я слежу за тем, как она уходит, и жалею, что не могу пойти за ней. Но это было бы нарушением правила номер два: Не преследовать никого за пределами «Ландыша». Надо придумать какой-нибудь способ половчее выяснить, чего же она боится. Я поворачиваюсь к Вавке – спросить, не хочет ли он поиграть в прятки, пока наши жертвы гуляют, но он уже убрел к окну. Занавеска развевается, проходя прямо через его грудную клетку, но он как будто даже не замечает этого. Мне жутковато от того, как неподвижно он может стоять. Не дыша. Не моргая. До того, как мы стали привидениями, Вавка ни минутки не мог устоять на месте: все время бегал, забирался на мебель… Однажды даже вышиб себе зуб, попытавшись пройти по бельевой веревке вместо каната. А теперь я боюсь, что он может полностью раствориться в неподвижности.

Я сглатываю и прогоняю незваные мысли.

– Прием! Земля вызывает Вавку! Что ты там высматриваешь?

– Там что-то не так, – шепчет он в ответ. – Там что-то плохое.

Кит подцепляет с кухонной стойки ключи от фургончика Эдвейнов и роняет их в кувшин с молоком.

– Может, мишка? Они в это время злющие. Вечно норовят сунуть нос куда не надо.

– Это не медведь. – Вавка трясет головой, как будто в ухе у него застрял червяк. – Я… мне кажется… Кажется, это та хижина. Вчерашняя.

Первый раз вижу, чтобы Кит не попытался разрядить напряжение какой-нибудь своей шуточкой. Брови его насуплены. Все втроем мы вглядываемся через пыльное стекло в сумрак леса. Кедры и темные сосны, устилающие склон горы, как плесень – ванную, колышутся из стороны в сторону. Мне представляются вместо веток паучьи пальцы. Зеленая хвоя крон – это волосы. Дырки от сучков – глаза, и они таращатся на нас…

– Есть только один способ выяснить наверняка, – объявляет вдруг Кит.

Я подскакиваю.

– Какой?

– Приободрись, Птичка Моди, – говорит он, шагая сквозь стену коттеджа. – Мы найдем это бревенчатое привидение.

* * *

И действительно, хижина появилась снова. Торчит на том же месте, на краешке самого большого острова в Туманной бухте – если я правильно помню, он называется Сосновым. Может, при солнечном свете лучше видно, но сейчас хижина выглядит более плотной. Более материальной. Ведущие от двери шаткие ступеньки обрываются у воды, где от них языком тянется узкий причал. Над печной трубой вьется странный темный дымок. Прищурившись, я различаю сквозь покосившиеся стены стволы сухих кедров позади хижины – значит, она все еще слегка прозрачна.

– Видите? – Вавка переводит взгляд то на меня, то на Кита. – Какая-то она… неправильная, да?

Машина в ущелье. Больница. Дверь.

Я так крепко сжимаю Ухалку в кулаке, что сама удивляюсь, как она еще не раскрошилась в пыль. В одном Вавка прав: эта хижина неправильная. По ощущениям, смотреть на нее – все равно что слышать фальшь в знакомой мелодии. Скрежет ногтей по классной доске. Хруст костяшек. От этого ломит зубы, и это неправильно, неправильно, неправильно… Потому что в последний раз я видела эту хижину в ту самую ночь, когда мы стали привидениями. Разве что…

– Она же упала, – говорю я. – Рухнула.

– Верно. Ерунда какая-то. – Голос Кита звучит раздраженно. – Дома ведь не как люди. Они не становятся призраками. Если уж они гибнут, то гибнут навсегда.

Глаза Вавки выпучиваются, как у лягушки.

– Вы что, ее уже видели?

– Нет, – решительно вру я в тот самый миг, когда Кит говорит:

– Разумеется.

С той стороны бухты доносится пронзительный крик гагары. Эхо разносит его по горам – тоскливый вопль, мрачный, как песнь смерти. Я зарываюсь пальцами ног в песок и жалею, что не могу почувствовать его холодную сырость.

– Ладно, видели, – бурчу я. – Она… короче, мы видели, как в прошлом году она упала. Одновременно с тем, как мы стали… тем, чем стали.

– Так значит, нужно ее осмотреть! – возбужденно ахнув, выпаливает Вавка. – Может, в ней мы найдем объяснение, почему теперь мы привидения!

Я в панике пячусь.

– Ты что, спятил? Ни за что.

– Но почему? – дуется Вавка.

– Потому, – отрезаю я.

– Почему – потому?

– Это опасно.

– Как это может быть опасно? – Вавка почти уже хнычет. – Мы ведь и так уже мерт…

– Ты все равно не поймешь, – с нажимом прерываю я его нытье. – Ты не можешь вспомнить.

Теперь Вавкина очередь испуганно пятиться.

– Может, я бы вспомнил, если бы вернулся назад, – не смиряется он. – Как мама, помнишь? Проходила обратным путем, если не могла найти свою сумочку.

– Это не то же самое! – рявкаю я, резко сжимая Ухалку. – Ради могильного праха, Вавка, зачем ты хочешь это вспомнить?

– Затем, что… затем что сейчас мой мозг – как червивое яблоко! – кричит Вавка. – Меня бесит, что я не могу вспомнить! Я хочу знать, что тогда случилось!

Молчание. В поисках поддержки я оглядываюсь на Кита, но он притворяется, что любуется порхающей над берегом стрекозой. Я зарываюсь пальцами в песок еще глубже. Мне жаль, что я так вышла из себя. Сказать по правде, я понимаю, что так бередит душу Вавки. Наверное, это очень неприятно – белое пятно на том месте, где должны быть важные воспоминания. Все равно что оказаться в другой стране, не имея понятия, как ты туда попал. Просто Вавка не сознает, как ему повезло. Порой хуже забвения может быть только память.

Посмотри чудовищу в глаза. Истории можно подчинить.

– Главная проблема с призрачными домами, – говорю я, сглатывая свой ужас и переходя на тон, которым обычно рассказываю сказки, – в том, что внутри них частенько обитают привидения. Слишком злобные, чтобы их можно было допустить до живых.

Вавка смаргивает.

– Как Длиннопалый, что ли?

– Именно, как Длиннопалый, – подтверждаю я. И в моей голове сам собой возникает образ: безумно тонкая, сухая, как шепот, фигура стоит у окна хижины; истонченные пальцы свисают до самого пола. Наблюдает за нами. Ждет нас. Кожа моя покрывается мурашками, но я все равно продолжаю рассказывать свою сказку – про развалины ветхой хижины и чудовище, которое затаилось в ней, чтобы ловить заблудшие души. Даже Кит перестает ерзать и слушает. Рот Вавки слегка приоткрыт. Я говорю и говорю, пока сама не начинаю верить – почти уже верить, – что история про хижину это всего лишь одна из моих сказок, что это я ее придумала и что она с самого начала была в моей власти.

Вот только всякий раз, когда я произношу имя Длиннопалого, у меня возникает зловещее чувство, что я помогаю ему воплотиться.

5

Мы прикладываем все силы, чтобы продолжать нашу игру, и делаем вид, будто никакой хижины не существует. На следующий день Кит вовсю хвастается своими успехами в доставании Артура Эдвейна. Например, он выяснил, что Эдвейны арендовали коттедж «Ландыш» на три недели. Еще он обогатился знанием, что любимое слово Артура – «богомерзкий», и я готова согласиться, что звучит оно неплохо, хоть я и понятия не имею, что оно означает. Он пьет кофе чуть ли не литрами. Бубнит себе под нос, когда пишет. А главное, что, хотя его книги битком набиты взрывами, кровопролитием и смертью, Артур Эдвейн боится чуть ли не всего на свете.

– Некоторые люди просто трусоваты от рождения, – мудро изрекает Кит, когда я принимаюсь возражать, что не может же человек действительно бояться всего. – Я только разок похлопал его по плечу, так он орал так, что чуть не сорвал себе глотку.

– Пугалки на неожиданность не считаются. Это слишком просто.

– Потом я всего лишь напечатал на его пишущей машинке ПРИВЕТ АРТУР, и думал уже, что он расплачется. Ты бы видела его лицо. – Ухмылка Кита больше похожа на хищный оскал. – Вот увидишь, к следующим выходным его уже и след простынет. Обещаю.

Я задета, но стараюсь не показать виду. Та хижина здорово меня отвлекла; к тому же Джанна не боится вообще ничего, и это бесит. Вернувшись тогда с прогулки с Головастиком, она отправилась прямиком на чердак, не проронив ни слова. Нос уткнут в тетрадь, заколки на своем месте. Готова поспорить, если бы она даже столкнулась лицом к лицу с Длиннопалым, она бы разве что… пожала плечами. И как, скажите на милость, я должна заставить ее сломаться прежде, чем это сделает ее папаша?

Видимо, пора мне стать изобретательнее.

Когда вечером Джанна спускается в кухню к ужину, я не остаюсь рядышком подслушивать, а тихонько проскальзываю в кабинет. Там на столике у стены стоит ваза с увядшими розами, оставшимися после семьи, которая останавливалась в коттедже «Ландыш» несколько месяцев назад. Лепестки сделались сухие, как кость, а вода, в которую погружены стебли, давно протухла и побурела. Я смотрю перед собой расфокусированным взглядом, пока не начинаю видеть зыбкие очертания завесы, покрывающей все вокруг.

Потом вытягиваю руки вперед.

Кожа мгновенно покрывается мурашками. Ощущение такое, будто я сую руки в ледяную воду. Обхватив вазу ладонями, я осторожно выношу ее из кабинета и иду к лестнице. К тому времени, как я добираюсь до чердака, руки у меня настолько немеют, что я едва терплю, чтобы не выдернуть их из-за завесы обратно. Мне удается продержаться достаточно долго, чтобы приподнять вазу над кроватью Джанны и…

Дверь резко распахивается, впуская Джанну. От неожиданности я чуть не роняю вазу.

К счастью, она слишком озабочена чем-то, чтобы заметить парящую над ее постелью вазу. Я вполне могла бы исполнить свое намерение и залить ее одеяло вонючей тухлой водой прямо у нее на глазах. Или я могла бы сделать что-нибудь похуже, например шарахнуть вазу об стену. Или плеснуть водой прямо на нее.

Но только у Джанны такой вид, словно она вот-вот разрыдается. Я опускаю вазу. Признаю, иногда я способна на довольно злые выходки – например, как в тот раз, когда я напихала дохлых мух в тюбик с пастой, принадлежавший одной пожилой постоялице. Но у меня нет желания пугать Джанну, не тогда, когда она сама готова развалиться на части. Это уже больше похоже на травлю, чем на игру. Пока она трет глаза, я торопливо ставлю вазу на верхнюю полку книжного стеллажа.

– Джанна? – в дверь деликатно стучит ее отец. – Иди вниз и доешь свой ужин.

– Мне не хочется.

Отец вздыхает.

– Пожалуйста, не делай из этого проблему. Ты бы лучше порадовалась за сестру. Эта полевая школа дает прекрасные возможности…

– Но Чикаго? – Голос Джанны готов сорваться. – Но это же такая даль! А она даже ни разу не сказала мне, что вообще думает об этом.

– Возможно, она просто хотела убедиться, что ее примут. Ты ведь знаешь, какая она, Джуно.

– Она меня ненавидит, – всхлипывает Джанна.

– Что? Да с чего ты это взяла? – Джанна не отвечает, и ее отец снова вздыхает. – Послушай, Джиджи, не делай из мухи слона. Там, в холодильнике, у нас лежит торт-мороженое. А если к нему добавить персики в сиропе… ммм?

Джанна опять натягивает рукава кофты на кулаки и утирает ими слезы.

– Хорошо, – говорит она. – Только… дай мне минутку, ладно?

– Конечно. – Немного помолчав, он добавляет: – Твоя сестра любит тебя, Джиджи.

– Угу.

– И Чикаго совсем не так уж далеко.

– Угу, – устало повторяет Джанна. – Я… ладно, пап, прости. Я спущусь через минутку.

– Отлично. Я пока достану мороженое из холодильника.

У меня сосет под ложечкой. Торт-мороженое, персики. Я бы все что угодно отдала, лишь бы снова, как раньше, посидеть всей семьей за десертом. Во время каникул мама всегда разрешала нам есть больше сладостей – при условии, конечно, что мы сначала съедим все овощи. Я уже почти и забыла, каково все это на вкус. Меня охватывает зависть. Но потом я снова вижу Джанну и смягчаюсь. Я… жалею ее. Люди могут расстраиваться по тысяче разных причин, маленькие горести и большие печали налегают друг на друга, как многослойная зимняя одежда, так что не всегда и поймешь, где заканчивается одна причина для грусти и начинается другая. Мне ведь и самой Джанна видна лишь в некоторых ее проявлениях. Остальное от меня скрыто. Быть может, она действительно переживает из-за сестры, но мне почему-то кажется, что ее слезы вызваны какой-то более запутанной, более сложной причиной, которая так сразу не видна. Очень возможно, что она и сама не понимает, в чем дело. А может, ей просто нужен кто-то новый, с кем можно поговорить.

Я представляю себе, как шагаю за завесу в роли этакой призрачной феи-крестной, готовой развеять ее печаль одним взмахом волшебной палочки. Конечно, мы станем подружками. Будем делиться друг с другом самым сокровенным. Вместе лакомиться мороженым. Обмениваться историями и…

– Перестань, – шепчу я сама себе. – Привидения не водят дружбу с живыми.

Я собираюсь и ожесточаю свое сердце. А потом дотягиваюсь из-за завесы и сталкиваю с полки вазу.

Джанна взвизгивает. Дрянная вода заливает ее так аккуратно прибранные полки, мертвые цветы валятся на книги. Ваза трескается и катится по полу, замирая у самых ее ног.

– Прости, – говорю я совершенно искренне. – Ничего личного.

– Как это здесь оказалось? – шепчет Джанна. Наклоняется, исследует вазу. Первое удивление сменяется замешательством. Она поднимает голову и внимательно оглядывает комнату, словно знает, что в тени прячется кто-то еще; но как бы она ни старалась, ей не под силу увидеть меня.

6

С прибытия Эдвейнов прошла ровно неделя. Я без особой охоты выворачиваю наизнанку все рубашки Джанны, когда сквозь стену на чердак вваливается Кит.

– У меня есть для тебя пара слов, Птичка Моди, – заявляет он. – Вернее, три слова: Правило. Номер. Один.

– «Не преследовать никого, кроме своей жертвы», – читаю я наизусть. – Ну знаю. И что?

– Тогда, может быть, ты соизволишь объяснить, какого черта ты решила попугать и Артура Эдвейна тоже?

Меня даже смех разбирает.

– Пальцем в небо, приятель. Мне хватает забот с Джанной. С какой стати мне тратить силы и время еще и на старика?

– Это ты мне объясни, – холодно бросает Кит.

– Я никогда бы не нарушила правила.

Мы мрачно смотрим друг на друга. Воздух кажется наэлектризованным: напряжение последних дней пропитывает его. Кажется, стоит чиркнуть спичкой, и весь мир вспыхнет. Я уже собираюсь поинтересоваться у Кита, с чего он вдруг решил, что правила вообще были нарушены, как вдруг он хватает меня за запястье и тащит вниз по лестнице.

– Эй! – возмущаюсь я. Вообще-то, я ростом почти с Кита и могла бы легко отшвырнуть его, если бы действительно хотела. Но сейчас я не в настроении для настоящей драки. Я позволяю дотащить себя до хозяйской спальни: родители всегда выбирают именно эту комнату, потому что в ней есть отдельная душевая и огромный платяной шкаф, в котором позвякивают пустые плечики. По сравнению с чердаком – очень скучное место. Потому-то я никогда сюда и не захожу – и потому-то я не заметила ничего особенного, пока Кит почти не ткнул меня носом в окно.

Где по стеклу тянутся четыре глубокие царапины. Кровь застывает у меня в жилах.

– Это… это от когтей, что ли?

– Это вредительство, вот что это такое, – огрызается Кит. – Мало того, ты еще и окно испортила.

– Я этого не делала, ясно, крысеныш?

– Ну конечно, – фыркает он. – Это какая-то магия, верно?

– Клянусь нашими жизнями. Я серьезно, Кит. Вспомни, я хоть раз нарушала правила раньше?

Кит двигает желваками. Гнев его улетучивается, оставляя после себя разве что неловкость. Да, страх – он такой. Люди часто пытаются скрыть его за другими чувствами, обычно какими-нибудь скверными, и из-за этого ведут себя так, словно они хуже, чем есть на самом деле. Не то чтобы Кит вообще имел право наезжать на меня. Просто я понимаю, что с ним происходит. А кроме того, меня сейчас больше заботят эти следы на стекле.

– Вавка бы такого не сделал, – говорю я.

– Это уж точно, – кивает Кит. – Ха, да и вообще, единственное, что он сделал с Головастиком, – разок дотянулся до него через завесу, чтобы погладить.

Я провожу подушечками пальцев по царапинам.

– Они с той стороны.

– Кто-то пытался забраться сюда.

Я сглатываю.

– Может, медведь?

– Мы на втором этаже.

– Ладно. Это мог быть крупный медведь.

– У медведя не четыре когтя, а пять, – возражает Кит. – И медведю ничего не стоит просто выбить стекло.

– Есть идеи получше? – фыркаю я. Но другая идея уже созревает, уже сгущается, как плохой сон, промораживая меня до мозга костей. Какому существу хватит роста, чтобы дотянуться до спальни на втором этаже? Какое существо может оставить четыре длинные глубокие борозды на оконном стекле, а потом исчезнуть без следа?

– Длиннопалый, – шепчу я.

Кит чуть заметно дергает головой – это не кивок, но едва видимый намек на него.

– Моди, я тут подумал кое о чем. Когда ты начала видеть кошмары о нем – до того, как рассказала свою историю Вавке, или после?

– До того, – медленно признаюсь я. – Но, Кит, ты же на самом деле не считаешь…

– Все, что я знаю, это что здесь происходит нечто странное. И Вавка это чувствует. Сначала та хижина, теперь вот это… – Он ерошит рукой свои белесые волосы. – Если уж здесь случаются крылопады, и ночные твари кишат повсюду, и хижина появляется, хотя была разрушена, то почему бы и Длиннопалому не оказаться реальностью?

– Потому что это мы привидения! – говорю я. – Это нам полагается всех запугивать!

– Если только это все не предупреждение.

– Предупреждение о чем именно?

– О том, что случилось. – Кит резко выдыхает. – О том, что… в общем, может быть, оно… еще не закончилось.

Машина в ущелье. Писк приборов в больнице.

– Нет, – говорю я, и моя рука сама тянется к Ухалке. – Нет, это… это… в этом и есть смысл быть привидением. Ничто больше не имеет значения. Ничто больше не может навредить нам. Все самое трудное уже позади.

– Моди, – осторожно начинает Кит. – А что, если Вавка прав? Что, если это и вправду хорошая мысль – проверить хижину?

– Нет, – повторяю я, повысив голос. – Нет, нет и нет.

Взгляд Кита направлен куда-то между мной и окном. Глаза у него так расширены, что я почти вижу тени, движущиеся в его зрачках: клубы дыма, могилы, двери и чудовища – достаточно злобные, чтобы охотиться даже на привидений. Он смаргивает, и наваждение пропадает. Мы снова стоим в самой унылой комнате коттеджа «Ландыш».

– Это точно был медведь, – категорично заявляю я.

– Моди…

– Кит, я серьезно. В Озерном крае медведи – это, считай, гигантские еноты. Помнишь, один мишка взобрался на лодочный сарай в Бридвелле? Люди чуть ли не целый день его оттуда снимали. – Я выглядываю на улицу. – Медведь мог каким-то образом вскарабкаться на крышу веранды, а оттуда дотянуться до подоконника. Вот увидишь, если мы поищем, то обязательно найдем его следы возле дома.

Кит смотрит на меня так, словно я мелю несусветную чушь. Но, вместо того чтобы просто высмеять мою теорию, он лишь покорно пожимает плечами. Отчего на душе становится еще гаже.

Длиннопалый не может быть реальностью. Он не может взять и прийти к коттеджу «Ландыш». Должно быть другое объяснение.

– Пойдем, – говорю я. – Поищем следы.

Теперь моя очередь хватать Кита за руку и волочь вниз. Двое старших Эдвейнов в своих привычных позициях: Артур за пишущей машинкой, Джуно с телефоном в руках. Головастик похрапывает на диване. И только Джанна на ногах: вцепившись в свою тетрадь – ту самую, с рукописными историями, – она неловко застыла посреди кухни, а отец и сестра пялятся на нее, словно она только что выдала нечто исключительно странное.

– Я серьезно говорю, – заявляет она. – Здесь водятся привидения. Мы ведь такое уже исследовали; можно было бы попробовать изгнать их и…

– Солнышко, – перебивает ее отец, – это замечательно, что у тебя такое живое воображение. Правда, это прекрасно. Но тебе все-таки нужно понять, что и я, и Джуно сейчас очень заняты.

– Если бы мы только…

– Джанна, хватит, – говорит Джуно, довольно добродушно. – Мы эту сказку сочиняли, когда были детьми. Магии не существует. И привидений тоже.

У Джанны дрожат губы.

– Мама бы мне поверила.

– Мамы здесь нет, – напряженно отрезает Джуно.

– Ну-ну, девочки, – предостерегающе вмешивается Артур. – Давайте не будем об этом.

Мне страсть как хочется послушать еще – в конце концов, они же о нас говорят! – но Кит шипит, чтобы я поторапливалась, и я неохотно плетусь за ним на улицу.

Вавка на веранде: сидит на качелях и смотрит на лес. Рассеянно сует палец в ухо и крутит им, словно хочет подвернуть ослабшую гайку.

– Эй, – говорит он, заметив нас. – Идете куда-то?

– Да тут какой-то медведь пошаливает, – говорю я.

– Ну, – подхватывает Кит, – может, медведь, а может…

– Медведь, – решительно перебиваю я. – Ты с нами, Вавка-Малявка?

Если даже мысль о встрече с обезумевшим медведем и беспокоит Вавку, он этого никак не показывает. В этом еще одно преимущество привидений: никакой медведь не может причинить нам вреда, даже если он достаточно сообразителен, чтобы добраться до окна на втором этаже. Вавка спрыгивает с качелей, и мы бежим в лес. Ветки смыкаются над нами, как земля над могилой. Мы петляем между соснами, не нарушая лесной тишины. Ни тени, ни дыхания, ни отпечатков ног. Иногда я готова отдать что угодно, лишь бы снова ворваться в мир. Быть шумной, тяжелой… реальной. А иногда существование за завесой, напротив, кажется мне чем-то вроде суперсилы. Теперь мы – сказочные монстры, духи во тьме. Вскоре тревожный узел в моей груди понемногу распускается.

Через некоторое время Кит замедляет шаги.

– Ну что, заметили где-нибудь медвежьи следы?

– Не-а, – отвечаю я.

– Я тоже ничего не видел, – говорит Вавка. – А почему вы решили, что это медведь? Что он натворил?

– Исцарапал окно в комнате старины Эдвейна.

Кит прорывается сквозь завесу, чтобы перевернуть лежащую на земле корягу. Я ворошу кишащую насекомыми труху под ней – главным образом ради того, чтобы притвориться, будто я вовсе и не замечаю той неправильной хижины на том берегу Туманной бухты. С каждым днем она выглядит все более и более плотной. И не замечать ее все труднее. Вавка видит ее и встает на цыпочки, чтобы разглядеть получше, – вот и приходится мне швырять в него подколодных букашек, пока он не разворачивается и не осыпает меня в ответ пригоршнями сухой хвои.

Поиски медведя длятся до самой ночи. Глаза привидения не так хорошо различают цвета, зато в темноте они видят отменно. Пожалуй, я так и осталась бы здесь, воображая, будто мои легкие полны свежего воздуха с запахом сосновой смолы, и сама я такая же материальная и живая, как жучки и птички. Но когда Кит милосердно объявляет, что, видимо, это был какой-то медведь-невидимка, и поворачивает в сторону коттеджа, я следую за ним без всяких возражений. Сегодня мне совсем не хочется оставаться в лесу одной.

– Я покараулю, – говорит Кит. – На случай, если медведь вдруг вернется.

Я тоже сегодня и думать не хочу о том, чтобы заснуть. Не сейчас, когда все кажется таким… ненадежным. Когда Длиннопалый будто подобрался совсем близко.

– Посторожу с тобой за компанию, – говорю я Киту. – Не надейся, что тебе одному достанется все веселье, если медведь снова сунет нос к коттеджу.

– Я тоже, – торопливо добавляет Вавка.

Кит пожимает плечами.

– Как хотите.

Мы вместе усаживаемся на веранде. Звезды сегодня как будто ближе, чем обычно, – яркие и немигающие, словно сотни любопытных глаз. Но не они меня тревожат. Мне не дает покоя ощущение, что кто-то еще, сотканный из тени, наблюдает за нами из леса.

И в его взгляде нет ни капли дружелюбия.