Читать книгу: «Дочь врага»

Name: Дочь врага
Author: Мелисса Поутт
ISBN: 9785002508280

Мелисса Поутт

Шрифт:

Original title:

THE ENEMY’S DAUGHTER

Melissa Poett

На русском языке публикуется впервые

The Author asserts the moral right to be acknowledged as the author of this work.

* * *

Клинту, потому что я сказала, что сделаю, а ты никогда не сомневался

Глава 1

Если и существует лучший способ ждать, пока убьют Фаррона Бэнкса, я его не нашла. Знаю только, что все это как-то неправильно.

Мои руки трясутся, когда я устраиваю у себя на коленях тяжелый учебник старого мира. Свеча мерцает, еле-еле позволяя рассмотреть слова. «Остановка сердца происходит, когда сердце больше не может формировать достаточный пульс для циркуляции крови. Причина может быть электрической природы, когда сердце бьется слишком часто…»

Текст размывается. Не будь я на грани рыданий, я бы засмеялась. Разумеется, страница, которую я открыла, чтобы отвлечься от смерти… должна быть про смерть.

Хотя, будем честны, тут про естественную смерть. Не про ту, где участвует стрела в сердце. Или топорик. Или клинок.

Эту смерть принесет один из вождей наших кланов. Не будет ничего естественного в том, как Фаррон – лидер наших врагов, Кингслендов, – умрет.

Кровавые небеса. Я вздыхаю и захлопываю ветхий учебник. Пружины старого дивана, накрытого одеялом, скрипят, когда я бросаю свою самую большую драгоценность на подушку.

– Мне нужен новый способ отвлечься, – бормочу я.

Нет, что мне нужно, так это отменить все это.

Не только состязание отца по убийству Фаррона, но и брак со мной как приз для победителя.

Вот только я не могу это сказать, не став предательницей. Не проявив неблагодарность. Не получив наказание.

Мама отрывается от своего занятия: она привязывает листья жаронити к полоскам ткани над потрескивающей печью. Бревенчатый потолок затянут ими: мама снабжает травами целительниц во всех пяти кланах.

– Успокойся, Исидора, – ее голос тих, но слова звучат как приказ.

Я киваю и медленно вдыхаю, но из-за запаха дыма, смешанного с землистым ароматом трав, не могу отдышаться.

Мама поджимает тонкие губы.

– Иди сюда. Займи руки и помоги мне перебрать тысячецветник. Тебе все равно не стоит это читать. Ты знаешь, что эти книги опасны и…

Я вскакиваю на ноги. Свежий воздух – вот что мне нужно. Пространство для движения. А не еще одна лекция о том, как обычаи старого мира привели к бомбардировке Республики – нашего дома.

– Это просто справочник, – бормочу я по дороге к двери. – Ничем не отличается от тех, которыми мы пользуемся, чтобы чинить колодцы или изучать растения.

Вру. Этот учебник не просто основы. Это окно во время, прекратившее существование тридцать семь лет назад. И хотя я бы поспорила, что нам надо изучать старый мир, чтобы спасать жизни, важно, что в этих книгах скрыт иной способ мышления. Прямая дорога к извращениям и упадку, которые привели к разрухе на нашем континенте. По крайней мере, так говорили, когда сжигали большую часть наших книг.

В комнату врывается отец, его ботинки оставляют следы на деревянном полу.

У меня перехватывает дыхание, когда его взгляд падает на учебник. Я не двигаюсь, осознавая, что доставать книгу из-под кровати было глупым риском.

К счастью, отец здесь не из-за этого.

– Разведчики вернулись.

Они вернулись.

Он исчезает за входной дверью, впуская порыв ветра, от которого качаются травы и трепещет пламя свечей в стеклянных шарах.

Мама приглаживает волосы, выбившиеся из длинной косы, потом твердо смотрит на меня.

– Все будет хорошо. Сараф об этом позаботится.

Может, мой отец – Сараф – и олицетворяет абсолютную власть в пяти кланах как их основатель и вождь, но никто из родителей не может обещать мне, что все будет хорошо. Если выиграет он – нет. Я закрываю глаза, а когда снова открываю, в них стоят слезы злости.

– Тебя правда устроит, что твоя восемнадцатилетняя дочь выйдет за палача тридцати четырех лет от роду?

Разум против воли подкидывает мне образ Джеральда, вождя клана Мэска, и желудок сводит от отвращения. Я могла бы выйти за вождя любого другого клана. Одного из мужчин, кто соревнуется за то, чтобы стать новым Сарафом. Но не за главу нашей стражи. От Джеральда несет смертью. Я вижу это в косточке, висящей у него на шее. Слышу в криках, которые проникают сквозь стены, когда он пытает пленников, давая достойный ответ Кингслендам за все, что они с нами сделали. Он наш лучший боец, но крайне жесток, и это делает его шансы на победу…

Мама сглатывает.

– Это может быть Лиам.

Да, это может быть мой друг, молодой вождь клана Кодор. Он всегда слушал мою болтовню о том, что я вычитывала в учебниках, которые он тайком мне таскал. Из вождей пяти кланов, соревнующихся за мою руку, он лучший кандидат. Другого такого не найти. Но пусть Лиам силен и умел, он родом из клана плотников, а не воинов.

– Он недостаточно безжалостен для этого, – тихо говорю я.

Как и прочие вожди. Я фыркаю при мысли об остальных претендентах – все вдовцы с детьми. Вождь клана фермеров – самый умный среди нас, но это касается только земледелия. Вождь скотоводов физически силен и разбирается в животных, но ничего не смыслит в том, как сражаться и убивать наших врагов. То же самое можно сказать про пятого и последнего участника, представляющего Ханук, мой клан, – доверенное лицо моего отца, невыносимого человека, чья специализация мне неизвестна. Я хотела бы только, чтобы он мылся с тем же тщанием, с которым болтает.

Простая истина – что, скорее всего, Джеральд станет моим мужем – обвивает мое сердце, как терновая плеть. Но вместо того чтобы успокоить меня, мама коротким жестом приглашает следовать за ней наружу и занять место подле отца на крыльце.

Возле нашего бревенчатого дома останавливается Денвер, слезает с коня. Он разведчик и, как и многие мужчины нашего клана, потерял руку из-за инфекции, а потому из оружия при нем всего пара ножей на бедре.

– Сверкающие бычьи яйца, у нас есть победитель. – Он ухмыляется во все зубы, поднимаясь к нам по ступеням. – Кто-нибудь, заведите сирену. Дело сделано.

Отец улыбается. Он как будто затаил дыхание. Безумно рад. Для него это значит, что мы наконец отсекли голову чудовищу, которое преследовало нас десятилетиями.

Но мне не кажется, что все так просто. Мы не остановили их. Мы просто пнули гнездо шершней.

Теперь будет война. Настоящая война. Их набеги посреди ночи и нападения, чтобы запугать и согнать нас с нашего клочка чистой земли, – ничто по сравнению с грядущим. Теперь они будут сжигать наши дома, заперев нас внутри. Будут отнимать всех наших животных и припасы. Нам понадобится каждый боеспособный член клана, чтобы выстоять против них.

И я – та, кто способна объединить кланы. Я вцепляюсь в перила, когда меня накрывает волной опустошения: варварское испытание, назначенное отцом, завершилось. Я выхожу замуж. Но за кого?

От деревьев доносится глухой стук копыт. Я иду по крыльцу, огибающему дом, стараясь увидеть что-нибудь за пределами света факелов, обозначающих границы нашего двора.

Первым появляется мой брат Перси, он резко осаживает свою вороную кобылу. Его отросшие светлые волосы откинуты назад и спутаны ветром.

– Кто наш победитель? – требует ответа отец, скрещивая руки на широкой груди.

Перси спрыгивает с лошади и бросает поводья одному из соседских детей.

– Как насчет: «Ты не ранен? Все ли вернулись домой целыми?»

Он качает головой и отходит в сторону.

– Перси! – орет отец. – А ну вернись!

Я сдерживаюсь, когда отец слетает вниз по ступеням вслед за Перси. Его внушительная фигура полностью заслоняет брата от меня.

– Отвечай, – рычит он.

Перси разворачивается к нему.

– Тебе нужны ответы? Вот тебе ответ: ты должен был выбрать меня, достойного претендента, твоего представителя от клана Ханук. А вместо этого ты выбрал Харриса, у которого конь лучше управляется с оружием, чем он сам.

– Победитель женится на твоей сестре. Это исключает тебя из списка.

– А ты исключил для нашего клана возможность сохранить власть с Сарафом во главе. Но, видимо, тебе все равно. Какая разница, что будет с кланами, когда ты умрешь, так?

Палящие судьбы. Значит, Джеральд победил? Задушенный звук вырывается из моего горла, и я подавляю внезапное желание сбежать.

Костлявое плечо мамы плотно вжимается в мое.

– Помни о своем долге, – шепчет она. – Брак – это обещание.

Обещание. Или, скорее, контракт. Я – гарантия того, что победитель состязания станет следующим Сарафом после смерти отца.

Я закрываю глаза. Что хуже? Нежеланный брак? Или кланы, которые рассорятся из-за наследования, в то время как враги придут и перебьют нас всех?

Ответ прост. Именно поэтому я не делаю ни шага с места. Мы должны быть едины. Иначе всем пяти кланам не пережить грядущую войну. И все же мою грудь жжет от ужаса, поэтому я представляю те жизни, которые спасет этот брак: моя лучшая подруга Фрейя; наши соседи и их маленькие дети; мои родители, мой брат. Разве не для этого я стала целительницей? Чтобы помогать людям – спасать их?

Отец говорит что-то Перси на ухо, потом толкает в сторону его бревенчатого дома в паре сотен футов от нашего.

Из леса снова доносится стук копыт. Еще одна фигура на лошади выныривает из темноты. И что-то – кто-то – привязано к спине лошади позади всадника. Я цепенею, пока свет факелов наконец не падает на лицо наездника.

Лиам.

Всхлип облегчения застревает у меня в горле.

Лиам оглядывает собравшихся, ненадолго останавливаясь на отце, и встречается глазами со мной. Я крепче вцепляюсь в деревянные перила. Как это возможно?

– Заводи сирену, – говорит отец Денверу, потом повышает голос, чтобы его слышали десятки соседей, собравшихся в ожидании новостей: – Наши мучители побеждены. В состязании есть выигравший.

Лиам останавливается посреди двора, и его догоняет еще один однорукий разведчик.

– Мой конь ранен. Поймал стрелу, – говорит Лиам отцу. – Мне сперва надо отвести его в амбар.

– Оставь тело Фаррона, – говорит отец.

Неожиданно Лиам качает головой.

– Нет. Он мертв. Мой конь – нет. Потом разберемся с телом. – Мягким толчком каблуков он посылает Хемлока вперед.

У меня падает сердце, когда лицо отца напрягается. Но прежде чем он успевает отдать приказ, начинает выть штурмовая сирена, объявляя об окончании состязания, – все громче и громче, когда раскручивается механизм.

Лиам снова встречается со мной взглядом, и в его глазах что-то вспыхивает, прежде чем он исчезает за углом. Что-то очень похожее на панику. Может, просьба. Наверное, его конь серьезно ранен.

– Пойду помогу ему, – бормочу я, хотя лошади и не моя специальность. Я поворачиваюсь, хватаю дорожную сумку с бинтами и травами, висящую у двери, и сбегаю по ступеням.

Дорожки, ведущие к домам, заполняются людьми, жаждущими новостей. Я проскальзываю мимо соседей, и слезы застилают мне глаза. Поверить не могу, что все это происходит на самом деле. Я не обязана выходить замуж за Джеральда.

К тому моменту, как я добираюсь до амбара, Лиам уже заводит Хемлока внутрь и стоит возле двойных дверей, ожидая меня. Он зажег два факела, чтобы у нас было достаточно света. Когда я вхожу, мне в нос бьют запахи взмокшего тела и отчетливо-сладковатый – конского пота.

– Куда его ра…

Лиам захлопывает двери, обрывая меня, потом задвигает засов, запирая нас внутри.

– Фаррон не мертв.

– Что? – Я резко оборачиваюсь, чтобы посмотреть на тело – на мужчину, привязанного к коню лицом вниз.

Лиам торопливо поправляет веревку, удерживающую Фаррона на месте. По крупу Хемлока стекает красно-черная кровь.

Лиам проводит рукой по темным волосам.

– Я… не смог это сделать. Твой брат сбил Фаррона с лошади и передал мне нож, но я замер. Поэтому Перси ударил его и оставил меня с телом. Но Фаррон все еще жив. Или, по крайней мере, был, когда я проверял в последний раз.

О звезды. Если он все еще жив, значит, Лиам не мой…

Взгляд возвращается к крови. К мужчине. Лиам хотел, чтобы я закончила то, что начал Перси?

Ждать, пока Фаррон умрет, – это одно, но убийство… Я никогда не смогу.

Человек передо мной не отличается от множества соклановцев, которых я лечила, и мои инстинкты кричат, что я должна помочь. Я всю свою жизнь училась, чтобы не давать людям умирать.

Что, если я смогу спасти его и предотвратить полноценную войну с Кингслендами?

– Отвяжи его. – Я сбрасываю медицинскую сумку и засучиваю рукава. – Помоги снять с коня.

«Следи за тоном». Упрек мамы – один из бесчисленных из моего детства – бьет по мыслям, как резиновая лента. Напоминает о том, что Лиам не Фрейя и не мой брат. Лиам мужчина.

У него на скулах твердеют желваки, но он кивает.

Мы скидываем Фаррона на руки Лиама, а потом укладываем на пол, покрытый навозом и соломой. С губ мужчины срывается тихий стон.

– Не надо бы позволять тебе это делать, – говорит Лиам, проводя ладонью по квадратной челюсти. На лоб ему падает совершенно мальчишеский завиток темных волос, отчего он сразу же выглядит младше своих двадцати. Я тянусь к рубашке Фаррона – надо остановить кровотечение, – но Лиам перехватывает мою руку и крепко держит. – Ты меня слышала? Он террорист. Он должен умереть.

Более подходящих слов для Фаррона не подберешь. Этот человек приказывал своим войскам нападать на нас, подобно ночным духам, обезглавливая или похищая наших животных. Он натренировал своих солдат быть настолько бесчеловечными, что немногие члены кланов, пережившие их пытки, возвращались ослепленными и без больших и указательных пальцев – эти травмы не давали им держать оружие.

Им нужны наше имущество и наши земли, и они пытаются получить это с помощью страха. Но их террор не закончится на нас. Как и при любом правителе-тиране, страдают наиболее слабые – в основном женщины, – к которым относятся как к рабам. Без сомнения, мир станет лучше, когда Фаррон исчезнет. И все же я, как и Лиам, не могу убить его.

– Лиам, – говорю я, перехватывая его встревоженный взгляд. – Распахни ему рубашку.

У него раздуваются ноздри, и он бормочет ругательство. Потом убирает свою руку с моей, и воздух прорезает звук рвущейся ткани.

Мгновение я изучаю нашего врага. Фаррон совершенно не такой, как я ожидала. Приятные, даже красивые черты лица и волосы, тронутые сединой, – он выглядит обычно. Человечно.

Это выбивает из колеи.

Из его рта вырывается хрип и выводит меня из ступора. Я прикладываю ухо к его груди и слушаю.

– Так много крови, – говорит Лиам.

Это правда. Прямо над его сердцем зияет двухдюймовая колотая рана. Из заполняющей ее крови поднимаются пузыри – пробито легкое.

– Мою сумку. – Я указываю в ту сторону, где ее бросила.

Дверь амбара дрожит, потом в нее бьют кулаком.

– Почему заперты двери? – спрашивает приглушенный голос отца.

У меня расширяются глаза, и я смотрю на Лиама.

– Не обращай внимания, – шипит он.

Это ужасная идея, но ладно. К сожалению, Фаррон выбирает именно этот момент, чтобы закашляться. Кровь течет у него изо рта, тело сотрясается в конвульсиях, поэтому рана тоже начинает кровоточить. Я тянусь остановить кровь, но в этот момент Фаррон открывает глаза, и я замираю. Его мутный взгляд полон замешательства. Он моргает, рассматривая балки, бревенчатые стены, а потом меня.

– Успокойся, – шепчу я. – Мы тебе не навредим.

– Лиам! Исидора! – орет отец. – Откройте дверь, пока я ее не выбил!

Мои щеки заливает краска злости.

Глаза Фаррона устремляются к двери, потом снова закрываются. Дыхание учащается, губы становятся синеватыми. Держу пари, вдобавок ко всему у него произошел коллапс легкого… и с этим я уже не могу помочь.

– Иди сюда и займи мое место, – шепчу я Лиаму.

Он подчиняется, и я кладу его руку на место своей – над раной. Освободившимися окровавленными пальцами вытаскиваю содержимое моей маленькой медицинской сумки. Мне на ногу вываливаются скрученные тканевые бинты. О звезды! Ему нужно переливание. Кровь. Аппарат для поддержания жизни. Команда врачей и медсестер, которые сделают ему операцию и откачают кровь из груди. Все то, о чем я могла только читать. И мечтать. Но я не могу ничего сделать, кроме…

Мой взгляд падает на маленький белый пакетик макового экстракта. Он почти кончился. Уже очень давно его нет ни у одного торговца.

– Продолжай давить, – говорю я Лиаму, открывая Фаррону рот и высыпая под язык достаточно порошка, чтобы смягчить боль. Секунда, и его дыхание меняется, замедляется, лицо расслабляется, но напряжение из глаз не уходит. Он выглядит таким уязвимым, что я беру его за руку. Никто не заслуживает смерти в одиночестве.

Даже лидер Кингслендов.

Спустя десяток коротких вдохов его грудь перестает двигаться.

Лиам садится на пятки, его руки соскальзывают с тела Фаррона. Он смотрит на меня, но я не могу пошевелиться. Кровь Фаррона стекает между нашими сцепленными ладонями. Единственное, что у нас с ним общего, – невзирая на размер Федеративных Штатов Республики, мы вынуждены делить один и тот же клочок незагрязненной земли. И все же в этот момент что-то связало нас. Как будто его смерть оставила метку на моей душе.

Кулак отца снова бьет в дверь. Сам он орет кому-то принести топор.

Лиам прикусывает губу и судорожно вдыхает. Потом встает, чтобы откинуть засов, запирающий двери амбара. Он ждет моего одобрения.

Я киваю, пусть и не хочу. Теперь, когда Фаррон мертв, мужчины должны готовиться к неизбежному – к грядущей войне.

Глава 2

– Что тут происходит? – рявкает отец, проталкиваясь в двери амбара.

Я отступаю в тень за границу света от факелов, пряча окровавленные руки за спиной.

– Мы стаскивали труп с моего коня, – хмуро говорит Лиам. Но это не объясняет, почему мы закрыли дверь на засов.

К счастью, отец больше не допытывается: он садится на корточки рядом с мертвенно-бледным Фарроном и осматривает его с кровожадной ухмылкой.

Мне в голову приходит ужасная мысль. А что, если он коснется тела? Еще теплая кожа Фаррона докажет, что он не был мертв, когда Лиам его привез. И возникнут новые вопросы, которые приведут к раскрытию самой кошмарной тайны.

Я пыталась спасти Фаррона.

Мне в кожу впиваются зазубренные заусенцы страха. В пылу момента я не думала ни о чем, кроме спасения жизни и предотвращения войны. Но теперь понимаю, как выглядят наши действия: это измена – преступление, которое карается смертью. Очень болезненной смертью.

Мой взгляд возвращается к Фаррону. У него не только разорвана рубашка, но и на земле у груди лежат мотки бинтов. А поблизости – мешочек с маковым экстрактом. Над моей верхней губой появляются бисеринки пота.

Мне кажется, что отец пялится на тело целую вечность, и я не могу разобрать, что написано у него на лице.

– Замечательно, – шепчет он.

– Это он? – спрашивает Джеральд, широким шагом заходя в амбар и отбрасывая пинками клоки сена со своего пути.

При нем лук и колчан со стрелами, а к могучей груди прикреплено несколько ножей, отчего лидер клана Мэска действительно выглядит как самый свирепый боец. Но несмотря на его способности, за ним следует вонь небрежения, заполняя собой небольшое помещение. Общая черта членов клана, которые росли сами по себе еще с детства. Джеральд хмуро смотрит на безжизненное тело человека, которого он надеялся сегодня убить.

– Как-то он непохож на мертвеца.

Вытащив клинок, он наносит Фаррону удар точно в сердце.

– Хватит! – кричу я, не в силах сдержаться.

Джеральд хмыкает себе под нос, но подчиняется, устремляя все внимание на меня. Он с искренним любопытством скользит по мне взглядом. Очень неприятным.

Вытирая нож о штаны, он поворачивается к отцу.

– Ты же знаешь, что этот мальчишка-древогрыз ни за что не мог убить Фаррона. – Его голос твердеет. – Нам нужно еще раз…

– Нет. Свершилось, – говорит отец, и на губах его играет тень улыбки, как будто он до сих пор не может поверить в то, что Фаррон мертв. – Тащите тело. Встретимся у дома.

Я отказываюсь поднимать глаза и смотрю только в землю, пока Лиам и Джеральд выполняют приказ. Но как только их шаги стихают, я спешно засовываю бинты обратно в медицинскую сумку, пряча следы преступления. От этого у меня перехватывает дух. По щеке ползет слеза. Однако во мне подымается не только волна печали: я разозлена и ошеломлена. Все, что случилось сегодня, было лишено чувств и разума.

И теперь мы все за это заплатим.

Я резко опускаю окровавленные руки в бочку с дождевой водой и мою, с силой оттирая кожу ногтями. Лучше не становится. Ничто не сделает эту ситуацию лучше. Ногам до боли хочется бежать. Петлять по лесу, пока я не пересеку границу Ханук. Мимо врагов и жестоких бродяг, которые только и ждут, чтобы ограбить меня или всадить нож в сердце забавы ради. Мимо пустошей, испоганенных взрывами. Куда-нибудь, куда угодно…

Я застываю, внезапно понимая, куда мне идти.

Тщательно выбираю четыре ножа из сундука с оружием в углу амбара, а потом выскальзываю во тьму и бегу по грунтовке до края леса. Чтобы отвлечься. Одной.

Бросив первый нож, я что-то чувствую. Присутствие.

Медленно тянусь за вторым и застываю, чуть склонившись к хвойным ветвям рядом с оврагом, в котором стою. Верхушки деревьев слегка покачиваются на весеннем ветру – черные кляксы на фоне темного, испещренного звездами неба.

Мой слух не улавливает ничего необычного. Но если Кингсленды замыслят ответный удар и прорвут нашу линию обороны, на что будет похожа их атака? Они придут тихо, как крадущийся туман, методично перерезая глотки всем, кого встретят? Или это будет яростная, бурная волна смертоносной мести за то, что мы зарезали их предводителя?

Я закрываю глаза, когда перед мысленным взором вспыхивает лицо Фаррона, искаженное болью асфиксии. Они скоро узнают, что он мертв.

Я крепче, до ноющих костяшек, сжимаю нож, наслаждаясь силой, которая приходит от тренировок с оружием, – пусть даже я могу заниматься этим только втайне. Необходимость чем-то управлять – хоть чем-нибудь – ощущается физически. Если не собственной жизнью, то хотя бы неодушевленным предметом.

По тропе надо мной рысью проезжают двое конников, и я приседаю ниже, прячась в овраге. Один из мужчин держит факел, разгоняя тени, и я вижу заплетенные в косы хвосты их жеребцов. Солдаты клана, патрульные.

Несколько минут я жду, пока они неспешно проследуют дальше. А потом кидаю нож со всем своим раздражением. Гневом.

Беспомощностью.

Он вонзается в дерево в двадцати футах впереди с ласкающим сердце звуком. Я хватаю еще один, кручу в пальцах лезвием вниз и рукоятью к небесам, а потом бросаю. Нож со свистом уносится в ночь, а я снова встаю. Шмяк. Моя рука тянется к карману за выкидным ножом.

– Ты что, видишь ночью, как волк?

Я подпрыгиваю и разворачиваюсь, занося руку для броска.

Тусклая луна освещает Лиама; он поднимает ладони, показывая, что безоружен.

– Это я.

Его голос, звучный и глубокий, слишком громко разносится по лесу. Лиам шагает в овраг через густую траву. На наше место.

Я опускаю нож и хватаюсь за грудь свободной рукой.

– Прости. Я на нервах.

С губ срывается дрожащий смешок.

– Как и мы все.

Возможно, мне надо спросить, что там с отцом и Фарроном, но я не хочу ничего знать.

Лиам останавливается передо мной, но ближе, чем раньше.

Ну да. Все изменилось.

Грудь прошибает дрожь, как будто я резко замерла перед обрывом. Мы помолвлены.

Мы с Лиамом познакомились, как все дети в кланах, на утренних занятиях. Фрейя и я помним его пацаном, который предпочитал строгать ножом палку, а не учиться драться на мечах с остальными мальчишками. Подростком он сдружился с моим братом, и я стала видеть Лиама чаще. Иногда он дарил мне какую-нибудь из вырезанных им деревянных фигурок. Но только когда его подарки сменились учебниками, которые он втайне добывал у торговцев, мы стали друзьями. Рядом с ним было легко. Мы делились одними и теми же огорчениями и надеждами – в основном на то, что наши кланы перестанут терпеть жестокость и насилие. Скоро я начала таскать его сюда, чтобы он объяснял мне запретные вещи, о которых отец мне никогда бы не рассказал, и Лиам стал моим источником клановых новостей. Это он решил показать мне, как метать ножи.

Его черты размыты в темноте, но я не могу не заметить завиток черных волос, который вечно падает ему на лоб. Меня так и тянет отвести его от синих глаз. Лиам не будет меня останавливать, уж это я знаю. Даже в годы дружбы между нами всегда чувствовалось определенное напряжение, и я бессчетное число раз ловила на себе его взгляд. Но я все равно не понимаю, как это сделать – внезапно стать не друзьями, а чем-то бо́льшим. К несчастью, запрет на романтические отношения, исчезнувший лишь несколько минут назад, не дал мне подготовиться к этому моменту.

Я решаю начать со взгляда на Лиама. Изучаю его так, как он часто изучает меня.

Тусклый свет не позволяет рассмотреть многое, но выделяет самые выдающиеся черты Лиама. Выступающие скулы. Широкие плечи. Он возвышается надо мной, и все его тело дышит силой, налившейся за долгие дни, проведенные за рубкой деревьев и строительством домов. «Грубый», – так я описывала его Фрейе. «Грубовато-красивый», – так она меня поправляла.

– Прости. Мне надо было уйти, – говорю я.

– А. Так вот почему ты ранишь деревья в темноте.

Я не вижу его глаз, но знаю, что он улыбается.

От этого у меня на щеках появляется румянец, заставляя опустить голову. Я завожу за ухо прядь длинных светлых волос.

– Ну, я же не могу делать это при свете.

Не получив нагоняй за то, что подаю плохой пример другим женщинам клана. Женщин надо защищать. Оставь драки мужчинам.

Раньше я поддерживала это утверждение. Женщинам грозит дополнительная опасность – рабство и жестокость, – если их возьмут в плен Кингсленды, и логично, что нас держат подальше от битв. К тому же мы занимаемся важной работой: лечим, готовим, убираемся, рожаем и воспитываем детей. Но когда-то я поняла, что это мешает нашим целительницам помогать раненым на поле боя и лишает нас, женщин, возможности защитить себя, если Кингсленды прорвутся через границы и нападут. Пусть этого никогда не происходило, все может легко измениться. Особенно сейчас.

– А ты и правда очень хорошо метаешь ножи. Это страшно.

– У меня был очень хороший учитель.

Когда Лиам меня учил, он никогда не стоял так близко.

– Ученица превзошла учителя. С таким броском ты можешь и в бой идти. – В его глубоком голосе звучит гордость.

Я чуть не фыркаю, представляя, какой бы удар хватил отца.

– Вот только затеряться в рядах воинов я не смогу. Непохожа на солдата.

Лиам тихо смеется.

– Я заметил.

Я затихаю, а в животе расцветает щекотное тепло. И вот оно – изменение. Перемена между нами. Не знаю, что с ней делать.

Лиам откашливается, прерывая неловкое молчание.

– Вообще-то, я беру назад свои слова про бой. Не хочу тебя и близко подпускать к драке.

– И я хочу сражаться не больше твоего. Но… я могла бы помогать раненым. Что-то изменить.

Он притворно стонет, чувствуя первый упредительный выстрел знакомого спора.

– Ой, да брось, – говорю я. – Ты же знаешь, какая это бессмыслица – что наших солдат учат только вправлять кости и накладывать жгуты, а нам, целительницам, запрещено покидать дворы. Нельзя тащить раненых до дома, чтобы тут уже лечить как следует.

– Так заведено, потому что мы вас защищаем, – мягко говорит Лиам. – Мы ценим наших женщин. Наши семьи. Этим мы отличаемся от Кингслендов: мы приличные люди и не правим с помощью страха и насилия. И я об этом не сожалею.

У меня опускаются плечи. Он, может, и не сожалеет, зато я – да. Иногда. Конечно, я хочу безопасности. Но какой ценой? Чтобы наши мужчины умирали от ран?

– Может, когда я стану Сарафом, опасность поутихнет, и я смогу как-то изменить правила.

Я борюсь с усмешкой.

– Да ну? Позволишь женщинам лечить за пределами нашей территории? А если я скажу, что хотела бы прочитать роман?

Одна из лучших черт Лиама – он не осуждает мою любовь к чтению и очарование тем, каким был мир до бомбардировки.

Он склоняет голову набок.

– Не вижу вреда от одного романа.

Моя улыбка ширится.

– Только от одного?

– А их что, больше?

Я прыскаю, и Лиам смеется. Однако моя улыбка увядает от столкновения с жестокой реальностью: его оптимизм по поводу будущего прекрасен, но придется ждать десятки лет. К тому времени, как отец умрет и Лиам станет главой клана, первейшим авторитетом среди всех, вырастет уже целое поколение людей, не доверяющих даже самым благодатным чертам старого мира, включая те, которые могут расширить наши знания о целительстве и спасать жизни.

Лиам слегка меняет позу.

– Все хорошо?

– Да, – говорю я слишком быстро, не желая портить настроение. И тут же бросаю взгляд на деревья вокруг, шелестящие на ветру.

– Мы не собираемся поговорить об этом? – мягко спрашивает он.

Об этом. Перед мысленным взором вновь появляется тело Фаррона, и я тяжело сглатываю. Не уверена, что готова к такому разговору. Я уже видела, как умирают люди, но это – это было иначе. Фаррона убили те, кого я люблю, и я не могу это оправдать. Ненавижу все, на что нас вынуждают Кингсленды ради выживания.

– Наша свадьба несет… большие перемены.

Я поднимаю удивленный взгляд на Лиама.

– И я победил в состязании не затем, чтобы стать Сарафом. Наверное, я просто хочу знать…

– Я рада, что это ты, Лиам, – выпаливаю я. – Я бы не хотела никакого другого главы клана.

Он прерывисто выдыхает. Потом его мозолистые пальцы находят мое лицо.

– О, – говорю я, слегка дергаясь от неожиданного прикосновения.

Лиам замирает, но, когда я не отстраняюсь, медленно притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. У меня что-то трепещет в животе, когда его теплые губы встречаются с моими – чуть-чуть не там, где надо.

Все кончается так же быстро, как и началось. Я отстраняюсь и киваю.

– Спасибо за это.

– И тебе спасибо, – говорит Лиам неровным голосом.

Мои мысли спутанны, но я пытаюсь придумать, что сказать. У него это тоже был первый поцелуй?

– Потом я смогу лучше, – шепчет он.

– Нет, все в порядке. В полном порядке.

Лиам отвечает не сразу:

– Я могу лучше, чем «в порядке».

Я опускаю голову. Мне явно не удастся его убедить, что он ничего не испортил.

– Мне пора, – говорит Лиам тихо, едва ли не с сожалением. – Почти все члены моего клана уже уехали, но я сперва хотел найти тебя.

Он поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за руку.

– Постой.

Если пойдут слухи, что Лиам в ответе за смерть Фаррона, Кингсленды начнут на него охоту. И если поймают, то будут пытать так, что Джеральд даже не представляет, – а потом убьют.

– Может, останешься? Уверена, нам хватит мужчин для защиты границы, если Кингсленды решат мстить. И потом, ты не боец и ненавидишь это так же, как…

– Я не трус.

Я отпускаю его руку.

– Я это знаю.

Может, Лиам и не боец до мозга костей, но он по праву занял место вождя Кодора. Нелегко было показать себя искусным плотником, и ему пришлось потрудиться физически, чтобы доказать свою силу и храбрость.

– Я не смог убить Фаррона, потому что он не отбивался. Он упал на землю и остался лежать, будто ждал, что я подам ему руку и помогу подняться. И это их безжалостный вождь? Я подумал, что мы ошиблись.

– О?

Это открытие меня тревожит. Почему Фаррон не защищался?

Почему? Потому что был жалким подлецом, ничтожным без варваров, которыми он управлял.

– Но этого больше не повторится, – обещает Лиам. – Можешь не волноваться. Я умею бросать ножи и махать топором, и я знаю, что должен делать, особенно сейчас, когда мне есть за кого бороться.

Он сжимает мою руку и подносит к губам для поцелуя.

Я замираю, осознавая его слова. Не понимаю, что больше меня тревожит: то, что Лиам считает, будто может победить армию Фаррона, самого безжалостного врага из всех, с кем мы можем встретиться, и остаться невредимым.

Или что ради меня он готов делать то, чего раньше никогда не делал, – убивать.

Глава 3

– Фрейя, теперь ты можешь растереть жакорай и пересыпать в тот мешочек, – говорит мама, передавая моей лучшей подруге чистую каменную ступку и пест с кухонного стола.

Фрейя чешет щеку, оставляя на темно-коричневой коже зеленый порошок жаронити. Она посылает мне усталый взгляд: ей снова дали изматывающее задание – растирать траву.

– Жак-ура!

Мама игнорирует попытки Фрейи пошутить, как делала весь год с тех пор, как подруга присоединилась к нам, чтобы учиться на целительницу.

– Исидора, нам нужно больше…

– Всего и сразу. Знаю, – досадливо отзываюсь я. Пусть мы живем всегда на волосок от гибели, мы не готовы. Припасов еще никогда не было так мало из-за участившихся нападений Кингслендов на наших торговцев, и я не понимаю, что делать. Сегодня слишком многие могут быть ранены, и, вероятно, мы не сможем помочь всем.

Мама вздыхает.

– Да.

Я показываю на свои запасы тысячецветника и причудника.

– Я распределила травы для остановки кровотечения и обезболивания. Но у нас мало макового экстракта, если только торговцы внезапно не нагрянут. Вдовьих спор и венита от инфекций в целом хватает, но что касается бинтов… – Я поднимаю большой моток сотканного вручную полотна, которым мы заматывали раны. – У нас их тридцать восемь. – Это меньше, чем по бинту на каждого солдата из тех, что сейчас на периметре. – Если понадобится еще, придется резать одежду. Прокипяченный конский волос на швы тоже заканчивается.

Стук в дверь заставляет нас троих вздрогнуть.

Я нервно усмехаюсь.

– Как будто Кингсленды стучали бы.

Мама быстро вытирает руки о подол своей рубахи на пуговицах.

– Не стоит недооценивать их колдовство. Если они могут говорить без слов и причинять боль без оружия, кто знает, на что еще они способны?

Я подавляю глубокий вздох. У Кингслендов нет магии. Ни у кого ее нет. Я знаю, мама была еще совсем ребенком, когда в мире были электричество, больницы и врачи, но если бы она позволила мне читать ей о том, что она забыла, то понимала бы, насколько нелепы ее суеверия.

– Элиза, – говорит мама удивленно, открывая дверь.

Я отклоняюсь назад, но не могу рассмотреть из кухни молодую мать, живущую в нескольких домах от нас.

Элиза откашливается, прежде чем заговорить.

– Я знаю, что это секретная информация, но… – Ее голос надламывается. – Я надеялась, что у тебя могут быть новости о наших мужьях на границе.

Мама бросает на меня строгий взгляд – напоминание, что надо продолжать работать, – а потом выскальзывает наружу. Хорошо, что окно открыто.

Мы с Фрейей на цыпочках подходим поближе, чтобы услышать разговор. Мы бы ни за что не упустили шанса узнать больше.

– Мне мало что рассказывают, – мягко говорит мама. – Но Сараф сказал, что если Кингсленды решат нанести ответный удар, то, скорее всего, это случится в первые двадцать четыре часа.

Брови Фрейи взлетают на лоб, и я киваю, обеспокоенная не меньше. Отец редко говорит с нами про Кингслендов напрямую. Не то чтобы я совсем ничего не слышала или не вытягивала сведения из Лиама, но отец твердо намерен защищать нас от бремени политики и обороны нашей территории. Я смотрю на старые механические часы над умывальником. Сейчас полдень; у нас есть еще восемь часов, прежде чем мы перешагнем границу суток.

Или уже поздно. Насколько мы знаем, Лиам, отец и наши лучшие солдаты могут сражаться за свои жизни прямо сейчас, делая все возможное, чтобы уберечь кланы от уничтожения. Я прижимаюсь лбом к стене. Пожалуйста, пусть этого не случится.

– Ясно. Хорошо, – говорит Элиза. – Я еще хотела спросить, не посмотришь ли ты на малышку Полли. Я нашла пажитности и смешала с маслом, потом втерла ей в ноги, но жар не спадает, а ты ведь так хорошо разбираешься в травах…

– Да, конечно, – отвечает мама. Открывается дверь, и она быстро входит обратно в дом, заставая нас с Фрейей возле окна.

– Уф! – Фрейя обмахивается ладонью. – Как же тут жарко. Хорошо, что окно открыто.

Разочарованно хмурясь в нашу сторону – в основном в мою, – мама снимает с крюка у двери сумку с лекарственными припасами и вешает на плечо.

– Я скоро вернусь. Продолжайте работать.

Когда она уходит, я отталкиваюсь от стены и распахиваю старый шкаф в углу. Может, скатерть пойдет на бинты или жгуты – если я смогу найти хоть одну.

Фрейя возвращается к растиранию коры жакорая. Отбрасывает волосы, падающие ей на глаза.

– Как думаешь, сколько нам ждать, прежде чем мы сможем выдохнуть, зная, что Кингсленды не придут?

Я бросаю на нее неопределенный взгляд.

– Не уверена, что мы вообще это сможем сделать.

– Даже после того, как Фаррон… – она не заканчивает фразу.

Я с грохотом захлопываю дверцы шкафа.

– Нет, – говорю я. – Ты слышала те же истории, что и я. Подумай об их первом нападении на нас, о первой бойне. О тех могилах, на которые мы ходили. Или о десятках историй, которые мы слышали от выживших после их нападений. Не знаю, как ты, а я не могу забыть их лица. – Иногда утреннее обучение было чем-то вроде парада искалеченных мужчин, которые рассказывали о том, как едва выжили: у всех не хватало глаз и пальцев. – Они не просто так потратили столько времени, чтобы мы воспринимали угрозу всерьез. Все потому, что Кингсленды прогнили до середки, и с Фарроном или без него – опасность все равно есть.

Раньше я закатывала глаза, когда мне приходилось запоминать сигналы штурмовых сирен или меня заставляли в очередной раз слушать поучительные байки для детей. Я не хотела учиться прятаться во время вероятного нападения, пока мальчишки постигали основы боя. Я хотела читать и писать и изучать историю старого мира. Я хотела проводить утренние занятия, обучаясь на целителя.

Но теперь я вижу, как мало из того, чему я хотела учиться, на самом деле важно. Нам надо быть начеку и докладывать обо всем подозрительном, даже в нашем кругу. Нам надо, чтобы все оставались в пределах границ и следовали правилам. А для этого нужна разумная опаска. Только так мы сможем выжить.

– Знаю, ты, скорее всего, права. Просто… – Фрейя чешет верхнее веко там, где несколько секунд назад были ее волосы. – Я правда надеялась…

– Стой! – выпаливаю я и бросаюсь к ней. – Ты сейчас потрогала глаз с жакораем на пальцах?

– Поэтому так жжется? – Она моргает, потом торопится к зеркалу в ванной.

Я следую за ней, но миска с водой для умывания делу не поможет. Я бегу назад и хватаю бутылку охлажденной кипяченой воды для промывания ран.

– Положи голову на раковину и поверни набок.

Она повинуется, и после некоторых уговоров я промываю Фрейе глаз как надо. Она встает со вздохом, с ее лица и с нескольких прядей волос капает вода. Я подаю ей застиранное полотенце, потом тянусь к пустому ведру под треснувшей раковиной.

Фрейя плюхается на туалетный стульчак – хорошо, что ведро под ним пустое.

– Быстро соображаешь. Это ты в своих медицинских книжках вычитала?

– Да. – Я беру еще одно полотенце и вытираю лужи на досках деревянного пола.

Фрейя хмыкает.

– Что-то я не большая поклонница жакорая. Как-то у нас с ним не задалось с самого начала. Его использовали в старом мире?

Я пожимаю плечами.

– Ну, он рос у них в лесах, как и в наших, но они нашли ингредиенты куда лучше, чем жакорай, чтобы делать отливки для сращивания сломанных костей. Те, о которых говорится в моих учебниках, были такими крепкими, что их приходилось спиливать через шесть недель. – Обычно мне нравится, когда мы одни, как сейчас, и я могу свободно говорить о том, каким мир был раньше, но теперь мне не удается не смотреть в сторону кухни. – Нам стоит вернуться к работе, если с тобой все в порядке.

Фрейя расправляет зеленый стеганый жилет перед зеркалом, потом фыркает.

– Мать моя, я похожа на утопленницу. – Ее глаза внезапно расширяются. – Ты слышала? – шепчет она. – Копыта.

Я напряженно вслушиваюсь, чувствуя, как ускоряется пульс, и вскоре улавливаю стук копыт одинокой лошади.

– Едет сюда, и быстро.

В любой другой день звук приближения солдат не вызвал бы беспокойства. Но сегодня не обычный день.

Мы бежим, моя рука тянется к ножу в кармане, а Фрейя торопливо хватает снаряженный лук, стоящий у двери. Она неуклюже возится с ним, накладывая стрелу так неумело, что та скорее воткнется ей в ногу, чем во вражеского солдата. Когда Фрейя видит нож у меня в руке, то одобрительно кивает:

– У нас хотя бы есть ты.

Я молча приоткрываю дверь.

Фрейя выглядывает наружу, потом выпрямляется и опускает оружие.

– Фредди?

Я выдыхаю, когда к порогу подъезжает шестнадцатилетний брат Фрейи. Он спрыгивает с коня слишком рано, спотыкается, потом бежит к дому – но замечает нас и останавливается.

– Пылающие бычьи яйца, что ты собралась делать с этим луком? – кричит он на Фрейю. Из его толстых косичек длиной до подбородка торчат несколько травинок.

– Я думала, что это не ты, а Кингсленды, злобное ты ведро шерсти! – орет Фрейя в ответ. – Собиралась всадить стрелу тебе в пузо.

Фредди поджимает губы, а потом его встревоженный взгляд находит меня. Я в ужасе от того, что он может сказать.

– По меньшей мере с полдюжины раненых. Меня послали за бинтами.

– Кто ранен? – спрашивает Фрейя. – Франклин? Феликс?

– Лиам? – добавляю я.

Когда Фрейя упоминает своих братьев, лицо Фредди становится скорбным.

– Мы разделились. Я не знаю имен раненых.

Мое сердце болезненно екает.

– Кингсленды выпустили всю свою армию? – Я слышала, что численность только боеспособных мужчин доходит до четырех сотен – почти вдвое больше, чем все население кланов.

Фредди качает головой.

– Насколько я видел, они охотятся за телом Фаррона маленькими отрядами.

Охотятся.

– Вам нужно больше людей? – Бинты не помогут, если мы в серьезном меньшинстве.

– Твой отец отправил посыльного в Мэска.

Привести больше людей Джеральда, наших самых тренированных бойцов.

– Хорошо. Давай я соберу все, что тебе нужно.

Я бегу обратно в дом и пакую в сумку почти все наши бинты, сухие травы и бутылки с растворами на кипяченой воде. Для раненых лекарственные травы – это вопрос жизни и смерти. А нам нужно любое преимущество.

– Вот, – говорю я, открывая сумку у ног Фредди, – это причудник. Легкое обезболивающее. Можно съесть щепотку, но не больше, а то будет тошнота или диарея. Слишком много и… – Я колеблюсь, осознав, насколько опасны эти травы в руках необученного человека. – Им может пережать горло. А это, – я показываю на лист, очень похожий на причудник, но другого размера, – тысячецветник. Его прикладывают к ране, чтобы остановить кровотечение. Есть нельзя. – Я смотрю на обалдевшее лицо Фредди. Кровавые небеса, он не запомнит! Я указываю на причудник. – Съесть щепоть от боли. – Потом на второе растение. – Не есть. Это на рану от крови. – Вытаскиваю следующий сверток и раскрываю. – Это…

Фредди проводит рукой по потному лицу.

– Я… Ты уверена, что не можешь просто поехать со мной?

Я медленно встаю. Может, и стоит.

– Нет, – отвечает за меня Фрейя, потом разворачивается к младшему брату. – Не смей так говорить. Только не она. Если она поедет, ее отец с вас обоих шкуры спустит.

– Нет, если я буду держаться подальше от границы. Он даже и не узнает.

Я моргаю, когда палец Фрейи неожиданно появляется у меня перед носом.

– Прекрати, – говорит Фрейя. – Тебе нельзя ехать. На кону не только твоя шкура, ясно? А вообще всех. Если тебя убьют – не будет свадьбы. Не будет свадьбы – Лиам не станет Сарафом. Ты – гарантия того, что твой отец сдержит слово. А если Лиам не станет Сарафом, то пять кланов опять начнут драться за место вождя, как дикие волки. И тогда мы все умрем, потому что если нас не убьет наша же свара, то уж Кингсленды – наверняка.

Я глубоко вдыхаю. Она приводит убедительные доводы. Вот только…

– Я не планирую погибать, а в браке должно быть два человека, Фрейя. Все точно так же развалится, если Лиам погибнет на фронте. А без целителя это весьма вероятно.

Она наклоняет голову, словно соглашаясь.

– Но это не можешь быть ты.

А кто тогда? Фрейя только начала учиться, а любая сведущая в целительстве женщина никогда не рискнет навлечь на себя гнев отца, отправившись на поле боя. Я бы даже не стала их спрашивать, потому что ни одна женщина здесь не училась защищаться.

Есть только я.

– Фрейя права, – говорит Фредди, подхватывая сумку с медикаментами. Лицо его теперь выражает беспокойство. – Тебе нельзя ехать. Не стоило даже и предлагать. Я справлюсь. Меня отправили за бинтами, – он коротко кивает на сумку, – и за травами… Надеюсь, кто-нибудь там сможет разобраться. – Его темно-карие глаза стараются не встречаться с моими, но, когда это происходит, в них читается молчаливое извинение. – Я лучше поеду.

– Фредди, постой, – окликает его Фрейя и бежит за ним, пока он идет к амбару за свежей лошадью.

Я остаюсь, давая им время попрощаться.

Может быть, в последний раз.

Мысль бьет меня, как камнем в висок, и я внезапно понимаю, что не должна этого допустить. В гостиной хватаю пустой рюкзак, висящий у двери, и засовываю туда медицинскую сумку. Там всего несколько бинтов и немного трав, но у Фредди теперь куча припасов. Я стаскиваю наволочку с одной из подушек, потом срываю пучки тысячецветника из-под потолка и сую в этот импровизированный мешок. Набиваю маленький карман на рюкзаке причудником. На кухне лежит мех со вчерашней водой, полупустой – уже неплохо.

– Что ты делаешь? – спрашивает Фрейя, возвращаясь в дом. – Ты поедешь, да?

– Да. Я должна.

Если я хочу ехать за Фредди, то не могу оставаться тут и спорить. Я перебираю оружие в деревянном ящике, который отец держит на стойке, и вытаскиваю три ножа. Еще один у меня в кармане, значит, всего четыре. Я бы взяла лук, но с ним я обращаюсь, пожалуй, даже хуже, чем Фрейя.

Она следует за мной до угла, пока я натягиваю джинсовую куртку с тканевым капюшоном.

– Я могу что-нибудь сказать, чтобы ты передумала?

Я встречаюсь с ней взглядом.

– Фрейя, я должна ехать. Фредди не знает назначения и половины этих трав.

Она с трудом сглатывает.

– Что мне сказать твоей матери? О небеса, не оставляй меня одну с твоей матерью!

Я выдавливаю улыбку.

– Перескажи ей то, о чем мы говорили. Что если Лиам умрет, то брака не будет. Что именно для этого я и стараюсь. – Я притягиваю к себе свою лучшую подругу, крепко обнимаю, и запах лавандового масла от ее волос наполняет мои ноздри. При мысли об отъезде грудь прошивает острое лезвие страха. – И передай ей все, что говорил Фредди. Кланы должны быть готовы к нападению.

Фрейя хмурится, когда я отстраняюсь, но, вместо того чтобы спорить, она меня удивляет:

– Не дай себя убить, а то я выйду замуж за Лиама.

У меня вырывается сдавленный смешок.

– Не то, чего я ожидала, но… ладно. Договорились.

Глава 4

Оседлав свою кобылу Мидасу, я пускаю ее галопом со двора на утоптанную тропинку, ведущую в лес. Тропинка выходит на маленькую поляну с большим металлическим столбом, вбитым в землю, – место, которого я всегда старалась избегать. Желчь поднимается к горлу при виде пепла и черной сгоревшей травы у основания столба – это все, что осталось от предателей, сожженных заживо. Пусть я никогда не наблюдала за судом и наказанием члена клана, но я слышала крики виновных, когда вождь (почти всегда Джеральд) поджигал костер. Еще одна причина, почему Джеральд преследует меня во снах. Сжав поводья крепче, я понукаю Мидасу быстрее проскакать мимо.

Скоро я вижу Фредди и сбавляю ход, не приближаясь. Я не дам ему шанса велеть мне развернуться. К сожалению, быстрая скачка не может продлиться долго, и слишком скоро мы переходим на раздражающую рысь.

Чем медленнее мы едем, тем вероятнее меня остановит патрульный из клана, и я не знаю, что тогда сделаю: возможно, совру, что мне разрешили уехать. Но мы пересекаем границу без происшествий, и я понимаю, что патруля не будет: всех наших солдат перебросили на передовую.

Мы едем уже больше часа, и мое тело напряжено, как натянутый лук. Лиам сказал, что до Кингслендов ехать два-три часа, но сражение ведется где-то между нашими территориями. Видимо, мы уже близко.

В весеннем воздухе висит холодная тяжесть, как раз под стать затянутому тучами небу. Я никогда не была на этой тропе, поэтому теперь изучаю обширный лес чужих земель. Но не нахожу ничего, кроме знакомых деревьев, точно таких же, как дома. Видимо, даже пустоши (так мы называем места, которые были отравлены или искорежены взрывами) будут выглядеть похоже, особенно теперь, после того как у природы было время восстановиться и скрыть хотя бы часть разрушений. Увидишь только остовы вздымающихся к небу зданий и руины разграбленных городов.

Если, конечно, доживешь до того, чтобы их увидеть.

У меня по коже пробегает холодок, когда я вспоминаю, что между нашими землями часто таскаются жестокие бродяги, ищущие, кого бы ограбить или убить. Хорошо, что я не одна. Я поднимаю голову, чтобы найти взглядом Фредди, но вижу только деревья. Резко выпрямляюсь. Проходит несколько мучительных секунд, пока я силюсь разглядеть, что впереди. Пытаясь сохранить дистанцию между нами, я уже несколько раз теряла Фредди из виду, но в этот раз все иначе. Щелкнув языком, я заставляю Мидасу бежать быстрее, но потом замедляюсь. Просто не знаю, куда ехать.

Ветки под ветром постукивают друг о друга, подобно высохшим костям, и я подпрыгиваю в седле, когда один из сучьев цепляется за мою длинную косу.

Внезапно раздается мужской крик, и все волосы на моем теле встают дыбом. Я озираюсь, а Мидаса подо мной пугается и шарахается в сторону. Мою ногу с размаху впечатывает в дерево ее ребрами. Скрипя зубами, я заставляю ее двигаться вперед, сжимая поводья до побелевших костяшек.

– Чш-ш-ш, – я пытаюсь успокоить кобылу, хотя сама далека от спокойствия.

Каждая ободранная ветка и каждый обломанный пенек похожи на человека. На врага. Я начинаю дышать быстрее, направляя Мидасу вокруг упавшего ствола, а потом кое-что вижу. Тело. У подножия небольшого холма в пятидесяти футах от меня.

Просто чудо, что я не закричала.

Это Лиам? Отец? Осмотревшись, я спрыгиваю с седла и привязываю Мидасу к дереву. Осторожно приближаюсь, пока не замечаю рыжие волосы. Легкие снова наполняются воздухом. Нехорошо испытывать облегчение, что волосы моих близких не такого цвета – но уж как есть. Потом мой взгляд притягивает зияющая рана поперек живота мужчины. Он лежит в луже крови. Мне не нужно его трогать, чтобы понять, что он мертв. На его луке вырезан символ в виде молнии, а на нем самом – жилет, буквально унизанный оружием. Он из клана Мэска.

Я склоняю голову, не зная, что делать. Оставить его здесь на поживу диким зверям? А у меня вообще есть выбор? Я не представляю, как затащить его на лошадь. Возможно, надо найти другого члена клана и рассказать…

Боковым зрением я замечаю какое-то движение и припадаю к земле. Это человек в черном. Каштановые волосы. Незнакомое лицо. Повезло, что я его увидела, ведь я совершенно точно его не слышала. Он так тихо скользит меж деревьев, что у меня по хребту пробегает дрожь. Куртка его выдает: темная, почти блестящая ткань вместо изношенной фланели, джинсов или кожи.

Один из Кингслендов.

Возможно, он ищет, с кем бы сразиться, но что-то в его походке заставляет меня усомниться в этом. Он никого не ищет. Он сосредоточен на том, что находится впереди.

И направляется в Ханук.

О палящее солнце, нет! Я тихо вытаскиваю нож и крадусь за ним. В голове крутятся слова Фрейи. Не дай себя убить. Не дай себя убить. Но через три шага я с хрустом наступаю на кучку сухих сосновых игл. Голова мужчины резко поворачивается в мою сторону. Я вынуждена сделать свой ход.

– Стоять! Или я… кину в тебя это! – кричу я.

Он останавливается спиной ко мне, ладони раскрыты и опущены вдоль боков. Его голова слегка опускается и подрагивает, как будто он смеется про себя. К его спине прикреплены лук и хитрое приспособление – что-то вроде колчана со стрелами.

Я подхожу ближе; сердце колотится о ребра с такой силой, что должно бы оставить синяки.

– Встань на колени и брось мне свой лук.

Он дергается в сторону, бросаясь в укрытие.

Под мой короткий возглас нож проносится в воздухе быстрее и резче, чем я когда-либо бросала. И только когда он покидает мою ладонь, я осознаю, что наделала.

Я сейчас убью человека.

Мужчина удивленно вскрикивает, получив клинок в плечо. Он слегка спотыкается, а потом падает за дерево.

У меня шевелятся губы. Я чуть не извиняюсь. Я еще никогда никого не ранила.

– Я же велела не двигаться!

Быстрыми шагами я огибаю дерево, чтобы не терять мужчину из виду, и готовлю еще один нож.

Враг злобно смотрит на меня, с убийственным выражением лица зажимая плечо.

Мое облегчение от того, что я его не убила, испаряется.

– Думал, я не попытаюсь тебя остановить? Я знаю, куда ты шел.

Несмотря на торчащий в плече нож, он вскакивает на ноги.

Я подпрыгиваю.

– Ты что творишь? Лежи.

Он делает небольшой шаг, и его движения похожи на походку рыси, плавную и крадущуюся; точно так же он скользил по лесу. До меня доходят сразу две вещи: этот мужчина моложе, чем я думала, – ближе к моему возрасту, – и я сейчас нарушу обещание Фрейе, потому что меня убьют.

– Ты меня не остановила, – рычит он. В его глазах мелькает нечто яростное и беспощадное. Все истории, которые я только слышала про Кингслендов, сбываются. – Тебе не остановить никого из нас. Мы только начинаем.

На что он намекает – на то, что не только он пробился через линию обороны? Это совместное наступление? Мой взгляд скользит в сторону, высматривая других нападающих, а потом возвращается к нему.

– На колени.

Он идет наперекор и выпрямляется. Он не такой высокий и мощный, как Лиам, но это не делает его менее грозным. Он подтянут и явно силен, а судя по тому, как он двигается и бегает, еще и тренирован. Ближний бой явно выльется в мое катастрофическое поражение, если только я не выцарапаю ему глаза. Будем надеяться, до этого не дойдет.

Оружие.

– Бросай стрелы.

Я осматриваю его, останавливая взгляд на черной куртке на молнии: она выглядит новой. Торговцы редко находят вещи из старого мира в таком хорошем состоянии. Но опять же, можно выбирать из лучшего во время набегов или саботировать поставки, прежде чем обновки добираются до кланов. Мой взгляд задерживается на его черных штанах с прямоугольными карманами, похожими на кошели.

– И выворачивай карманы.

Его челюсть дергается, и он отступает от меня на шаг, как будто я просто надоедливая муха.

– У меня нет на это времени.

В ответ на его движение у меня дергается рука, и я бросаю нож. Хочу задеть бугрящийся карман на его ноге, который велела вывернуть. Испугать врага, заставить повиноваться. Но я нервничаю, и у меня потные руки. Да и целюсь я не настолько хорошо. Нож вонзается ему в плечо рядом с первым.

Он дергается от боли.

– Какого адского пламени?!

Дикие глаза оттенка весенней травы яростно смотрят на меня.

Я достаю последний нож и поднимаю в воздух.

– Выворачивай карманы и бросай стрелы, а то в следующий раз я не буду нарочно промахиваться.

Мой голос поразительно чист, несмотря на ураган неуверенности в моей душе. Я говорю как отец.

В его сузившихся глазах наконец-то видна опаска.

Хорошо.

– И пока ты этим занят – кажется, я попросила тебя встать на колени.

Понимаю, что стоит ему дотянуться до петли-колчана, и я могу получить стрелу в сердце. Не знаю, почему он еще не попытался. Возможно, ему мешает боль в плече. Или я убедила его, что брошу нож быстрее, чем он наложит стрелу на тетиву.

С гримасой злости опустившись на землю, он вытаскивает все из карманов невредимой рукой. Потом, с неприкрытой ненавистью глядя на меня, медленно отстегивает колчан. Тот падает на землю.

– Теперь ползи назад, – говорю я. – И прижмись к дереву.

Он замирает, потом неохотно повинуется, не сводя с меня глаз, пока я одной рукой спускаю на землю рюкзак и достаю оттуда рулоны бинтов.

– Обхвати дерево руками. Спиной к нему.

Он склоняет голову, как будто сомневаясь. И не зря. Я могла бы бросить его на поживу дикой кошке или медведю. Соблазнительно – как минимум в плане «привязать и бросить». Но у меня нет времени, ведь нападение Кингслендов неизбежно. Я шумно выдыхаю, голос твердеет от адреналина.

– Шевелись, и я перевяжу тебе плечо. Если не хочешь истечь кровью.

Он с сомнением осматривает рану. Его черный рукав пропитался темной жидкостью. Непохоже, что задета артерия, но я узнаю больше, когда мне будет лучше видно.

Он крайне неохотно ползет назад и прижимается к дереву.

Не тратя ни секунды, я падаю на колени и связываю его руки за стволом плешивой сосны. С его губ срывается возглас, когда я затягиваю узел слишком туго.

Как только он оказывается связан, я с облегчением сажусь на пятки. Кровавые небеса, это и впрямь сработало. Никогда еще не была так благодарна за крепкое полотно, которое мама заставляла нас ткать на бинты.

Подняв с земли сумку, я собираю припасы перед собой.

– Как тебя зовут?

Он отворачивается, игнорируя вопрос, но мне становится только легче, когда я не ощущаю на себе его ненавидящего взгляда. Теперь можно перевести дух и невозбранно изучить профиль пленника. Я была права: он молод. И у его кожи хороший цвет – румянец, обласканный солнцем и не покрытый потом. Мой пленник не в шоке – пока.

Я смотрю на его крепкую челюсть, контрастирующую с мягким изгибом губ. Меня удивляют белые зубы. Ни гниения, ни вони, которых я ожидала от варвара. Темные густые ресницы обрамляют пронзительные глаза.

Мне бы плюнуть в эту красивую мордашку. Осознание, что он с легкостью мог причинить вред моей родне, заставляет свирепеть и говорить с ним так, как я бы никогда не заговорила с одним из нас.

– Ну, каков был твой план? Прокрасться в Ханук или любой другой клан и убить кого-нибудь? Или у тебя какая-то другая цель?

Мои мысли перекидываются к Лиаму. На него уже охотятся за убийство Фаррона?

Его губы дергаются в слабой улыбке, когда он переводит взгляд на меня. Но не говорит.

– Не будешь отвечать?

Что бы с ним сделал отец? Я закладываю за уши выбившиеся из косы пряди, закусываю губу и вырываю оба ножа из его плеча, отбрасывая в сторону. Такое мои медицинские учебники точно не рекомендовали.

Пленник вскрикивает, и, пока он отвлечен, я охлопываю карманы его куртки, проверяя, пусты ли они. Мои руки скользят по его ногам, пока он глотает ртом воздух. Самый большой нож прикреплен к его лодыжке. Я пытаюсь достать его из ножен, и после панического рывка у меня это наконец-то получается. Его я тоже отбрасываю, а потом отползаю, чтобы пленник меня не пнул.

– Тебе понравилось? – скалится он.

Я изо всех сил стараюсь не выглядеть обалдевшей и напуганной, сосредоточиваюсь на его ране, которая – о звезды! – теперь кровоточит всерьез.

– Мне нужно будет ее зашить, когда мы вернемся.

Можно и сейчас, ведь у меня с собой медикаменты, но я не хочу подходить настолько близко.

– Ты отведешь меня в Ханук?

Мне не понять, считает ли он, что это хорошо, но я не сомневаюсь, что это плохо. Когда он попадет в руки Джеральду, его будут пытать ради сведений, а потом убьют. Желудок протестует при мысли о том, чтобы вести его на смерть, – но какие у меня варианты? Он вряд ли раскаивается, а если я его отпущу, моих соклановцев убьют. А еще нам нужна информация, раз он, по сути, подтвердил, что сам лишь один из многих, замышляющих атаку.

Скрепя сердце я собираю все оружие, достаю бурдюк с водой из рюкзака и пью, а потом выливаю остатки на раненое плечо пленника. Он не двигается, и я нахожу наволочку и достаю пригоршню листьев тысячецветника.

– Это поможет остановить кровь. Попробуешь напасть – оставлю тебя здесь.

Он резко вдыхает, когда я прижимаю истолченные листья к набухшей кровью ране, глаза его расширены, в них мелькает недоверие. Ха. Как я и подозревала, у Кингслендов нет преимущества в использовании лекарственных трав. Я накрываю рану тканью и туго перевязываю плечо еще одним длинным бинтом поверх куртки. Очень далеко от идеала. Резко подкидываю последний рулон бинтов в воздух, чтобы его развернуть. Затянув петлю с узлом-констриктором на одном конце, накидываю ее пленнику на шею.

– Что ты делаешь?

Он дергается, пытаясь меня остановить, но с руками, связанными за деревом, это бесполезно.

Я крепко привязываю его поводок к стволу.

– Веревка неминуемо затянется, если будешь шевелиться, так что предлагаю этого не делать.

Он застывает. Его щеки вспыхивают красным, из горла вырывается раздраженный звук. Самодельная веревка уже впивается в его кожу. Если он сдвинется еще, ему перекроет воздух.

– Я отвяжу твои руки от дерева и снова свяжу за спиной. Если хочешь дышать, ты знаешь, что делать.

Я быстро выполняю что сказала, а потом отвязываю петлю от дерева и прикрепляю к своему ремню. Между нами будет не более шести-семи футов. Это слишком близко, поэтому я стискиваю в руке один из его модных ножиков.

– Побежишь – и поводок тебя задушит. Кинешься ко мне – и я тебя зарежу. Теперь пошел. Думаю, ты знаешь направление.

Он колеблется, как будто нож в животе может стоить моей смерти. Потом медленно поворачивается и делает первый шаг.

Меня трясет, пока я иду за ним. Будет просто чудо, если это сработает.

Глава 5

Когда я забираюсь на Мидасу, получая преимущество в росте, мне становится немного легче.

Но мы двигаемся медленно, ведь передо мной идет мой пленник. Молча. Мои мысли возвращаются к Лиаму и Фредди. Надеюсь, они не столкнулись с врагом. «Берегите себя», – желаю я им.

Когда сгущаются сумерки, Мидаса начинает пугаться теней, шарахаться из стороны в сторону и мотать головой. Я стараюсь удержать ее, но все впустую. Она всегда скверно себя вела в полумраке, и мне совсем не нужно, чтобы она понесла и сломала ногу, утащив к тому же моего пленника. А еще вполне возможно, что из-за скачки в ночи что-то пойдет не так. Идеальный момент для попытки сбежать.

Но единственная альтернатива – разбить лагерь, пользуясь моими скудными припасами. Вот только перспектива провести ночь рядом с этим мужчиной кажется мне еще опаснее.

Этот мужчина. Я раздраженно фыркаю.

– Знаешь, было бы легче, если бы я знала твое имя.

– Легче кому?

О, наконец-то он заговорил.

– Просто неловко, когда я не могу обратиться к тебе напрямую. Мы можем назваться ненастоящими именами, раз ты не хочешь, чтобы я узнала твое. Давай я первая. Я Розетт…

– Исидора. Я знаю.

Мои руки неосознанно дергают бинт вокруг его шеи, затягивая петлю. Его ноги реагируют быстро: остановка и прыжок назад. Мидаса следует за ним.

– Откуда ты… Кто тебе сказал?

Он разворачивается, еще больше ослабляя поводок. В тусклом свете я могу рассмотреть разве что силуэт. Его лицо с насмешливым и злобным взглядом остается только представить.

Вопросы мечутся в голове с бешеной скоростью. Знает ли он, что я дочь того, кто организовал убийство их предводителя? Знает ли он, что я помолвлена с убийцей Фаррона? Что еще он знает? И почему не попытался меня убить?

– Послушай, – говорит он обыденно, как будто это не он только что запалил подлесок всего моего мироздания. – Нам еще идти и идти, а мне надо в туалет.

Что? Я сглатываю. Оглядываюсь.

– Я не шучу.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он делает паузу.

– Расскажу, когда развяжешь мне руки, чтобы я мог облегчиться.

– Я не буду тебя развязывать, – фыркаю я.

– Тогда объясни, как у меня получится, потому что там надо как бы руками держать… Или… ты надеялась, что сама сможешь помочь?

Он может мочиться себе в штаны – я не собираюсь ничего ему держать. Он просто пытается выбить меня из колеи. Отвлечь. И это ему… удается.

– Я не буду тебе ни с чем помогать, пока ты не объяснишь, откуда знаешь мое имя.

– Исидора. – Оно слетает у него с губ, как молитва. – Я всегда знал, как тебя зовут. Ты – Белый Кролик.

– Что? – Я отшатываюсь. – Не понимаю, о чем ты говоришь. Меня в жизни не называли Белым Кроликом.

– Это из-за твоих волос, – говорит он мягко. – Такие светлые, почти что белые. Все в Кингсленде знают тебя как Белого Кролика.

– Все? – шепчу я. Моя рука машинально тянется к длинной косе.

Этот человек знает, кто я.

Он знал все время.

О судьбы! Во что это я влезла?

– Так мне можно теперь облегчиться?

Мидаса тревожно фыркает и дергается в сторону, опять чего-то испугавшись. Я стараюсь совладать с ней коленями и успокаивающими словами, но она явно не даст нам двигаться дальше. Я прикрываю глаза, а в моей груди зарождается негодующий вопль.

Ладно. Сдаюсь.

Я спрыгиваю на землю и быстро привязываю Мидасу, потом отрывистыми движениями подтягиваю моего убийцу-всезнайку к ближайшему дереву.

– Что ты делаешь? – в его голосе звучит искреннее любопытство, почти приятное, какого я еще не слышала.

Я резко перекидываю поводок вокруг ствола над ним и затягиваю так туго, что он не сможет двинуться ни на дюйм, чтобы не задохнуться. Руки его остаются связанными за спиной.

– Что делаю? – спрашиваю я, склонившись к его лицу и используя те же самые ласковые нотки, что и он при разговоре со мной. – Выполняю твое желание, разумеется.

Он негромко ахает, когда мои пальцы нащупывают пуговицу штанов. Я расстегиваю ее, потом нахожу молнию и тяну вниз. Моя уверенность тает, когда руки хватают ткань, но я одним движением стягиваю все разом вниз с его бедер. Настолько, что если он как-нибудь и освободит себе шею, то запутается и упадет. Вокруг слишком темно, чтобы что-то рассмотреть, а если бы я и могла – я не смотрю вниз, но мои щеки пылают, как от ожога.

– Тебе еще помочь или дальше справишься сам?

Он стоит недвижно, как дерево, к которому привязан. Я даже не слышу, как он дышит, а должна бы, ведь я сейчас очень близко.

Он что, правда думал, что я просто его развяжу?

Ты можешь знать мое имя, но ты ничего не знаешь обо мне.

Он так ничего и не говорит, когда я отхожу в сторону. Мне нужна минута в одиночестве ничуть не меньше, чем ему, а то и больше.

Мой разум быстро переключается на новые проблемы. Мне не только надо будет одеть пленника так, чтобы он не двинул мне по голове, но еще и как-то лагерь разбить. Сейчас темно. Мидаса скорее втопчет меня в землю глубже корней, чем поедет сегодня дальше. Надо было брать другую лошадь.

Когда я возвращаюсь через минуту, ноги у меня ватные.

– Ты вернулась.

Голос моего полуголого пленника звучит сдавленно из-за поводка, глубоко впившегося в горло, но ему явно легче оттого, что я не бросила его на растерзание диким зверям.

Я осторожно подхожу к нему сбоку. Жаль, что совсем нет света и я не могу увидеть, связан ли он по-прежнему надежно. Я провожу ладонью по его предплечью, проверяя, плотно ли затянут бинт.

– Ты правда думал, что я тебя брошу?

Кажется, ткань сползла к запястьям. Он мог освободить руки? Но тогда мы бы здесь не стояли, не так ли? Я дергаю за узел, подтягивая его.

Пленник не отвечает на мой вопрос – вероятно, потому, что я нагибаюсь за его штанами. Я поднимаю их, держась как можно дальше, но дотягиваю только до колен, когда импульс сходит на нет. Ткань смялась, и гравитация не на моей стороне. Ворча себе под нос, я использую грубую силу, рывками натягивая штаны ему на бедра. С последним рывком одежда оказывается на месте. Пленник вздрагивает, когда мои холодные пальцы касаются теплой кожи его живота: я застегиваю пуговицу. Но мне уже плевать. Дело сделано.

Я так выдохлась, что чуть не роняю руки на колени.

– Я бы никогда тебя так не бросила. Пытки – это не мое.

– Правда? – Он издает хриплый смешок, который каким-то образом задевает мои волосы. – Вообще, мне кажется, у тебя к ним талант.

Я отхожу на несколько шагов. Как мило, что он шутит про пытки, когда его сородичи могут затмить в этом деле любой клан. Не поэтому ли некоторые из наших бойцов выбирали смерть от собственной руки, когда сталкивались с неминуемым пленом? Единственное доступное милосердие.

Он перебирает ногами.

– Если тебя хоть немного волнует твоя кобыла, нам стоит остановиться на ночь. Сейчас ехать слишком опасно.

Его тон становится мягким, слишком мягким, и меня пронизывает тревога.

– Ты уверен, что так этого хочешь? Опять можешь захотеть помочиться.

Он хмыкает.

Внезапное отсутствие злости в его поведении напоминает мне одну из детских сказок, которую регулярно рассказывали на утренних занятиях. Басня о лисе и шмелях. История про шмелей, которые мирно жили в лесу, строили гнезда в земле, рядом со своей пищей – дикими растениями и цветами. Однажды пришел лис, вытоптал их цветы, раскопал гнезда, и, хотя шмели пытались остановить лиса, они не могли прокусить его плотный мех и улететь от острых когтей и зубов. Но один храбрый шмель убедил остальных не сдаваться. Шмели были меньше и слабее лиса, но умнее. Они могли летать там, куда лис не доставал. Когда лис понял, что ему не убить их и не подойти ближе, он попытался манипулировать ими, якобы пытаясь подружиться. Шмели подыграли ему, заманили в свое любимое место и, когда он уверился, что они попали в его ловушку, сбросили его со скалы.

Этот человек пытается манипулировать мной, чтобы я ослабила бдительность?

Я берусь за рукоятку ножа и заставляю себя подойти ближе.

– У меня в руке нож, так что даже не пытайся что-то выкинуть.

Я отвязываю его поводок от дерева. Может, это и глупо, но я провожу пальцем между тканью и его кожей, ослабляя узел, чтобы пленнику было легче дышать.

До меня долетает его запах – мыло. Что-то дорогое. И еще что-то легкое и свежее, что я не сразу определяю: от него не пахнет дымом костра.

Я веду его к небольшой полянке шагах в двадцати. Мы достаточно далеко от передовой, чтобы можно было развести костерок.

– Садись и прислонись к этому дереву.

Он подчиняется, но я почти физически чувствую, как возвращаются его ненависть и злость, когда я снова затягиваю петлю вокруг ствола. Спать здесь будет ужасно. Муравьи и другие насекомые. Смола. Но я хотя бы разрешаю ему сидеть.

Может, у меня и правда талант к пыткам.

Пленник молчит, пока я копаю ямку под костер. Я начинаю с пары веточек, высохшего мха и листьев. В темноте мне не найти ничего более существенного и сухого.

Требуется пять ударов моего клинка по обломку кремня из рюкзака, чтобы высечь достаточно искр. Я тружусь с минуту, поочередно раздувая дымящуюся кучку и подкармливая ее веточками, пока не разгорается огонь. Внезапный свет дезориентирует. Тепло проникает мне под одежду.

Мой безымянный пленник таращится на меня, и я решаю полностью игнорировать его. У меня нет желания и дальше наблюдать его враждебность. Без сомнений, он просчитывает мои слабые места – которых у меня в избытке. Я буду потрясена, если он не сбежит к утру. Кажется, сегодня сон мне не грозит.

Я сажусь и смотрю на маленькую кучку, дымящуюся и плюющую язычками пламени. В паре футов от меня валяется сломанная ветка, и я подбрасываю ее в огонь. Нам нужно больше дров, но я так устала, так хочу пить… И есть тоже. И скорее всего, не я одна. Подтянув ноги к груди, обнимаю колени.

– У меня нет припасов. Это будет долгая ночь.

Я позволяю себе бросить взгляд на пленника. Он смотрит на меня, как я и ожидала, однако совсем с другим выражением лица. Его брови нахмурены в замешательстве.

– Кому нужны вода, еда или одеяла, когда можно набить сумку нелепо длинными бинтами и листьями, кишащими насекомыми. – Он сухо смеется. – Я так понимаю, пока тебя все устраивало.

Я поджимаю губы и смотрю в сторону. Не обязана ничего ему объяснять.

Проходит минута. Он вздыхает.

– Меня зовут Тристан.

Ну конечно.

– Что ж, Тристан, – говорю я, – у тебя тоже не так уж много припасов. Или ты планировал греться своими ножами?

Он прищуривается.

– Я бросил свой рюкзак за четверть мили до того, как ты меня нашла, чтобы двигаться быстрее.

– А. Теперь логично. Неудобно таскать его, когда убиваешь людей.

Он не отрицает этого, что только больше меня злит. Должно быть, злость отражается на лице, потому что он опускает взгляд.

Неужели там и правда где-то лежит рюкзак, полный еды? Оружия? Может, нам стоит отправить кого-нибудь за ним. Хотя Кингсленды живут так же, как и мы, – в домах из бревен и с припасами, которые зависят от торговцев. Налеты просто позволяют им выбирать лучшее. Но кто знает, какую информацию мы сможем получить, если найдем его рюкзак?

Информацию, которая приведет только к новым убийствам.

А я этого не хочу. Провожу ладонями по лицу. Почему все должно быть так? Столько смертей, и не только от рук Тристана и его сородичей, но и от моего клана тоже. Мы гордимся тем, что отличаемся от них, что после бомбежек не дали анархии испортить нас алчностью и что наши вожди не развращены. Но это не мешает бесчисленным членам кланов учиться сражаться и быть готовыми убивать. Как нам разорвать этот круговорот смертей?

Я изучаю Тристана, будто могу найти ответ в его лице. На его лоб спадают пряди волнистых каштановых волос. Остальные заведены за уши. Его кожа отсвечивает в пламени костра – слишком безупречная. Если честно, я еще ни разу не видела солдата с настолько прямым носом и таким малым количеством шрамов. Возможно, воины Кингслендов не решают свои споры кулаками. Или Тристан не проигрывал в драках.

Мой взгляд скользит к бинту у него на плече. Он не промок, и это хорошо, потому что бинты у меня кончились.

Не то чтобы это было важно.

У меня сжимается горло, когда мои мысли возвращаются к тому, от чего я уводила их весь вечер: что будет, когда мы вернемся в Ханук. Тристану не наложат швы, которые ему нужны, не дадут горячей пищи. Ему повезет, если он проживет хотя бы день. Я веду его навстречу гибели.

Я вскакиваю на ноги и отхожу, а потом останавливаюсь. Холодный взгляд Тристана следует за мной.

– Почему? – выпаливаю я. – Назови мне причину, почему ты здесь, на этой тропе. То есть я понимаю, что сейчас произошло нечто ужасное. – Я не могу произнести имени Фаррона. – Мы заварили кашу, и теперь Кингсленды хотят отомстить.

Тристан выпрямляется, как будто я сказала что-то важное.

– Я знаю, что наша вражда длится десятилетиями. За ресурсы и за землю. Но почему ты? Какова твоя роль во всем этом?

И могу ли я убедить тебя отказаться от нее?

– Что ты знаешь о случившемся с Фарроном?

Мое тело цепенеет.

– Ты сказала, что знаешь, что кланы заварили кашу. Но что конкретно ты знаешь о Фарроне? – Лицо Тристана каменеет от злости, когда я молчу. – Кто напал на него? Что с ним сделали? Расскажи мне все. Что угодно.

Мое сердце колотится быстрее от вины, которую вызывают эти вопросы. Но ее недостаточно, чтобы я пошла на измену.

– Рассказать тебе, моему пленнику? – спрашиваю я скептически.

Текут долгие секунды. Потом в его взгляд возвращается ненависть, когда мое молчание объясняет, что кланы сделали с их предводителем.

Я опускаю голову, и отвращение скручивает мое нутро.

– Не у всех нас есть голос в принятии решений.

– Значит, ты была против нападения на Фаррона?

– Ты ведь уже все обо мне знаешь? О Белом Кролике?

Может быть, дело в освещении, но, кажется, враждебность в его глазах гаснет.

– Если бы я знал о тебе все, то был бы в курсе, что ты умеешь так метать ножи.

Я бросаю взгляд на его плечо. Наверное, он прав.

– Хорошо, что со мной была еще сумка, полная листьев тысячецветника, которые мы прокипятили, чтобы там не было насекомых.

Он с сомнением поднимает бровь.

– У вас что, и правда нет трав и лекарств?

– Таких нет. – Он устраивает ноги удобнее. – Значит, ты врач?

Здесь нет никаких врачей. И если он фыркает над тем, как мы используем растения, то нет смысла объяснять про годы моего обучения на целителя.

– Я просто девушка с рюкзаком, полным бинтов и трав.

Он кивает, но в его глазах появляется задумчивость. Определенно не злость. Нечто несомненно человечное. Это пугает. Было проще не думать о том, что случится с ним завтра в Ханук, когда он явно намеревался уничтожить меня.

Мне нельзя думать о нем так. Он мой враг. Если бы роли поменялись и я стала его пленницей, я бы уже мечтала о смерти. Он бы позаботился об этом.

– Тебе стоит поспать, – говорю я. Если он будет спать, то не сможет сбежать, а мне не придется с ним разговаривать. – Мы пойдем дальше, как только солнце позволит мне рассмотреть мои ноги.

Глава 6

В ветвях над моей головой щебечут птицы.

Я потираю глаза, а потом вскидываюсь. О судьбы, я уснула. Первые лучи света просачиваются через лесной полог. Мой взгляд устремляется к Тристану. Он все еще привязан к стволу. Я облегченно обмякаю.

Его глаза закрыты, но не уверена, что он спит. У него напряженное лицо, ему явно неудобно в такой позе – не говоря уже о том, что холодно. Мне вот точно холодно. Огонь потух, и я просыпаюсь от дрожи во всем теле. До лета осталось всего несколько недель, но его еще ждать и ждать.

С трудом поднявшись, я подхватываю с земли рюкзак и скованной походкой иду к Мидасе. Она переступает с ноги на ногу и качает головой – явно рада меня видеть. Я глажу ее шею и шепчу на ухо: «Прости». За то, что не могла освободить и позволить попастись и не дала воды. И несмотря на это, попросила нести меня. Я обнимаю кобылу за теплую шею, отчаянно нуждаясь в ее силе. Или, может, просто тяну время.

Я не хочу проживать сегодняшний день. Не хочу разбираться с Тристаном. Чем ближе мы подходим к Ханук, тем вероятнее, что он попытается сбежать.

Возможно, стоит ему позволить.

В голове снова затевается спор, который я вела сама с собой большую часть ночи. Я уже видела достаточно смертей, пережила достаточно стычек с Кингслендами, чтобы понять: Тристана будут пытать, пока не вытрясут всю ценную информацию, но от его исчезновения станет только хуже. Напряжение усилится. И сражений будет больше, а не меньше.

Но если Тристан передумает и не будет нападать на кланы, возможно, появится другой путь – и я ослаблю узел на его поводке. Ему все равно понадобится несколько часов, чтобы освободиться, но тогда я уже буду дома и смогу запустить сирены и предупредить всех о нападении. Никто не усомнится, что я, простая девушка, не смогла удержать в плену солдата из Кингслендов. Почему все это должно заканчиваться пытками и еще одной смертью? Смысл в том, чтобы остановить резню. А вдруг я смогу это сделать, просто заставив Тристана передумать?

Что для этого нужно?

И как я вообще смогу ему доверять?

Глаза Тристана приоткрываются, когда я подхожу и сажусь на корточки рядом. Он выглядит уставшим.

Безобидным.

Красивым.

Чувствуя себя неловко, я говорю первое, что приходит в голову:

– Как спалось?

Пристальный взгляд зеленых глаз скользит по моему лицу, ничего не выражая.

– Нормально.

– Да, наверняка ты спал как ягненок, напившийся молока.

Его губы дергаются, будто он сейчас ответит, но он сдерживается.

– Я нашла снежные лилии. – Его взгляд падает на зажатые в моей руке желтые цветы, которые я сорвала по пути к нему. – Вкус у них не очень, зато придают сил.

Он смотрит на меня как на сумасшедшую.

Я отрываю лист и бросаю в рот.

– Семенные коробочки вкуснее, особенно если их приготовить на пару, но пока они не вызрели.

Я поднимаю бровь.

Пленник смотрит, как я жую, и отворачивается, сообразив, что я это замечаю. Он сжимает челюсти, а потом, к моему потрясению, едва приоткрывает рот.

Я как-то не думала о том, каково это будет, когда его придется кормить, и под воротником моей рубашки разгорается жар, стоит мне понять, что это до странности интимно. К сожалению, отступать поздно. Я отрываю кусок толстого листа и подношу ко рту пленника, изо всех сил стараясь не мазнуть пальцем по его губам. Он жует. У него на щеках ямочки. Его глаза находят мои, и наступает моя очередь отводить взгляд.

– Нет, – говорит пленник, когда я собираюсь оторвать еще кусочек.

О, хорошо. Я убираю за ухо выбившуюся прядь, скрывая облегчение. Но перед тем как встать, мне нужно сказать еще кое-что:

– Я вот думаю, а стоит ли вести тебя в Ханук?

Его губы размыкаются. Глаза сужаются.

– Уверена, ты в курсе, что с тобой там случится. И если честно, мне не нужна твоя кровь на моих руках. Но я должна защищать свой народ. Это все, что я…

В воздух взмывает птица, и взгляд Тристана молниеносно бросается к чему-то над моим плечом. Его тело цепенеет.

– Тсс.

Укол тревоги заставляет меня оглядеться. Синица-гаичка щебечет свою песню. Это предупреждение? Моя рука медленно движется к ножу в кармане куртки, но вес при этом смещается, и высохший мох под моими ногами хрустит. Я обшариваю взглядом затененные деревья вокруг, но не нахожу ничего необычного.

– Встань за мной, – шипит Тристан сквозь зубы.

Внезапная боль пронзает мою спину под ребрами и бросает меня на землю. Я вскрикиваю. Взглянув назад, вижу большой клинок. Женщина, которая его метнула, появляется из-за дерева.

– Стоять! – кричит Тристан. – Не нападать!

Полдюжины человек, мужчины и женщины, ломятся через кусты со всех сторон, нацеливая на меня разномастные луки и прочее оружие. Я пытаюсь отползти, но нож причиняет мучительную боль, не позволяя даже шевельнуться. Еле дыша, я нахожу взглядом одного, потом двоих солдат. У них темная одежда, а черные штаны со множеством больших карманов похожи на штаны Тристана.

Кингсленды. Кровавые небеса…

– Вадор! – зовет Тристан, пытаясь освободиться. – У меня все под контролем.

Мужчина постарше с темно-коричневой кожей и суровой челюстью сжимает губы, глядя в прицел арбалета.

– Со всем уважением, сэр, но что-то непохоже.

«Сэр».

Я вонзаю свой нож в землю и пытаюсь подняться, опираясь на него.

– Не двигайся, – говорит мне Вадор. – Брось нож в сторону.

Ни за что. Я знаю, как все обернется, и я буду беспомощна, если не встану на ноги. Я опираюсь на колено и заставляю себя подняться.

– Опустить. Оружие. Всем! – кричит Тристан. И дергается, борясь с бинтами, связывающими ему руки.

Волна боли превращается в агонию, и я издаю стон, падая лицом в землю. По боку растекается тепло.

– У тебя кровь, – говорит мне Тристан. – Не шевелись.

Зачем? Чтобы меня взяли в заложницы? Я не могу этого допустить.

Рука Тристана снова дергается, и ладони наконец освобождаются. Он морщится от боли и берется за поводок вокруг шеи. Через пару секунд он совершенно свободен.

Я пялюсь на него в замешательстве.

Одна из женщин отточенным жестом поднимает топорик, привлекая мое внимание, и меня почти захлестывает безнадежность. Я окружена. Каждый солдат вооружен хотя бы луком и колчаном со стрелами, да и ножей и мечей достаточно. Поверх их одинаковой одежды красуются пластины черной брони, что делает их похожими на военных старого мира.

Тристан выступает вперед и загораживает меня:

– Вадор, она ранена. Не представляет угрозы. И как видишь, мне не нужна была твоя помощь.

Если он мог освободиться все это время, то почему не сбежал? Думать становится все труднее, когда меня накрывает очередной волной боли.

Большинство солдат опускают оружие; двое – нет.

– Мы берем ее с собой. Живой, – говорит Тристан.

– Око за око, – тянет мускулистый мужчина в центре, его стрела направлена мне в грудь. – Это твой шанс.

У меня просто великолепные варианты: смерть или плен и пытки. Я очень быстро делаю выбор. Дрожащей рукой вытаскиваю нож из спины: к счастью, благодаря плотной подкладке моей джинсовой куртки он вошел не так глубоко, как мог бы. Но все равно от боли, словно меня коснулось раскаленное клеймо, сбивается дыхание. Собирая последние силы, я с трудом поднимаюсь на ноги.

– Не двигайся!

– Бросай оружие!

Спотыкаясь, я шагаю вперед, притворяясь слабой и дезориентированной, а потом делаю свой ход. Тело Тристана врезается в меня, когда я беру его шею в захват одной рукой и дергаю назад. Мой нож взлетает прямо к его горлу и слегка дрожит от учащенного биения его сонной артерии.

Все затихают.

– Я не буду вашей пленницей. Я ухожу… с ним. Не идите за нами, если не желаете ему смерти.

У меня сжимаются челюсти. Конечно, они пойдут за нами. Я не могу их остановить. Из моего горла вырывается тихий стон отчаяния.

– И лошадь, – добавляю я. Их кони должны быть недалеко. – Приведите мне мою лошадь и всех ваших.

Тристан начинает говорить, и я сильнее прижимаю нож к его шее, обрывая слова.

Вадор дергает головой, давая знак кому-то из своих людей сместиться влево. Они пытаются загнать меня в угол. Время истекает.

– Исидора, послушай, – Тристан не говорит, а шепчет. – Если ты это сделаешь, ты не уйдешь отсюда живой. Сдавайся и…

Нет. Они знают, кто я, и без колебаний используют меня против отца. Я должна попробовать.

– Не сопротивляйся, – огрызаюсь я и усиливаю давление на клинок.

Тристан шипит, когда лезвие прорезает кожу.

Внезапно мой локоть дергается назад. Нож вылетает из пальцев. Боль прошибает руку, я теряю равновесие и падаю на землю.

– Прекратить огонь! – орет Тристан.

Его лицо появляется надо мной, и ярчайший оттенок изумруда сияет паникой в его глазах. Он осматривает меня и останавливает взгляд на руке.

– Все хорошо. Стрела не задела ничего важного.

Он кладет руки мне на виски, вздыхая с облегчением.

Представить не могу, почему ему есть до этого дело.

– Сэм, веди лошадей, – окликает кого-то Тристан. – Нужно отвезти ее к Хэншо.

Думаю, не ударить ли его, но мне повезет, если я смогу дотянуться хотя бы до его лица. Весь мой боевой пыл и все мои силы странным образом исчезают.

На меня падает тень. Потом еще одна.

– Тристан, – говорит Вадор извиняющимся глубоким голосом, – это была стрела Сэма.

Ха. Так его действительно зовут Тристан.

– Что?! Нет.

Руки Тристана скользят к моему локтю – туда, где, по ощущениям, горячая кочерга прожигает дыру до самой кости. Боль становится мучительной, и я кричу, через секунду понимая, что он вырвал стрелу из моей руки.

– Вот так, – напряженно шепчет Тристан.

Видимо, я это заслужила. Око за око и все такое.

– Этого недостаточно, – говорит Вадор.

По моей руке ползет жгучий жар. Он кусается, а когда переползает на ребра – превращается в лед.

Яд. Меня отравили.

Тристан ругается так громко, что я дергаюсь.

– Я же велел не стрелять!

– Она собиралась перерезать вам глотку, – говорит большой мускулистый мужчина. – Мне пришлось выстрелить.

Солдаты начинают спорить, а холод внутри расщепляется, как будто растопыривая пальцы, которые забираются глубоко мне в грудь. Сердце пропускает удар. О солнце небесное! Яд расходится слишком быстро.

Боль терзает мои легкие. Я хватаю Тристана за предплечье и сжимаю. Я не заслуживаю его милосердия, но не хочу умирать одна.

– Она не выдержит дороги, – говорит Вадор. – Яд уже действует.

На лице Тристана написана только ярость.

– Хватит болтать, приведи мне лошадь!

Глава 7

Я как будто моргнула – и уже оказалась в седле. Все болит. Рука Тристана обвита вокруг моей талии, твердо удерживает меня у его груди, пока мы едем. Ехать больно. Я хочу спешиться. Меня тошнит. Кружится голо…

Тьма поглощает меня. Но даже в обмороке мне больно. Боль держит меня в ловушке, как ночной кошмар, и жалит, как змея. Снова и снова, неумолимо. Время становится орудием пытки, отказывается идти, запирая меня в тюрьме мучений.

Образ родителей всплывает в памяти, и я заново проживаю самые бессмысленные разговоры. Напоминания о работе по дому. Нотации насчет моих книг. Редкие слова одобрения.

– Ты ведь не играешь в солдат и генералов с Перси, так ведь? – обеспокоенно спрашивает мама.

– Я его целительница, – с гордостью отвечаю восьмилетняя я. – Совсем как ты.

На строгом лице мамы трещиной появляется усмешка.

– Это хорошо. Только самые умные девочки становятся целительницами.

Меня вырывает из сонного состояния, когда мое тело падает с лошади кому-то на руки.

– Отнести ее в мою комнату.

Тристан.

– Я думал, ты хотел отвезти ее к Хэншо. – Опять этот глубокий голос. Как его звали? Вадор?

– Привести его сюда.

Тяжесть угрожает утянуть меня вниз. Наконец ей это удается.

– Да, сэр. – Это женщина. Откуда она взялась?

Щелк.

Прохладный воздух касается моего разгоряченного живота. Кто-то срезает с меня рубашку. Моя рука дергается в попытках помешать, и я обнаруживаю, что куртки на мне нет. Не надо. Оставьте. Я лучше умру прикрытой, спасибо. Ножницы останавливаются.

Темнота.

Голоса возвращаются. Надо мной шепчутся.

Мои веки еле разлепляются, будто были склеены, и я вижу стену. Невозможно белую и плоскую стену. Я изучаю оттенок. Любуюсь его чистотой.

Ко мне прикасаются пальцы. Загрубевшие, они ощущаются на коже как лед. Изучают мою руку, поясницу. Грубо врезаются в шею, проверяя пульс, и отбивают дробь по животу. Что-то яркое приближается и сияет рядом с моими глазами.

– Она ушла слишком далеко. Я ничего не могу сделать, – буднично говорит новый мужской голос.

– Сколько? – спрашивает Тристан.

– Сложно сказать. Минуты. Часы. Может, день или два, если ей повезет.

Значит, у них нет противоядия. От этого осознания боль усиливается. Так вот, значит, как я умру.

– Лула, беги и приведи пастыря Норин.

– Зачем? – спрашивает баритон Вадора. – Ты же не… Тристан, нет! – Его голос становится умоляющим. – Подумай хорошенько. То, что ты собираешься сделать, так просто не отменить. Последствия для Кингсленда, для тебя лично могут быть сокрушительными. Она же Белый Кролик, во имя Царствия. Наш враг.

– Это приказ, Лула. Иди, – командует Тристан.

Меня трясет мозолистая рука. Сквозь приоткрытые веки сочится свет.

– Исидора.

Опять Тристан. Я чувствую странное облегчение, слыша его голос. Учитывая, что я с ним сделала, в его присутствии здесь нет никакого смысла.

– Исидора, ты меня слышишь?

Утвердительный звук проталкивается через мое горло.

– Я могу тебе помочь. У нас есть… кое-что… Не знаю, как тебе описать, – обычай? Ритуал? Нет, это нечто большее. – Он кряхтит. – Неважно. Тебе это нужно. Это твой единственный шанс. Но ты должна стать одной из нас – частью Кингсленда, – чтобы это сработало.

Стать одной из них?

Нет.

Если я отрекусь от кланов и выживу, мне долго не протянуть. Даже отец может убить меня за измену.

Боль перехватывает мое внимание, расползается, как степной пожар, по моей коже. Я глотаю воздух. Мне становится хуже. Яд – гнусный способ умереть.

– П-просто убей меня, – шепчу я.

Его лицо приближается, пока губы не касаются моего уха:

– Нет.

Он исчезает, и перед моими глазами вращается полночь. Я даю ей поглотить себя. В этот раз во тьме меньше боли.

Сильные руки вытаскивают меня обратно к свету.

– Очнись!

Я ахаю, когда мои глаза приоткрываются.

– Это свадьба, Исидора, не обманывайся на этот счет. Но есть вещи похуже, чем брак со мной.

Например, умереть от яда. Мир перед глазами плывет. Что-то говорит пожилая женщина в очках и с маленькой книжкой в руках – она то в фокусе, то нет. Мое дыхание превращается в ужасающие хрипы, в которых тонут ее слова. Я точно знаю, что это означает. Я близка к смерти.

Но я хочу жить.

– Давайте быстрее, – командует Тристан.

– Согласен ли…

– Согласен, – говорит Тристан.

– И согласна ли ты, Исидора…

Через мое тело как будто протаскивают колючую проволоку. Я хныкаю. Моя кожа растягивается и рвется по швам. Только этим можно объяснить, что я чувствую.

Тристан держит мое лицо в ладонях, у него отчаянный взгляд. Дикий.

– Если хочешь, чтобы боль кончилась, если хочешь жить – скажи «да».

Я не понимаю, при чем тут вообще брак. Но верю, что он может как-то мне помочь.

Тристан ждет, его зубы стиснуты так, словно вот-вот начнут трескаться. Он не будет заставлять меня.

Когда я понимаю, что могу принять решение самостоятельно, внутри что-то поддается. Жить или умереть на моих условиях. Я могу сдаться яду и покончить с этой болью или принять обещание надежды. Выбор на удивление легок.

– Да, – шепчу я. Я выйду за тебя, чтобы спасти себе жизнь.

Взгляд Тристана устремляется к людям, стоящим в стороне, как будто подтверждая что-то, прежде чем вернуться ко мне.

– Громче.

Его настойчивость усиливает мою.

– Да! Согласна.

Комнату накрывает шквал шума. Голоса. Шаги.

– Все получилось? – спрашивает Тристан.

– Да, но, сэр…

– Позже. Вон. Всем вон. Ты тоже, Вадор. Я не буду сейчас спорить с тобой.

Когда двери закрываются, мои глаза больше похожи на щелочки. Потом рядом с кроватью появляется Тристан. Со стоном боли он срывает бинт, который я намотала на его плечо. За ним следуют его куртка и промокшая от крови рубашка. Потом матрас прогибается от его веса, когда он подползает ко мне. Его лицо склоняется над моим.

Что он делает?..

Его глаза закрыты. А лицо напрягается от сосредоточения, и потом – рехнуться можно – он начинает петь.

Это все не наяву.

Вот только чем дольше я чувствую его дыхание и слышу голос, тем меньше я в этом уверена.

Слова на незнакомом языке текут надо мной. Они протяжные и тихие, как странная колыбельная. Спустя минуту он переносит вес на локоть и начинает сначала.

Я стараюсь лежать смирно рядом, но боль не позволяет.

– Прости. Я делаю что-то не так. Не работает.

Он отводит взгляд и немного склоняет голову, как будто не может смотреть мне в глаза. Его лицо искажается.

– Исидора, ты должна найти способ открыться мне. Я не наврежу тебе.

Открыться ему? Я хмурю брови.

– Ты должна найти связь между нами. Обычно она эмоциональная или физическая – так что можешь думать о том, насколько мы близки сейчас. Или, может быть… подумаешь о весе моей руки. – Кажется, его трясет, когда он тянется к моим пальцам. – Как ты меня ощущаешь?

Да он шутит, наверное. Я едва могу дышать.

Но он смотрит мне прямо в глаза, ожидая ответа.

И я стараюсь сосредоточиться. Сделать то, о чем он просит. Кожа у него прохладная и сухая, и это такое облегчение, учитывая, какой пожар бушует внутри меня. В таком простом прикосновении есть что-то приятное.

Какое-то острое чувство возникает в груди, вспышка ужаса настолько сильного, что я едва не вскрикиваю. Она немедленно исчезает, оставляя после себя болезненный осадок. Что это было? Я, конечно, теперь близко знакома со страхом, но этот ощущался как чей-то чужой.

Глаза Тристана пораженно расширяются.

– Вот так. Вернись, но иди дальше. – Он поджимает губы, когда я не понимаю. – Я знаю, это похоже на безумие, но ты на секунду установила связь со мной. Ты должна сделать это снова, но удержать само чувство. И пройти глубже, если сможешь.

Он как будто говорит на другом языке.

– Давай попробуем так. – Его рука движется и теперь не просто держит мою – наши пальцы переплетаются. Он сжимает руку.

Его вопрос повисает между нами.

«Как ты меня ощущаешь?»

Я переключаю внимание на его сильные пальцы. Его прохладную кожу. А еще спасение, которое они воплощают. Я не хочу, чтобы он отпускал меня.

И снова накатывает тревога, дикий поток сталкивающихся эмоций. Только в этот раз там не только страх. Есть и частица надежды.

– Вот ты где, – шепчет он. Его песня начинается сначала.

Я тут же чувствую перемену внутри. Веревка, стягивающая мою грудь, расходится на дюйм.

Дай мне больше.

Голос Тристана становится настойчивее, и я сосредоточиваюсь на нем. Впитываю его. Если я должна быть рядом, пока он поет надо мной, и это облегчит мою боль – я хочу этого.

Мое горло начинает пропускать воздух.

Я слегка поворачиваюсь к Тристану, подтягивая наши руки ближе к моей груди, цепляясь за него, как тонущий человек, пытающийся оставаться на плаву. Чем меньше моим легким приходится бороться за воздух, тем больше я отдаю ему. Принимаю его. Пью облегчение, как воду.

– Все правильно. – Он глубоко вдыхает, но, когда поет снова, песня звучит тише.

В моей груди что-то щелкает несколько раз, и впервые за вечность мои легкие утоляют жажду кислорода. Облегчение невероятно сильно, и я наслаждаюсь им. Купаюсь в эйфории.

Мама была права насчет одного: у Кингслендов есть магия, и я совершенно ее не понимаю, но она великолепна.

Рука Тристана дрожит в моей. Секунду спустя его голова падает на изгиб моей шеи. Он обмякает.

– Тристан?

Нет ответа.

Я поднимаю его голову руками, и мое сердце обрывается. Кожа под его глазами потемнела. Губы мертвенно-синие.

Со стоном я неловко перекатываю его на спину и в ужасе застываю. Вытягиваю из-под него руку и обнаруживаю, что она вся в крови. У него на пояснице открылась рана, точно над бедром. Еще одна – на локте, где в меня попали стрелой.

Что происходит, во имя вечно любящих судеб?

Глаза Тристана закатываются, воздух хрипит в его горле на вдохе и выдохе. Он вот-вот умрет. Зачем он это сделал?

Я сползаю с кровати и распахиваю дверь, собираясь позвать на помощь.

– Что такое? – Вадор отталкивается от стены прямо передо мной. Ему хватает одного взгляда на мое лицо, и он сразу же врывается в комнату.

Я следую за ним к большой белой кровати.

– Он… он… он… как-то забрал мой…

Вадор таращится на Тристана.

– Он ушел слишком далеко.

Это как? Как такое возможно?

– Он, кажется, забрал из меня яд. У вас есть противоядие? Или целитель?

В комнату вбегают еще люди. Двое солдат из тех, что окружали меня в лесу. Молодой человек, слегка напоминающий Тристана. И тот, кто ранил меня отравленной стрелой, – Сэмюэл. Я отшатываюсь, давая ему больше места.

Молодой солдат хватается за коротко стриженную голову.

– Она его убила, да?

У меня отвисает челюсть.

– Нет, я…

Сэм изрыгает проклятие, потом хватает меня за руку и вытаскивает из комнаты. Сразу за дверью он швыряет меня о стену в коридоре, я больно бьюсь головой. С запозданием понимаю, что он держит нож у моего горла.

– Ты спасешь его. Забери яд обратно.

Мое тело напрягается в попытке отодвинуться от ножа. Как?

За плечом Сэмюэла появляется молодой солдат.

– Это скверно, Сэмми. Они теперь женаты. Ты понимаешь, что это значит, если он умрет? Она же Белый Кролик. Она Белый Кролик, мать его так!

Разряд паники прошивает мою грудь, когда я слышу, как он произносит это вслух. Мы с Тристаном женаты.

– Он не умрет, – угрожающе говорит Сэмюэл, не отрываясь от моих глаз. – Потому что она его вылечит.

– Как? – Я вскидываю руки. – Я не знаю песни и… вообще ничего. Почему бы тебе его не вылечить?

Сэмюэл хмурит густые брови.

– Невозможно. Чтобы использовать связь, надо быть в браке.

О.

Под его взглядом у меня вспыхивают щеки.

– А как насчет целителя? Или противоядия? Это была твоя стрела. Ты что, не знаешь, как это исправить?

– Противоядия нет, – говорит Сэмюэл.

– Да конечно есть! – кричу я. – Что это был за яд?

Он колеблется с ответом, явно подозревая злой умысел в том, к чему я веду.

– Крапива Дэшера.

Я тяжело сглатываю, меня охватывает страх. Я не знаю названия, но это ничего не значит. Не то чтобы кланы когда-то обсуждали с Кингслендами, как и что называть.

– Покажи мне ее: листок, растение. Что бы это ни было.

В глазах Сэмюэла вспыхивает раздражение, но он отпускает мое горло и делает шаг назад.

– Она никуда не пойдет, Райленд. – Он передает молодому солдату свой нож.

Райленд смотрит, как Сэмюэл уходит по коридору, потом поворачивается ко мне.

– У нас нет времени ходить и собирать цветочки. Ты должна его вылечить. Сейчас же. – Он опускает нож вдоль бедра, и его губы, совсем как у Тристана, вздрагивают. Может, они братья?

– Я не знаю как, – шепчу я.

– Попробуй.

С тем же успехом он мог бы попросить меня полететь. Просто расправить руки и воспарить. Невозможно. Абсурд.

И все же я киваю и возвращаюсь в комнату. Тристан выглядит ужасно. Картина смерти – синие опухшие губы и такая бледность, что я вижу его вены. Но больше всего меня пугает звук, вырывающийся из его легких. Глубокое потрескивание и стон на каждом вдохе. Если мы даже вольем в него галлон противоядия, уже слишком поздно. Повреждения слишком обширны. Он умрет.

А потом и я. От руки Сэмюэла.

Глаза Тристана приоткрываются, и он шарит взглядом вокруг, будто ищет что-то. Я слишком ярко помню то мучение, которое он сейчас переживает, и придвигаюсь поближе, чтобы он меня услышал.

– Как мне забрать часть яда обратно?

– Ты это сделаешь? – с изумлением спрашивает Вадор.

Сэмюэл врывается в комнату и пихает мне в руки стеклянную миску.

– Вот! – говорит он, его кожа блестит от пота. В миске лежат листок и две ягоды с черными пятнами.

– Полынь лолло, – бормочу я. – В Ханук мы этим травили крыс. – Хвала чистым небесам. – Это не антикоагулянт. Но она вызывает некроз клеток, что объясняет проблемы с дыханием. И боль. Хуже: это ударяет по печени и почкам. – Мои мысли летят со страшной скоростью. – Противоядие называется фесбер, он защитит почки. Листья тоже использовать. Они помогут циркуляции и насыщению крови кислородом. Начнем с этого: отвар фесбера, растение брать целиком вместе с корнями.

Почему они не двигаются?

– Вы что, не знаете, что это такое? – спрашиваю я. – Маленькие фиолетовые цветы с пушистыми листьями. Растут на каменистых возвышенностях. Они должны быть у вас хоть где-то. Дайте мне бумагу, я их нарисую. И белого чертополоха надавить! Он ему тоже понадобится, для поддержки печени… – Столько растений приходит на ум, только времени нет.

Сэмюэл с Райлендом обмениваются скептическими взглядами. Они знают то же, что и я: слишком поздно. Эти средства могли бы помочь Тристану, не будь у него в теле смертельной дозы яда. Сейчас он уже слишком далеко.

Именно поэтому мне и нужно, чтобы они ушли искать цветы. Когда я не смогу забрать яд обратно, мне нужно будет как-нибудь сбежать.

– Делайте концентрированный отвар, – продолжаю я отчаянным голосом. – Пригоршня каждого растения, залить водой, чтобы еле покрывала, и кипятить на медленном огне. Это нужно будет пить днями. Может быть, неделями. Он выпьет несколько ведер. Но это поможет.

Я расправляю плечи и как могу притворяюсь уверенной, что это все еще действенный способ.

– Иди, – командует Вадор, не отводя глаз от Тристана. – И ты тоже, Райленд. Помоги ему. У нас мало времени.

Сэмюэл сжимает кулаки, будто готов пробить дыру в стене.

– Ладно. Но если он умрет к моему возвращению, я сам ее убью.

Глава 8

Моя коса почти растрепалась, и я нервно заправляю волосы за уши.

– Что мне сперва сделать, чтобы забрать яд?

Вадор похож на тех солдат, которые и глазом не моргнут, вправляя собственную сломанную кость, но, клянусь, от моего вопроса он покрывается потом. Он проводит рукой по седеющим усам, по острой линии челюсти.

– Ну… это интересный вопрос. Если честно, обычно для… этого используют отношения. Но раз вы незнакомцы и не в состоянии… познать друг друга, я не совсем уверен, что делать.

– Отношения? – повторяю я.

Кажется, теперь я вижу, как помогло бы налаживание контакта с Тристаном, пока он пытался меня лечить. Смущение Вадора внезапно обретает смысл. Тристан попросил открыться ему. Почувствовать его. Потом прикасался ко мне довольно интимно, пока между нами не установилась связь. Процесс выстраивания связи – это личное. Физическое. Логично, что так поступают только с супругом.

– Насколько близкими должны быть отношения?

Вадор делает невнятный жест в мою сторону.

– Чем ближе, тем лучше.

– Уйди, Вадор, – шепчет Тристан.

Судя по лицу Вадора, это лучшая идея на свете. Он выходит и захлопывает за собой дверь.

– Кровавый пепел… эта магия идет от интимной близости.

Тристан сжимает челюсти.

– Она идет от установления связи. Своего рода благословение… твоего брака. Чем мы ближе, тем… больше она может.

Теперь у меня есть дополнительные вопросы.

– Наверное, мы… первые, кто не познал друг друга и попытался получить ее.

О.

– Тогда повторим то, что делали в прошлый раз. – Я забираюсь на кровать и ложусь рядом, раз уж физическое прикосновение важно. – Погоди. А зачем тогда нужно пение?

Его глаза сомкнулись, и, если бы не затрудненное дыхание, я бы подумала, что он мертв. Он и похож на мертвеца. Обласканный солнцем золотистый оттенок его кожи исчез. Она блестит от пота. Темные круги под глазами выглядят хуже, хоть это и казалось невозможным. Похоже, они переходят на виски. Я резко трясу его.

– Тристан, я не знаю песню!

Его веки приоткрываются. Он набирает воздуха в грудь.

– Это был просто… способ поделиться с тобой частью себя. Открыться. Ее пела моя мать.

– Так мне не надо петь?

Он еле заметно качает головой.

– Хорошо. Потому что я не пою. Совсем.

Облегчение длится всего секунду. Но тогда что мне делать?

На нем кровь. И на мне. Свободно течет по его руке. Я накрываю рану ладонью и пытаюсь не думать о том, что будет, если я не смогу сохранить этому человеку жизнь.

Открыться друг другу. Найти связь.

К сожалению, мой опыт связи с кем-то таким образом ограничен единственным поцелуем с Лиамом, случившимся чуть больше дня назад. Но ведь есть и другие способы связи, верно? Я могу обращаться с Тристаном как с пациентом. Я кладу свободную руку ему на лоб и проверяю температуру. У него мягкая кожа. Слегка влажная.

Ничего не происходит.

Мои глаза закрываются. Я – широко открытая дверь. Так широко.

Из горла Тристана вырывается клокочущий звук, и вдоль моего позвоночника проносится волна ужаса. Возможно, надо просто повторить то, что делал Тристан. Я наклоняюсь, чтобы мое лицо нависло над его, принимаю ту же позу, когда на его месте лежала я. И хватаю его за руку.

– Тристан. – Я опускаю губы к его уху, и мы соприкасаемся щеками. – Я здесь. Ты меня чувствуешь?

Наклонив голову, я провожу щекой вниз до его подбородка. Концентрируюсь на его жаре. На жизни, что все еще гулко и быстро бьется в его венах. На том, как отчаянно я не хочу, чтобы он умирал. Не только потому, что от этого может зависеть моя жизнь. Но и потому, что он рисковал жизнью ради меня. Я до сих пор не знаю почему.

Мой желудок подпрыгивает от ощущения падения.

Я отшатываюсь на пару дюймов.

– Это была она, да?

Но Тристан не отзывается, и это очень плохо.

– Останься со мной, – призываю я и снова склоняюсь над ним.

Наши щеки опять соприкасаются, но в этот раз я накрываю ладонью его вторую щеку.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – монотонно бормочу я, прижимая Тристана к себе.

У меня перехватывает дух, когда пол уходит вниз еще футов на десять. Я падаю, а потом внезапно не падаю, но все внутри смещается. Переходит куда-то. Как будто там появилось место для Тристана. Его эмоции – раздражение, страх, гнев – разливаются, отдаваясь во мне. Я чувствую его усталость и скорбь. Его эмоции многослойны и сложны. Они сплетаются и пересекаются. Я застываю, встречаясь с чем-то более горячим, отчего у меня внутри ворочается жар. Это что-то тяжелое, пьянящее и невероятно приятное.

Он чувствует это? Прямо сейчас?

Насколько я прониклась его ощущениями, настолько же он – моими, только он не наблюдает и не исследует меня, как я его: он сонный и не может сосредоточиться. Потому что скоро умрет.

– Тристан, – трясу я его. – Тебе нужно очнуться. Я не знаю… не знаю, что делать. Погоди! – Я вскидываю голову. – Как ты меня ощущаешь?

Разве не это он спросил, когда я была на его месте? Я придвигаюсь ближе. Так близко, что мои губы задевают его скулу.

– Ты чувствуешь? – спрашиваю я, касаясь губами его кожи.

Губы от этого покалывает.

Пол падает еще на один этаж.

Я ахаю, чувствуя его боль. Она не касается меня, но этот жар ярится, полыхая, как будто сгорает дом, и интуитивно я понимаю, что для спасения Тристана мне нужно потянуться к этому жару. И позволить огню, горящему в нем, перейти на меня.

– Ты не обязана, – хрипло выдыхает Тристан.

Видимо, он чувствует мое колебание. Мое отвращение. Но разве можно меня винить? Я знаю, как это будет плохо.

– Нет. Мы это сделаем, – говорю я, убеждая себя так же, как его.

Я зарываюсь лицом ему в шею, собираясь с силами. Веревка, эта новая связь между нами, натягивается.

А потом я взываю к пламени, которое обвивает его. Я ничего не вижу, но чувствую, как оно протягивается между нами. Тянется ко мне. Меня обдает жаром, обжигает рот. Перекрывает дыхание. Боль скользит вниз по горлу лезвиями бритвы. Я давлюсь. Меня скручивает от боли. Она растекается по телу, расползается по ребрам, по рукам. Каждый удар сердца продвигает ее дальше, предавая новую часть меня.

Несмотря на все это, я прекрасно понимаю, что Тристан чувствует облегчение. Его легкие расширяются. К нему возвращается сила, он обвивает меня руками.

Но этого недостаточно, чтобы я отвлеклась от вреда, который пожирает меня. Хватит! Мне нужно это прекратить. Наша связь ослабевает, когда я отшатываюсь.

Тристан поднимает ладонь к моему лицу. Его голос крепнет.

– Дыши.

Мои веки смыкаются, пока я борюсь за глоток воздуха. Это помогает сосредоточиться на Тристане, на его облегчении, вместо моей новой реальности – тошноты и боли. Но если сравнивать, ему все равно хуже. Надо еще столько забрать.

– Сделай перерыв.

Я ценю просьбу, но нет смысла все это затягивать. Я снова прижимаю свою щеку к его и бросаюсь в бездну, приглашая боль вернуться. Снова открывается рана на спине, и кожа расходится. Я закусываю губы, сдерживая стон. Потом открывается рана на локте от стрелы.

– Хватит, – требует Тристан. Его голос окреп еще больше. – Довольно.

Пожалуйста, пусть это будет правдой. Я плюхаюсь на спину, и мы лежим бок о бок. Повернув голову, я вижу, как подымается и опускается его грудь – с теми уверенностью и живостью, каких я уже боялась не увидеть.

– Покажи локоть.

Показывает. Его рана уменьшилась, но все еще выглядит серьезной.

И у него идет кровь. Я поднимаю руку и вижу, что размер моей раны не составляет даже четверти его. Я быстро моргаю, сдерживая слезы.

– Давай еще чуть-чуть.

– Не надо, – рычит Тристан, уставившись на меня. И почему-то глубоко в груди я чувствую его убежденность.

– Нет, надо, – парирую я. – Мы оба выживем, только если разделим яд поровну. А значит, нашим ранам надо совпадать по размеру. Это наш единственный ориентир.

Его явное неодобрение отдает металлом у меня на языке, но он не протестует.

– Ненавижу это, – говорит он с невеселым смешком.

– Неимоверно, – соглашаюсь я.

Его пальцы накрывают мои и сжимают в знак солидарности. Но от прикосновения я осознаю, что стала сверхчувствительна к его эмоциям. Руку покалывает. Чтобы отвлечься, я говорю первое, что приходит в голову:

– Надо бы тебе заставить Сэмюэла перейти с полыни лолло на колючецвет.

– Да ну? – Тристан поворачивает голову, уставившись на мой профиль.

– Он обездвиживает. Парализует при нужной дозе. Почти небольно, а эффект тот же. Медицинский ингредиент – сок стебля, а само растение похоже на полевой хвощ, только зеленое.

– Я передам, – говорит Тристан. Его большой палец слегка гладит мою руку.

В груди распахивается целый садок с бабочками, а нервы вспыхивают от этого касания. Я тут же чувствую мощный укол вины за то, что так на него реагирую. Это неправильно.

Но потом меня осеняет сокрушительная мысль. Неужели Тристан только что почувствовал мое секундное влечение?

– Надо покончить с этим.

Он с трудом приподнимается. Я встречаю вечнозеленый лес его глаз, обрамленных смоляными ресницами.

– Ты уверена?

Теперь я вижу, что его волосы не просто светло-каштановые. В них вплелись золотые пряди, завивающиеся надо лбом и за ушами. И вокруг шеи. С его губ еще не сошел фиолетовый оттенок, но даже с ним и темными кругами под глазами я еще не видела такого красивого мужчины. Меня это пугает.

– Мы должны, – говорю я. Надо все сделать правильно, чтобы мне не пришлось повторять.

Сама мысль о том, чтобы принять еще яда, похожа на решение взять молоток, чтобы расшибить себе палец на ноге. Я не хочу это делать. Все во мне протестует. Ведь это не палец. Это мои легкие. Почки. Жизненно важные органы.

– Поехали, – говорю я, закрывая глаза и собираясь с духом.

Я чувствую, как он опускает голову, ощущаю тепло щекой. А потом его невозможно мягкие губы задевают мою шею.

Я судорожно вдыхаю, и на меня волной накатывает жар, не имеющий ничего общего с ядом. Наша связь усиливается, обнажая все больше того, что в нас есть. Что-то запретное шевелится в моей крови.

Лиам. Я замираю, когда его лицо вспышкой проносится в моих мыслях.

Вина придает мне отваги, с которой я наконец-то принимаю в себя больше яда. Он накатывает жестко и быстро, мой желудок сворачивает от тошноты. Сердце спотыкается.

Тристан отшатывается.

– Ну все, хватит.

Поток его страданий обрывается, как будто перед ним захлопнули ворота.

О, хвала пылающим звездам! Но хотя все и прекратилось, яд вернулся и течет по моим венам. Дышать снова становится тяжело, а кожу жжет и колет, ведь раны опять открылись. Даже плечо болит – там, где я попала ножами в него.

Как Тристан умудрился забрать у меня все это?

– Все в порядке? – спрашивает он, снова ложась рядом.

– Не думаю, что с кем-то из нас все в порядке.

– Надо поспать. Это поможет.

Мои веки смыкаются. Я уже наполовину сплю. Просто надеюсь, что мы оба проснемся.

Бесплатный фрагмент закончился.