Читать книгу: «Пока не рассыплется фарфор»

Глава 1

- Да твою ж мать… - я тихо всхлипнула и разрыдалась, измученно глядя в никуда, больно кусая дрожащие губы. Мокрые пальцы тряслись от холода, безысходности и тихой, почти угасшей ярости.

Я чувствовала под подушечками пальцев старый потрёпанный руль «Фиата», чувствовала кожей этот пронизывающий холод в салоне, предательский пар изо рта, уносящий жалкие остатки тепла из моего тела. За окном - мрак апрельского позднего вечера и такая щемящая несправедливость, что казалось: если я начну кричать, мой голос расколет небо надвое, и полившийся дождь превратится в кровь.

Я могла быть сейчас в каком-нибудь пабе недалеко от Ливерпуля, пить эль, веселиться, смеяться над тем, как Рокси старательно хохочет над пошлыми шутками Уаетта в надежде, что он, наконец, оценив её натуженные старания, переспит с ней из благодарности. Ну или хотя бы из жалости. Наблюдать, как Уаетту всё это совершенно неинтересно, потому что его единственное увлечение - выпивка и плейстейшн, купленный с рук два года назад.

Но где я сейчас?

Я сидела в заглохшем «Фиате» посреди вересковой пустоши, напоминавшей декорации к экранизации «Грозового перевала». Вокруг была непроглядная тьма, и лишь маленький пыльный фонарик, найденный в бардачке, тусклым светом едва освещал поживший салон машины.

- Это что, вообще за дыра?! Куда меня занесло? - я сама не ожидала, что истерически выпалю это вслух со срывающимся отчаянным смехом.

Я достала из кармана джинсов мокрую, помятую сигарету. Носила её уже год, привычка, с тех пор, как родителей не стало. Никогда не курила, но раз в год, когда случалась какая-то дрянь, затяжка-другая возвращала к реальности. «Отрезвляющая сигаретка на раз» - так бы я и написала в графе опросника, если бы увидела вопрос о моём отношении к курению.

- Как ты вообще докатилась до такой жизни? - затянувшись, я откинулась на спинку кресла и с прищуром спросила себя в лобовое зеркало, зажав сигарету между средним и указательным пальцами.

Моё лицо в отражении покраснело от такого прямого и бесцеремонного вопроса. Серые глаза с размазанной снизу тушью, красный от слёз слегка вздёрнутый нос, распухшие губы, синяк на скуле с кровоточащей ссадиной. Я прикоснулась к ней безымянным пальцем, не разжимая сигареты, и потерла ноющее место. Лицо скривилось от боли.

- Ну как? Больно? Именно так оно и бывает, - с издёвкой ответило мне отражение.

Так всегда бывает, когда ты связываешься с уродом. С Брэдом.

Так бывает, когда пятничным вечером, после ненавистного рабочего дня в редакции местной газеты, где я писала заметки о происшествиях, мечтая о серьёзной журналистике, и очередного вывода о том, как ты ненавидишь себя и свою гребаную жизнь, ты надираешься до состояния невменяемости с друзьями во второсортной дыре, именуемой баром, на окраине города. Пока они зависают то ли в сортире, то ли заказывают новую выпивку, ты знакомишься с сомнительным типом с мощной бицухой, и под градусом тебе кажется, что он вроде как и ничего, и голос приятный. Секс после тоже приемлемый, и его грязные комплименты тоже. А утром тебе даже кажется, что он нормальный обычный парень, ведь лучше тебе всё равно никогда не попадались.

Как выяснится позже, хуже не попадались тоже.

Потому что Брэд оказывается полным мудаком. Он начинает контролировать твою жизнь всего через две недели знакомства: рассказывать, что тебе можно носить, с кем встречаться, с кем говорить по телефону, что можно есть, что нельзя пить. Что твой коллега Ник провожал тебя слишком долго, слишком долго смотрел в твоё слишком глубокое декольте, и не важно, что ты была в свитере с высоким воротом. А еще ты в ответ улыбалась Нику слишком непристойно и сексуально, хотя он меня бесит и вообще старше меня на двадцать пять лет. Всё это совершенно неважно. Ты будешь всё равно всякий раз неправа по умолчанию.

Но что ещё хуже, он начинает поднимать на тебя руку за всё вышеперечисленное, ставить условия, которые невидимым кольцом сдавят твою шею и отгородят от всего того, что было тебе так дорого. От Рокси, от работы, от мечты написать книгу.

Но хуже всего другое. После того как дешёвому психологу за восемьдесят фунтов в час, к которому ты начинаешь ходить по совету Рокс, всё же удаётся убедить тебя, что нарцисса и абьюзера надо обязательно оставить, и ты, наконец, уходишь… Этот урод начинает тебя преследовать. И преследует даже после трёх месяцев, как ты его бросила. Ведь ему всё сходит с рук. Он сын судьи. Его отец - судья, сэр Реджинальд Уилфорд, крайне влиятельная фигура, и его семья владеет половиной графства. Бреду всегда всё сходило с рук. Избил парня в клубе - дело замяли. Разбил машину пьяным - вышел сухим из воды. А я... я была ничем. Небогатая девушка без родителей, приехавшая из Дублина за мечтой о журналистике. Никто меня не защитит.

Брэд. Имя звучало в голове как удар током, и я вздрогнула, хватаясь руками за руль так сильно, что костяшки побелели. Он нашёл меня в новой съемной квартире, через четыре дня после того как избил меня, потому что я ушла от него. Через шесть недель избил снова, когда я снимала комнату у миссис Пэксли в Халвуде. А в той дыре под Ливерпулем, где я ночевала в приюте, через 2 месяца. Каждый раз он говорил одно и то же: «Ты моя, Эйлин. Ты никогда не уйдёшь. Я тебя убью, прежде чем позволю кому-то другому тебя иметь».

И вот я здесь. После того как в очередной раз он подкараулил меня возле дома Нэлл - подруги по несчастью из группы поддержки по вторникам, где я пряталась от него. У меня был новый телефон. Я никому не сказала, где я. Никто из моих друзей не знал Нелл. Но он нашёл. Он всегда находит.

Он избил меня на глазах у Нэлл, прямо на улице, возле её дома. А когда я попыталась убежать, он отшвырнул меня в витрину дорого ювелирного магазина напротив. Стекло треснуло, я упала на осколки, а он уже стоял надо мной, поднимая кулак. Его остановила охрана ресторана, два огромных парня в чёрных жилетах, которые бросились на него и скручивали его, пока я, истекая кровью из рассечённой щеки, пыталась подняться.

Я успела убежать за угол и подбежала к своему новому старому «Фиату», который купила за наличку у какого-то алкаша. Села в машину , пока его удерживали, он не видел моей новой машины. Или мне показалось? Я ехала сама не понимая куда, в состоянии полной дизориентации, руки дрожали на руле, зрение было смазанным от слёз и крови. И тогда, в порыве шока и безумия, я выбросила телефон в окно, прямо в кусты вдоль шоссе. Потому что он снова меня найдёт. Как он изначально нашёл меня у Нелл, несмотря на все предосторожности. Он найдёт меня снова. Он всегда находит. У него связи. У него деньги. У него бесконечная, неуёмная одержимость, которую он называет любовью.

Но все это абсолютно неважно… Важен вот какой вопрос: когда? Когда он найдёт меня снова? И что он тогда сделает с моей чёртовой жизнью?

Я смотрела в окно. Вокруг была пустота. Просто вересковая пустошь, каменистые холмы, и где-то внизу чёрное, как смоль, море.

Я с силой плюхнулась лбом об руль и засмеялась, переходя на рыдания и обратно в смех. Рейчел, моя третьесортная психолог, сказала бы, что нельзя поддаваться панике. Хорошо, что её тут нет, иначе я бы приложила головой об руль и эту недалёкую суку, которая разговаривает цитатами из псевдопсихологических книг в вокзальном киоске в разделе «дорожное чтиво».

Я подняла голову и начала медленно складывать факты.

В машине не было еды. Бак был пуст, я видела, как лампочка загоралась красным ещё два часа назад, но мне было всё равно. Мне было всё равно, куда ехать, лишь бы прочь. И теперь я здесь. Посреди ночи. Посреди дождя. Посреди западного побережья Англии, я видела указатель на «Портпатрик» час назад, прежде чем свернула куда-то в глушь, пытаясь потеряться в этих извилистых дорогах между скалами.

Надо бежать! Я не знаю сколько пройдет времени, но он снова найдет меня. Он всегда находит. Всегда. Бежать, куда угодно, и как угодно далеко, но не оставаться тут.

Я взяла свой рюкзак с бутылкой воды, документами и какой-то одеждой, которую я предусмотрительно сложила, понимая свое положение и вероятность сиюминутного побега, и открыла дверь. Апрельский ветер налетел сразу, сорвал с меня остатки тепла, забил дождь под куртку, в волосы, в глаза. Я вышла из машины, поскользнулась на мокром асфальте, ударилась бедром о бампер, но не почувствовала боли. Тело было в том состоянии, когда боль - это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Когда выживание - единственная функция, которая осталась.

- Иди к чёрту, Брэд, - прошептала я в ветер.

Фонарик в руке три раза предупреждающе моргнул и перестал светить окончательно. Я раздраженно несколько раз ударила им по ладони, пытаясь реанимировать, но - безрезультатно. Я устало выдохнула, вышвырнув его в черноту, и осталась в непроглядной тьме.

Машина стояла на обочине узкой дороги, которая вилась между холмами, уходя в темноту в обе стороны. Слева - скалы, спускающиеся к морю. Справа - кусты и ничего. Ни огонька, ни звука двигателя, ни признаков жизни. Только дождь, ветер и рев моря, который звучал как предупреждение: «Сюда не лезь. Здесь смерть».

Я пошла, не зная куда, просто шла, потому что сидеть в мёртвой машине было хуже. Потому что если я останусь на месте, он меня найдёт. Он всегда находит. Его машина, чёрный «Рендж Ровер» быстрее моей развалюхи. Он, наверное, уже едет. Уже близко. Уже чует меня, как бешеная собака.

Я шла по дороге, топча лужи, чувствуя, как вода просачивается в кроссовки, старые, дырявые, единственную обувь, которая была у меня, пока я жила у Нэлл. Я шла, и зубы стучали так, что казалось, они вот-вот выскочат из челюстей. Я шла, и плакала, тихо, беззвучно, слёзы смешивались с дождём на щеках.

Как так вышло? Как я, Эйлин Бирн, двадцатипятилетняя девчонка из Дублина, которая когда-то мечтала о журналистике и о том, чтобы написать книгу, оказалась здесь? Посреди ночи, посреди дождя, бегущая от маньяка, который когда-то говорил мне, что любит меня? Как я позволила ему превратить мою жизнь в это? В бегство? В страх? В эту бесконечную, душащую панику, которая не отпускает ни на минуту?

Я не помнила, сколько шла. Время растеклось, как тот дождь под моей курткой. Может быть, час. Может быть, три. Ноги превратились в дерево, в глыбы льда, которые я тащила за собой по инерции. Я шла, пока дорога не свернула, не пошла вниз, к морю, и тогда я увидела это.

Свет.

Тусклый, жёлтый, мерцающий вдали, сквозь дождевую завесу. Я замерла, моргнула, решила, что это галлюцинация, от холода, от голода, от шока. Но нет. Свет был реальным. Он исходил из окон огромного дома, который возвышался на холме передо мной.

Викторианский особняк. Я узнала стиль, бабушка была архитектором, она учила меня различать эпохи, пока ещё была жива, пока ещё была со мной. Четыре этажа, мансарда, крыша с многочисленными скатами, башенки по углам. Камень тёмный, почти чёрный от дождя. Окна высокие, узкие, с арочными завершениями. Дом выглядел так, словно вырос из скалы, словно был частью этого мрачного пейзажа всегда.

Два окна горели

Я пошла быстрее. Не бежала, не могла, ноги не слушались, но пошла быстрее, прицеливаясь в этот свет как тонущий прицеливается в берег. Там был телефон. Там была помощь. Там был кто-то живой, кто мог позвонить в полицию, дать мне воды, укрыть от этого проклятого дождя.

Я подошла ближе, и тогда увидела забор.

Огромный, чёрный, кованый, с острыми шпилями наверху. Он окружал особняк со всех сторон, уходя в темноту влево и вправо, теряясь в дожде. Ворота массивные, железные, запертые на огромный замок, который блестел в свете фонаря, висящего над проёмом.

Я остановилась у забора, схватившись руками за холодные прутья. Металл был ледяным, режущим ладони, но я держалась, глядя вверх, на дом.

- Эй! - крикнула я, и голос вырвался из груди сипло, хрипло, неузнаваемо. - Помогите! Пожалуйста!

Тишина. Только дождь и ветер.

- Помогите! - закричала я громче, тряся прутьями. - Мне нужна помощь! Пожалуйста!

Ничего. Окна светились, но не было видно движения за ними. Дом стоял, как крепость, как тюрьма, как гробница, неприступный, тихий, полный своих тайн.

Я опустилась на колени перед воротами, прижав лоб к холодному металлу. Силы покинули меня окончательно. Я сидела в луже, в дождь, в ночь, и впервые за все эти месяца бегства почувствовала что-то, кроме страха. Пустоту.

Он меня найдёт. Он всегда находит. И в этот раз он убьёт меня. Он обещал, и Брэд всегда держит свои обещания.

Я закрыла глаза и просто ждала.

Раздался электронный писк, тонкий, как нить паутины, натянутая между миром снов и явью. Я вздрогнула, замирая посреди тропинки, утопающей в сумерках. Звук исходил откуда-то сверху, с высокого чёрного забора, уходящего в невидимую высь, словно стена между миром людей и царством теней.

- Кто вы? И что вы хотите? - откуда-то сверху раздался голос.

Мужской. Спокойный. И почему мне показалось, что красивый? Не громкий, но отчётливый, словно он говорил прямо мне в затылок, хотя источник был где-то над головой, в непроглядной тьме апрельского вечера.

Я остолбенела, пытаясь найти источник голоса. Но в темноте было совсем ничего не видно. Лишь силуэты крон деревьев, вырезанные на фоне фиолетового неба, и этот монументальный барьер, разделяющий меня от... От чего? От спасения? От опасности? От безумия?

- Я… Я потерялась, - выдохнула я, мой голос был как будто чужим, хриплым, словно принадлежал не мне, а какой-то отчаявшейся девчонке, запершейся внутри моего тела. - Не знаю, где я, и… Что это за место! Я заглохла, где-то к югу отсюда! Вроде бы…

Я истошно кричала и махала руками над головой, чтоб меня было видно. Где-то наверняка есть камера? Микрофон? Чёрт возьми, в XXI веке даже в глуши не остаёшься один на один с ночью. Я вертелась вокруг своей оси, не понимая, куда мне посмотреть. Ладони были мокрыми от пота, рюкзак свинцовым грузом на плечах, ноги ватными от усталости, которую я тащила с собой последние пять часов блужданий по лесным тропам.

- Вы одна?

- Да! - крикнула я. Конечно, одна. Иначе бы я здесь не стояла, размахивая руками, как пьяная мельница.

- Зачем вы кричите? - мягко спросил голос. - Я вас прекрасно слышу. И вижу, кстати, тоже.

Пауза. Тишина, наполненная шелестом ночного ветра и стуком моего сердца.

Мне показалось, что обладатель загадочного голоса сказал это с улыбкой.

Я поняла, как у меня краснеют уши, и я начинаю закипать. Ну естественно, богатей! Наверняка у него тут целая куча камер с ночным видением, тепловизоры и прочие игрушки для взрослых мальчиков. А он сидит в своём уютном кресле, попивая что-нибудь элитное, и развлекается, как какая-то чокнутая стоит машет руками возле его забора, словно моль у фонаря.

- А вот я вас не вижу! - мой голос окончательно сорвался, и я сама не ожидала, насколько раздражённо получилось. - Мне кажется, несколько неравное положение у нас получается… Как думаете, а?

Я медленно, раздражённо выдохнула и закрыла глаза, и запрокинула голову. Небо надо мной было расшито первыми звёздами, иголками серебра на бархате апрельской ночи. Я тяжело дышала, пытаясь успокоиться, ощущая, как воздух наполняет мои лёгкие прохладой и запахом сирени, невидимой где-то в темноте.

Потом устало опустила голову себе в ладонь, выпустила воздух, сжав пальцами переносицу. Другой рукой потирала горящие следы на плечах от лямок рюкзака, они врезались в кожу, словно красные жгуты наказания за мою глупость.

- Извините, - тихо прошептала я. - Простите меня… Я просто… Устала. Я просто хотела попросить лишь… Не могли бы вы позволить мне…

Раздался какой-то электронный звук, короткий, низкий, похожий на вздох древнего механизма, пробуждающегося ото сна. И дверь открылась, не дав договорить мне.

Ворота медленно разъезжались, абсолютно беззвучно, словно их смазывали маслом тишины каждое утро веками. За ними открылась аллея, уходящая в темноту, вымощенная брусчаткой, которая отражала остатки сумеречного света, словно роса на паутине.

- Благодарю вас, - негромко сказала я, озираясь, но ответа никакого не было.

Я шла по огромной территории, и ночь здесь была другой, густой, почти осязаемой, словно шёлковая вуаль, накинутая на мир. Дождь кончился, ветер стих. Ничего не было видно, только лишь легкие намёки и очертания, играющие в прятки с моим зрением.

Справа от меня был огромный пруд, я поняла это по запаху воды, по тишине, что стояла над ним, по отражению неба в его зеркальной поверхности. Там стояли беседки, ротонды - белые призраки среди тьмы, словно кости забытого дворца. Слева что-то типа оранжереи - стеклянный купол, мерцающий слабым зелёноватым светом, и какие-то высокие зелёные стены, похожие на живую изгородь из кипарисов или туй, уходящие ввысь и теряющиеся в ночи.

Я посмотрела вперёд.

Это был огромный особняк. Викторианский. Сложный, как шахматная задача, с башенками, эркерами и крыльцом, уходящим в темноту. Окна в пол, почти все темные, мёртвые глаза здания, смотрящие в никуда. И только два окна на втором этаже горели тёплым янтарным светом, словно два сознательных зрачка, прищуренных в мою сторону.

В одном из окон я увидела фигуру.

Совершенно не было понятно, кто это. Кто-то высокий, широкоплечий и, судя по всему, стройный силуэт, вырезанный из тьмы и света. Человек припал локтем к стеклу, наблюдая за мной. Во второй руке у него был бокал с чем-то, жидкость мерцала рубиновым отблеском, словно собранное вино из последних лучей заката.

Я пыталась рассмотреть его лицо, но не смогла. Расстояние, стекло, тьма, всё это строило между нами стену, не менее непроницаемую, чем тот забор, за которым я стояла минуту назад.

У меня немного пересохло во рту, приятно-пугающе поползли мурашки по спине, заставляя меня поёжиться. Это был не страх, или не только страх. Это было ощущение игры, в которую меня втянули без правил и объяснения, и я не знала.

Я подошла к огромному центральному входу. Он был тёмным, массивным, с колоннами, уходящими вверх, к невидимому карнизу. Казалось совершенно необитаемым, словно дверь в гробницу.

Вдруг загорелся свет. Один за другим, словно зажигаясь по команде невидимого дирижёра, вспыхнули фонари по обеим сторонам аллеи, подсвечивая мне путь к двери. Специально для меня, как я поняла. Приглашение, от которого нельзя отказаться.

Я толкнула огромную резную холодную ручку тяжёлой двери. Металл был ледяным под пальцами, словно только что вынутый из морозильной камеры.

Дверь в старинный викторианский особняк открылась не сразу, когда я нажала на ручку, за ней что-то тяжело, протяжно вздохнуло, словно дом сам втягивал воздух перед тем, как впустить чужака в свои ночные объятия, и я невольно задержала дыхание, пока дерево поддавалось, петли жалобно скрипели, и передо мной медленно зиял тёмный проём. Переступив порог, я первым делом ощутила тепло, удушающее, застоявшееся, словно годами накопленное и бережно сохраняемое внутри стен, где воздух пропитан запахом старого дерева, воска, пыли и чем-то пряным, едва уловимым, возможно, засохшими цветами или дорогим табаком, когда-то впитавшимся в обивку мебели и полов. Закрыв за собой дверь, я замерла в непривычной тишине, слишком глубокой для такого большого дома, слыша лишь собственное дыхание и слабый шелест ткани, когда сняла рюкзак с плеча, мокркю куртку, пока где-то в глубине особняка что-то едва слышно щёлкнуло, старые трубы или остывающий металл, заставив меня взглянуть в поглощающую темноту коридора.

- Отличное начало, - пробормотала я, и мой голос, словно растворившись в высоком пространстве, не получил ответа, оставив меня один на один с дверным проёмом, обрамлённым тёмным деревом, покрытым потускневшим от времени лаком, с тонкой резьбой по краям - листьями, цветами и причудливыми переплетениями, почти стёртыми веками, и лепниной над дверью, покрытой мелкими трещинами, словно паутиной. Войдя в гостиную, я увидела, как высокий потолок терялся в кромешной тьме, а стены от пола до самого верха были обшиты тёмными деревянными панелями с царапинами и потёртостями, хранящими под ладонью возраст этого места. Свет проникал сюда лишь сквозь высокие окна, почти полностью скрытые тяжёлыми бархатными шторами, оставляя на полу узкие, бледные полосы лунного света, словно остатки рассыпанного серебра, тогда как остальная часть комнаты погружалась в густой, вязкий полумрак, наполненный тишиной, которую нарушал лишь слабый шелест моей одежды и где-то в глубине - тихое, размеренное тиканье часов.

В центре стены напротив меня стоял диван, тёмно-зелёный, бархатный, массивный, выглядевший почти чёрным, пока на его спинку не падал лунный луч, оживляя ткань до глубокого, густого оттенка старого изумруда, с подлокотниками, украшенными резным деревом, и местами потёртой обивкой, словно за долгие годы здесь сидели десятки людей, оставивших часть своей истории в волокнах бархата. Рядом стоял небольшой круглый столик со старинным глобусом. Подойдя ближе, я обнаружила, что он гораздо старше, чем показалось сначала: потемневшая латунь, потёртое дерево, тонкая металлическая дуга, на которой держался земной шар с нанесёнными вручную контурами материков и выцветшими названиями стран, местами нечитаемыми в полумраке. Проведя пальцем по поверхности, я заставила глобус качнуться и остановиться так, что Англия оказалась прямо передо мной, почему-то мне стало не по себе.

Отступив, я подняла взгляд на противоположную стену, где висела огромная карта в тяжёлой тёмной раме, занимавшая почти всё пространство между двумя книжными шкафами, с пожелтевшей бумагой, пошедшей тонкими складками, на которой были обозначены реки, города, горные хребты, дороги и границы государств, сегодня выглядящих совершенно иначе. От карты пахло пылью и чем-то сухим, горьковатым - запахом старой бумаги.

Под ногами лежал огромный индийский ковёр, чьи глубокие красные и бордовые оттенки почти исчезали в ночной мгле, а золотистые узоры казались выцветшими, с центральным переплетением цветов и листьев, окружённым сложным орнаментом, настолько тонким, что издалека напоминал причудливые письмена. Ковёр был явно дорогим, даже я, совершенно не разбирающаяся в подобных вещах, могла это понять, но больше всего меня поразило другое: в лунном свете на нём не было ни единого следа пыли, в комнате, где всё остальное словно медленно умирало от времени, он выглядел так, будто по нему ходили совсем недавно, и на мгновение мне захотелось сделать шаг назад, оглядев свои ботинки, но я уже была внутри, и почему-то казалось, что дом именно этого и ждал. Медленно пройдя дальше, стараясь не смотреть в тёмные углы, где тени собирались особенно густо, я заметила вдоль стен высокие шкафы с книгами, некоторые из которых были настолько старыми, что корешки почти рассыпались, и картины в тяжёлых рамах, на одной из которых я разглядела женщину в чёрном платье, чьё лицо было почти полностью скрыто мраком.

Я стояла посреди этой огромной комнаты, среди старого дерева, выцветшей карты, дорогого ковра и тёмно-зелёного бархата, и впервые подумала о том, что, возможно, не стоило сюда приходить, но было уже поздно.

Глава 2

Я смотрела на входную дверь, она была закрыта. И вдруг услышала собственный голос, вырвавшийся в темноту с ноткой глупой надежды:

- Я вроде бы оставила ее открытой? Или нет?

- А я то думал, что говорить с собой - это только моя привычка, - отозвался из мрака бархатный, лениво-ироничный голос, и я вздрогнула так, словно меня ударило током, метнувшись в сторону звука, но увидев лишь непроглядную черноту между шкафами.

- Кто здесь? - мой вопрос вырвался резко, хрипло, и я сжала кулаки, чувствуя, как ладони мгновенно намокают от пота.

- Доброй ночи, - услышала я, и голос был так близко, так внезапно, что я вздрогнула вновь, ошарашенно озираясь, но вокруг был лишь воздух, тяжёлый и неподвижный, наполненный запахом старого дерева и воска. Никого.

- Как вас зовут? - голос звучал мягко, откуда-то сверху, словно спускался по лестнице, хотя я не слышала шагов.

Я продолжала крутить головой, и это было смешно. Нет, не смешно, это было жутко, почему я никого не вижу? И почему так темно? Мне стало невероятно страшно, холодок пробежал по позвоночнику, и я инстинктивно, быстро, почти судорожно заправила выбившиеся слипшиеся русые пряди за уши, вытирая пальцами размазавшуюся тушь под глазами. Черт, она засохла, и я наверняка выглядела как клоун после драки, а этот кто-то, поди, стоял сейчас и забавлялся моим нелепым видом из темноты своего проклятого дворца. Эта мысль была крайне досадной, щеки вспыхнули жаром, я чувствовала, как кровь приливает к лицу, смешиваясь с ощущением полного бессилия и ужаса.

- Я… меня зовут Эйлин. Эйлин Бирн, - спокойно сказала я в никуда, озираясь, ища хоть какой-то признак человека, чувствуя себя крайне нелепо, словно актриса, забывшая текст в пустом зале. Я поправила мокрую футболку, оттягивая её край вниз, но мокрая ткань плохо поддавалась, прилипая к коже, обнажая контуры, которые я бы предпочла скрыть. - Я потерялась. Знаете… Ну… Я заглохла. Вернее, моя машина, разумеется, заглохла, а не я, - что ты несёшь? Я была ошарашена тем, как я нервничаю, слова сыпались как горох, бессвязно и глупо. В попытке остановить дрожь в теле, я совершенно мышечно сунула ладони в задние карманы джинсов, плечи и грудь напряглись, словно перед ударом. - К югу отсюда. Примерно в часах…

- Вы ранены? - резко оборвал меня голос, и в нём появилась странная, неуместная забота. - Ваша скула…

- Что? - я опешила, медленно вытащила левую руку из кармана и тронула ссадину под глазом, поморщившись от боли. Ту, что Брэд оставил мне.

- Вы ранены, - констатировал голос спокойно, мягко, абсолютно без эмоций, и эта бесстрастность была даже пугающей, чем крик. Голос был чертовски красивым, бархатным, проникновенным, с какой-то вибрацией, что отзывалась где-то в груди. Ему бы аудиокниги озвучивать, мелькнуло в голове, пока я пыталась собраться с мыслями.

- Нет, я… - я попыталась быстро сообразить, что сказать, - Знаете, я… нет! Это не авария. Это один парень, неважно, - я поморщилась, зачем я это сказала? - Не берите в голову, я просто…

- Вас ударил парень? - переспросил голос, и в нём зазвучала тень чего-то твёрдого, металлического.

Я недоумевающе посмотрела на красивую люстру надо мной, пытаясь понять, что должна сказать, чтобы этот странный разговор стал хоть чуть более продуктивным, но я сильно устала, нервничала, и поняла, что начинаю злиться - не на него, а на всё, на этот день, на Брэда, на свою беспомощность.

- А вы считаете это нормальным? - я сама опешила, как бесцеремонно процедила это в темноту, голос стал резким, как хлёст кнута. - Я не вижу вас, это раз! - загнула я демонстративно один палец в воздухе, - вы не представились мне, - это два! И задаёте странные… очень странные вопросы, учитывая, что собеседник ума не приложит, где вы вообще находитесь? Кто вы? И как выглядите? Это три, - я подняла в воздух руку с тремя зажатыми пальцами, и рука эта слегка дрожала.

- Четыре, - послышался из темноты голос, и в нём зазвучала усмешка. - Вы забыли добавить, что я не предложил вам чая. Четыре. И это крайне невежливо с моей стороны. Пять.

Тишина повисла в воздухе, густая и осязаемая, словно она сама по себе была существом, наблюдающим за нами. Но внезапно я услышала скрип, тихий, протяжный, идущий из стороны лестницы, и тут же над ней вспыхнул слабый, едва заметный свет, может быть, бра или скрытая подсветка, выхватывая из темноты силуэт, стоящий на ступенях. Я присмотрелась, и в этом тусклом сиянии увидала большую лестницу, ведущую на второй этаж. На ней стояла фигура, высокая, стройная. Мужчина стоял, скрестив ноги, свободно прислонившись спиной к стене, и я не понимала, как он выглядит, лишь силуэт, вырезанный из тьмы, примерно метр восемьдесят пять, широкоплечий, в чёрной футболке. Красивые руки, даже в такой мгле было видно, что они накачены, мышцы были напряжены на скрещённых на груди руках, кожаные тонкие браслеты, пять штук, я пересчитала, обвивали запястья. Плечи и спина были широкими, он явно не был диванным обывателем и знал, что такое работать в джиме. Узкие бедра, чёрные джинсы плотно сидели.

- Ах… вот, собственно, и вы, - прошептала я, заворожённо смотря на него, - но вас не видно, увы. Вы б хоть свечи зажгли или костёр, не знаю точно, в каком мы веке.

- Я предпочитаю XIX, - отозвался силуэт, и голос стал отчётливее, ближе.

Мужчина поднял руку вверх, в руке его был какой-то пульт, и свет стал усиливаться, медленно, будто рассвет наступал прямо здесь, в гостиной. И тогда я увидела нечто совершенно невообразимое.

Это совершенно точно был молодой мужчина. Лет двадцати восьми-тридцати, примерно. Медные, тёмно-рыжие волосы небрежно свисали вдоль лица, чуть выше плеч, взъерошенные, как будто он только что проснулся или прошёл сквозь ветер. Красивая фигура, очень, всё те же мощные руки, сложенные на груди, веснушки покрывали их от запястий до плеч, красивая россыпь по бледной коже, как будто звёзды на небе, рассыпанные в хаотичном порядке. Я никогда не любила веснушки, но эти были красивые, какие-то первобытные, дикие. Но его лицо… Боже, лицо! На лице была маска. Фарфоровая белая маска с прорезями для глаз, и оттуда на меня смотрели с нескрываемым любопытством голубые, почти синие глаза, яркие, как лёд на озере. Маска заканчивалась под носом, открывая красивые губы, полные, и он улыбался, улыбка была широкой, но в ней чувствовалась хищность, осторожная, сдержанная.

- Виноват. И вынужден извиниться! - с лёгкой улыбкой сказал парень, слегка наклонившись вперёд в дань уважения, сложив руки вместе ладонями в извинительном жесте, - Я Дэмиен Кристофер Уолш. Я хозяин этого… Всего, - указательным пальцем провёл вокруг себя, с лёгкой ухмылкой, - Чувствуйте себя как дома.

Я стояла, не двигаясь. Просто молча и остолбенело смотрела на него, ничего не понимая. Абсолютно. Почему парень в маске? Зачем маска? Как мне реагировать?

Я стояла посреди его гостиной и вдруг поняла, что дрожу, и что дрожь эта не от холода. Тепло дома впиталось в кожу, отогрело пальцы, вернуло чувствительность щекам. Дрожь была другой. Она жила где-то под рёбрами, как зверёк, который давно перестал выть и просто сидел там, сжавшись, ожидая следующего удара. За три месяца я научилась различать мужчин по одному их движению. И сейчас, глядя на Дэмиена, стоящего в темноте лестницы, я поняла, что он не двигается вообще. Он стоял и смотрел. И это пугало.

Я нервно сглотнула, рвано выдохнула и тихо выдавила из себя:

- Рада знакомству, мистер Уолш.

- Вы можете называть меня Дэмиен, Эйлин.

- Мне кажется, лучше всё же мисс Бирн, - заворожённо, почти шепотом произнесла я. Чёрт. Какого ты вообще с ним разговариваешь? Парень в маске! Он явно извращенец, беги! Мало тебе Брэда

Он начал медленно спускаться вниз, не спуская с меня глаз и… Остановился внизу, склонив голову набок, медленно изучая меня.

- А я думаю, по имени всё же более приятно, не находите? Эйлин… - он растянул моё имя, медленно, как будто пробовал его на вкус, выдохнул его в воздух, и вышло красиво, слишком красиво, слишком интимно. Чёрт, его голос был по-змеиному гипнотический. Он вообще человек? Клянусь, я видела, как под маской он улыбался, наблюдая, как я реагирую на своё имя, произнесённое его губами.

Мне резко стало жарко. Я поняла, что жар разливается по телу, поднимаясь от шеи к щекам, и это было чертовски заметно. Я тряхнула головой, стараясь быть как можно спокойнее и обыденнее, хотя сердце колотилось в горле.

- Дэмиен, хорошо… пусть будет Дэмиен. Мне нужно позвонить. Если вы не против. Я могу? Ну… воспользоваться вашим телефоном?

- Конечно, можете, - он отвечал всё так же, в той же расслабленной позе, не шевелясь, глаза сверлили меня сквозь прорези маски.

- Спасибо, - облегчённо выдохнула я.

- Но у меня телефона, к сожалению, нет.

- Что? - Я оцепенела и просто уставилась на него молча, затаив дыхание, не веря своим ушам.

- Телефона нет. Простите.

- Что… Тут вообще никакого телефона? - почти перешла я на шёпот, понимая, как резко пересохло горло, как комок подступил к груди.

- Нет.

- Зачем тогда вы сказали… Что я могу… позвонить? - я начала запинаться, голос дрожал, срываясь на истерику.

- Простите, - парень слегка рассмеялся, озадаченно потирая рукой шею, - боже, простите. Я и впрямь не знаю, зачем так сказал. Видимо, привычка глупо шутить. Она со мной с детства, - и тут он рассмеялся во весь голос, положив руку на грудь, и у него был красивый глубокий смех, я увидела его улыбку из-под маски, красивые ровные белые зубы, полные губы, изгиб…

Беги, Эли. Это же маньяк. Это абсолютно точно маньяк. Мало было тебе Брэда? Всегда бывает хуже! В твоём случае, абсолютно точно всегда!

Но почему-то мне вдруг тоже стало жутко смешно. Я не пойми где, в роскошном викторианском особняке, на отшибе, где какой-то извращенец в маске, в мрачном доме сообщает мне, что телефона нет, и это было так абсурдно, так нелепо, что что-то сломалось внутри. Я засмеялась, задрав лицо в воздух и запустив пальцы в запутанные волосы на затылке. Как же я, блядь, устала. От этого вечера, от того, как ноет моё тело. От Брэда. От своей жизни. От своего «везения». Ноги дрогнули, и я со смехом рухнула на колени, упав ладонями на индийский ковёр.

Я так истерически смеялась, что мне самой стало страшно, смех переходил в рыдание, конвульсии сотрясали моё тело, и я попыталась зажать себе рот рукой, но только выдохнула сипло, чувствуя, как горячие слёзы хлынули из глаз, текут по щекам, смешиваясь с остатками туши и пота, оставляя мокрые следы на ладонях. Я закрыла лицо руками, плечи сотрясались от рыданий, которые я не могла сдержать, они вырывались из груди с болезненным, хриплым звуком, словно кто-то тянул из меня наружу все эти часы, дни, месяцы тревоги и страха. Сквозь пальцы я чувствовала, как лицо горит, как слизистая носа набухает, как я превращаюсь в нелепое, распухшее, мокрое от слёз существо, и в этот момент я почувствовала его взгляд, тяжёлый, ощутимый, как физическое касание, прикованный ко мне с той силой, что заставляла меня дрожать ещё сильнее. Он стоял и смотрел, как я разваливаюсь на части перед ним, и в его взгляде не было отвращения , я чувствовала это инстинктивно, было что-то другое, почти исследовательское, внимательное, словно он изучал каждую мою слезу, каждый судорожный вздох.

- Вы плачете так, будто я уже успел вам что-то сделать, - вдруг произнёс он, и в голосе слышалось не издевательство, а лёгкое удивление. - А ведь я даже маску ещё не снимал.

- Заткнитесь, - прохрипела я сквозь слёзы, не поднимая головы.

- С удовольствием. Но тогда вам будет слишком одиноко плакать в тишине. А так хоть есть аудитория.

- Только не это! Вставай, идиотка! Не хватало ещё рыдать перед этим петухом с перверсивными наклонностями, - прошептала я себе, но голос мой был сорван, хриплым, и я продолжала сидеть на коленях, трясясь, словно лист на ветру.

Я почувствовала, как чьи-то руки легли мне на плечи, мягко, с заботой, тепло проникло сквозь мокрую ткань футболки, и я вдруг поняла, насколько он высокий, огромной тёмной фигурой стоял надо мной. От него исходило что-то опасное и вместе с тем стабильное, как перед грозой.

- Эйлин… мне кажется, у вас какая-то беда, - его голос стал тише, почти шёпотом над моей головой, и я почувствовала, как его пальцы слегка сжали мои плечи, не отпуская, но и не причиняя боли.

- Да неужели! - я истерически засмеялась, отстраняясь, но он не убирал рук, и я чувствовала, как его глаза сверлят меня сквозь маску, изучая моё заплаканное лицо с таким вниманием, что мне хотелось спрятаться, сбежать, исчезнуть.

- Эйлин, я…

-Я застряла… Не пойми где! Где я, кстати? Что это за место?

- Недалеко от залива Нок, - его голос был спокоен, ровный, как якорь.

-Ооо… Нок. Прекрасно. - я театрально щелкунула пальцами. - Мне стало сильно легче. Я в Нок с извращенцем в маске.

- Я не извращенец, Эйлин, - он улыбнулся, и в голосе появилась грусть, он с интересом наблюдал за мной, не отпуская, крепко сжимая мои плечи. - Извращенцы носят маски из кожи, а не фарфора. Это более практично, но менее эстетично.

- Ой. Простите. Тогда, пожалуй, я позвоню друзьям, чтоб они забрали меня. Вы же разрешили позвонить по вашему несуществующему телефону. Что потом, Дэмиен? Укол в шею? Кляп в рот? Подвал?

- Я не умею делать инъекции в шею, - он улыбнулся и с интересом наблюдал за мной. - И, кстати, боюсь иголок. Детская травма.

- Окей! Можно шарахнуть меня вон тем винтажным креслом по голове и дальше по тому же сценарию. Так лучше? - я с вызовом подняла лицо к нему, хотя глаза были мокрыми от слёз и меня трясло от страха.

- Это кресло стоит тридцать восемь с половиной тысяч… Я долго его ждал на аукционе. Тоже вряд ли. - Ооо. Аукцион! Кстати, тоже были в маске? - прозвучало ехидно, но голос мой дрожал, и хрупкий сарказм был неубедительным.

- В маске. Но дома. Онлайн-аукцион. Я сидел в пижаме и пил бурбон. Очень цивилизованно. Не то, что сейчас, - он взглянул на меня сверху вниз, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моим мокрым волосам, по размазанной косметике, по дрожащим рукам. - Сейчас у нас что-то более… органичное. Дикое, даже.

Он замолчал. И в этой паузе я вдруг услышала себя, не его голос, а свой собственный, где-то в самой глубине, где ещё оставалось хоть немного рассудка. Что ты делаешь, Эли? Ты сидишь на коленях в чужом доме, который не можешь найти на карте, в два часа ночи, без телефона, без машины, без денег на такси до ближайшего города от залива Нок, до людей, до света. Ты смеёшься с мужчиной в маске, любезно обсуждаешь с ним, какой способ убийства тебя был бы уместен, и он отвечает тебе так же. Это должно быть страшно.

Я обхватила себя руками за плечи и вдруг поняла простую вещь, от которой стало тошно так сильно, что я почувствовала металлический привкус во рту. Мне некуда идти. Совсем. Он это знал. Он, наверное, знал это ещё тогда, когда голос сверху спросил: «Вы одна?» Он видел меня у забора, мокрую, полуживую, стоящую на коленях перед запертой оградой, и он впустил меня. Не потому что был добрым. Может быть, потому что ему было скучно. Может быть, потому что фигурка в темноте показалась ему чем-то новым. И тот факт, что я сама вступила в игру, не зная правил и не имея выхода, было страшнее всего остального в этом доме.

И всё же где-то между этими мыслями билась другая, упрямая, почти стыдная. Эта дверь выдержит. В этом доме есть стены. В этом доме есть замки, которые не открываются снаружи по щелчку. Ты можешь запереться. Ты можешь впервые за три месяца провести ночь в комнате, куда не войдут.

Я поняла, что я устала. Господи, как же я устала. Смертельно. До костей, до мозга, до последней клеточки.

- Простите, я… я думаю, мне пора, - прошептала я, тыльной стороной ладони вытирая слёзы и нос, чувствуя, как сопли размазываются по лицу, и мне было стыдно, что он видит это, что он стоит так близко и смотрит сверху вниз на моё разбитое, заплаканное лицо. - Если вы не хотите меня бить, убивать, насиловать. Может, просто попрощаемся, и я пойду? А если собираетесь… То сделайте это быстро. Я слишком устала.

Я сказала это и поняла, что лгу. Мне некуда идти.

Он ответил не сразу. Он отвернулся, прошёл к бюро из красного дерева, медленно открыл ящик слева, порылся там, озадаченно посмотрел на второй ящик снизу, открыл и его, достал связку ключей. Ключи в его руках звучали тихо и тяжело. Я смотрела на его спину, на то, как двигаются под чёрной футболкой лопатки, и вдруг мне стало очень важно, чтобы он сказал что-то правильное. Что-то, что не было бы обещанием. Обещаниям я больше не верила. Мне нужен был факт. Что-то, что можно было бы взять в руки.

- Это безопасное место, Эйлин. Тут вас никто не тронет - его голос вдруг стал серьёзным, без той лёгкой иронии, что была прежде. - Я понимаю, как это выглядит. Но так уж вышло, что я живу тут один. Иногда ко мне приходит штат сотрудников, которые выполняют разные функции по дому, но не так часто, к счастью для меня. Я не сильно люблю людей, знаете ли… И поэтому вся эта обстановочка выглядит как особняк Графа Дракулы, - он грустно рассмеялся, осматривая комнату вокруг себя. - Я и правда ношу маску, но это очень личное. И слишком давно началось. Я не смогу вам объяснить, зачем. Так нужно. Вот вы носите джинсы Diesel, а я фарфоровую маску. Это проблема?

- Как вы узнали, что джинсы Diesel? - я задумчиво рассматривала его красивые губы, не отрывая взгляда.

- Вас правда только это интересует? - он рассмеялся чуть задорнее, и в глазах мелькнул огонёк. - Я наблюдательный. И у меня хорошее зрение. Особенно в темноте. - он помедлил, - К черту… Я вижу, что у вас серьезные проблемы, Эйлин. Но… Я правда могу помочь. Давайте так… где же он… - он перебрал несколько ключей, снял красивый медный резной ключ, несколько подумав, протянул его мне. - Вот он. Ключ, держите. Переночуйте в гостевой комнате сверху. Я вас не трону. Клянусь. Я не насилую женщин. И ничего вам не сделаю. Сейчас очень поздно, вы устали, и это очень заметно, уж простите. Я просто предлагаю вам помощь. У меня есть возможность оказать её вам. Прошу. Эйлин.

Я смотрела на ключ в его руке. Медный, тяжёлый, с тёмной от времени резьбой.

И в тот же момент, пока я смотрела на этот ключ, я услышала это. Сначала я не поняла, что именно я слышу. Просто что-то снаружи, за стенами. Гравий. Какие-то шаги на гравии.

Я замерла. У меня остановилось дыхание, и в ушах стало так тихо, что я отчётливо услышала своё сердце, оно колотилось не в груди, а где-то в горле.

- Эйлин? - Дэмиен смотрел на меня, на моё лицо, и, кажется, понял, что что-то случилось, раньше, чем поняла я сама.

Я не могла пошевелиться.

- Он нашёл. Боже, он нашёл. Он нашёл меня даже здесь. - я услышала как будто со стороны, каким глухим был мой голос.

Я замерла в мертвом оцепенении, внутри всё оборвалось и в то же время застыло, как застывает вода на морозе, вдруг, до дна, до самых глубоких впадин. Я стояла посреди комнаты, прижимая к груди кулаки, и уже знала, чем это закончится. Он найдёт блжайшее окно. Он обязательно найдет. Он никогда не бросал начатого.

Я обернулась к Дэмиену. Он внимательно смотрел на меня, с плохо скрываемым беспокойством.

- Там кто-то есть, - прошептала я. - Снаружи. У дома.

Я увидела, как меняется его лицо, вернее, то, что оставалось от лица: уголок губ под фарфором, взгляд. Он не стал спрашивать, кто, не стал смеяться, не стал успокаивать. Он просто шагнул к окну, быстро, но без суеты, и отодвинул край портьеры. Он несколько секунд всматривался в темноту, затем повернулся ко мне.

- Это Декстер. Мой пес. Засранцу не спится, как обычно, и Артур выпустил его погулять. Уверяю вас, вы в безопасности, Эйлин.

- Артур? Вы живете в этом доме не один?

- Мой управляющий, он живет на заднем дворе, в доме для персонала. В этом доме, кроме меня, крайне редко бывают люди. - его голос был ровным и спокойным.

С моих плеч как будто упал огромный мешок цемента, я глубоко выдохнула весь воздух.

И в этот же миг внутри меня что-то окончательно, бесповоротно решилось, я даже не успела это осознать, это произошло в теле раньше, чем в голове.

Я буду ночевать здесь. Не потому, что мне хочется остаться. И совсем не потому, что я доверяю мужчине в маске, который живёт в пустом викторианском доме в конце мира. А потому, что за этим забором, где-то там, есть кто-то пострашнее. И впервые за всю мою жизнь у меня был выбор между двумя мужчинами: один, которого я боялась, но не могла его избежать, и другой, которого я боялась, но который стоял между мной и первым, в собственном доме, за собственными замками. Дом, куда обычный ублюдок не сунется на глазах у свидетелей. Небо, которое не видно в этом доме, против мрачного неба пустоши. Здесь - тишина и старые стены. Там - бесконечное ожидание и страх.

- Я согласна остаться здесь на ночь, - сказала я и пристально посмотрела в глаза Дэмиена.

Я сама удивилась, как твёрдо это вышло. И как быстро.

- Договорились, - он был спокоен, но я заметила, как плечи его слегка расслабились. - И, Эйлин… если вы вдруг услышите странные звуки ночью - не волнуйтесь. Это просто дом. Он скрипит. Или это я. Зависит от того, насколько вы везучи.

- Что?

- Шучу. Опять мои кривые шутки. И, Эйлин… - он помедлил. - Если ночью что-то случится, стучите в мою дверь. Первая секция, первая дверь справа. Я почти не сплю.

Он протянул мне ключ, позвякивающий на медном кольце.

- Хорошо, - я медленно протянула руку ладонью вверх, наблюдая за Дэмиеном. Он вложил мне ключ в руку, слегка коснувшись пальцами моего запястья. Я вздрогнула. Я видела, как он поднял глаза на моё лицо, и взгляд этот был тяжёлым, ощутимым, как прикосновение его пальцев.

- Да, Эйлин… Кое-что еще…

Он вдруг наклонился ближе, так близко, что я разом почувствовала запах его кожи, что-то древесное, тёплое, едва уловимое под запахом старого дома, и его взгляд остановился на моей скуле. Я даже не сразу поняла, что он делает. Он не смотрел мне в глаза, не смотрел на грудь, не оценивал меня всю, как оценивают вещь. Он смотрел на ссадину. На маленькую тёмную ссадину под моим глазом, о которой я сама уже почти забыла.

- Кровь запеклась, - сказал он тихо, и голос вдруг стал совсем другим: без иронии, без игры, просто ровный и внимательный. - И вот тут, у виска.

Я ничего не сказала. Просто молча смотрела на него.

Он выпрямился и отошёл на два шага. Не резко, спокойно. Просто убрал себя от меня подальше.

И тогда он понял. Я это увидела. По тому, как он замолчал, по тому, как напряглись плечи, по тому, что он больше не смотрел мне в глаза, специально, чтобы не давить. Он не стал расспрашивать, он прекрасно понял, что произошло, когда я упомянула какого-то парня.

Я ждала вопроса. Я знала, как это будет звучать, я слышала это от Нелл, от Рокси, от дежурного врача в приёмном покое: «Тебя кто-то бьёт?», «Кто это сделал?», «Ты в опасности?». Все спрашивали одинаково, все смотрели одинаково, с этим тёплым, сочувственным ужасом, от которого хотелось сжаться до размеров собственного пальца и исчезнуть. Я уже открыла рот, чтобы соврать: что упала, что дверцей шкафа, что неловкая я, вечно синяки, вечно не везёт. Но… Он не спросил.

Он подошёл к столу, налил воды в стакан, поставил его на край и пододвинул ко мне ладонью. Не в руки, просто на стол, чтобы я могла взять сама, если захочу. И только потом заговорил. Голос ровный, без тени любопытства.

- Я не буду спрашивать, - сказал он. - Ни сейчас, ни потом.

Я подняла на него глаза.

- Это ваше, - сказал он коротко. - Не моё. Я вижу только то, что вижу, и мне этого достаточно. Если захотите рассказать - расскажете. Не захотите - не стану вытягивать.

У меня что-то оборвалось в груди. Не от доброты, доброту я видела, и она меня теперь пугала, за ней всегда шёл счёт. А от этих его слов. Он не спросил «кто это сделал». Он оставил это моим. Он не был слепым. Он был деликатным. Я и не знала, что так бывает.

- Спасибо, - сказала я. И поняла, что это самая честная вещь, которую я сказала за вечер. - Правда.

Он коротко кивнул и спокойно спросил:

- Тогда другое. Вы сегодня ели?

- Что? - я опешила. - Зачем вам…

- Потому что я сам с утра ничего не ел, - сказал он, и в голосе прорезалась прежняя, ленивая ирония, только теперь она была не оборонительной, а почти домашней. - А вы пришли ко мне в дом в два часа ночи с лицом человека, который давно не ел. У меня на кухне жаркое, правда, оно скорее всего к чертям остыло. Может, хотя бы чай, Эйлин?

И тут я почувствовала, как сильно хочу есть. По-настоящему.

Но сейчас, все пережитое, все это дерьмо, упавшее на меня в этот день, не давало мне никакой возможности спокойно поесть. Не сейчас.

- Спасибо, - сказала я, стараясь не грубо. - Правда, спасибо. Но я не могу... Не хочу есть. - Это была ложь, и мы оба это слышали. - Я просто… Очень устала. Хочу спать. Если можно - только спать.

- Хорошо, - коротко ответил он.

И в этом коротком «хорошо» было всё. Он не стал спорить. Не обиделся. Не начал уговаривать. Я ничего о нём не знала. Но уже знала одно: сегодня здесь мне не будет больно. Хотя бы одна ночь.

Я взяла стакан. Рука дрожала, вода потекла по подбородку, но мне было всё равно. Я сделала три глотка, первые за много часов. Он на меня не смотрел, пока я пила, отвёл глаза к окну. Закончив, я аккуратно поставила стакан обратно, на стол, стекло слегка клацнуло о поверхность.

- Я… Я пойду спать, если вы не позволите, - я медленно повернклась к нему, инстинктивно потянув вниз за футболку, расправляя липкие складки, чувствуя кожей холодную влагу от мокрой ткани, и чувствовала, как его взгляд скользит по мне.

- Спасибо, Дэмиен, - я увидела, как его глаза слегка сузились, и ладони, скрещённые на груди, напряглись, пальцы непроизвольно сжались.

- Спокойной ночи… Эйлин, - он мрачно улыбнулся, и моё имя прозвучало слишком интимно, слишком лично, слишком… принадлежаще. - И, кстати… Вы красиво плачете. Даже с размазанной тушью. Это редкий талант.

Я вздрогнула и, повернувшись, пошла прочь к лестнице. Я спиной чувствовала, как он смотрит на меня. Чёрт, на мне ещё эти джинсы, которые сильно сели после неудачной стирки, я их еле натянула на себя с утра. Думала, отмучаюсь несколько часов и сниму. А теперь я чувствовала, как они впились мне в задницу, обрисовывая каждый изгиб, и я чувствовала его взгляд, ощутимый, как касание рук, горячее и тяжёлое. Какого чёрта? Иди быстрее.

А в голове, поверх всех этих мыслей, крутилась одна, упрямая, детская: мне нельзя тут оставаться. Но я знала, что если выйду за ворота сейчас, то идти будет уже некуда, кроме как обратно, в тот Ад, из которого я сумела сбежать сегодна.

Обратной дороги за эти ворота у меня нет. Я несла в кулаке тяжёлый медный ключ и что это было первое, что мне принадлежало за многие месяцы, не как мечта, а как ощущение. Металл в ладони. Дверь, которую можно запереть.

Я прошла лестницу и увидела три прохода. Куда? Я озадаченно смотрела из стороны в сторону, теряясь в полумраке коридора.

- Правая секция. Прямо по коридору, первая дверь слева, - я обернулась на его голос снизу, он стоял, рассматривая меня снизу вверх, не спуская своих синих глаз из-под маски, и в его позе было что-то от хищника, наблюдающего за добычей.

Я вздрогнула , от одного звука его голоса, из ниоткуда, из темноты, но не так, как вздрагивала от других голосов. Просто колени подкосились, вот и всё. Ничего больше.

- Благодарю. Спокойной ночи. - тихо пискнула я и быстро направилась в нужном направлении.

Я довольно быстро нашла комнату, открыла дверь, зашла, быстро захлопнула дверь за собой, заперла замок на ключ и оставила его в скважине, на всякий случай, чтобы он не смог открыть дверь с той стороны. Я прижалась спиной к двери и понимала, как сильно бьётся сердце, в горле, в висках, в пальцах. Я прислушалась. Снизу - ни звука. А снаружи дома, где-то далеко на аллее, - ничего. Ветер, дождь, мокрая листва. Я тут, я в безопасности, за замками, за стенами, в огромном доме, окруженным мощными воротами, с парнем маске…

Дэмиен… Что он сейчас делает? И где первая секция?

Я одёрнула себя: не смей об этом думать. Не смей о нём думать как о... Не сейчас… А он, зараза, был красивый. Ладони, которые он совал в карманы джинсов. Губы, которые улыбались мне из-под фарфора. Голос, от которого у меня заворачивалось что-то в животе. И эта маска. Чёрт, какая же я глупая, невероятно глупая и жалкая. Я за три часа успела испугаться, поплакать и почувствовать что-то, чего не чувствовала очень давно, и всё это в одном чужом доме, одного чужого человека. Какая это была странная ситуация. И почему я вдруг вспомнила его улыбку, те губы, тот взгляд. Боже, какие же красивые у него губы.

- Какого ты делаешь? — покачав головой, спросила я сама себя шёпотом. - Иди прими душ и ляг спать.

Но я знала, что уснуть будет невозможно. Не с этим голосом в голове, не с этим запахом… Смесь старого дерева и чего-то ещё, опасного и притягательного, что осталось на моих плечах там, внизу, где он коснулся меня.

Я постояла в темноте, слушая, как затихает эхо моих шагов. Темнота была плотной, бездонной, такой, что предметы угадывались лишь по силуэтам, а за окном по стеклу текли тонкие серебристые струйки.

Я нащупала на стене выключатель. Возле кровати загорелся маленький светильник, и комната выступила из мрака - большая, высокая, с массивной кроватью и резным изголовьем, с полированным тёмным деревом, с тяжёлым покрывалом, расшитым по краю узорами. Настоящая старинная тумба, а не искусственно состаренная мебель ради красоты: тонкие изогнутые ножки, латунные ручки, следы времени на древесине. У окна - письменный стол, книги в кожаных переплётах, тёмных, как высохшая кровь. В углу - кресло в бордовом бархате и рядом столик на резной ножке.

Я провела пальцами по тумбе. Гладко, холодно, безупречно.

- Господи... - сказала я в пустоту, скорее изумлённо, чем испуганно.

Всё это выглядело так, будто кто-то собрал здесь вещи из разных столетий и оставил под одной крышей. Вот только дом не был похож на место, где живут. Он был похож на музей. Слишком дорогой. Слишком тихий. И в нём жил один человек.

Один.

Я нахмурилась, и перед глазами сам собой встал Дэмиен. Высокий, гораздо выше меня, рыжие растрёпанные волосы, пряди падают на лоб. Руки с длинными пальцами, веснушки до самых предплечий. Маска. Белая, фарфоровая, с прорезями, и в ней - синие глаза, которые я запомнила слишком хорошо.

Я отодвинула портьеру. За стеклом была ночь, глухая, почти бездонная, и дождь тонкими серебристыми нитями. Далеко в саду тускло белели каменные фигуры. Ни соседних домов, ни окон, ни машин. Остров. Я никак не могла понять, как здесь можно жить одному и не сойти с ума от тишины, которая давит на уши, как вода на глубине.

И всё же он пустил меня сюда. Зачем?

Я отвернулась от окна и увидела зеркало. Овальное, в резной раме, над туалетным столиком. Я подошла. Оттуда на меня смотрела бледная, уставшая женщина с растрёпанными волосами, и я не сразу признала её своей. Я коснулась скулы - ссадина ещё держалась на коже тёмным пятном.

И тогда я вспомнила гостиную. Там, над камином, висела большая старинная рама. Зеркала внутри не было. Только пустота, как пустая глазница.

Почему здесь зеркало есть, а там - только рама?

Я не нашла ответа. И, честно говоря, не хотела его искать в темноте, одна.

Я обернулась к двери - на секунду мне показалось, что за плечом мелькнула знакомая фигура. Никого. Только дверь. Я выдохнула с облегчением и тихо рассмеялась над собой.

- Ты начинаешь сходить с ума, Эйлин.

Ванная оказалась ещё одним ударом по нервам. Белый мрамор, старинная ванна на изящных ножках, массивные латунные краны, толстое стекло душевой перегородки, полотенца, пушистые, как облака. На полке - флаконы из тяжёлого стекла, возле раковины - серебряное блюдце для мыла. Всё чисто, как в витрине.

Зачем одному мужчине всё это?

Я включила воду и перестала думать. Разделась, встала под горячую струю и позволила ей стекать по волосам, плечам, спине. Хотелось смыть не только дорогу и усталость. Брэда. Его голос. Его руки. Память о том, как он стоял передо мной, а я уже знала, что не смогу его остановить.

Больше никогда. Не хочу просыпаться от страха, не хочу прислушиваться к шагам, не хочу ждать следующего удара. Не хочу жить так.

Я открыла глаза и вдруг подумала о том, как Дэмиен смотрел на мою ссадину. Без жалости. Только внимание. И что-то ещё, чему я не нашла названия. Я представила его пальцы на своей щеке - осторожные, тёплые, совсем не такие, как руки Брэда, - и от этой мысли внутри что-то болезненно дрогнуло. Я прогнала её. Слишком странно. Я даже не знала, почему он носит маску. Я не знала о нём ничего. И всё же его присутствие почему-то не пугало.

В спальне на кровати лежала одежда, а сверху - записка: «Надеюсь, размеры подойдут. Если нет, придётся обвинить меня в плохом вкусе. Д. У.»

Я невольно улыбнулась. Очень в его духе.

Белая рубашка оказалась мне велика: рукава закрывали запястья, край доходил почти до середины бёдер. Его рубашка. Мягкий старый хлопок холодил разгорячённую кожу, и я вдруг представила, как эта рубашка сидит на нём: как ткань облегает плечи, как рукава закатаны на предплечьях, обнажая веснушки, те самые длинные пальцы...

Мне стало жарко. Щёки вспыхнули, и я тряхнула головой, будто это могло вернуть меня в реальность.

Пижамные штаны я оставила лежать на кровати. Забралась под одеяло, выключила верхний свет и оставила гореть только лампу - её золотой круг едва добирался до стены, а остальная комната медленно опускалась во тьму.

Неужели это теперь моё убежище? Хотя бы на одну ночь?

Я не знала. Я ничего не знала о завтрашнем дне. Что будет делать Дэмиен. Можно ли ему доверять. Что скрывает его маска.

И почему я засыпаю с мыслью о нём.

Глава 3

Глава 3

Мне снился туман, густой, белый, почти живой: он стоял между деревьями, стелился по земле, поднимался выше колен и скрывал дорогу, по которой я бежала, сама не понимая куда и зачем. Ветки хлестали по лицу и цеплялись за волосы, холодный воздух резал лёгкие, а я бежала босиком, чувствуя под ступнями мокрую землю, и всё время оглядывалась назад.

Он был где-то сзади. Я знала это. Не видела, но знала. Брэд.

Я пыталась ускориться, но ноги становились тяжёлыми, будто туман обвивал их и не давал двигаться, а сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался болью в груди.

- Эйлин!

Голос прозвучал совсем близко. Я побежала быстрее. Впереди показался свет, слабый, размытый в белёсой дымке, и я потянулась к нему, почти поверила, что успею...

И вдруг чья-то рука сомкнулась на моём запястье. Я закричала. Меня дёрнуло назад. Я почувствовала его пальцы, его дыхание возле самого уха.

- Куда это ты собралась, маленькая шлюха?

- Отпусти меня!

Пальцы сжались сильнее. Боль вспыхнула до плеча, и я обернулась, увидела его лицо.

И... проснулась.

Я резко села в постели, хватая воздух ртом, и несколько секунд совершенно не понимала, где нахожусь: сердце колотилось так бешено, что каждый удар отдавался в ушах, волосы прилипли к вискам, спина была холодной от пота, ладони дрожали. Перед глазами всё ещё стоял белый туман. Я чувствовала пальцы на своём запястье, слышала его голос, и даже запах сырой земли будто остался в воздухе. Я резко отдёрнула руку, словно он действительно всё ещё держал меня.

Только постепенно взгляд начал цепляться за окружающие предметы: высокое резное изголовье, тяжёлые портьеры, тёмное дерево, старинные часы на тумбе. Гостевая комната. Дом Дэмиена.

Я закрыла лицо ладонями и несколько раз глубоко вдохнула.

- Всё хорошо, - прошептала я, и голос прозвучал хрипло.

Нет. Не всё хорошо. Но я была здесь. А Брэда не было. Пока. Эта мысль оказалась настолько простой, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы по-настоящему её почувствовать.

Я медленно выбралась из кровати. Пол оказался холодным под босыми ногами, я поёжилась, плотнее запахнула на себе белую рубашку и направилась в ванну: мне хотелось смыть с себя этот сон, хотя бы его ощущение.

В ванной было прохладно. За высоким окном серело раннее утро, а на зеркале ещё оставались едва заметные следы ночной влаги. Я включила воду и сначала подставила под струю ладони. Холодная. Я вздрогнула, сделала воду теплее и умыла лицо - раз, другой, третий. Я зачерпнула воду ладонями и провела ими по щекам, лбу, подбородку, тёплые капли стекали по шее, а остатки сна постепенно отступали, хотя тело всё ещё помнило его слишком хорошо.

Я закрыла глаза. Никакого тумана. Никакого леса. Никаких пальцев на запястье. Только вода, тишина и старые стены. Я снова умылась, задержала мокрые ладони на лице, затем медленно выпрямилась и встретилась взглядом с собственным отражением в маленьком зеркале над раковиной.

Почему вдруг я опять вспомнила об отсутствующем зеркале в гостиной? Несколько секунд я просто смотрела на себя. Волосы растрепались после сна и падали на плечи влажными прядями; серые глаза казались непривычно большими из-за усталости, под ними залегли лёгкие тени, лицо было бледным, а на скуле всё ещё виднелась тонкая ссадина. Я осторожно коснулась её. Боль была слабой, но она напомнила мне, почему я здесь.

Я опустила руку и только тогда заметила рубашку. Белая ткань мягко спадала с плеч, она была мне велика, ворот немного съехал в сторону, рукава закрывали запястья, а длинный край доходил почти до середины бёдер. Это была его рубашка. Вчера я надела её просто потому, что мне было нечего больше надеть. Сегодня, стоя перед зеркалом в утренней тишине, я слишком ясно осознала, что на мне вещь Дэмиена. На ткани сохранялся едва уловимый запах, чистый, тёплый, с лёгкой древесной нотой. Его запах.

Я тут же закрыла глаза, пытаясь унять участившийся пульс.

- Это просто рубашка, - пробормотала я себе.

Но почему-то от этой фразы спокойнее не стало.

На кровати лежали клетчатые пижамные брюки, которые он принёс мне вечером. Я натянула их, они были бесконечно велики мне, я в них просто утонула. Ещё бы, последние месяцы в бесконечном нервном напряжении отняли у меня примерно шесть-семь килограммов. Я поморщилась, разглядывая своё отражение, и хаотично поправила пояс - так было лучше. Хотя бы немного.

Я пригладила волосы, вытерла лицо полотенцем и задержалась у двери. Вчера вечером я легла здесь, почти не веря, что действительно могу провести ночь в безопасности. Теперь наступило утро - и мне всё ещё хотелось верить, что это правда.

Я спустилась вниз. Дом утром казался ещё больше: серый свет проникал через высокие окна гостиной, ложился на тёмное дерево, старую мебель и позолоту рам. После ночной темноты особняк выглядел уже не таким пугающим - скорее слишком настоящим: огромным, молчаливым и совершенно отрезанным от остального мира.

Дэмиен стоял у окна, повернувшись ко мне спиной, и смотрел в сад. На нём был болотного цвета кашемировый свитер с высоким горлом и серые джинсы. Рыжие волосы, как обычно, лежали немного небрежно - несколько прядей падали на лоб. В одной руке он держал чашку кофе, а белая фарфоровая маска скрывала верхнюю часть лица.

Я уже собиралась поздороваться, когда заметила на столике возле окна телефон. Чёрный. Современный. Я остановилась. Вчера он сказал, что телефона у него нет. Внутри неприятно кольнуло подозрение, следом пришло раздражение - острое, почти приятное. За последние месяцы страх стал настолько привычным, что любое другое чувство казалось чем-то живым.

- Вы говорили, что у вас нет телефона, - холодно произнесла я.

Дэмиен повернул голову - не всем телом, только головой, медленно, будто ему совершенно некуда было спешить. Его взгляд скользнул к столику и задержался на аппарате ровно настолько, чтобы признать очевидное.

- Говорил.

- Тогда что это?

- Телефон.

Я нахмурилась. Он не играл со мной. И именно это бесило больше всего.

- Очень смешно.

- Я не шучу.

Он спокойно взял аппарат в руку - так, как берут вещь, к которой не испытывают никакого интереса.

- Просто вчера он тебе был не нужен.

- О-о. Значит, вот так мы перешли на «ты»?

- Мне кажется, давно пора.

Я уже собиралась обрушиться на него потоком обвинений, но вдруг осеклась. Вчера он действительно не дал мне телефон. Не предложил позвонить. Не заставил искать кого-то, кому я могла бы рассказать, где нахожусь. И впервые за долгое время я провела ночь, когда никто не мог мне позвонить. Никто не мог отследить меня через телефон. Никто не мог снова втянуть меня в прежнюю жизнь.

Раздражение исчезло так же быстро, как появилось, а на его месте осталось нечто неприятное и непривычное - благодарность, которую мне совершенно не хотелось признавать. Я посмотрела на него. Он поднёс чашку к губам и сделал медленный глоток, не сводя с меня глаз. Я почему-то задержала взгляд на его руке, на тёмной линии чашки у самых губ. И именно этот совершенно простой жест заставил меня замолчать на секунду дольше, чем следовало.

- Ты ведь специально не дал мне телефон?

- Да.

- Почему?

- Потому что ты была напугана. Ты была как загнанный зверь. И совершенно на грани.

Он положил телефон обратно на столик - медленно и демонстративно, словно показывал, что не собирается ничего от меня прятать.

- Иногда человеку в таком состоянии нужно сначала поспать, а уже потом принимать решения.

Я ничего не ответила. Внутри спорили две части меня. Одна хотела поверить, что он сделал это ради меня. Другая ненавидела саму мысль, что кто-то способен принимать решения за меня. От этой второй мысли по спине прошёл холод.

- Да. Кстати... - сказал он, и по его губам скользнула лёгкая улыбка. - Доброе утро.

- Доброе.

Голос вышел суше, чем мне хотелось.

Его взгляд скользнул по мне - по рубашке, клетчатым брюкам. На белой ткани он задержался чуть дольше, чем мне бы хотелось, и я почувствовала это раньше, чем осознала. Машинально одёрнула край рубашки.

- Не смотри так.

- Как?

На его губах появилась улыбка.

- Понятия не имею, о чём ты.

Я закатила глаза - и, к собственному стыду, почувствовала, как внутри что-то коротко дёрнулось.

Я села в кресло.

- Спасибо за одежду.

- Пожалуйста.

- И за комнату.

- Тоже пожалуйста.

Некоторое время мы молчали. За окном сад ещё тонул в утреннем тумане. Низина между деревьями была почти белой, и казалось, будто дом стоит посреди другого мира.

- Как ты вообще живёшь здесь один? - спросила я.

Он чуть повернул голову.

- В каком смысле?

- Здесь слишком много места для одного человека.

Он усмехнулся.

- Я привык.

- Тебе не бывает одиноко?

Он задумался.

- Бывает.

Ответ оказался неожиданно честным.

- Но я предпочитаю одиночество людям.

Я невольно усмехнулась.

- Это звучит немного грустно.

- Возможно. Зато спокойно.

Я посмотрела на него - на маску, расслабленную линию плеч - и вдруг ясно ощутила, насколько этот дом похож на своего хозяина. Красивый. Тихий. Пугающий. И совершенно непроницаемый.

- А мне здесь всё ещё страшно.

- Из-за дома?

- Не только.

Он ничего не сказал. Это молчание оказалось тяжелее любого вопроса. Через несколько секунд он поставил чашку на столик.

- Тогда завтрак?

Это был даже не совсем вопрос, а факт в вопросительной форме. Я отрицательно покачала головой.

- Я не хочу, спасибо.

- Ты должна поесть.

- Я не голодна.

- Эйлин.

- Правда.

Он посмотрел на меня несколько секунд.

- Хорошо. Тогда я не буду спрашивать, голодна ты или нет.

- А что будешь делать?

- Я вынужден просто настаивать.

Я невольно усмехнулась.

- Какой ужас, мистер Уолш.

- Именно.

Он взял телефон со столика. Я удивлённо посмотрела на него.

- Кому ты звонишь?

- Гленде.

- Кто это?

Он уже набирал номер.

- Узнаешь через несколько минут.

Он отошёл к окну и заговорил по телефону негромко, короткими фразами. Я не слышала ответов, но по его тону поняла, что человек на другом конце провода ему хорошо знаком.

- Да. Сейчас. На двоих, - пауза. - Спасибо, Глен.

Он завершил звонок и убрал телефон.

- Кто такая Гленда? - повторила я.

- Экономка, она же выполняет функции кухарки.

- У тебя есть экономка? - вышло слишком удивлённо.

- Тебе кажется странным, что в викторианском особняке подобных размеров есть экономка?

- Но... Ты говорил, что живёшь здесь один.

- А я и живу один. Но иногда тут бывает Гленда. Но потом она всегда уходит либо в дом для персонала, либо к себе. Больше в этом доме не проживает никто. Кроме меня.

Я хотела спросить ещё что-то, но не успела. Через несколько минут из коридора донёсся тихий звук открывшейся двери. Я повернула голову. В комнату вошла женщина лет пятидесяти пяти. Она была невысокой, крепкой, с седоватыми волосами, собранными на затылке. На ней было простое тёмное платье и светлый кардиган. В руках она держала поднос.

Я невольно выпрямилась. Ещё один человек. В этом огромном пустом доме. Женщина остановилась, увидев меня, и на её лице появилось сильнейшее удивление, но она быстро попыталась скрыть его. Затем она перевела взгляд на Дэмиена.

- Доброе утро, Дэм. Дэмиен.

- Доброе утро, Гленда.

Она поставила поднос на небольшой столик возле окна. Запах свежего хлеба, масла и кофе мгновенно заполнил комнату. Я смотрела на неё, пытаясь понять, почему её присутствие так меня удивило. Наверное, потому что до этого момента мне казалось, что в доме действительно никого нет. Только я, он и тишина.

- Это мисс Бирн, - спокойно сказал он, кивая в мою сторону.

Гленда посмотрела на меня.

- Рада познакомиться, мисс...

- Эйлин, - быстро поправила я. - Можно просто Эйлин.

Женщина улыбнулась.

- Конечно, Эйлин. Я Гленда.

Она поставила передо мной тарелку, затем перед Дэмиеном. Я заметила яйца, тосты, свежие фрукты и ещё что-то, похожее на домашнюю выпечку.

- Я же сказала, что не голодна.

- Эйлин, вчера я дал тебе уйти голодной, понимая, что нельзя на тебя давить. Но сейчас... Ты должна поесть.

Я посмотрела на Дэмиена, но взгляд его был стальным и непреклонным. Я почему-то покраснела.

- Ты всегда такой невыносимый?

- Только по утрам.

Гленда едва заметно улыбнулась.

- Тогда я оставлю вас.

- Спасибо, Гленда.

Она кивнула и вышла. Я проводила её взглядом до самой двери.

- Она часто здесь бывает?

- Когда нужно.

- То есть?

- Она приходит несколько раз в неделю. Иногда чаще, по необходимости.

- И я должна была узнать об этом случайно?

- Ты появилась ночью, как гром среди ясного неба. Я не обязан был устраивать тебе экскурсию по персоналу.

Я нахмурилась.

- Персоналу?

- Есть ещё Артур. Из постоянных.

Я посмотрела на него с подозрением, но потом вспомнила.

- Ах да. Артур... Управляющий, - я вспомнила.

- Управляющий.

- И где он?

- Чаще всего в доме для персонала, за садом, там же, где периодически проживает и Гленда, если у нее очень много дел по дому. И да... Там же живёт Декстер.

- Я помню, твоя собака.

Впервые за всё утро выражение его лица заметно изменилось. Стало мягче.

- Он самый.

Я неожиданно рассмеялась.

- Почему это кажется мне самым невероятным из всего, что я узнала сегодня?

- Невероятным? Нееет. Ты просто ещё не познакомилась с Декстером.

В его голосе появилась такая неподдельная теплота, что я невольно замолчала.

- Что за собака?

- Шотландский сеттер.

- Надо же... Какой он по характеру?

- Умный. Упрямый. Иногда считает, что дом принадлежит ему.

- А тебе?

- Мне он великодушно позволяет здесь жить.

Я улыбнулась.

- Ты любишь его.

- Больше, чем этот сукин сын заслуживает. Недавно он сгрыз винтажную клюшку для гольфа, знаешь ли. А до этого ножку старинного комода, принадлежавшего моей матери. Но я всё ещё его люблю.

Он произнёс это без тени смущения. Я почему-то запомнила именно это. Дэмиен мог говорить о чём угодно с совершенно непроницаемым лицом. Но стоило ему заговорить о собаке, как голос становился другим. Живым.

- Артур тоже бывает в доме? - спросила я.

- Частенько. Он моя правая рука.

- Значит, ты не совсем один.

- Не совсем.

Он взял нож и отрезал кусок тоста.

- Просто большинство времени мне нравится, когда кажется, будто я один.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что я почти не думаю о его маске. Это было странно.

- А что они думают о... - я скользнула взглядом по белому фарфору и осеклась.

- О маске? - ироничная улыбка тронула его красивые губы. - В их обязанности не входит спрашивать о маске. А я плачу им достаточно, чтобы они её вообще не замечали или относились к ней как... Ну... Как к родимому пятну.

- Ну да... Родимое пятно...

Я быстро повернулась к окну, чтобы закончить этот неловкий виток диалога. Туман постепенно редел, и сад начинал проступать из белой дымки.

Я сидела напротив него, обхватив пальцами чашку, и вдруг поняла, что напряжение между нами никуда не исчезло. Наоборот. Оно стало плотнее. Я чувствовала его даже тогда, когда мы молчали. И хуже всего было то, что вместе с этим напряжением я ощущала другое. При взгляде на него что-то происходило внутри. Совершенно нелогичное. Совершенно не вовремя. И, судя по тому, как часто его взгляд задерживался на моём лице, на губах, на руках, это чувство не было односторонним.

«Хватит пялиться, дура. Это маска. Этот чокнутый ублюдок носит маску, и тут любой бы занервничал» - внутренний голос как обычно был бесцеремонен. Но я знала, что дело было не в маске. Совсем не в маске.

Я первой отвела взгляд, и чтоб отвлечь свои мысли снова посмотрела в окно, на гравий внизу, - и внутри снова поднялось знакомое напряжение, поднялось из живота, к горлу, как тошнота, голова поплыла. Нет, не сейчас. Только не сейчас.

-Тут безопасно, Эйлин, - тихо сказал он, и внезапно его рука легла на мою руку, горячая, сильная, большим пальцем он провёл по моей коже. - Тут никто. Ни один человек, - он специально выделил это особенно тщательно. - Не причинит вам вреда.

Сердце остановилось. Он словно снова прочитал мои мысли. Я увидела, как его взгляд внимательно прошёлся по моему лицу, задержался на ссадине, а затем вернулся к моим глазам. Но он опять ничего не сказал. Не спросил. Просто отпустил мою руку и вернулся в своё исходное положение.

- Давай, - тихо выдохнула я.

- Что?

- Спрашивай уже, мать твою, я готова.

- О чём ты? - он не спускал с меня синих глаз.

- Я готова рассказать.

- Ты уверена?

- Да...

- Тогда... Покажи свою ссадину, для начала. Её нужно обработать.

- Зачем?

- Чтобы не стало хуже.

- Уже почти не болит.

- Эйлин.

- Боли правда почти нет.

- Тогда я просто посмотрю?

Он произнёс моё имя таким спокойным тоном, будто уже знал, что я всё равно уступлю. В этом было что-то унизительно простое, как будто я была книгой, страницы которой он давно пролистал. Я убрала волосы от лица. Он подошёл ближе, не коснулся меня, только посмотрел на ссадину. Я услышала, как изменилось его дыхание. Оно осталось ровным, но стало чуть тяжелее.

- Кто это сделал? - ледяным тоном произнёс он, и холод этот был уже не только в его голосе, а как будто вокруг него.

Я отвела взгляд, попытавшись спрятаться по привычке, но поняла, что мне нужен этот разговор. Сейчас. Я шумно, болезненно выдохнула. Просто скажи это.

- Мой бывший. Брэд.

Пальцы сильнее сжали чашку. На секунду побелели костяшки, а затем он поставил её на столик - медленно, почти бесшумно. Теперь имя было произнесено вслух. Настоящее. Тяжёлое. Оно осело в комнате и осталось висеть в воздухе, как дым.

- Это его ты ищешь там, за стенами? - спросил Дэмиен. - Всякий раз вздрагивая, когда смотришь в окно?

- Не ищу. Боюсь, что он найдёт меня.

- Он ударил тебя?

- Да. И далеко не в первый раз...

Я сглотнула.

- Сначала он не был таким. Знаешь... Или я просто не хотела замечать всего.

Дэмиен молчал. Я чувствовала на себе его взгляд - не оценивающий, а внимательный до неприличия, как у врача, который уже видит перелом.

- Он был внимательным. Хотел знать, где я, с кем, когда вернусь. Мне казалось, ему не всё равно, - я усмехнулась без радости.

- Оказалось, ему просто нужно было всё контролировать.

Я опустила глаза. Дэмиен не перебивал. И от этого мне почему-то становилось легче говорить.

- Сначала я даже находила это милым. Представляешь?

Я посмотрела на него.

- «Где ты?», «Когда будешь дома?», «Почему так долго не отвечаешь?» Мне казалось, что человек просто хочет знать, что со мной всё хорошо.

Я покачала головой.

- Впервые он ударил меня после ссоры. Толкнул. Я упала. Потом несколько часов извинялся на коленях, клялся, что больше никогда...

Я замолчала. Слова кончились, а вместе с ними и воздух.

- И сделал это снова, верно? - он наблюдал за мной очень внимательно.

Я кивнула.

- Снова. И снова. И снова. И всегда, по его словам, виновата была я. Я довела его. Я вела себя неправильно. Я провоцировала...

Я коснулась щеки. Под пальцами была шершавая корочка.

- Однажды ударил так, что я несколько дней не могла нормально смотреть на себя в зеркало.

Дэмиен ничего не сказал. И от этого отсутствия слов мне стало труднее, чем от любого сочувствия.

- Потом он начал запирать меня, - я сглотнула. - Один раз забрал телефон и ключи и не выпускал из квартиры несколько часов. Просто потому, что решил, будто я ему изменила.

Дэмиен медленно поставил чашку - так, чтобы не было слышно звона. И задал следующий вопрос таким тоном, будто уже знал ответ:

- И потом начались угрозы?

- Да. После того как я ушла от него. Как ты понял?

- Какие угрозы? - резко спросил он и посмотрел прямо мне в глаза.

Я не выдержала его испепеляющего взгляда - сначала посмотрела на его подбородок, потом на окно, потом снова на него.

- Разные.

Мне было тяжело продолжать, и он это видел. От этого стало ещё тяжелее.

- Что он найдёт меня. Что я не смогу от него спрятаться. Что если уйду, он сделает хуже. Что он убьёт меня...

Я сжала пальцы. Ногти впились в ладонь, это немного помогло.

- Я сначала не верила…

- А потом? - я чувствовала, как его дыхание стало жёстче.

- Потом он начал доказывать.

Я отвела взгляд к окну. Туман за стеклом всё ещё держался - как будто сон продолжался снаружи.

- Я сменила номер. Но уже через сутки он позвонил на новый.

Дэмиен не перебивал - ни разу, ни одним движением.

- Я переехала в другую квартиру. Через несколько дней он стоял возле дома.

- Откуда он узнал?

- Не знаю, - я покачала головой. - Может, через знакомых. Может, следил. Может, кто-то сказал ему. Я уже перестала понимать.

Я глубоко вдохнула и почувствовала, как воздух цепляется где-то в груди, не проходит до конца.

- Я переехала ещё раз. Потом ещё. И еще, и еще…Каждый раз я думала, что теперь всё закончилось. Каждый раз ошибалась. Он находил меня снова.

- Даже после смены телефона и места жительства, - Дэмиен не спрашивал, это было утверждение.

Я кивнула и с ужасом поняла, что киваю так, как кивают на диагноз.

- Я перестала появляться в привычных местах. Просила друзей ничего ему не говорить. Удалила социальные сети, - я нервно усмехнулась, и смех вышел хриплым.

На несколько секунд в комнате стало совсем тихо. Слышно было только, как потрескивает что-то в глубине дома - вероятно, старые трубы.

- А однажды я увидела его через дорогу от кафе.

Я почувствовала, как холодеют пальцы. Я знала, что скажу дальше, и всё равно собиралась с силами, чтобы это произнести.

- Он просто стоял, смотрел мне в глаза и улыбался. Он не подошел… Но через десять минут мне пришло сообщение: «Я всегда знаю, где ты».

Я посмотрела на Дэмиена - прямо, чтобы увидеть его реакцию, чтобы он тоже это почувствовал. Дэмиен молчал, лицо осталось спокойным, но взгляд стал жёстче, и от него вдруг повеяло тем же холодом, что и от слова «Брэд». Я увидела, как на его скуле дёрнулась мышца - один раз, коротко.

- Ты обращалась в полицию? - закономерный вопрос.

- Да... Но безрезультатно. Однажды его забрали на сутки, потом он вышел, как ни в чём ни бывало. Он единственный, очень любимый сын крайне влиятельного человека. Брэд много раз избегал закона, я далеко не единственное его правонарушение.

- А что случилось вчера?

- Вчера... - я помедлила. - Вчера он сделал это снова, на глазах у моей подруги, которую он не знает. На новой квартире, с новым телефоном.

- И ты уехала.

- Да.

- У тебя был план? Куда именно ты ехала.

- В никуда.

Я нервно рассмеялась.

- Просто села в машину, нажала на газ и поехала, выбросив телефон в окно, где-то в районе Кендал. И... Вот я здесь.

Я театрально развела руками и замолчала. Но вдруг вспомнила про свою машину. Сердце болезненно сжалось, и от ледяной чашки в руках стало невыносимо.

- Господи, - резко подняла голову. - Моя машина.

Дэмиен посмотрел на меня.

- Что с ней?

- Я оставила её там. Ночью.

Я опустила лицо в ладони, понимая, как мною овладевает страх: сначала поднимается в горле, потом забирает руки.

- Он найдёт меня снова, - почувствовала, как поднимается паника и голос сбивается. - Если он узнает номер, если кто-нибудь видел...

- Машины уже нет.

Я застыла. В комнате стало очень слышно, как я дышу.

- Что?

- Её больше нет там, где ты её оставила, Эйлин.

- Откуда ты знаешь?

- Я позаботился об этом.

- Ты забрал её?

- Не лично. Но по моей просьбе.

- Как?

- Неважно.

- Для меня важно!

Я встала - резко, так, что кресло качнулось за спиной.

- Дэмиен, ты понимаешь, что это моя машина?

- Понимаю.

- И ты просто говоришь, что забрал её?

- Да.

Я уставилась на него. Впервые я так ясно почувствовала, насколько ему это легко, как купить пачку молока. Он богат, и его возможности простирались очень далеко. Он мог убрать мою машину по щелчку, не объясняя как. Даже лично к ней не прикасаясь. А я даже не знала, чем он занимается и кто он. От этого по спине поползло что-то среднее между страхом и злостью - и злость была приятнее.

- Кто ты, мать твою, вообще такой? - тихо спросила я.

Спросила и услышала, как голос дрогнул на последнем слове.

- Я Дэмиен.

- Не смешно.

- А я и не смеюсь.

Я посмотрела на телефон возле окна - на ту самую чёрную вещь, из-за которой всё началось утром.

- Ты... Богат?

- Достаточно.

- Что значит «достаточно»?

- Достаточно, чтобы решать некоторые проблемы.

Я невольно усмехнулась.

- Некоторые?

Он промолчал. Я отвернулась к окну и обхватила себя руками - не от холода, а потому что нужно было куда-то деть руки.

- А если Брэд найдёт меня здесь?

- Не найдёт.

- Ты не можешь этого знать.

- Могу.

- Нет!

Голос. Я скорее почувствовала, чем услышала, как он сорвался.

- Он находил меня везде, Дэмиен! Я меняла номера, квартиры, работу. Я перестала общаться с половиной знакомых. Я уехала, никому не сказав куда. И всё равно он находил меня!

Я почувствовала, как глаза наполняются слезами, и разозлилась на них больше, чем на него.

- А теперь я приехала сюда на машине, которую оставила там. Он может проследить её. Может... Он может...

- Машины уже нет, это факт. Её там не было уже через час после того, как ты ушла наверх, спать.

- Но он может искать меня здесь!

- Здесь ему будет сложнее.

- «Сложнее» - не значит «невозможно»!

Дэмиен выдержал паузу, и я увидела, как он смотрит на мои руки, на то, как они трясутся. Он не сказал об этом ни слова, и именно поэтому я поняла: он заметил.

- Забудь про свою машину, Эйлин. Сейчас важнее кое-что намного серьёзнее...

Я снова посмотрела на него. Дэмиен подошёл к окну и, подняв палец к стеклу, монотонно стал отбивать тихие звуки. Он мрачно смотрел в апрельский туман, как будто там были ответы. Я следила за его пальцем - тук, тук, тук - и с каждым звуком во мне поднималось дурное предчувствие.

- Брэд никуда не исчезнет, - сказал он тихо. - Но ведь ты и сама это уже поняла?

- Да…

- Нет. Думаю, ты пока не совсем понимаешь, насколько далеко он готов зайти. - он повернулся, и его взгляд заставил меня похолодеть. - Ты - его. Он считает, что ты принадлежишь ему. Ты его личная вещь. Красивая, живая, но всё же вещь. Вещь, которую он не выпустит из своих рук, пока она хоть где-то существует. Такие парни, как он, очень не любят делить свою собственность, даже в своих тёмных фантазиях. А уж в реальности...

Я почувствовала холод в животе - медленный, тяжёлый, как будто внутрь налили воды.

- Тогда что мне делать?

Дэмиен опять отвернулся, он почти вечность молчал, глядя в окно. А потом еле слышно произнёс:

- Ты должна умереть.

Я застыла. Кажется, я даже перестала моргать.

- Что?

- Не буквально.

Он сделал паузу.

- Тебе нужно, чтобы умерла Эйлин Бирн.

Я не дышала. Слова прошли сквозь меня и оставили после себя странную пустоту, как будто из комнаты вынесли мебель.

- Для Брэда ты должна стать мёртвой.

- Ты говоришь про... Инсценировку моей смерти?

- Да.

Я нервно усмехнулась, смех вышел коротким и чужим.

- Это невозможно.

- Возможно.

- Как?

- Это уже моя забота.

- А если нас поймают?

- Не поймают.

- Откуда такая уверенность?

- Потому что я знаю, что делаю.

Я смотрела на него и чувствовала одновременно страх и что-то похожее на неверие.

- Почему просто не посадить Брэда?

Дэмиен нахмурился.

- Потому что это гораздо сложнее.

- Но он избивал меня.

- Я знаю.

- Преследовал.

- Знаю.

- Угрожал.

- Знаю.

- Тогда почему именно я? Почему должна исчезать я? Я, а не он? - я отчаянно схватила руками голову, пытаясь сделать вдох.

Он ответил не сразу. Я видела, что он подбирает слова, не чтобы смягчить, а чтобы не соврать.

- Потому что у Брэда есть отец. Связи. Деньги. Люди, которые смогут защищать его интересы. И даже если его удастся посадить, ты не получишь гарантии, что после этого он не найдёт способ добраться до тебя.

Я молчала.

- Судебная система может наказать человека, - продолжил он. - Но она не может гарантировать, что ты никогда больше не увидишь его.

- А ты можешь?

- Я могу сделать так, чтобы он перестал тебя искать. Убрав тебя из его мира. Нет любимой вещи - нет интереса к ней.

От этих слов у меня по спине прошёл холод. Я почувствовала, как лицо делается каменным, - не от обиды, а чтобы не расплакаться прямо здесь.

- То есть... Проще убрать меня.

- Проще сделать так, чтобы тебя больше не существовало для него. Иногда самый безопасный способ остаться в живых - позволить другим считать тебя мёртвой.

Я замерла. Он выдержал мой взгляд.

- Ты - самое простое звено в этой истории.

Мне стало больно. И я даже успела удивиться, что эти слова всё ещё способны причинять боль.

- Спасибо.

- Я не говорю, что твоя жизнь ничего не стоит.

Он говорил совершенно спокойно, и от этого спокойствия хотелось кричать.

- Ты должна перестать быть доступной для человека, который использует любые, законные и незаконные способы, чтобы тебя найти.

Я отвернулась. Он был прав - и от этого хотелось плакать ещё сильнее.

- А мои друзья?

Дэмиен замолчал. И вот эта пауза мне не понравилась больше всего.

- Что будет с ними? - прошептала я, с надеждой глядя на него.

- Им придется смириться, что тебя не стало.

Я закрыла глаза. За веками сразу встали лица - Рокс, её кухня, её вечное «ну ты и дура, Эйлин», сказанное с любовью.

- Нет. Я не могу!

- Эйлин...

- Нет!

Я покачала головой.

- Я не смогу так поступить с ними! Я не могу исчезнуть для них.

- Если они будут знать правду, риск возрастёт.

- Они никогда не предадут меня, не скажут ему…

- Я не говорю, что предадут.

Он подошёл к окну, и голос его стал почти родительским, как у человека, который терпеливо пытается объяснить плачущему ребёнку, как устроен этот большой мир.

- Эйлин, человек может выдать информацию случайно. В разговоре. В переписке. Через третьего человека. Ты не сможешь контролировать это.

Я почувствовала слёзы на щеках - они шли сами, без разрешения, и я не стала их вытирать.

- Моя лучшая подруга будет думать, что я умерла?

- Да.

- Она же будет страдать!

- Да.

- И ты говоришь это так спокойно?

Он повернулся ко мне.

- Потому что если ты хочешь жить, кто-то должен признать факт, который тебе сейчас очень больно принять.

Я отвернулась. Мне хотелось ненавидеть его за эти слова, но я знала, что он говорит не из жестокости. Он просто не позволял мне спрятаться от цены.

- Я даже не попрощалась с Рокс, - прошептала я. И тут же услышала, как это жалко звучит.

- Именно поэтому у тебя будет время.

Я посмотрела на него.

- Время?

- Два месяца.

- На что?

- Чтобы привыкнуть к мысли, что прежняя жизнь закончилась.

Я медленно выдохнула. Два месяца. Это звучало как срок, как приговор.

- И что потом?

- Потом ты получишь новую жизнь.

Я подняла глаза.

- Какую?

Дэмиен сел напротив меня.

- Новые документы.

Я молчала.

- Новую биографию.

Моё сердце забилось сильнее.

- Новое имя, если захочешь.

Он продолжил:

- Квартиру в другом месте. Деньги на первое время. Возможность начать всё с нуля.

Я смотрела на него, не в силах поверить. В голове было пусто и в то же время шумно.

- И ты действительно можешь всё это устроить? Для меня?

- Да.

- Почему?

- Потому что могу.

- Ты всё время отвечаешь так.

- Потому что это правда.

Я нервно усмехнулась.

- Ты понимаешь, что это звучит как полное безумие?

- Понимаю.

- А если я решу, что ты просто хочешь заманить меня сюда?

- Ты имеешь право так думать.

Я болезненно рассмеялась, сжав пальцами виски. Дэмиен сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила. Он остановился. Я увидела, как его взгляд на мгновение опустился на мою руку, будто он заметил, что я дрожу, - и как он тут же убрал его.

- Ты мне не доверяешь.

Я горько рассмеялась в потолок.

- Не доверяю?! Ты серьезно?! Да я тебя вообще не знаю! Совсем! Не знаю о тебе ровным счётом ничего! Но я же вываливаю тебе подробности своей жизни.

Я начала задыхаться. Воздуха хватало, но он был не тот.

- Справедливо, - он улыбнулся.

- Ты носишь маску. У тебя огромный дом посреди неизвестно где. Ты сначала сказал, что у тебя нет телефона, а теперь у тебя он есть. Ты забрал мою машину. Ты обещаешь мне новую жизнь, новую личность и новые документы! И не объясняешь ничего!

Я покачала головой. Слова шли сами, быстрее, чем я успевала их проверять.

- И как после всего этого я могу тебе доверять?

Он смотрел на меня спокойно и, что хуже всего, без обиды.

- Никак.

Я замерла.

- Пока не должна.

Он говорил так просто, что это почти успокаивало:

- Доверие нельзя потребовать, Эйлин.

Я опустила взгляд.

- Тогда что ты хочешь от меня?

- Чтобы ты выжила.

Я помолчала и опять отхлебнула уже совершенно ледяной кофе. Он стал чертовски горьким, но горечь почему-то помогла.

- Ну а как насчёт тебя? - я слабо улыбнулась, поднялась, медленно подошла к нему и посмотрела ему прямо в глаза.

Он был высоким - на голову выше, - а я смотрела изо всех сил в его синие глаза в прорезях холодной маски и пыталась его понять. Но никак не могла. Чем дольше я смотрела, тем сильнее мне казалось, что я никогда так не смогу разгадать тайну этой синевы.

- Зачем это тебе, Дэмиен? Скучно? Хочется понаблюдать, как закончится история загнанной девчонки? Или поиграть в Бога?

Он смотрел на меня неотрывно, казалось, просто с интересом изучал, а не пытался придумать ответ на мой вопрос. И от этого мне стало неуютно так, как не было даже в лесу из сна.

- Я делаю это, в том числе, и для себя, - он улыбнулся и сделал шаг ближе. - Это контракт, Эйлин.

- Что? - я вздрогнула.

- Контракт, - произнёс он ещё раз, по буквам. - Между нами будет чётко прописанная договорённость, которую нельзя нарушить. По истечении обозначенного времени и выполненных условий ты получишь новую жизнь далеко отсюда.

- Каких условий? - я вдруг поняла, как пискнул мой голос, и от этого писка захотелось исчезнуть. - Что я должна буду делать?

- Быть моей подругой.

Я нахмурилась. Внутри всё напряглось, как перед подвохом.

- Что это значит?

- Ты должна составлять мне компанию, Эйлин. Быть мне другом в беседе, времяпрепровождении, развлечениях...

- Каких развлечениях? Я не буду делать всякие...

Я почувствовала, как щёки начинают гореть раньше, чем он договорил.

- Ничего такого делать и не придётся. Абсолютно дружеское проживание под одной крышей. Прогулки, чтение, беседа, ответы на вопросы. Всё то, что делает друзей друзьями...

- И всё?

- И будут чёткие условия: между нами возможны только такие отношения.

Он выдержал паузу. Я поймала себя на том, что жду продолжения с задержанным дыханием, и разозлилась на себя.

- Между нами не может быть секса.

Я почувствовала, как лицо вспыхивает, до самой шеи.

- И романтических отношений.

Я кивнула, и кивок вышел слишком быстрым.

- Любая попытка с моей или твоей стороны перейти эту границу прекращает действие договора. Аннулирует его.

Я молчала. Я смотрела на его маску и чувствовала, как сильно бьётся сердце.

- Я не хочу, чтобы помощь превратилась в долг. Два месяца без каких-либо перспектив, и мы расходимся. Навсегда. И ты исчезнешь. В прямом и переносном смысле этого слова. Ах да... Перед тем как уйти, у тебя будет одно желание. Всего одно. Ты сможешь потребовать всё, что я физически и материально смогу выполнить. Кроме того, чтобы остаться со мной, в этом доме. Деньги - да. Помощь для кого-то - да. Попросишь - я сделаю. Желание возможно ровно до того момента, как в последний раз твоя нога пересечёт порог этого дома.

- И это всё?

- Да.

- Значит, просто не влюбляться и не пытаться переспать. - выдохнула я, и голос предательски дёрнулся на слове «влюбляться».

- Никаких проявлений с моей или твоей стороны.

- Ну что ж. Звучит очень просто.

Я тут же пожалела, что произнесла это вслух.

- Согласен.

Он не улыбнулся, не поддел меня - и от этого мне стало ещё хуже, будто я сказала лишнее вслух при чужих.

- Но что ты получаешь от этого, Дэмиен?

- Общение. Друга на время. Я никогда ни с кем не жил под одной крышей. У меня нет настоящего друга. Мне просто интересно, как это. Я не люблю людей, и они не любят меня. Иногда хочется примерить жизнь обычного человека, у которого есть друг, есть кто-то по соседству каждый день.

Я смотрела на него и не понимала: то ли он шутит, то ли говорит абсолютно серьёзно. Похоже, серьёзно.

- Почему просто не выйти и не завести реального друга? Подругу?…

- Боюсь, мисс Бирн, это не для меня, - он провёл пальцем по краю маски. - А двух месяцев мне будет вполне достаточно. Попробую, как это бывает, и буду жить дальше своей прежней жизнью.

Мы смотрели друг на друга, он был в дюйме от меня, склоняя свою маску, глядя на моё поднятое к нему лицо. Я слышала своё сердце и ненавидела, что он тоже может его слышать.

- Ну как, Эйлин, ты готова?

- А что, если я сейчас откажусь?

- Ты просто уедешь. Ты не пленница тут.

Я смотрела на него не мигая, пытаясь понять, что он думает.

- Ты не удержишь меня?

- Нет.

- Не заставишь остаться?

- Нет.

- Почему контракт такой? Почему два месяца?

- Потому что тебе нужен не только шанс исчезнуть. Тебе нужно место, где ты сможешь пережить переход от одной жизни к другой. И мне тоже этот срок подходит... По личным, вышеперечисленным причинам. Поэтому два месяца ты будешь жить здесь.

Я сглотнула. Во рту пересохло.

- С тобой...

- Со мной.

- А после двух месяцев?

- Эйлин Бирн умрёт.

Мне стало холодно. Я обхватила себя руками и только сейчас заметила, что стою у окна, а туман снаружи и не думал расходиться.

В отражении стекла я увидела, как он подошёл сзади, уверенно, одним движением, развернул меня за плечи к себе, он был так близко, и посмотрел мне прямо в глаза.

- А ты останешься в живых, Эйлин. Ты! Только ты! Но ты уже не будешь той женщиной, которая боится дышать, делая шаг вперёд, потому что позади её всякий раз нагнетает её личный Ад. Вот, что действительно имеет значение!

Я смотрела на него и чувствовала, как слёзы, обжигая, стекают по шее, как намок воротник хлопковой рубашки. Я опустила взгляд. Перед глазами возникли лица друзей. Квартира. Моя чашка на кухне. Пальто, оставленное на спинке стула Нэлл. Моя старая жизнь. Всё, что ещё вчера казалось обычным, теперь вдруг стало чем-то почти недостижимым. Я подумала, что никогда больше не увижу, как Рокс красит губы перед зеркалом, никогда не услышу, как в трубке шумит её кухня. Я поняла, что если соглашусь, мне придётся похоронить не только своё имя. Мне придётся похоронить девушку, которой я была.

И всё же... Если я не соглашусь, Брэд может найти меня. А я больше не хотела жить, постоянно ожидая, когда за дверью снова раздастся его голос. Я вспомнила, как вздрагивала от чужих шагов в подъезде, как проверяла замок трижды за вечер, - и поняла, что цена уже заплачена, просто раньше.

Я медленно подняла глаза.

- Хорошо.

Дэмиен не шелохнулся. Ни удивления, ни торжества - только внимательный, чуть отстранённый взгляд.

- Это значит «да»?

Я кивнула.

- Да.

Он протянул руку. Я долго смотрела на его ладонь, на длинные пальцы с веснушками, на спокойную линию, и в какой-то момент поняла, что тяну время. Потом осторожно вложила свою. Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки лишь на мгновение, тёплые, спокойные. Почему вдруг это электричеством отдалось где-то внизу живота? Я резко отпустила руку, и на коже осталось тепло его пальцев, от которого захотелось спрятать руку в рукав, спрятаться самой.

- Позже я дам тебе полный текст контракта, - сказал он. - Прочитаешь всё сама. Если что-то не понравится - обсудим.

- Хорошо.

Он снова взял чашку кофе. Я осталась сидеть в кресле. Ноги были ватными, и я боялась, что если встану, то выдам себя.

За окном начал барабанить дождь. Где-то далеко существовал прежний мир: мои друзья, моя квартира, моя работа, моя машина, моё имя, моя жизнь. А здесь, в старом доме парня в белой фарфоровой маске, мне предложили умереть, не по-настоящему, но достаточно, чтобы Эйлин Бирн больше никогда не смогла вернуться.

Мне было страшно. До дрожи. Я не доверяла Дэмиену, не знала, кто он, не знала, почему он решил мне помочь, не знала, какую цену мне ещё придётся заплатить. Но впервые за много месяцев страх стоял рядом с чем-то другим. С надеждой. И, как бы сильно мне ни хотелось отрицать очевидное, именно за эту надежду я только что согласилась похоронить свою прежнюю жизнь.

Глава 4

- Если не против, я хотела бы подняться к себе. Какая комната предназначается для меня?Его взгляд стал тяжелее, словно он взвешивал не мои слова, а саму мою душу на своих ладонях.

- Я думаю предоставить тебе вторую главную спальню. Она в разы больше и, я уверен, тебе понравится.

- Моя нынешняя комната меня вполне устраивает, - сухо выпалила я, и в голосе сама собой проступила нотка вызова, которой я от себя не ждала.

- Но она для гостей и сильно меньше, - он не повысил голоса, лишь с интересом следил за мной.

- Поверь, - я усмехнулась, и усмешка вышла горькой, - твоя маленькая гостевая комната - самое огромное жильё за всю мою жизнь. Я останусь, пожалуй, в ней. Если позволишь.

Он отступил на полшага, и напряжение в воздухе хоть немного спало, хотя смотреть на меня он не перестал.

- Если ты так хочешь.

- Тогда я, пожалуй, пойду…

- Не смею задерживать, Эйлин. Ближе к вечеру я принесу тебе договор.

- Хорошо. - Я тихо кивнула, чувствуя, как подкашиваются ноги. - И спасибо за завтрак.

- Не за что.

Его красивые губы под фарфором едва заметно изогнулись. Маска закрывала лоб и нос, рот оставался живым, и от этой неправильной, почти неприличной живости на неподвижном лице мне стало жарче, чем от его вежливости. Его синие глаза не отпускали ни на секунду.

- Да, кстати… Я могу поблагодарить Гленду за завтрак, лично?

- Вполне. Она, скорее всего, на кухне.

- Хорошо, - я растерянно обвела взглядом холл, пытаясь сориентироваться в доме, который уже обещал стать моим на шестьдесят дней и оттого казался ещё более чужим. - А кухня находится…

- За лестницей, прямо и налево.

- Поняла.

Я направилась к лестнице, чувствуя его взгляд спиной, как физическое давление.

- Да, Эйлин…

Я резко обернулась.

- Я хотел спросить вот что... Для договора мне желательно хоть примерно знать о твоих планах. Где ты хочешь жить? Любую точку мира я не смогу тебе предоставить.

- Любая и не нужна. Просто подальше отсюда. Там, где этот ублюдок меня не найдет. С минимальными шансами.

- Юг Франции подойдет?

- Что? - я запнулась, пытаясь понять услышанное.

- Прованс.

- Я понимаю. Я… Я просто… Господи, - я пыталась подобрать слова, но не могла. - Я согласна… Наверное. Мне не принципиально, где, лишь бы подальше отсюда. Если ты это можешь…

- Могу.

- Тогда… Хорошо…

Он немного помолчал.

- Принято. Что ж… Не смею задерживать, Эйлин.

Он мягко улыбнулся. Мне всё казалось, что он хочет сказать ещё что-то, да только слова застревали у него в горле. Я пошла к лестнице, плохо понимая, что именно я сейчас услышала. Франция. У меня стучало в висках. Коридор за лестницей оказался узким, стены его были увешаны старинными портретами с безучастными глазами, и опять никаких зеркал, я снова поймала себя на этой мысли. Это явно не было случайностью.

Из-за двери доносился лёгкий напев и звон посуды. Я отворила её и увидела Гленду у огромного деревянного стола: она натирала хрустальные бокалы белоснежным хлопковым полотенцем. Увидев меня, вздрогнула, выронила бокал и тут же ловко поймала его на лету.

- Ах, это вы… Эйлин… - карие глаза, полные доброты и любопытства, принялись изучать меня с тем жадным вниманием, от которого хочется одновременно улыбнуться и застегнуться на все пуговицы.

- Да, Гленда. Я не смею вас отвлекать от ваших дел, просто хотела поблагодарить вас за завтрак. Тосты получились невероятные.

Она смущённо отмахнулась, словно отгоняя назойливую муху.

- Да что вы, мисс… Простите, Эйлин. Это же сущие пустяки. Моя повседневная рутина.

- Нет, правда! А про яичницу я вообще молчу. Мне кажется, это самый вкусный завтрак в моей жизни. Я не ела более суток, вы меня просто спасли своей стряпнёй.

Гленда рассмеялась звонко, заразительно, обхватив ладонями свои краснеющие щёки.

- Нет, ну вы точно два сапога пара с Дэми. Если его пинками не загнать за стол, он ещё, чего доброго, упадёт в голодном обмороке.

- С кем?…

- Ох… Извините. С Дэмиеном. Мистером Уолшем, - она виновато потёрла себе лоб. - Всё время себя ругаю за это. Фамильярность никого не красит, знаете ли. Но мистер Уолш против любых официальностей, его абсолютно устраивает, что я Глен, а он Дэм, Дэми. И, честно говоря, о нём я не привыкла говорить с кем-то ещё, кроме него самого, поэтому давно перестала думать о рамках приличия. В классической семье такого статуса, если бы я назвала хозяина по имени, да ещё и в уменьшительной форме, ох… меня бы давно выставили с волчьим билетом. Но тут далеко не классический случай. Всё, что посчитает неприемлемым любой другой шотландский лэрд, мистер Уолш охотно и нарочно привносит в свою жизнь.

- Значит, Дэм… - я провела пальцем по холодной гладкой фактуре старинного стола, старше нас обеих, и имя легло на язык слишком легко, ласково и опасно, так что я тут же убрала руку, будто дерево могло услышать мои мысли.

- Простите, Эйлин. Но, увидев вас, я чуть поднос не уронила от удивления. Вы единственный человек, кроме меня и Артура, кто извне появился в этом доме. Это… как своими глазами увидеть привидение и убедиться, что оно умеет есть тосты. Как вы тут очутились?

Голос её перешёл почти на шёпот, и она с жадным интересом рассматривала мои глаза. Я посмотрела на свою ладонь, нервно теребя кожу, содранную у большого пальца за два часа апрельской дороги, и попыталась сочинить хоть что-то правдоподобное, чего не существовало.

- О-о… Это долгая, и не очень приятная история.

- Глен, ты своим любопытством окончательно смутила мою знакомую.

Бархатный голос прозвучал сзади так спокойно, будто он стоял там всегда, и присутствие его заполнило кухню плотнее, чем запах масла. Дэмиен не повысил тона и не сделал шага к столу, однако комната сразу стала теснее.

- Она будет жить тут, - он указал пальцем вниз, - в этом самом доме, на протяжении двух месяцев. По личным обстоятельствам. И это не предмет для сплетен или расспросов.

- Боже, нет! Простите! Я ничего такого и не думала. Просто удивилась новой гостье, - всполошилась Гленда, и любопытство её было не злое, отчего врать становилось почему-то труднее.

- Я правда появилась тут слишком внезапно, - смущённо согласилась я, потирая за ухом.

- Значит, Эйлин, мы ещё не раз увидимся, - Гленда широко улыбнулась мне и быстрым, одобряющим взглядом глянула на Дэмиена.

- Конечно! Но сейчас вынуждена вас покинуть. Гленда, я рада знакомству, - я кротко улыбнулась добродушной женщине и повернулась к нему так резко, будто резкость могла заменить храбрость. - Дэмиен.

Я посмотрела в его синие глаза ровно столько, сколько нужно, чтобы это не было бегством. Он кивнул, не отрывая взгляда. Я ушла первой.

Тишина в коридоре стала такой оглушительной, что мне сделалось не по себе, и я уже почти дошла до лестницы, когда голос Гленды догнал меня, приглушённый дверью и совершенно отчётливый.

- Она очень красивая, Дэм. Твоя новая знакомая. Очень. Поэтому я тебя прекрасно понимаю, парень…

- Господи, Глен! - тон у него стал как у бунтующего подростка, к которому в комнату вошли без разрешения. - Ну а это тут при чём?

- А ты мне ещё скажи, что ни при чём. Ты играешь с огнём, сынок. Просто помни об этом.

Я почувствовала, как кожу обдало жаром. Чёрт. Иди в комнату и не высовывайся: тебе и так надо привести мысли в порядок, а не подслушивать, какая ты красивая для человека, который не показывает лица.

Я поднялась обратно, закрыла дверь и по инерции оставила ключ в скважине. Спина легла на отполированное холодное дерево.

Два месяца с ним, в этом доме. Потом Франция? Как это все сложно… Мило улыбаться, когда получится, быть сносным собеседником и товарищем в ежедневной рутине, находиться рядом и не переходить черту, а потом - новая жизнь. Да, ради этого стоило постараться. Тем более условия, если вынуть из них страх, были чертовски просты: ты просто не влюбляешься в странного парня в маске. Да и зачем мне это?

Сама мысль о том, что я могу в него влюбиться, была настолько нелепой… Я больше не хотела любви, никакой и ни к кому, и если быть совсем честной, уже не верила, что она вообще существует. Все немногочисленные мужчины, что случились в моей жизни к двадцати пяти годам, были жалкой попыткой побега от одиночества, лишь способом заполнить удушающую пустоту, но я всегда была одинока даже в отношениях, которые в конечном счёте превращались в одно горькое разочарование. А последние преподали самый жестокий урок: безобидное желание не ночевать в пустой комнате, привело к последствиям, от которых до сих пор ныли рёбра. Брэд выжег меня изнутри. Он отбил всякое желание влюбиться в кого-то ещё раз, и отбил не метафорой, а руками.

Я подошла к старинному зеркалу. Оно было кривоватым, с тёмным пятном в углу, но честное. Худое лицо с глубоко залегшими тенями под глазами смотрело на меня с мольбой.

Нет. Я вырвусь отсюда и уеду. Я пойду на всё: подпишу любой договор, хоть с самим Дьяволом, схвачусь за любые условия, уеду во Францию, да хоть на Юпитер… Чтобы получить новый шанс, новую жизнь, чтобы быть подальше отсюда и никогда не оглядываться, никогда больше не бояться шагов на лестнице.

Я вытерла большим пальцем скатившуюся слезу.

- Ты будешь в порядке, - сказала я отражению, потому что счастье обещать было откровенным враньем, а «в порядке» звучало в моём случае сомнительно, но хотя бы сносно.

Рюкзак лежал на расписном золотистом кресле у окна, и кресло это стоило больше, чем всё, что я когда-либо носила на себе. Я отнесла его к кровати и вытряхнула содержимое, чтобы понять, что я взяла с собой в спешке. Бордовый старый свитер, белая майка, короткие джинсовые шорты, запасная пара белых хлопковых носков к тем, что вчера прошли грязь от заглохшей машины до дома Дэмиена, ещё джинсы, белая футболка и куртка, в которых я оказалась тут, и убитые слякотью кроссовки. Не густо: севшие после стирки джинсы и старое барахло со времён университета.

Я озадаченно посмотрела на одежду и быстро стянула с себя белую рубашку и пижамные штаны. Ткань пахла не мной, а домом: мылом, старым деревом и едва заметно им самим, что я отметила и тут же разозлилась на себя за то, что отметила. В зеркале стояла девушка, которую я знала и которая мне всегда нравилась, и это не было самовлюблённым взглядом на собственное отражение, а просто фактом, как рост или акцент. На меня смотрела молодая женщина с большими серыми глазами, обрамлёнными длинными ресницами, маленьким аккуратным носом, красивыми губами, длинными вьющимися золотисто-русыми волосами до пояса, после ночи больше похожими на колтун, чем на гриву. Стройное тело, высокая грудь, тонкая талия, красивая линия бёдер, ровные точёные ноги. Я была красива, и Брэд этот факт не отменил. Он только расписался на нём очередными следами своей одержимости.

Я провела пальцами по ключицам. Там проступили два синяка, и ещё один темнел под левым ребром, вчера они ещё прятались, а сегодня проявились в полной мере.

- Чёртов ублюдок...

Я мрачно осмотрела своё тело, быстро схватила бордовый свитер, носки и джинсы, переоделась и плюхнулась на кровать. Голова гудела так, будто я до сих пор тряслась в пустом «Фиате», и мне хотелось немного поспать. Вечером Дэмиен обещал принести договор, но сейчас я не хотела думать ни о каких бумагах. Я просто пыталась привыкнуть к новым реалиям, которые уже стояли в дверях и ждали, когда я перестану делать вид, что могу их не впускать.

Сон пришёл кусками, и ни в одном из них я не была в безопасности: в первом я снова вела пустой «Фиат» по ночной дороге и никак не могла найти руль, хотя руки мои лежали на нём и чувствовали холод пластика, а во втором Гленда называла его нежно Дэми, пока он пил кофе у окна с французским пейзажем, он смотрел на меня своими гипнотизирующими глазами и с неизменной ироничной ухмылкой. Я проснулась от стука раньше, чем успела понять, который из этих снов пугал меня больше.

Стучали не громко и не робко: два удара, пауза, третий, и за окном уже синело, потому что апрельский вечер в этом доме наступал рано и без спроса, не спрашивая, готова ли гостья к бумагам, которые обещали ей смерть и новую жизнь на одном и том же листе.

- Войдите, - сказала я.

Он не вошёл.

Дверь открылась ровно на ширину папки, и Дэмиен остался на пороге, на нём был всё тот же тёмно-зелёный свитер и серые джинсы, что были утром. За порог он не шагнул, и я это увидела. В голове вдруг повис вопрос: почему? Он уважал мои границы? Или потому что рядом со входом висело зеркало? Почему я вдруг подумала о зеркале?…

- Договор, - сказал он. - Изучай. Править будем по твоим пометкам. Подписывать сейчас не нужно.

- О-о, ты невероятно мил, - заметила я.

- Я ещё даже не начинал быть милым. Так что сможешь попрактиковать свою язвительность ближайшие 60 дней.

- А я ещё не подписала срок, - ответила я, и уголок его рта дрогнул в дьявольской улыбке, что было признанием, что удар дошёл.

Он протянул папку так, чтобы мне пришлось встать. Я встала. Пальцы на секунду встретились на картоне, его оказались тёплые, а мои дрожали, и этого мгновения хватило, чтобы лицо вспыхнуло.

- Если что-то будет неясно, я в библиотеке. До десяти.

- А после десяти ты… Превращаешься в тыкву?

- После десяти я не обязан объяснять тебе пункты, которые ты можешь прочесть сама.

- Этой ночью ты уверял меня, что, если мне что-то понадобится, ты весь к моим услугам в любое время… - Завязывай, Эл, пускай идёт, а ты читай договор.

- Да. Можешь приходить и общаться на отвлечённые темы. Но обсуждать пункты договора после десяти я не имею никакого желания, уж прости.

Он лениво отвернулся и закрыл дверь сам, аккуратно, не хлопнув, и я постояла с папкой, чувствуя, как горит лицо. Мать твою… Как же меня раздражала его ироничная пуленепробиваемость.

Я не пошла в библиотеку сразу. Сначала села к окну, потому что бумага, на которой стояло моё имя, заслуживала того, чтобы её прочли без свидетеля.

На первой странице было напечатано:

«ЭЙЛИН БИРН.»

Ниже, тем же чёрным, без гербов и без всякой показухи:

«ДЭМИЕН КРИСТОФЕР УОЛШ.»

Я знала, как его зовут, уже почти сутки, но видеть имя напечатанным на официальном документе оказалось почему-то страшнее, чем услышать его вслух, потому что сказанное можно забыть, а напечатанное лежит и смотрит.

Бумага была плотная, шрифт сухой, нумерация аккуратная, и ни одной печати, ни одного «лэрда» в шапке, словно он нарочно отказался от всего, чем богатые люди обычно прячут капкан в красивую рамку. Здесь рамки не было. Здесь была сделка, и от этой честности мне стало не легче, а точнее страшно.

Пункт первый назначал срок в шестьдесят календарных дней и обещал, что после этого договор прекратит своё действие сам, без мольбы, без продления и без его права сказать, что мне ещё рано уезжать. Я перечитала эти строки дважды, потому что конец, прописанный раньше начала, нравился мне больше, чем его глаза, и я даже усмехнулась в пустую комнату, как человек, которому впервые за долгое время показали дверь не для того, чтобы выгнать, а для того, чтобы она существовала.

Дальше шло совместное проживание: отдельная спальня, общие комнаты, библиотека, сад, кухня и всё, что не обозначено как его личная территория.

Безопасность и конфиденциальность я прочла медленнее. Он обязывался не раскрывать никому, что я в доме, не сообщать, что я жива, и не передавать ничего, по чему меня можно найти. Я, в свою очередь, молчала о его имени, адресе и об обстоятельствах соглашения. Это уже было похоже на настоящую сделку, не на чудесное спасение и не на сказку. Он покупал тишину, и тишина эта стоила ему дороже, чем мне пока было понятно.

Потом я перевернула страницу и остановилась.

Пункт четвёртый назывался так, что я прочла заголовок трижды, прежде чем позволила себе поверить глазам. Инсценировка смерти. Не переезд, не смена телефона, не ещё одна квартира, из которой меня всё равно вытащат за волосы. Смерть. Согласно бумаге, он брал на себя организацию и расходы, а сведения о моей гибели должны были стать достаточными для того, чтобы меня перестали искать среди живых. Эйлин Бирн должна была умереть. Я медленно сглотнула, и горло отозвалось так, будто имя уже начало от меня отделяться, хотя рука ещё не коснулась подписи.

Я не стала читать это в одиночестве до конца. Некоторые строки нельзя оставлять без свидетеля, иначе потом он скажет, что ты сама всё поняла неправильно, а я уже один раз поверила мужчине на слово и до сих пор носила его подпись на рёбрах. Я взяла папку и спустилась в библиотеку, пока не пробило десять и пока у меня ещё хватало сил, чтобы задавать вопросы вслух.

Он сидел у камина, в левой руке у него была старая книга, название которой я не видела, он сам расслабленно развалился в кресле, закинув одно колено на подлокотник, правая рука спокойно висела почти до самого пола, в ней он держал бокал с чем-то коричневым, поблёскивающим в дрожащих отблесках огня. Маска в огне выглядела ещё белее, трещины на ней переливались золотым, красивые губы в уже привычной улыбке, и я нарочно смотрела ему в глаза, а не на губы, хотя губы уже успели стать отдельной проблемой, о которой договор, как выяснилось через два пункта, тоже знал.

- Ты действительно собираешься это сделать? - спросила я, не садясь, держа папку так, будто она могла укусить.

- Именно это я тебе и предложил.

- Не спрятать. Не увезти. Убить на бумаге.

- Да.

Я опустилась в кресло напротив, потому что стоять и обсуждать собственную смерть было уже слишком похоже на театр, а театра мне на сегодня хватило у Гленды.

- Хочешь? - он расслабленно поднял бокал с содержимым и кивнул в его сторону. - Я пью ром с колой. Но ты можешь выбрать что-то другое, на свой вкус.

- Хочешь сказать, лэрд пьёт ром с колой? Ты в своём уме?

- О-о, нет! - он наигранно ужаснулся и схватился рукой за сердце. - Я не знал, что лэрду нельзя пить ром с колой. Что теперь будет? Я умру?

- Судя по всему, умру тут только я… И нет, спасибо! Мне и на трезвую голову с этим не разобраться, - мрачно процедила я и вернулась к чтению.

- Хочешь просто колы? - он, улыбаясь, отхлебнул из бокала, не сводя с меня изучающих глаз.

- Какого?… Дэмиен. Ты относишься к своему предложению как к шутке? И… И… На хрена ты пьешь колу? Тебе положено пить выдержанный виски… и что там ещё? Скотч? Хотя бы шотландское пиво. Но кола?

- Угу, мисс Бирн. А ещё мне неплохо было бы носить килт и говорить на гэльском. Разочарована? - он игриво облизнул губы, его явно забавляло то, как я нервничаю.

- Хотя… Знаешь что? - выпалила я. - Давай сюда свою колу!

Он пожал плечами, взял чистый пустой бокал на столике рядом, открыл новую банку колы с характерным пшиком и налил пенящуюся жидкость в бокал, который затем протянул мне. Я отхлебнула, пытаясь остудить мысли, и вернулась к чтению бумаг.

Новая личность шла следом, и строки эти я читала уже при нём, вслух не всё, только то, что не помещалось в молчание. Новое имя, новая дата и место рождения, новая биография, документы, с которыми можно жить, не оглядываясь на Ливерпуль. Я провела пальцем по строчке и почувствовала странное, почти телесное неудобство, будто читала свидетельство о смерти человека, которым сама ещё являлась.

- То есть Эйлин Бирн больше не существует?

- Для тех, кто будет её искать, - да.

- А для меня?

- Для тебя она кончится в тот день, когда ты сама решишь, что кончилась. Бумага этого не сделает раньше подписи.

Я ничего не ответила. Просто тихо встала и направилась к узкой лестнице, которая вела на второй этаж библиотеки. Я села на нижние ступеньки и опять принялась читать.

Пункт о стране я перечитала при нём целиком, уже зная, что он смотрит не в бумагу, а на то, как я читаю. По окончании срока он обязывался обеспечить переезд во Францию в небольшой дом, пригодный для жизни, с мебелью, техникой и тем, без чего человек в первую ночь чувствует себя не жильцом, а беженцем. Не его викторианский особняк, лишь небольшой дом. Место, которое можно назвать своим, и от этого мне стало теплее, чем от любого обещания океана за окном.

- Небольшой? - переспросила я.

- Именно так. - он подошёл ко мне и сел рядом, на пол.

- То есть ты не собираешься купить мне пентхаус с видом на океан?

- Нет.

Я впервые за несколько минут улыбнулась по-настоящему, не горько и не для защиты.

- Как жаль.

Я нарочито театрально вздохнула.

- Ты должна начать новую жизнь, в безопасном месте. Роскошь не равна безопасности. Я продумываю план, который укроет тебя от него.

Я ничего не ответила, потому что плохо понимала, как это работает.

Дальше деньги. Единовременная сумма на первые два месяца: еда, транспорт, быт, и после передачи этой суммы он не нёс обязательств по моему дальнейшему содержанию, кроме того, что прямо написано в договоре. Я задержалась на цифре. Нулей было не столько, чтобы купить себе другую биографию до конца дней, но достаточно, чтобы женщина с университетским барахлом в рюкзаке на секунду потеряла голос.

- Здесь больше, чем я когда-либо держала сразу.

- Я знаю.

- А потом всё?

- Потом всё.

- Ты не будешь платить за мою жизнь?

- Нет. Дом будет твой. Но содержать ты себя будешь сама.

- Оплата за еду?

- Нет.

- Если я потрачу эти деньги за две недели?

- Это будет твоя проблема.

Я посмотрела на него, и лицо опять вспыхнуло, уже не от цифры, а от того, как спокойно он отказывался быть моим содержанием, будто заранее знал, что жалость я приму хуже, чем голод.

- Как романтично.

- Мы ведь договорились, что романтики не будет.

Я едва заметно усмехнулась и перелистнула страницу, мне нравилось, что он выполняет свою часть сделки, а я смогу позаботиться о себе сама.

Там было написано то, из-за чего я и спустилась, хотя поняла это только сейчас. Все его обязательства по документам, жилью и деньгам возникали не после шестидесяти дней, не после моей бумажной смерти и не после того, как я отработаю компаньонку до последнего ужина. Они возникали в момент подписи. Женщина, которая придёт на смену Эйлин Бирн, начинала существовать в ту секунду, когда моя рука коснётся бумаги, и именно это, а не смерть и не квартира, испугало меня сильнее всего.

- Значит, как только я подпишу, ты начинаешь всё это делать?

- Да.

- Даже если завтра я передумаю?

- Если ты расторгнешь договор до завершения срока, последствия определены в следующем разделе.

Конечно. У него на всё был пункт. Я снова посмотрела на страницу и подумала, что новая жизнь пугает не потому, что её может не быть, а потому что после неё уже нельзя будет винить в своём одиночестве ни его, ни Брэда, ни этот дом.

Совместное времяпрепровождение я прочла почти со смехом. Ужинать, разговаривать, гулять, смотреть фильмы, играть в шахматы, быть друг другу компанией.

- Формулировка звучит так, будто я подписываюсь на двухмесячный отпуск с очень странным человеком, - сказала ему это вслух, черт.

- Формулировка тебе не нравится? - спросил он.

- Она звучит так, будто ты боишься, что без пункта я просто запрусь в гостевой и буду выходить только за яичницей Гленды.

- Ты можешь отказаться.

- Не напоминай, - сказала я тише, чем хотела, потому что отказ был роскошью, которой у меня не было.

А потом бумага добралась до того, от чего вспыхнуло уже не только лицо, но и шея, и я порадовалась, что свитер высокий, хотя радость эта была жалкой и ни от чего меня не спасла.

Никаких романтических отношений. Никаких признаний, никаких предложений начать то, чему в этом доме не было имени, никаких требований взаимности, никаких нарочных попыток вызвать ревность и никаких притязаний на исключительность. Я перечитала пункт медленно, не потому что не поняла его, а потому что слишком хорошо поняла, и понимание это легло на щёки жаром, которого я не заказывала и который нельзя было списать на камин.

Следующий был ещё прямее.

Никакого секса. Никаких поцелуев. Никаких интимных прикосновений. Никаких действий, которые бумага, не краснея, называла сексуальными, хотя у меня от одного этого слова свело пальцы на краю листа.

Я подняла глаза не сразу. Сначала дочитала до точки, потом ещё раз, потом всё-таки посмотрела на него и тут же пожалела, потому что взгляд, против воли, задержался на рте, который маска оставила живым, и от этой задержки стало стыдно уже не за пункт, а за себя.

- Ты… действительно написал «никаких поцелуев», - сказала я тихо, без насмешки, просто потому что молчать дальше было бы нечестно.

- Да.

- Я спрашиваю не чтобы тебя задеть. Мне нужно понять, зачем это на бумаге, если я и так не собиралась переходить черту. Ты помогаешь мне. Я это помню. И не хочу, чтобы благодарность выглядела как нечто иное.

Он помолчал. Огонь щёлкнул в камине, и в этом щелчке было больше звука, чем в его ответе.

- Затем, чтобы потом никто не мог сказать, что молчание было разрешением. Ни я. Ни ты. Ни тот, кто когда-нибудь прочтёт эту папку и решит, что два месяца в одном доме уже сами по себе обещание.

Лицо вспыхнуло так, что скрывать было бесполезно. Я опустила глаза на строчку, провела по ней пальцем и не стала говорить, что думала о его губах ещё до того, как пункт запретил о них думать.

- Хорошо, - сказала я. - Пусть останется. Так честнее.

Когда я дошла до пункта о чувствах, я перечитала его дважды и всё равно не поняла, чего именно от меня хотят. Там было написано, что чувствовать мне не запрещается, но запрещается намеренно растить эти чувства, проверять их, кормить ревностью и превращать дружбу в обязательство. Слова стояли ровно, по-бумажному, и именно поэтому от них стало жарко: я не могла взять в толк, как договор отличит любовь, которая случилась сама, от любви, которую я будто бы вырастила нарочно, и кто будет судьёй этой разницы, если два месяца мы проведём в одном доме, где благодарность и так слишком легко принять за нечто большее.

- Я не понимаю этот пункт, - сказала я, и в голосе было только честное замешательство. - Объясни, пожалуйста, по-человечески. Что я не имею права сделать?

- Чувствовать ты можешь что угодно. Симпатию, благодарность, влечение, если это вдруг случится, хоть никто этого и не планировал. Ни я, ни эта бумага не можем повлиять на рождение чувства. Запрет в другом. Ты не приходишь ко мне с этим чувством как с долгом. Не просишь, чтобы я ответил тем же. Не просишь остаться. Не проверяешь, ревную ли я, и не превращаешь два месяца компании в роман, который я потом обязан продолжить. То, что ты чувствуешь, - только твоё.

Вот теперь я поняла. Жар от этого не стал меньше, но хотя бы получил имя: мне было стыдно не оттого, что любовь запрещена, а оттого, что бумага заранее допускала её и тут же ставила границу, как ставят границу огню, который ещё даже не разгорелся. Я опустила глаза на строчку, потому что смотреть на его губы в эту минуту было бы уже не вопросом, а нарушением, которого я не хотела совершать даже взглядом.

- Спасибо. Так яснее. И да, я могу обещать именно это. Если я почувствую к тебе больше, чем благодарность, что вряд ли, разумеется… Я оставлю это при себе. Но всё же… Переформулируй этот пункт. Чувства очень тяжело отследить. И уж тем более обещать как-то контролировать их глубину и трансформацию во что-либо. Такого обещания человек сдержать не может. Ты, кстати, тоже. Подумай об этом.

- Тогда пункт будет коротким, - сказал он, понимающе улыбаясь, - Чувства не запрещены. Они ничего мне не должны и ничего не должны тебе. Но признание, которого ты ждешь в ответ, просьба об отношениях, просьба остаться и любая попытка сделать из этих двух месяцев роман считаются нарушением.

- Да. Это мне понятнее. И с этим могу согласиться.

Я пометила абзац карандашом, не вычёркивая его со злостью, а просто отмечая место, где бумага должна заговорить человеческим языком, и только после этого смогла читать дальше, уже не спотыкаясь на каждом слове о страх понять его неправильно.

Последний раздел я читала уже тише, почти про себя, хотя он сидел напротив и имел право слышать каждое слово. После полного исполнения договора я получала одно желание. Одно. Что угодно, если оно не нарушало закон, не причиняло намеренного вреда другому человеку и не требовало, чтобы я осталась в этом доме. Я перечитала запрет остаться дважды.

- Ты действительно всё это мне дашь? - спросила я. - Новую жизнь. Если я подпишу, Эйлин Бирн для тех, кто её ищет, умрёт. Через два месяца я с новыми документами уеду во Францию, и въеду в небольшой дом?

- Да.

- И ты не станешь потом требовать от меня ничего сверх этого договора?

- Всё, что ты должна мне, находится здесь. Остальное не долг.

Я посмотрела на толстую пачку бумаги.

- Спасибо. Я не умею говорить это красиво, и не хочу, чтобы оно прозвучало как лесть. Без тебя у меня не было бы этой папки. Была бы ночь, пустая машина и человек, который обещал меня убить, зная, что ему это сойдёт с рук. Ты предлагаешь мне всё это. Ты предлагаешь конец моему личному Аду. За это я буду тебе благодарна до конца времён. Не просто благодарна… Обязана, всю свою жизнь.

Он улыбнулся. Но это была уже совсем другая улыбка, не хулиганская ухмылка, не дерзкая и не наблюдающая, а просто дружеская, понимающая улыбка парня по соседству, и… этого было довольно, чтобы я снова отвела глаза, не из страха, а из уважения к границе, которую мы только что согласились не переступать.

- Ты ничем мне не обязана, Эйлин. Весь твой долг в этом договоре - быть рядом, слушать мои глупые шутки на протяжении двух месяцев и постараться воспринимать меня как друга. Дальше никаких обязательств.

Как друга. Это же легко. Я неотрывно смотрела на его красивые пальцы, на веснушки, усыпавшие их, словно созвездия в зимнем небе, как он монотонно покручивал в руке свой бокал, как расслабленно поднёс его к красивой линии губ и сделал медленный глоток. Почему вдруг мне стало трудно дышать?

- Я не подпишу сегодня, - сказала я, когда молчание стало слишком долгим. - Не потому, что не верю тебе. А потому… что нельзя в один вечер согласиться умереть на бумаге и сделать вид, что рука не дрожит. Но три пункта я прошу переписать.

Он кивнул, не перебивая.

- Первая. Ты сегодня не вошёл, хотя я сказала «войдите». Впиши это. Моя комната не общая. Мне нужно место, куда никто не входит без спроса. Не из недоверия к тебе. Из памяти о дверях, которые открывались, когда я просила их не открывать.

- Впишу.

- Вторая. Если границу тела нарушишь ты, новая жизнь не отменяется и не становится платой, которую можно отнять. Я не думаю, что ты это сделаешь. Ты не похож на человека, который пишет «никаких поцелуев», чтобы потом проверить, насколько бумага слабее желания. Но я уже жила там, где безопасность забирали за непослушание. Не оставляй мне эту память в договоре.

Какое-то время был слышен только огонь. Я не торопила его.

- Справедливо, - сказал он наконец. - Если нарушу я, обязательства по твоей новой жизни сохраняются. Твои ко мне в этом случае прекращаются.

- Спасибо. И третья, про чувства. Её мы уже обсудили.

- Согласен.

Он медленно взял у меня папку. Карандаш, которым я отметила три места, остался между страницами, тонкий, как граница, которую мы только что назвали вслух.

- К утру всё перепишу. Подпись может подождать, пока ты не прочтёшь его заново.

- Тогда до утра, Дэмиен. И ещё раз спасибо. Не за комнату и не за тосты. За то, что ты не заставил меня унижаться, чтобы остаться в живых.

Он лишь грустно улыбнулся, и едва заметно кивнул.

Я поднялась первой. Он не стал провожать меня до главной лестницы, и в этом тоже была деликатность.

В коридоре портреты по-прежнему смотрели мимо. Зеркал не было. Я несла на лице жар, которого никто, кроме меня, не видел, и этого оказалось достаточно.

В гостевой я закрыла дверь и повернула ключ не от него, а для себя: чтобы комната, ещё не вписанная в договор, уже стала местом, куда не входят без спроса. Свитер пах дорогой и домом сразу. Синяки под ним ныли ровно, без драмы. Я легла поверх покрывала, не раздеваясь, и долго смотрела в тёмный потолок, где не было ни его глаз, ни его губ, ни бумаги с моим именем.

Я медленно выпустила весь воздух, пытаясь привести мысли в порядок. Утром я прочту договор заново. Если в нём будет моя комната, моя несгораемая новая жизнь, я подпишу. И причин для этого было уже как минимум две. Во-первых, потому что мне некуда идти. А во-вторых… Потому что парень в маске, зная это, не воспользовался ситуацией, и за одну эту сдержанность ему можно было доверить своё имя, даже если имени этому оставалось жить лишь до утра.

Но уснуть не получалось. В голове крутились строчки, которые я не дочитала, и одна из них не давала покоя: про дом, про то, что он будет моим. Это слово - «мой» - казалось слишком хрупким, чтобы доверять ему на слух. Мне нужно было увидеть это напечатанным.

Я встала и тихо, почти на цыпочках, спустилась в библиотеку. Дверь была приоткрыта, из щели тянуло теплом и запахом старой бумаги. Дэмиен сидел за столом, свет лампы падал на маску, делая её почти прозрачной, и на стопку бумаг, которую он раскладывал по папкам.

- Ты не спишь, - сказала я, не спрашивая.

Он поднял глаза. Без насмешки, без игры. Просто посмотрел, будто ждал, что я вернусь.

- Переписываешь пункты?

- Уже почти готово. Ещё пара минут.

Я подошла к столу и остановилась, не решаясь сесть. Папка лежала ровно, как будто ждала меня.

- Я хотела спросить… про дом. Ты сказал, что он будет моим. Но как это работает? Если дом будет на мне, разве это не оставит след? Любой, кто умеет искать, найдёт адрес.

Дэмиен отложил ручку.

- Именно поэтому дом не будет оформлен на новую личность.

Я нахмурилась.

- Но ты же обещал…

- Я обещал, что у тебя будет жильё, которое ты сможешь назвать своим. И что никто не сможет его у тебя отнять. Но «своё» не обязательно значит «на твоё имя».

Он открыл другую папку - тонкую, с одним листом.

- Смотри. Дом в Провансе записан на траст. Для внешнего мира он почти невидим: нет публичного владельца, нет твоего имени в реестрах. Но у тебя будет безотзывная лицензия на проживание. Это значит, что ты имеешь право жить там столько, сколько захочешь, и никто - ни я, ни новый владелец, ни банк - не сможет тебя выселить. Право прекращается только по твоему желанию.

Я провела пальцем по строке, где было написано: «Безотзывное, бессрочное право проживания, не подлежащее аннулированию при смене собственника».

- То есть… даже если ты завтра исчезнешь, я смогу там остаться?

- Да.

- А если я захочу уйти?

- Тогда уйдёшь. И получишь компенсацию, чтобы спокойно снять другое жильё. Это прописано отдельно.

Я подняла глаза.

- И ещё… Будет эскроу-счёт. На нём лежит сумма, достаточная для выкупа дома по фиксированной цене. В любой момент ты можешь нажать одну кнопку, и дом станет твоим. Без моих подписей, без моих условий. Система сама всё сделает. Но… Позволь я дам совет. Пока Брэд будет тебя искать, а мы оба знаем, что он будет… Быть «невидимой» тебе важнее, чем быть полноправной хозяйкой. Хотя бы первое время. Поэтому вариант с трастом и безотзывным правом проживания несколько безопаснее. А выкупить… Ты всегда успеешь.

- Понимаю. И согласна.

Я выдохнула. Впервые за вечер мне стало легче дышать.

- Значит, это не клетка…

- Это дверь, - спокойно сказал он. - С ключом у тебя в кармане. Ты можешь её открыть, можешь закрыть и уйти. Можешь оставить открытой. Но она не захлопнется сама.

Я посмотрела на бумагу. Строчки больше не казались капканными. Они были похожи на стены, которые держат, а не душат.

- И никто не найдёт этот адрес через моё имя?

- Никто. Дом не светится в публичных базах. Связь между тобой и этим адресом есть только в этом договоре. Для алгоритмов ты там не живёшь. Для закона - у тебя есть право там жить. Это тонкая грань, но она спасает.

Я кивнула.

- Хорошо. Тогда… Эти три пункта, которые я просила изменить…

Он протянул мне новую версию договора. Я пробежала глазами по строчкам, которые он переписал от руки, у него был очень запоминающийся почерк.

- Завтра ты получишь напечатанную версию договора.

- Спасибо, - тихо сказала я. - За то, что не делаешь вид, будто границ не нужно.

- Границы - это тоже забота, - ответил он. - Просто другая.

Я снова посмотрела на страницу про жильё. Теперь она не пугала. Она обещала: у тебя будет место, где тебя никто не найдёт. И право уйти, когда будешь готова.

- Я подпишу, - сказала я, возвращая ему папку с исправленным текстом. - Завтра. Когда солнце будет высоко, и я смогу читать без лампы. Но сегодня… сегодня мне достаточно знать, что эта дверь существует.

Он улыбнулся - не широко, не дерзко, а так, будто понимал, что для меня это важно.

- Завтра так завтра. А сейчас иди спать.

Я улыбнулась в ответ.

- Спокойной ночи, Дэмиен.

- Спокойной, Эйлин.

Я вышла из библиотеки, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

Когда я снова оказалась в своей безопасной комнате, я снова прислонилась к уже привычной двери, представляя всё, что мне предстояло пережить.

Два месяца. Шестьдесят дней. Потом другая страна, маленький дом и жизнь, которую никто не будет содержать вместо меня. Я была ему благодарна до дрожи. И я была рада, что он не требовал превращать мою благодарность в поцелуй, который бумага запрещала и которого я, к стыду своему, уже успела представить. Да какого хрена? Почему ты опять думаешь об этом?

Я откинула голову назад, и мой смех, чужой и громкий, истерический ударился в высокие потолки этой гулкой комнаты. Но едва он затих, как в моём сознании тут же опять возник его образ. Не Дэмиен, хозяин дома в маске, который подобно темному божеству был настолько силен, что мог одним телефонным звонком уничтожить и возродить мою жизнь… А тот, кто скрывался за ней. Его улыбка, его губы. То, как он смотрел на меня, его молчание… И это имя, сорвавшееся с уст Гленды утром - Дэм. Оно звенело у меня в голове, простое и короткое, и мне нравилось, как оно звучало. Это имя срывало с него холодную маску, делало его не загадочным аристократом, а просто… человеком. Прозрачным, понятным. Я вдруг увидела его совсем другим - без маски, без этого гнетущего ореола. Представила, как он гуляет со своим огромным псом, как бежит по мокрой траве, смеясь, как валяется на ней, а Декстер лает и прыгает вокруг него. Дэм и Декстер…

И в этот момент я поймала своё отражение в зеркальных дверцах старинного книжного шкафа. Я увидела своё лицо, и оно… улыбалось. Не кривая усмешка, не горькая гримаса, а улыбка. Мысль о Дэмиене вызвала у меня улыбку, абсолютно искреннюю, тупую, счастливую улыбку незнакомого мне человека. И это по-настоящему напугало меня. Не больше, чем мысль о собственной смерти, Франции и новой жизни. Нет. Это был совсем иной страх. Это был страх, похожий на падение с высоты. Я впервые в жизни ощутила, что теряю контроль над собой. Благо пункт о чувствах утверждал, что эмоции и чувства не являются нарушением договора. Но… Всё же… Что всё-таки с тобой происходит, Эл?