Читать книгу: «Голоса темной долины»

Посвящается Эллен

…лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову.

Евангелие от Матфея, глава 8, стих 20

Michael Farris Smith

BLACKWOOD

Copyright © Michael Farris Smith, 2020

Настоящее издание выходит с разрешения Trident Media Group, LLC и The Van Lear Agency

© А. В. Александров, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка^®

1956

В тот вечер свет долгого августовского дня сочился сквозь окна кухни, падая на лицо и руки Колберна, грязные после игры в футбол в соседском дворе. Мать отерла ему пот кухонным полотенцем, взяла сына за подбородок и вгляделась в его лицо: «Скоро исполнится двенадцать. Даже не верится». Он спросил, где отец, и она ответила, что там, в мастерской, иди позови его, пора ужинать. Мальчик заметил на столе под высоким шкафчиком, где отец хранил виски, пустую бутылку, взял ее, отвинтил крышку и понюхал. Ему обожгло нос, а мать рассмеялась его гримасе и сказала, чтоб знал теперь, что это за дрянь. И думать не смей. Ни сейчас, ни потом. Перестав улыбаться, она выглянула в кухонное окно на задний двор. Ее взгляд скользнул к мастерской, где обычно скрывался отец, вернувшись домой с работы.

Иногда оттуда доносился визг пилы или стук молотка, но чаще стояла мертвая тишина. Мать отвела глаза, и у нее на лице появилось отсутствующее выражение.

Она опустила взгляд. Открыла кран, вымыла руки, закрыв глаза, прикоснулась влажными кончиками пальцев к векам и застыла. Капли воды стекали по ее запястьям и щекам, а она все стояла так, словно приказывая времени и пространству подождать. Немного подождать, пока она снова не будет готова.

Колберн знал, что в таком состоянии ее лучше не трогать, и, пятясь, вышел из кухни и направился через двор к мастерской. Не доходя до нее, он окликнул отца. Пора ужинать. Мама зовет. Иногда ему нравилось заходить в мастерскую. Когда там играло радио, а отец потел над какой-нибудь поделкой, чтобы убить время, и позволял ему вбить гвоздь или протереть кисть. В такие дни отец бывал необычно спокоен. Редкие проблески света на фоне вечной кромешной тьмы. Из-за этой тьмы Колберну не нравилось заходить в мастерскую, когда там стояла тишина. Потому что в такие дни отец сидел на складном стуле, ссутулившись и положив локти на колени, с бутылкой в свисающей вниз руке и налитыми кровью глазами, и каким-то чужим, незнакомым голосом спрашивал: «Чего тебе надо? А? Какого черта тебе надо?» И мальчик пятился задом в открытую дверь, и разворачивался, и со всех ног несся обратно в дом, и говорил матери, что отец пока не может прийти, и больше уже не видел его до следующего утра, когда тот выходил к завтраку.

В тот день из мастерской не доносилось ни звука, но, подходя, мысленно он еще бежал с футбольным мячом к заветной линии. Он уже протянул руку к скобе, но остановился. Дверь была плотно закрыта, несмотря на жару. Колберн заглянул в щелку, но внутри царил полумрак. Он оглянулся на кухонное окно, за которым из стороны в сторону ходила мать, накрывая на стол и наливая чай в полные льда стаканы, снова взялся за дверную скобу и распахнул дверь. Потянулся к выключателю за дверью, чтобы включить свет, и в этот момент услышал кряхтение и резкий выдох. В полосах солнечного света, проникавшего сквозь щели между досками, с потолочной балки свисал, извиваясь всем телом, отец, носки его выгнутых, как у балерины, ног колотили по сиденью табурета, горло сдавливала петля, лицо побагровело, из уголков рта стекала слюна. Мальчик выпучил глаза, шарахнулся и ударился головой о дверной косяк, а отец хрипел, задыхаясь, бил себя ладонью по горлу и лицу, пытаясь что-то сказать, но смог только махнуть рукой, подзывая к себе. Колберн шагнул вперед и, взяв два кирпича из небольшого штабеля в углу сарая, положил на табурет и попытался поставить на них отцовские ноги, но тот сбросил их пинком. Отец шлепнул Колберна по затылку и снова судорожно взмахнул рукой, отгоняя прочь.

Отец показывал куда-то в угол сарая, силясь что-то сказать, но лишь хрипел, истекал слюной и умирал. Его носки всё колотились о табурет, и в этот жуткий момент неопределенности Колберн поднял голову и заглянул в выкатившиеся глаза отца. Он не бросился наутек и не закричал, словно невидимые руки зажали ему рот и схватили за плечи. Потолочная балка скрипела под тяжестью отцовского тела, сражавшегося с земным тяготением и временем, в косых лучах света плясали пылинки. И тогда Колберн дернул головой и плечами, будто стряхивая с себя невидимые руки, шагнул вперед и выбил табурет у отца из-под ног.

Он отступил, последний раз встретился с отцом взглядом, а потом вышел из мастерской и закрыл за собой дверь. Немного постоял во дворе, глядя на мать, которая в кухонных рукавицах металась между плитой и столом, держа форму для запекания. Она поставила ее на середину стола и выглянула в окно. Заметив глядящего на нее Колберна, она слегка улыбнулась хорошо знакомой ему полуулыбкой, плохо скрывавшей вечную тоску, а когда в мастерской все затихло, он пересек двор и зашел в дом, чтобы позвать мать.

1975

Дряхлый кадиллак, стуча двигателем, пересек городскую черту Ред-Блаффа. Машина с трудом взобралась из равнин дельты на холмы Миссисипи, и непрестанные подъемы и спуски окончательно добили ее. В центре городка, состоявшего из нескольких улиц, двигатель наконец заглох, и длинная колымага замерла на краю парковки у почтового отделения. Над капотом заклубился дым, собравшись в грязное облачко, которое тут же унес утренний летний ветерок. Двигатель шипел. Пахло бензином. На переднем сиденье сидели мужчина и женщина, а сзади мальчик. Они смотрели в открытые окна с застывшим на изможденных лицах выражением покорности судьбе.

– Где мы? – спросила женщина.

– Здесь, – ответил мужчина.

Из почтового отделения показалась женщина в тускло-синей форме с пакетом под мышкой. Остановилась, сняла очки и окинула взглядом машину. Колеса без колпаков. Исцарапанные двери. Задний бампер, примотанный скрученной проволочной вешалкой.

Мужчина высунул голову из окна и звучно харкнул на асфальт. Женщина покачала головой, нахмурилась, пересекла парковку, забралась в угловатую почтовую машину и уехала.

– Я хочу есть, – сказала женщина в машине. – У нас там осталось что-нибудь?

Мальчик сзади передал ей кекс в целлофановой обертке – помятый, с прилипшей к обертке растаявшей глазурью, – однако женщина тут же сцапала его и разорвала целлофан.

– Дай кусить, – сказал мужчина. Но женщина широко открыла рот, запихала туда весь кекс целиком и принялась жевать; в уголках ее рта выступили шоколадные капли.

Мальчик вышел из машины. Мужчина и женщина вышли следом.

Они постояли перед машиной, которая уже перестала шипеть. Мужчина встал на колени и заглянул под двигатель. Оттуда текло – и спереди, и сзади. Он поднялся и молча зашагал по улице, и женщина и мальчик последовали за ним. Три нескладные фигуры. Женщина в висящей мешком одежде, мальчик, давно выросший из своей, и мужчина, теребящий на ходу клочковатую растительность на подбородке. Они брели по тротуару, словно призраки. Одинаковые узловатые конечности, впалые щеки и дряблая кожа. Три фигуры миновали церковь. Магазин кормов. Строительный магазин. Дальше стали попадаться заброшенные здания. На каждую витрину с табличкой «открыто» приходилось три пустых, словно городок застрял в чистилище где-то между прошлым и будущим.

Они вошли в аптеку, звякнув колокольчиком над дверью. Фармацевт в белом халате поднял голову, не вставая со своего насеста в глубине помещения. За прилавком на табурете сидела девочка-подросток с конским хвостом, шумно жуя резинку и разглядывая журнал. Почувствовав запах, она задержала дыхание, пока пришельцы не прошли мимо, а затем сморщила нос и помахала в воздухе журналом.

– Вы чего-то хотели? – спросил фармацевт. Его волосы были жидкими и седыми, а из кармана халата торчали очки и ручки. Ему никто не ответил, троица молча топталась между стеллажами, разглядывая батарейки и таблетки от кашля, стараясь задержаться подольше в прохладе. В аптеке стояла тишина, нарушаемая лишь ерзанием фармацевта и девушки и шепотом женщины: лечь бы сейчас прямо здесь и заснуть.

– Когда-то в аптеках продавали мороженое и бутерброды, – сказал мужчина. – У вас есть?

– У нас этого нет, – ответил фармацевт.

– Почему это?

– Потому что нет.

– Бутерброды есть в кафе, – сказала девушка. Она отложила журнал, вышла из-за прилавка к двери и приоткрыла ее, как будто они спросили, где выход.

– Вы, должно быть, проездом, – сказал фармацевт.

– Уже нет, – откликнулась женщина.

– Может, и обоснуемся здесь, – сказал мужчина. Его черные запавшие глаза на грязном лице пристально следили за фармацевтом, приближавшимся по проходу между стеллажами. Мужчина не глядя схватил с полки коробку салфеток, приподнял ее и спросил сколько.

– Кафе вон там, – сказал аптекарь и указал рукой в сторону двери. – Салфетками сыт не будешь.

Мужчина уронил коробку на пол. Схватил с полки еще одну и бросил ее туда же. Женщина тем временем засовывала под рубашку упаковку нижнего белья, а мальчик, стоя с другой стороны стеллажа, пихал в штаны шоколадные батончики.

– Не трогайте эти коробки, пусть лежат, – заявил мужчина. – Сходим в кафе, о котором вы тут долдоните, и я вернусь за ними. Я хорошо запомнил, как они упали. Смотрите, чтобы никто не перекупил.

– Убирайтесь отсюда, – сказал фармацевт. Он сдвинулся на шаг вправо, к телефону. – Я серьезно.

– Я тоже.

Мужчина развернулся и направился по проходу к открытой двери, где его уже ждали мальчик и женщина, и, когда они выходили из аптеки, мужчина ткнул пальцем в живот девочки-подростка, которая все еще держала дверь открытой. Пожалуй, скоро вернусь, еще раз взглянуть на тебя.

* * *

Женщина спала на заднем сиденье, прикрыв лицо рукой. Мужчина сидел на багажнике и курил сигарету, уставившись в сумерки и думая о ссоре с женщиной, случившейся два дня назад.

Они поселились в чьем-то пустующем доме на ферме. Седобородый мужик в комбинезоне вывел их с участка под дулом дробовика. Женщина несла маленького, а мужчина и мальчик постарше шли с поднятыми над головой руками. Они дошли до спрятанной в лесу машины, сели в нее и поехали по грунтовой дороге, а сзади грохнул прощальный выстрел, для острастки. Потом добрались до заправки и сидели там с открытыми окнами, и потоки дождя лились над дельтой, и он дал мальчику доллар и велел купить мясных консервов и колы. Когда мальчик ушел, мужчина сказал: мы не можем прокормить всех. Пора избавляться. Маленький спал у женщины на руках. Рот открыт, губы запеклись. Невозможно дальше тянуть это дерьмо. Для него это была арифметика. Простое уравнение: слишком мало денег и слишком много ртов, к тому же он никогда не верил, что в этом ребенке есть хоть капля его крови.

В ту ночь он смотрел в сумерки и оправдывал это все для себя, затягиваясь сигаретой под стрекот сверчков. Заводя этот разговор, он уже знал, что женщина в итоге сдастся. Уступит. Пора сбросить лишнюю ношу. И она уступила, даже легче, чем он ожидал.

Они оставили маленького в тот же день. Совершенно голого, в одном подгузнике. Рядом положили рюкзак, набитый скомканными рубашечками и пеленками. Набор зеленых солдатиков. Обрывок бумаги с нацарапанным на нем именем. Женщина постучала в дверь благотворительного магазина и бегом, не оглядываясь на ребенка, вернулась в машину. Закрыла ладонью глаза, когда они отъезжали. Еще до наступления темноты ее охватило раскаяние, и она проплакала всю ночь, сидя в машине на обочине проселочной дороги. Старший мальчик, понимая, что они сделали, и не в силах смотреть на них, перелез через ограду, ушел в луга и улегся в мокрой траве. Гроза прошла, оставив после себя бездонное черное небо и мириады звезд. В пустоте ночи мальчик по-прежнему слышал плач женщины. Она то тихо скулила, то впадала в ярость и колотила кулаками по машине, а мужчина сказал, что ему надоело это слушать, и ударил ее тыльной стороной ладони по щеке, и женщина отбивалась, но он прижал ее к окну и сказал спокойно: прекрати, а то убью.

Наконец мужчина утихомирил ее, пообещав то же самое, что обещал с самого начала. Там маленький будет в безопасности, а мы свалим отсюда и поедем в Теннесси. Говорю же, я знаю кое-кого в Теннесси. Там есть где остановиться, а дальше разберемся. Она знала, что он лжет, но все равно верила, терзаясь чувством вины, а на следующий день проснулась в кадиллаке, который уже ехал дальше.

Мужчина надеялся, что она уже не вернется к этому, и вот. Еще даже из Миссисипи не выехали. Но дело сделано. Одной заботой меньше, и как же ему хотелось поступить так и с самим собой. Бросить себя где-нибудь под дверью, чтобы кто-нибудь его нашел. Позаботился о нем. Накормил. Уложил спать. Но он был слишком озлобленным, уродливым, и единственное, чего он хотел, – отомстить всему миру. Наладить эту чертову машину и бросить их здесь, зачем вообще их с собой таскать. Надо было самому отвезти маленького в Армию спасения. И зачем вообще было брать ее с собой, пусть она и умоляла об этом. Хочу прикоснуться к нему напоследок. Да и за старшим не стоило возвращаться. Надо было ехать одному и не останавливаться и предоставить им самим разбираться, как жить дальше.

Женщина проснулась и выбралась с заднего сиденья. Села рядом и взяла сигарету из пачки, лежавшей на багажнике. По тротуару ехал мальчишка на велосипеде, сзади, вывалив язык, трусила собака. Мужчина щелчком отбросил окурок и спросил мальчишку, открыто ли в этом дерьмовом городишке хоть что-нибудь после наступления темноты, но тот молча крутил педали. Мальчик весь день бродил по городу и теперь с грохотом вкатил на парковку найденную где-то тележку из магазина, полную алюминиевых банок. Сверху лежала половинка хлеба и несколько книг в мягкой обложке. Мужчина спрыгнул с багажника, взял хлеб и кивнул на книги.

– Что, читать научился? – спросил он мальчика.

– Оставь его в покое, – вмешалась женщина.

Мужчина вытащил из пакета кусок хлеба и засунул в рот, а когда женщина потянулась к нему, отвел руку. Тогда она взяла пачку сигарет и сказала, что он может с ними попрощаться, и он передумал и отдал ей хлеб. Она взяла кусок себе, другой дала мальчику. Хлеб подозрительно попахивал, но они стояли и ели, и в это время на улице появилась полицейская машина со звездой на боку. Фары горели в пыльных голубых сумерках, как два ярких глаза.

* * *

Полицейская машина свернула на парковку и остановилась у заглохшего кадиллака. Двигатель замолк, фары погасли, и из машины вышел Майер. Он снял шляпу и, взяв ее за поля обеими руками, направился к ним. Брюки, заправленные в сапоги. Легкая хромота. Глубокие морщины вокруг глаз на обветренном лице.

– Смотрю, у вас тут небольшая заминка, – сказал шериф.

– Спасибо, что обратили внимание.

Майер подождал, пока мужчина скажет что-нибудь еще, но тот засунул себе в рот новый кусок хлеба, и все трое жевали, не обращая внимания ни на шерифа, ни на его машину и ни на что другое. Наконец Майер сказал, что, похоже, у вас какие-то проблемы. Стоите здесь уже порядочно времени. Могу устроить, чтобы вас отбуксировали в мастерскую. Мужчина дожевал хлеб и покачал головой.

– У нас все хорошо, – сказал он.

– Нет, не хорошо, – сказала женщина.

– Молчи.

– Сам молчи.

– Куда едем? – спросил Майер. Он обошел их и стал осматривать кадиллак. Заглянул в салон.

– Теннесси, – ответила женщина.

– Ага. Теннесси, – добавил мужчина.

– Куда именно?

Мужчина поскреб затылок.

Майер медленно описал круг вокруг автомобиля и остановился рядом с ними. Оглядел женщину, потом мальчика.

– Тебе сколько лет, сынок? – спросил он.

– Пятнадцать. Шестнадцать.

– Ты что, не знаешь?

– Все он знает, – заговорила женщина. Она подошла к мальчику и положила руку ему на плечо. – Просто придуривается, вот и все.

– Мы ничего не нарушаем, – быстро, словно его ткнули чем-то острым, проговорил мужчина.

– Я и не говорю, что нарушаете.

– Ну и все.

– Но ваша машина сломалась на государственном участке.

– Ей это и скажите.

– Господи, но я-то говорю это вам, – ответил Майер. Он положил шляпу на багажник и упер руки в бока. – Я приехал узнать, не нужна ли вам помощь, чтобы отправиться дальше, но раз вам, похоже, неинтересно, зайду с другой стороны. Это вы сегодня зашли в аптеку Джимми Гая и трогали его внучку?

– Не знаю.

– Что не знаете?

– Не знаю никакого Джимми Гая.

Шериф фыркнул и рассмеялся.

– Прекрати, – женщина ткнула мужчину в плечо.

– Не собираюсь ничего прекращать. Мы ничего не нарушаем.

Шериф подошел к нему поближе. Он был на голову выше. Лет на двадцать старше, но образчик здоровья по сравнению с тощим изможденным мужчиной.

– Ладно. Не буду больше задавать вопросов. Просто скажу. Вы зашли в ту аптеку. Вы коснулись рукой той девушки и угрожали ей.

– Это ложь.

– Вы сказали, что вернетесь за ней.

– Это гнусная ложь.

– Я просто пересказываю то, что мне рассказали, и у меня нет причин этому не верить.

– Я ее не касался. Я ничего ей не обещал. Вот, спросите этих двоих, которые здесь перед вами стоят.

– Не собираюсь ничего спрашивать. Теперь буду только говорить.

Рот мужчины заполнился слюной, но он задержал ее. Хотелось плюнуть прямо в лицо шерифу. Но он не стал. Проглотил. Он кивнул и ответил – да, сэр, – зная, что это поможет избавиться от него.

Майер чуть отступил. Взял шляпу, постучал по крышке багажника и сказал: откройте-ка.

– Там только наши вещи, – сказала женщина.

– Открывайте.

Мужчина неохотно вынул ключ из замка зажигания. Вернулся к багажнику и открыл. Внутри в беспорядке валялась скомканная одежда и одеяла. Кастрюли и сковородки. Галлонные бутылки воды. Пустые бутылки и банки. Топор, куски веревки, банки тушеных бобов и кукурузы. Майер потыкал рукой в одежду, немного порылся внутри и захлопнул крышку. Вытер руку о рубашку.

– Так вот, – сказал он. – Начнем сначала. Вам нужна помощь в починке машины?

– Не нужна нам никакая помощь, – буркнул мужчина.

– Да, нужна, – сказала женщина. – Но если у вас нет механика, который готов починить ее по доброте душевной, нам придется бросить ее здесь.

– Здесь ее оставлять нельзя. Я уже вам говорил, – ответил шериф. Потом он потер подбородок, поднял глаза к вечернему небу и снова посмотрел на женщину. Посмотрел на мальчика, который вытаскивал из пакета последний кусок хлеба.

– Утром посмотрим, что можно сделать. Может, что-нибудь придумаем. Найдем возможность, чтобы вы могли ехать дальше.

– Да, сэр, – сказал мужчина.

– Вам есть где переночевать?

Женщина ткнула пальцем в кадиллак.

– Ладно, – сказал шериф. – Я вернусь утром.

Он кивнул им и надел шляпу. Подошел к своей машине и сел на сиденье. Когда он выезжал с парковки, лучи фар на миг осветили троицу, и их глаза блеснули, как у прячущихся в темноте леса животных.

* * *

Как только женщина и мальчик заснули на заднем сиденье, мужчина осторожно открыл дверцу и выскользнул из машины, не захлопывая дверцу, чтобы не разбудить их. Он ходил по тротуарам и переулкам. Ходил по дворам и заглядывал в припаркованные рядом с домами машины. То ныряя в тень, то выныривая, он искал какой-то ответ. А потом бросил. Оставлю их там. И зашагал прочь из города. Не зная, куда идет, бренча мелочью в карманах, пока город не скрылся позади. У него не было передних зубов, и он постоянно ритмично причмокивал губами, отчего женщина всегда бесилась, потому что это напоминало ей о той жизни, что они ведут, но сейчас на ходу эти звуки служили подтверждением того, что он жив. Одинокое видение, бредущее в лунном свете. Он шел, погруженный в себя, представляя, что падает в огромную черную дыру без дна, падает, раскинув в стороны руки и ноги, без всякого страха перед тем, что ждет внизу. Обернувшись, он взглянул на редкие тусклые огоньки города и зашагал дальше, в долину.

Луна освещала бледным светом затянутую кудзу¹ землю. Темно-зеленые глубины леса, вздымающиеся деревья и покатые склоны холмов, давно завоеванные неумирающими лианами. Мужчина окинул взглядом открывшуюся перед ним зеленую ширь, завороженный этим бесконечным покровом. Мириады сердцеобразных листьев приветливо махали ему на ночном ветру, продувавшем долину. Он стоял на дороге, и заросли кудзу подходили прямо к обочине, останавливаясь в шаге от ухабистого асфальта.

Мужчина опустился на колени и пропустил сквозь пальцы кончик лианы. Она была толстой, как карандаш, шершавой и колючей. Затем коснулся листа. Гладкий и скользкий. Он оторвал его от лианы, положил на ладонь и погладил шершавыми пальцами, словно убаюкивая.

Он пошел дальше, так и держа лист в руке. Дорога медленно поворачивала, широкой дугой огибая долину. Лианы свисали с куп деревьев, образуя некий занавес, за которым лежал закулисный мир, скрытый кудзу, и мужчина вошел туда. Немного постоял среди деревьев и двинулся дальше, в глубину. Полог кудзу над головой не пропускал лунный свет, и в темноте со всех сторон доносились ночные звуки, тревожа воображение, и он поспешил обратно на дорогу. Его дыхание участилось, сердце забилось быстрее, рот искривился в улыбке. Ему больше не хотелось уходить отсюда, не хотелось идти в ночь. Черное небо на востоке уже начинало синеть. Он сорвал еще несколько листьев с лиан и, сжимая их в руках, поспешил обратно в город, то и дело оглядываясь через плечо на ходу, словно желая убедиться, что долина ему не приснилась.

Незадолго до рассвета он вернулся к машине, просунул руку в открытое заднее окно и потряс за плечо женщину, потом мальчика. Они завалились друг на друга, и он теребил ее, пока она не открыла глаза, и тогда сказал: вставайте. Вы оба. Вставайте, толкайте машину. Я нашел нам место.

* * *

Майер стоял, уперев руки в бока, на пустой парковке, где недавно стоял автомобиль. Он пытался убедить себя, что ему все это привиделось. Мужчина, женщина, мальчик и их старый «кэдди». Его предложение помочь, их отказ. Может быть, чертова колымага все же была на ходу. Может, просто завели ее и уехали. Этой компании врать не впервой. Может, двинули в Теннесси, как собирались.

Майер пнул камень и посмотрел на свою длинную утреннюю тень. Он сутулился, чтобы смягчить поселившуюся в спине боль, его высокая фигура с годами осела, и в позвоночнике порой щемило. Нужно время от времени выходить из машины и прогуливаться, говорила жена. Нужно делать упражнения на растяжку, как доктор советует. Распрямись во весь рост, расправь плечи, будь высоким и гордым, каким тебя создал Бог.

Молчи уж лучше, отвечал ей он. Я состарился и уже не помолодею, сколько ни гуляй и ни тянись. Старый и ленивый не одно и то же, возражала жена. Как бы тебе этого ни хотелось.

Глядя на свою тень, он выпрямил спину. Расправил плечи. Поднял руки над головой и потянулся. Потом наклонился вперед, уронив руки, чтобы они свисали к земле. Это было приятно, и, разогнувшись, он держал плечи прямо. Прошелся вокруг своей машины, посмотрел на влажные круги, оставленные кадиллаком, и понял, что они освободили парковку, но никуда не уехали.

Он забрался в патрульную машину и сделал круг по городу, заглядывая в переулки и во дворы, потом поехал в жилые кварталы. По одну сторону железнодорожных путей стояли каркасные дома с облезлой краской и осевшими террасами. Трехколесные велосипеды на лужайках, папоротники в горшках на ступеньках крыльца, буйно разросшиеся, словно чтобы подпереть дома, магнолии. По другую сторону путей стояли приземистые кирпичные дома. Упрямые, уродливые сооружения. Он махал рукой пожилым женщинам в халатах, которые сидели на качелях на крыльце и пили кофе. Матерям и детям, игравшим перед домами. Мужчинам, забирающимся в пикапы с упакованными обедами в руках. Но ни потрепанного кадиллака, ни прибывшей на нем потрепанной компании не обнаружилось, и, завершив круг, он остановился перед кафе на главной улице, и сам не зная, что бы стал делать, если бы нашел их.

* * *

Долина лежала в двух милях от города, и каждый день женщина и мальчик толкали магазинную тележку по соединявшей их полосе щербатого асфальта. Временами женщина начинала плакать, потом затихала. Кусала себя за руку, словно пытаясь заглушить боль. Мальчик ждал. Они не разговаривали. Просто шли дальше, когда она успокаивалась. Дойдя до города, они перетаскивали тележку на тротуар, где поровнее, и ставили ее в переулке, а потом пили воду из крана, сложив руки ковшиком. Мыли руки, лицо и шею. Садились в тени, прислонившись спиной к кирпичной стене, надеясь на удачную охоту в мусорных баках на задворках кафе и магазина. Надеялись, что в шлакоблочном баре вчера был наплыв посетителей и они смогут обменять пустые бутылки и банки на центы и доллары. Стучали с черного хода в кафе, где им перепадал вчерашний хлеб и портящиеся овощи. Но больше всего надеялись на то, что им позволят бродить по городу и заниматься своими делами, без окриков и приказов убираться подальше.

Мужчина ел, когда они возвращались с едой. Лапал женщину, что-то бормоча себе под нос. Мальчик его не интересовал. По ночам он отправлялся в город. Потом спал. Они трое уже так долго были отверженными и бездомными, что стали казаться ему отдельным видом. Созданиями, сотворившими себя сами. Но звездными ночами, когда он возвращался по дороге обратно в логово, это существование, мало чем отличающееся от существования собаки, начало превращаться в нечто другое. После хождения по городу, разговоров со своим призрачным силуэтом, отражающимся в витринах магазинов, подглядывания за людьми в баре через стеклянную дверь, ожидания, когда рыжеволосая женщина вынесет бутылки и банки, ночь за ночью он брел обратно из города, покурив найденные окурки и помочившись на одни и те же кусты перед баптистской церковью. Дни становились длиннее, жара не спадала даже ночью, и иногда он пел обрывки песен, которые мог вспомнить, иногда осыпал бранью проезжающую мимо машину, но последнее время просто молча шагал в темноте, слушая стрекот цикад, завывания и взвизгивания, разносившиеся над землей.

Он не знал, когда начал слышать голос, знал лишь, что в какой-то момент это началось. Сначала этого не было. И мужчина останавливался, смотрел на звезды, на яркую круглую луну и внимал. В такие безмолвные ночи он шагал молча, а когда налетал ветер, растопыривал ладони, чтобы почувствовать давление воздуха, а иногда останавливался и вставал на колени, и дух его словно отделялся от тела, и мир перед глазами исчезал, уступая место миру за границами костей и плоти, а когда голос нашептывал особенно разнузданные вещи, возвращался в логово и хватал за горло женщину, которая стонала и металась во сне, охватывал грязную шею своими грязными руками и чувствовал биение пульса и ее жизнь в своих руках, и суть их жалкого бытия, и сжимал руки, пока она не отбрасывала их, словно это были смертоносные твари из сновидений, ползающие по ней. Потом он садился, смотрел на свои руки, черные и расплывчатые в темноте, сжимал собственное горло и шептал: ты об этом? Ты об этом? И ждал, что голос ответит, сдавливал себе горло, пока не начинал задыхаться, и тогда разжимал руки и вываливался в открытую дверцу. Прижимался лицом к земле, и одинокая лиана тянулась к их убогой стоянке, и он цеплялся за нее грязными пальцами, как за спасительную нить.

Потом он подползал к мальчику, спавшему на куче одеял. К этому живому дышащему существу, с таким же изломом бровей и запавшими глазами, как у него. К существу, казавшемуся одновременно и частью его существа, и посягательством на него, и представлял, что смотрит на самого себя, и если бы он мог вернуться и избавиться от этой жизни, то воспользовался бы этой возможностью, его руки были готовы убивать. Мужчина чиркал спичкой, она вспыхивала, и крошечный огонек выхватывал из темноты мальчика, его открытый рот и иссушенную солнцем кожу, и голос начинал шептать. Протяни руку, схвати, утащи. И мужчина выставлял указательный палец и засовывал в открытый во сне рот мальчика, чувствуя тепло и ритм его дыхания, и отбрасывал спичку, чтобы придавить ему голову другой рукой и вынуть душу, но как только спичка гасла, терял решимость и отодвигался в сторону.

Сна уже не было, и он бродил в ночи, возвращался к дороге и ходил вдоль долины, глядя на огоньки домов на склонах холмов, каждую ночь подходя к ним все ближе. Дома напоминали острова, редкие, разделенные волнами кудзу. Он садился на дорогу и смотрел на спящие дома, воображая теплые тела между простынями, как они трахаются или пререкаются, когда не спят. Входил в их дворы, прислонялся к их деревьям, заглядывал в их окна. Нюхал их простыни на веревках. Садился в кресла-качалки на крыльце. Передвигал горшки с цветами из одного угла двора в другой. Открывал двери автомобилей и прятал велосипеды за деревьями. Просто чтобы дать им понять, что здесь кто-то побывал.

* * *

Грузовик-платформа повернул на Мэйн-стрит и запрыгал по гуляющей под колесами кирпичной мостовой, напоминающей ряды неровных зубов. На платформе громоздилась бесформенная куча металлолома, алюминиевых трубок, арматуры, ящиков с инструментами, опутанная неряшливой паутиной веревок, и прохожие оборачивались на лязг и грохот, а Колберн кивал в ответ на любопытные взгляды. В конце Мэйн-стрит стоял довоенный дом со знаком «муниципалитет» во дворе. Колберн припарковал грузовик, заглушил двигатель и выкурил очередную сигарету, спрашивая себя, действительно ли ему это надо.

Объясняясь с женщиной в муниципалитете, Колберн назвал себя индустриальным скульптором. Он показал ей статью из газеты «Джексон дэйли ньюз», где сообщалось, что в Ред-Блаффе отдают заброшенные магазины в центре города под студии и мастерские художникам, музыкантам и писателям. Единственное условие – жить в городе и содержать здание в приличном виде. Женщина не стала брать у него статью, и тогда он потряс газетой перед ней в качестве доказательства, но она лишь пожала плечами и сказала, что да, все правда. Если говорите, что художник, ну, значит, наверное, художник. Не задавая больше никаких вопросов, она отвела его к зданию, плотно сжав губы, словно понимая, что заключает невыгодную для себя сделку. Отперла дверь, обвела рукой пустое помещение, попросила подписать бумагу и отдала ключи.

– И все? – спросил он.

– Видимо, так, – ответила она. – Прецедентов не было. Вы пока единственный, кто не поленился приехать.

Первые несколько дней он разъезжал на грузовике по окрестностям в поисках брошенной техники и заросших лианами, вросших в землю машин. Он подъезжал к домам под любопытными взглядами из-за занавесок, стучал в двери и просил отдать ржавеющие у деревьев колпаки или машины с проросшей сквозь открытые капоты травой, стоящие на кирпичах. Потемневшие от солнца мужчины без выражения смотрели на него, а босоногие дети выглядывали из-за деревьев или рассматривали хлам на платформе. Мужчины качали головой и говорили, что им нужно то, или это, тыча пальцами в двери, болтающиеся на сгнившем кузове, или увитые белыми цветами радиаторы, или лодки с проржавевшими насквозь днищами, давно утерявшие плавучесть. Если на пороге дома, уперев руки в бока, стояли жены в фартуках, дело шло легче. Иногда они топали ногой или откашливались. Тогда мужчины кивали головой и уступали. Забирай, хотя придет день, и я об этом пожалею. Эти разрозненные части и куски были для них больше, чем просто металл, чем просто ржавые грязные железяки. Для этих мужчин это были воспоминания об ушедших днях или же намеки на новые возможности, которые теперь становились явно несбыточными. На своей лязгающей платформе он увозил прочь их прошлое и надежды.

Колберн работал в просторном, обращенном к улице зале, а спал на раскладушке в маленькой комнате, дверь которой выходила в проулок за домом. У него были раковина и туалет, а одежду он свалил в корзины для грязного белья. Обедал он в кафе через два дома, но по вечерам оно не работало, и мусорный бак в проулке заполнялся пустыми бутылками и пластиковыми обертками от еды, которую он покупал на бензоколонке.

На фасаде здания было широкое окно, и ему нравилось работать в честном свете дня, нравилось, когда прохожие с сумками в руках, или свисающими изо рта сигаретами, или с детьми на руках останавливались и смотрели на него. Он резал чугунные трубы или ровнял зазубренные края листового металла, и вокруг разлетались снопы красных и оранжевых искр. Голубоватый дым плащом окутывал его, и иногда он останавливался и смотрел на них из-за своей гигантской прямоугольной сварочной маски – странный, блестящий от пота творец огня и дыма, и махал рукой в перчатке, но они не махали в ответ, а принимали его приветствие за знак, что пора отвернуться и идти дальше.

Но Селия не ушла, когда он заметил ее у окна. День клонился к вечеру, она стояла одна, и южный бриз взметал ее рыжие кудри и бросал ей в лицо. Одну руку она уперла в бедро, а пальцами второй касалась оконного стекла. Центром его нового творения служил высокий скрученный пучок арматуры, а со стальных труб, тянущихся от верха пучка, как стальные побеги, свисала нарезанная кусками колючая проволока. Резко пахло дымом, и Колберн, голый по пояс и обливающийся потом, отложил резак, снял тяжелую маску, взял рубашку, вытер лицо и почесал прилипшие к голове длинные волосы. Он отступил от скульптуры, взял с табурета пачку сигарет, закурил и оценил эволюцию своего творения, думая, что это могло бы быть дерево в лишенном деревьев мире, а может, существо из детских кошмаров, прячущееся в шкафу.

Колберн сел на табурет и посмотрел на окно, на ее падающие на глаза волосы, джинсы с прорехами на коленях и босые ноги. Он помахал, и она отняла руку от окна. Продолжая упираться другой рукой в бок, она сделала несколько шагов по тротуару и, подняв указательный палец, поманила его за собой.

И он пошел за ней. Второпях натянув рубашку, выбежал из здания, а она шла на полквартала впереди, останавливаясь на каждом углу, чтобы убедиться, что он видит, в какую сторону идти. Он прошел за ней через центр и рассмотрел, что один из задних карманов ее джинсов оторван, а подошвы ног коричневые. Она остановилась перед баром. Длинное приземистое здание из шлакоблока можно было бы принять за неудавшееся бомбоубежище, если бы не намалеванные на стене полумесяц и россыпь звезд. Она подошла к передней двери, напоследок оглянувшись, чтобы убедиться, что он идет следом. Когда Колберн зашел внутрь, его глаза несколько секунд привыкали к полумраку после яркого света, а когда зрение прояснилось, он обнаружил, что она устроилась за барной стойкой, забравшись с ногами на холодильник для пива, так что коленки торчали сквозь дыры в джинсах. На стойке стояли две бутылки пива, для нее и для него. Между ними на пачке сигарет лежала серебристая бензиновая зажигалка. Заходи, сказала она.

* * *

Он прошел через бар и уселся на табурет. Взял пиво и отпил. Из музыкального автомата доносилось что-то гнусавое, а на другом конце стойки, низко опустив головы, сидели два старика и пялились на Колберна.

– Знаешь, что ты такое? – спросила барменша. Ее длинные рыжие волосы завивались, как усики вьюнка.

Он качнул головой.

– Странный зверь в зоопарке.

Колберн глотнул еще пива и огляделся. Мутный свет. Бутылки на полках за стойкой. Потемневший от дыма потолок. Настенные часы, отстающие на час.

– Язык проглотил? – сказал один из стариков.

– Меня ни о чем не спрашивали.

– Ну вот, теперь спросили.

– И о чем? – сказал Колберн.

– Что ты там делаешь, весь в дыму и искрах?

Он потер шею. Задрал влажную рубашку и вытер влажное лицо. Потом встал, достал пару мятых долларов из кармана и положил на стойку.

– Это еще зачем? – спросила Селия.

– Это за пиво.

– Я угощаю.

– Это твое заведение?

– До последнего гвоздя.

Селия выпрямила ноги и спрыгнула с холодильника. Взяла мятые бумажки и, положив на стойку, разгладила ладонью.

– Я видела тебя на грузовике в долине. Ты проезжал мимо моего дома.

– А какой из них твой?

– Вот бы узнать, а?

Он ожидал, что она рассмеется, но она не смеялась. Старики тоже. Она взяла со стойки зажигалку «Зиппо», открыла, защелкнула обратно, словно ожидая, что Колберн что-то скажет, но он не знал, что должен сказать.

– Ну, – сказала она, – и что ты с этим делаешь потом, когда закончишь?

– Пытаюсь продать. Обычно в Нью-Орлеане или в Мемфисе, когда накопится достаточно.

– Кто-то покупает это дерьмо?

– Время от времени.

– А если не покупают?

– Устраиваюсь куда-нибудь сварщиком на пару месяцев.

– Про дерьмо это я так, в шутку.

Он пожал плечами и отпил еще пива.

– Почему здесь? – спросила она.

– В смысле?

– Почему именно в этом городе? Работать можно где угодно.

– Это бесплатно, – сказал один из стариков.

– Дело не в этом, – возразила Селия. – Уже несколько месяцев как бесплатно, и вот наплыв – один человек.

– Я когда-то жил здесь, – сказал Колберн. Он взял сигарету и засунул в рот, как будто боялся наговорить лишнего.

– Правда?

Он протянул руку. Она передала ему зажигалку, он щелкнул крышкой и прикурил.

– Как тебя зовут?

– Ты меня не знаешь.

– Один из нас сто процентов знает тебя или твоих маму с папой.

– Нет, – сказал Колберн. – Не знает. Это было давно.

– Все было давно, – произнес один старик.

– Это только так кажется, – возразил другой.

Колберн взял пиво и допил. Поставил пустую бутылку на стойку.

– Я здесь всю жизнь живу, – сказала Селия. – Мы на вид примерно ровесники, плюс-минус. Давай попробуем.

– Сначала ты.

– Селия.

– Колберн.

Селия замолчала. Скользнула взглядом вдоль стойки, туда, где сидели старики.

– Колберн, а дальше?

– Колберн Эванс.

Она взяла деньги и, сложив, придвинула их к нему по стойке. Он взял их, положил в карман и подождал, не скажет ли она чего. Но она лишь смотрела на него из-под свисающих на глаза волос.

Он положил на стол зажигалку, поблагодарил и вышел из бара, ненадолго впустив в полумрак полосу дневного света.

– Парня ждет сюрприз, – сказал один старик, – если ему кажется, что никто не знает, чей он.

– Угу, – ответил второй.

Селия взяла зажигалку. Потерла ее в пальцах. Касаясь пальцами металла, которого касался он. Потом положила ее обратно на стойку и перевела взгляд на дверь.

* * *

Селия выпроводила стариков и заперла дверь бара, прилепив к ней записку, что сейчас вернется. Потом забралась в машину и выехала из города на узкую, неряшливо заплатанную полосу асфальта, которая вилась по склонам холмов, и, высунув в окно руку, помахивала ей на ветру в мягком вечернем свете. Дорога сделала поворот, за которым начинались заросли кудзу, и, сбросив скорость, она доехала по краю долины до небольшого просвета в зарослях, где недалеко от дороги стоял ее дом. Перед домом аккуратными рядами выстроилась дюжина пеканов. Вдоль границ участка кудзу вырубили, так что дом, деревья и кусок земли вокруг казались обложенными толстыми зелеными подушками.

Она повернула на засыпанный гравием проезд между пеканами, остановила машину и поднялась на террасу. Здесь стояла пара плетеных кресел, пустые винные бутылки со вставленными в горлышки свечами, на столике между креслами – переполненная пепельница и расползающаяся стопка журналов.

Переднее окно заполнял неоновый контур руки с растопыренными пальцами, со словом «ясновидение» внутри. Если повернуть выключатель, рука светилась голубым, а буквы желтым, обещая утешение всем заблудшим душам, готовым заплатить. Но знак никто не включал с тех пор, как ее мать выключила его двадцать лет назад.

Селия прошла через террасу и вошла в дом. Широкий коридор и высокие потолки, покоробившийся деревянный пол, большие окна и широкие плинтусы под потолком, медленно вращающиеся потолочные вентиляторы. Она шла по дому, словно чужая, из комнаты в комнату, касаясь по дороге пальцами дверных косяков, заглядывая в темные углы, где ей всегда мерещились призраки. Ребенком она отказывалась играть в прятки, подозревая, что в каждом тесном и темном закутке кто-то живет. Не засыпала, если дверь шкафа была открыта. Не верила матери, говорившей, что ночные звуки – это лишь ветер, гуляющий по долине, и вой тоскующих зверей. Она прожила в этом доме всю жизнь и знала наизусть все пятьдесят семь тонов скрипа полов и дребезжания окон. Знала, как падают тени в то или иное время суток, и умела заставлять себя проснуться от кошмарного сна, но сейчас ей слышались голоса прошлого, и призрачные силуэты, казалось, были готовы предстать перед ней.

Селия прошла на кухню, вышла через черный ход, спустившись по ступенькам, пересекла двор, полого спускающийся к зарослям кудзу, и представила свою мать там, на краю зарослей, – ноги скрыты лианами, взгляд устремлен в долину. И вспомнила, как приезжала домой и находила мать в зарослях, по пояс в гуще лиан, как помогала ей выбраться, отводила в дом и повторяла снова и снова: мама, не ходи туда. Не выходи из дома одна. Но мать уже не понимала, только кивала головой с безразличным выражением лица. И говорила: мне надо с ним поговорить. Надо поговорить с этим мужчиной.

Каким мужчиной, спрашивала Селия, хотя знала, о ком идет речь. Он постучал к ним среди ночи, много лет назад, в те дни, когда мать Селии еще зажигала знак в виде ладони и открывала свою дверь тем, кто искал ответов. В те дни, когда мать была здорова и счастлива. Мужчина постучал в дверь, и она отвела его в гостиную, где проводила свои сеансы. Они уселись за круглый деревянный стол в центре комнаты, а у стены стоял другой, длинный стол, на котором пламенным хором потрескивали свечи. Горящая палочка ладана, одинокая лампа под красным абажуром в углу. После этого мать никому не гадала, в ту ночь голубой знак горел во тьме последний раз, потому что через несколько дней мужчина повесился и она не хотела больше этим заниматься.

Селия отогнала от себя образ матери, вернулась в дом и вошла в комнату, где та проводила сеансы. Столы на тех же местах. Одинокая лампа тоже. В углу стоял деревянный сундук, и Селия опустилась на колени рядом и подняла крышку. Внутри лежали блокноты, в которых мать вела учет посетителей, записывала даты, о чем они говорили и что, как ей казалось, хотели услышать, – блокноты, из которых в последние месяцы жизни мать вырывала страницы, ругая себя. Вырывала, возвращалась и снова рвала, словно одного приступа ярости было недостаточно. А потом писала новые заметки и бросала в кучу, и когда Селия, уложив ее спать, заглядывала в сундук и смотрела, что написала мать, то находила обрывки фраз, иногда отдельные слова.

Прежде чем уйдет.

Последний закат.

Лжец.

Мужчина во тьме.

Клочки бумаги со словами, которые только сама она могла разобрать, а потом, когда мать так ослабла, что уже не могла вставать с постели, Селия сидела рядом и держала блокнот, и та писала, царапая карандашом по бумаге. Выпусти все из себя, говорила Селия. Выпусти все наружу. Ей хотелось, чтобы мать умерла спокойной.

Селия закрыла сундук. Шмыгнула носом, отползла к стене и уселась, прислонившись к ней спиной и положив руки на колени. Послеполуденные любовные песни птиц, рассевшихся на пеканах, прервал гул двигателя грузовика из долины.

Гул приблизился, и Селия скользнула по полу и выглянула в окно между пальцами неоновой руки. По дороге перед домом на своем грузовике проехал Колберн, и она следила за ним взглядом, пока он не скрылся за поворотом и все не затихло снова.

Она встала, медленно сделала шаг назад и подняла взгляд на неоновую руку. Вставила вилку в розетку и, взявшись за свисающую серебряную цепочку, потянула. Раздался щелчок. Электрическое гудение. Наконец, мигнул свет, послышались тихие хлопки и потрескивание, и голубой контур ладони с растопыренными пальцами засветился.

Ее губы дрогнули в бессознательной улыбке, когда ожили буквы. Правда, не все. Наконец, когда неон перестал мигать, она вышла на улицу и встала на крыльце. Знак приманил его отца. Возможно, приманит и сына.

* * *

Ночью Колберн отправился бродить по жилым районам вокруг центра города, пытаясь найти тот дом, одновременно желая и страшась увидеть его, но все дома здесь выглядели одинаково. Все дома и мастерские, по которым мать скиталась после Ред-Блаффа, их вечные переезды из одного тесного жилища в другое, – все это слилось в одну сцену самоубийства. Но дом все еще стоял здесь. Где-то рядом. И он брел сквозь ночь, смотрел и слушал. Словно бы крики матери могли ожить и, пронзив ночь, привести к этому проклятому дому.

* * *

Майеру звонили и звонили. Уберите этих людей от моих мусорных баков. Уберите этих людей с нашей улицы. Уберите этих людей от моего магазина.

Он поравнялся с женщиной и мальчиком, возвращавшимися из города обратно в долину, замедлил ход и заговорил через открытое окно. Предложил подвезти. Но женщина отказалась, а мальчик промолчал. Он поехал вперед, ища глазами их стоянку, и нашел ее. Кадиллак, спрятанный в стороне от дороги, за деревьями, скрытый лианами. Он остановил машину и вышел. Женщина с мальчиком отстали на четверть мили. Майер подошел к стоянке и обнаружил мужчину, лежащего на спине на капоте. Тот крепко спал.

– Эй, – окликнул его Майер.

Мужчина не пошевелился. Майер хлопнул ладонью по капоту, и тот поднял голову.

– Привстань-ка, давай поговорим.

Мужчина вытер рот, приподнялся и сполз с капота. Потянулся, подняв руки над головой.

– Я думал, что вы собирались починить машину и ехать дальше, в Теннесси, – сказал Майер.

– Я думал, мы сказали, что у нас нет денег на ремонт.

– Я вернулся на следующее утро. Договорился с Генри-младшим в гараже, он согласился посмотреть. Может, дал бы вам возможность отработать ремонт или помог немного.

Мужчина причмокнул губами.

– Откуда, говоришь, вы приехали?

– Мы не говорили.

– Так откуда же?

Мужчина хлопнул себя по руке, словно его кто-то укусил. Затем опустил руку в карман и извлек оттуда недокуренную сигарету. Зажав ее зубами, он скрестил руки.

– Ты меня слышишь?

– Если бы ты написал на бумажке, что хочешь услышать, дело пошло бы быстрее.

Дребезжание тележки приблизилось. Майер обошел логово, разглядывая разбросанную одежду, бутыли с водой и мусор.

– Спрашиваю последний раз: откуда вы приехали?

– Откуда-то рядом с Туникой.

– Откуда именно?

– Не знаю. Все эти говенные захолустные дыры, хрен поймешь, как они называются.

– Вам нельзя здесь жить, – сказал Майер.

– Тебе-то что за дело?

Дребезжание на дороге затихло. Мальчик и женщина подошли к логову. Женщина держала в руках коричневый пакет с жирным пятном снизу, а мальчик стянул с себя рубашку и перекинул через плечо. Под кожей выпирали ребра и ключицы.

– Он натворил что? – спросила женщина.

– Он думает, что умнее всех, – ответил Майер.

– Мне ли не знать. Это мы что натворили?

– Нет.

– Мы ничего не украли.

– Я ничего такого не слышал.

– Мы работу ищем.

– Просто хотел посмотреть, как вы тут, – сказал Майер. – Найдите меня, когда соберетесь чинить машину. Я ему сказал, что могу с этим помочь.

Бросив еще один взгляд на мужчину, он вернулся к своей машине, открыл дверцу и посмотрел на дорогу к городу. Казалось, до него бесконечно далеко.

Один из близнецов толкал велосипед по обочине, а второй шел рядом, размахивая топориком. Майер замедлил ход и, тихо подъехав к ним сзади, включил сирену, так что они подпрыгнули от неожиданного воя. Велосипед и топорик полетели на землю, а из одинаковых ртов раздался крик.

– Какого хрена! – крикнул один из них.

Майер расхохотался, закинув голову, так что напомнила о себе спина, и смех сменился гримасой боли. Он поерзал на сиденье и, устроившись поудобнее, опустил стекло и подъехал к мальчишкам. Те уже подняли с земли велосипед и топор и злобно уставились на Майера, как два маленьких безумца. Одинаковые светлые волосы, одинаково неровно подстриженные матерью. Оба в спортивных футболках. У одного с номером «1», у другого с номером «32».

– Не смешно, – сказал один из них.

– А мама знает, что вы взяли топор? – спросил Майер.

– Знает.

– Как она себя чувствует?

– Вроде хорошо.

– У нее опять болит голова, – вставил второй.

– Так как? – сказал Майер. – Все хорошо или лежит с головной болью?

Близнецы переглянулись и пожали плечами.

– Куда направляетесь?

– Пойдем построим где-нибудь в кустах форт, – ответил один.

– Когда снова скаутские занятия? – спросил второй.

– Не знаю, – сказал Майер. – В прошлый раз пришли только вы двое, и еще один. Но, может, придумаем что-нибудь. Можно поставить палатку у моего пруда, порыбачить и посидеть у костра. Как вам такое?

– Нормально.

– Спросите у мамы.

Оба кивнули.

– Не ходите в ту сторону, – сказал Майер.

– Чего это?

– Там уже кое-кто построил форт. Идите вон туда.

На полу полицейской машины валялся обрывок веревки, и Майер поднял его и протянул через окно близнецам.

– А это зачем?

– Может, пригодится. Мне не нужно. Только идите туда, как я сказал.

– Ладно.

Майер включил передачу и поехал дальше, наблюдая в зеркало заднего вида, как близнецы перешли через дорогу и остановились у края долины. Их фигурки уменьшались вдалеке, и он подумал, что, наверное, стоило рассказать близнецам о мужчине, женщине и мальчике.

* * *

Пещеру и тоннель выкопали рабы, готовясь к надвигающейся войне. Чтобы было где спрятаться вместе с детьми и укрыться от грохота пушек и воплей солдат. Кудзу еще не захватила долину, и ее покрывали полевые цветы и купы кленов и сосен. Между хижинами с торчащими над крышами печными трубами петляла тележная колея, а по вечерам солнце садилось в ложбину, заливая долину кроваво-красным светом. При луне на обрывах стояли койоты, высматривая добычу, а ранним утром песни работающих в полях женщин тонули в сыром воздухе, как плач душ, заблудившихся в тумане. Тоннель, выкопанный при свете факелов мозолистыми руками, что махали лопатами и толкали тачки, работая ночь напролет, после того как проработали весь день, уходил глубоко в тело холма, как толстая черная вена.

Со временем кудзу затянула зев пещеры. Кудзу методична. Она ползет по земле с тупым упрямством и, пусть и прошло целое столетие, покрыла все холмы. Под ее зеленым шатром на склоне холма прятался старый дом с уцелевшей дымовой трубой. Лианы свисали с обрывов, как веревки. Лианы поглотили небольшие рощицы много лет назад, взобравшись до вершин деревьев, опутав самые длинные ветви, и переплелись ниспадающим покровом. Изуродованные деревья и жмущийся к ним кустарник горбились холмами в долине, а внизу, под этим сплошным зеленым пологом, таилась темная чаща, где укрывались звери, а солнечный свет едва пробивался сквозь редкие зазоры между листьями. По склону бежал узенький ручеек, струйка ледяной воды, пробиваясь между камнями и глиной, изгибаясь в полумраке серебряной змейкой. А когда по долине проносился ветер и поднимал рябь на изумрудном озере листвы, некоторые клялись, что слышат, как ветру вторит не то песня, не то зов, не то плач.

Вход в пещеру скрывало толстое покрывало лиан и низко свисающих ветвей, и он скорее напоминал яму. И мужчина упал в нее. Нога провалилась в пустоту, за ней последовало тело, лианы и ветви, закрывавшие вход, удержали его на мгновение, а потом он рухнул вниз, в темноту. Он упал на мягкую подушку палой листвы, а поднявшись на ноги, с удивлением обнаружил, что может поднять руку и коснуться края ямы.

Оборвав лианы и ветви, он впустил в пещеру немного света. Здесь было достаточно просторно, чтобы кружиться, раскинув руки. В стенах из темной жирной земли торчали камни и извилистые корни деревьев. Он погрузил пальцы в землю. Растер ее между пальцами. А потом повернулся и в бледном свете увидел черную дыру туннеля.

Он подошел поближе и осторожно шагнул внутрь. Воздух внезапно стал прохладным, подул слабый ветерок. Мужчина вытянул руки вперед и двинулся в туннель. Он шагал осторожно, задевая головой потолок, и земля сыпалась ему в волосы и уши. Опустив голову, он медленно пробирался все дальше и дальше, свет померк, и откуда-то из темной глубины донесся низкий и ровный стон. Мужчина остановился и оглянулся через плечо, протянул руку, как будто хотел схватить пятно света и взять с собой, и представил, как его хватают за руки и волокут по земле. Он снова повернулся к темноте и прислушался к стону. Уставился в черноту и двинулся вперед осторожными шагами, пригнувшись, словно готовясь отразить нападение. Потом споткнулся и упал на колено, но быстро поднялся, и что-то коснулось его плеча. Он замахал руками, задев костяшками пальцев земляную стену, вскрикнул, и крик отозвался эхом, а затем затих, как будто провалился в колодец.

Он застыл, раздираемый любопытством и страхом. Воздух холодил кожу, и он зябко потер руки и позвал без слов: широко открыв рот, испустил в темноту неуверенный стон, такой же, как манил его сюда, и замер в ожидании, а потом почувствовал, что некто или нечто стоит прямо перед ним. Прохладный ветер теперь дул в лицо прерывисто, как чье-то дыхание. И ему представились покрытые пеной челюсти, и длинные клыки, и красные глаза, и вытянутые лапы, готовые обхватить его и утащить вниз, в глубину, в этот черный мир, и он отступил на шаг и ощутил, как нечто последовало за ним.

Только тогда он заметил, что стон прекратился и наступила зловещая тишина. Его бросило в пот, и он нащупал стену туннеля и попятился назад, медленно, осторожными шажками, касаясь пальцами земли. Один раз он оступился, но не упал, а продолжал идти, пока наконец не забрезжил долгожданный тусклый свет, и тогда развернулся и побежал.

* * *

Мальчик начал просыпаться раньше и уходить в одиночку. Без тележки. Поднимался со своего земляного ложа, вытягивая шею, вставал, потягивался, озирался по сторонам, ища, что бы попить, отряхивал пыль и сухие листья с ног и шеи. Мужчина всегда спал лежа на животе, уткнувшись в согнутую руку, словно солдат под обстрелом, а женщина – сидя на заднем сиденье, задрав колени и разинув в немом крике рот.

В городе он садился на скамейку перед строительным магазином и смотрел, как подъезжают мужчины на рабочих пикапах и выходят, держа в руках бумажные стаканчики с кофе и сигареты. Некоторые продолжали сидеть в машинах, откинув головы и закрыв глаза, ловя последние моменты покоя перед тем, как укладывать рубероид, или ставить стены, или копать канавы для дренажных труб. Вскоре над горизонтом поднималось солнце, рассеивая утреннюю дымку, проступали тени. На Мэйн-стрит появлялись машины, владельцы магазинов поднимали жалюзи над витринами и принимались мести тротуары, кивая друг другу. Мальчик ходил от одного к другому, спрашивая, нет ли какой работы – подмести, вынести мусор или сделать еще что-нибудь за доллар-другой, – но они отвечали, что справятся сами или что сегодня ничего не нужно, иногда глядя на него, а иногда нет, а потом уходили внутрь, оставляя его одного на тротуаре с засунутыми в пустые карманы руками.

Ему улыбнулась удача, когда он начал спрашивать мужчин в пикапах, не нужен ли тем помощник. А что ты можешь делать? Все что угодно. А сколько тебе лет? Он только пожимал плечами в ответ, и босс решал, что достаточно. Потом босс и его бригада оглядывали его с головы до ног: маленького дикаря, с обветренной, как у старика, кожей, но все же еще юного. И мальчик забирался в кузов и ехал, обдуваемый ветром, и его открытые глаза слезились, и дорожки прохладной чистой влаги ползли по лицу, и он не стирал слезы, так что они затекали под волосы, и ему всегда хотелось, чтобы работа была где-нибудь далеко-далеко.

Но в конце концов пикап замедлял ход и поворачивал на засыпанную гравием дорожку, у которой громоздились скелет дома и неровные кучи земли. Мальчик выбирался из кузова вместе с рабочими, которые надевали рабочие пояса, и пытался делать то, что ему говорили. Но ему бывало трудно управляться с молотком и лопатой, и он стыдился задавать вопросы, если чего-то не понимал или что-то не получалось, и у босса появлялся повод качать головой и отпускать едкие замечания, над которыми смеялись остальные, а когда день заканчивался и они возвращались в город, мальчику говорили, что завтра он не нужен и послезавтра тоже, и тот кивал, словно соглашаясь, что работал плохо, и уходил, когда их глаза уже не оставляли ему выбора.

В дни, когда он работал, он возвращался в логово в конце дня, и ему приходилось выслушивать упреки женщины, которой пришлось толкать тележку одной, и выслушивать расспросы мужчины, который спрашивал, сколько ему заплатили.

Когда мальчик отвечал, что работал плохо, мужчина начинал перечислять причины, по которым он ни к черту не годен, и ему надоедало слушать, и он оставлял их одних, а они набрасывались друг на друга от голода и досады.

Он шел в долину и вспоминал езду в кузове грузовика и касался лица там, где проползли дорожки слез.

* * *

– Я возвращаюсь, – сказала женщина. Она стояла, прислонившись спиной к капоту кадиллака, скрестив на груди руки в знак решимости. Они с мужчиной были одни.

– Куда возвращаешься? – спросил мужчина.

– Вернусь и заберу его.

Он встал с перевернутого ведра из-под краски, на котором сидел.

– Не заберешь.

– Заберу.

– Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Мне все равно.

– И как это ты собираешься туда вернуться?

– Попрошу шерифа починить машину. Он обещал.

– Хрен там.

– Тогда расскажу ему, что мы сделали, и он меня отвезет.

– Хрень. Один лишь звонок, чтобы понять, врешь ты или нет, и он засадит тебя за решетку.

– Мне уже все равно. Я много думала. Поеду за ним, а другого способа я не знаю.

– Это не только тебя касается. Сама знаешь. Если что, загребут нас обоих.

– Я же сказала, мне плевать.

Он подошел к ней и встал рядом. Полуденное солнце пробивалось между лианами и ветвями, покрывая землю вокруг них леопардовыми пятнами. Вокруг машины валялись кучи мусора, который они собирали для костра. Ящики из-под молока, наполненные барахлом, которое мальчик нашел в городе и принес в логово, пустые пивные банки, окурки и грязные одеяла. Женщина обвела рукой их стоянку и сказала, что мы, блин, хуже животных, меня уже тошнит от всего этого.

– Вот и задумайся на секундочку, – сказал мужчина.

– О чем?

– О том, что сказала сейчас. Мы, блин, хуже животных. Думаешь, они отдадут малыша такой, как ты? Ты уже один раз его бросила, и тебе некуда с ним идти. Как думаешь, что будет?

Женщина снова скрестила руки и закусила губу.

– Не ходи к шерифу, – сказал он.

Она фыркнула.

– Я сказал: не ходи к шерифу.

– Я не глухая.

– Ты все сделала правильно. Мы все сделали правильно. Надо было и от другого избавиться, давно уже.

– Закрой свой рот, – сказала женщина. – Закрой свой поганый рот.

Он отошел от нее. Прошелся вокруг кадиллака. Подергал за проволочную вешалку, на которой держался бампер. А потом посмотрел на ее затылок и понял, что, когда вернется сюда, ее здесь не будет. Может, не сегодня, но завтра или через несколько дней.

– Я пошутил, – сказал он. – Но тебе надо успокоиться.

Она не ответила. Потерла руками плечи и вспомнила сны, от которых просыпалась по ночам, сны о бездонной яме, которая дышала, как живое существо, и хватала ее за ноги, сначала заглатывая до лодыжек, потом до колен, тянула вниз, в глубину, а она запускала пальцы в землю, цепляясь, пытаясь удержаться на поверхности. Неужели и маленькому, которого они бросили, тоже будут сниться такие сны?

– Я не знаю, что мне делать, – сказала она. – Меня не отпускает.

– Отпустит. Если сама захочешь.

– Я о том и говорю. Я не хочу, чтобы отпускало. Хочу вернуть его.

Она отошла от машины, шаркая ногами по пыльной земле, толкнула носком пустую банку.

– Тебе надо думать о чем-то другом, – сказал он. – Пойдем.

– Я не пойду в город. Я устала туда ходить.

– Я знаю место получше.

– Какое?

– Получше, и все. Я покажу.

– Я туда не пойду, – сказала женщина. Они с мужчиной стояли рядом и смотрели на зев пещеры.

– Там туннель.

– Я знаю. Ты говорил уже.

– Думаю, там где-то могут быть сокровища.

– Мне плевать. Я туда не пойду.

– Вот зассыха.

– Я не зассыха. Но и не тупая.

– Почему тупая?

– Серьезно? Да разве не тупо лезть в дыру, где неизвестно что может быть, и шариться там в темноте?

– Я знаю, что там. Я был там раз пятьдесят уже.

– Ну вот и иди в пятьдесят первый, как раньше.

– Как это?

– Один.

– Давай, пойдем.

– Не пойду.

Он продолжал уговаривать, но она все отказывалась и не двигалась с места, уперев руки в бока. Наклонив голову, она смотрела в темную дыру.

– Я специально лампу взял, – сказал он и показал ей керосиновую лампу. Мальчик притащил ее из города в тележке. Стекло треснуло, от фитиля остался черный огарок, в резервуаре плескалось с полпальца керосина.

– Давай, – повторил он.

Женщина взглянула на него. Мужчина облизывал языком дыру на месте передних зубов. Он стоял, согнув ноги в коленях, словно готовясь спрыгнуть.

– Только без шуточек, – сказала она.

– Конечно.

– Поможешь мне слезть туда.

– Я и собираюсь.

– Если б там были сокровища, ты бы уже нашел.

– Может, и так.

– Смотри, без шуточек.

– Я же сказал.

– Мало ли что ты сказал.

– Может, тебе понравится там. Ты ж, поди, и не бывала никогда в таких местах.

– А то ты не знаешь, где я бывала, а где нет. Всю жизнь, считай, вместе.

– Ну не каждую же минуту.

Она снова поглядела вниз, в дыру.

– Иди первый и зажги эту свою лампу. Не полезу в эту чертову темноту.

– Вот, – сказал он и дал ей лампу. – Подержи, пока я слезу.

Он ухватился за лианы и осторожно спустился в дыру, а потом протянул руку, и она отдала ему лампу.

– Делай как я, – сказал он.

Она ухватилась за лианы, присела на корточки, потом спустила ноги в дыру. Мужчина обхватил ее ноги, она соскользнула с края, и он опустил ее на пол пещеры.

– А как мы отсюда выберемся? – спросила она.

– Так же и выберемся, – ответил он.

Мужчина вытащил из кармана мятый коробок, поднял треснутое стекло, зажег спичку и поднес к фитилю. Фитиль задымил, а потом вспыхнул, сначала голубым, а потом желтым пламенем. Он опустил стекло и сказал, что, пожалуй, лучше поторопиться. Лампы надолго не хватит.

– Я все равно далеко не пойду.

– А вдруг еще передумаешь.

– Не передумаю.

– Ладно. Пошли.

Они пошли по туннелю в золотом свете лампы, отбрасывая огромные тени на стены. Мужчина впереди, женщина за ним, уцепившись пальцами за пояс его штанов.

– Видишь, – сказал он. – Ничего нет, только темнота.

– Мне так не кажется. Кажется, здесь что-то есть.

– Что же?

– Не знаю что. Что-то злое.

– В смысле, зверь?

– Нет. Хуже.

– Что может быть хуже, чем если тебя сожрут?

– Хватит. Обещал без шуток.

– Ты сама начала.

– Просто заткнись, – сказала она и дернула его за штаны.

– Просто воображаешь всякое, потому что темно.

– Не хочу дальше идти.

Но мужчина не остановился, и она тоже. Он шел вперед, вытянув руку и держа перед собой лампу, показывая, где пригнуться под торчащим корнем и где можно споткнуться.

Они все шли, и женщина не отпускала пояс его штанов, и все просила его остановиться, оглядываясь назад, где уже не видно было входа. Стой, говорила она. Но мужчина шел дальше, а ей не хватало храбрости повернуть назад одной. Свет лампы ослаб, фитиль почти догорел, и она дернула его за штаны, и шлепнула по затылку, и сказала: выводи меня отсюда немедленно. Он обернулся и послал ее к черту. Хватит драться.

– Слушай, – отрывисто скомандовала она и сжалась, словно собираясь пригнуться и спрятаться.

– Что?

– Слушай.

Стон. Тихий, непрерывный стон.

– С меня хватит, – сказала она и снова шлепнула его по плечу.

Но он не ответил и не обратил внимания на шлепок. Отвел лампу в сторону, вперив взгляд вперед, в темноту.

– Пойдем, – сказал он.

– Никуда я не пойду, – ответила она, и ее голос дрожал от злости и страха. Она дернула его за пояс штанов и попросила: пожалуйста.

Он смотрел вперед.

– Мы можем выйти там, дальше.

– Хватит придуриваться.

– Еще немного пройти.

– Прекрати, – она уже плакала.

Он снова двинулся вперед, и она тоже. Ничего другого не оставалось. Свет лампы съежился в маленькое желтое пятно. Их тени исчезли, остался лишь стон, как монотонная адская песня. Почти пришли.

Провал был прямо перед ними. Пальцы женщины соскользнули с его штанов, у нее мелькнула мысль развернуться и убежать, но ее объяла тоска от мысли, что жизнь никогда уже не изменится. Он опустился на колени, поставил лампу на землю и в последней вспышке угасающего фитиля они на мгновение увидели друг друга. Его глаза, блестящие, голодные, и ее – полные слез и понимания. Ей хотелось закричать, но кругом была только темнота. Конец света. Ее кошмар наяву. Женщина вытянула руки, чтобы оттолкнуть его, прежде чем он успеет ее схватить, но он шагнул в сторону, и она, встретив перед собой пустоту, качнулась вперед, споткнулась и полетела головой вниз в провал, и темнота отозвалась эхом на ее отчаянный крик.