Читать книгу: «Разрушающие чувства»

Глава 1 Запах лаванды и чёрного хлеба

Чемодан не закрывался.

Мира села на него сверху, надавила коленями и дёрнула молнию. Та проехала на три сантиметра и встала. Внутри — свитера, джинсы, кеды, набор кистей, завёрнутый в старую футболку, и три альбома, которые она не смогла оставить. Альбомы занимали больше места, чем вся одежда.

— Ты бы вещи положила вместо бумаги своей, — раздался голос из кухни.

Мира усмехнулась. Бабушка.

— Там есть вещи, ба.

— Два свитера — это не вещи. Это недоразумение.

Мира снова дёрнула молнию. Чемодан сдался — закрылся с натужным хрипом, будто сказал: «Ладно, но я тебя предупредил».

Она встала, отбросила темную прядь, прилипшую к щеке, и посмотрела на свою комнату. Маленькая. Обои в мелкий цветок — бабушка клеила их, когда Мире было семь. Стол у окна, заляпанный краской так густо, что под слоями акрила уже не видно дерева. На стене — портреты. Десятки портретов. Лица людей, которых она видела в автобусе, на рынке, в очереди к врачу. Лица, которые она ловила за секунду — поворот головы, прищур, усталая складка у рта — а потом несла домой и рисовала, пока не поймает то самое. Ту правду в чужом лице, которую человек не показывает, но которую невозможно спрятать от того, кто умеет смотреть. Мира умела смотреть.

Она провела пальцами по ближайшему рисунку — женщина на остановке, прижимающая к себе сумку, как будто в ней не продукты, а всё, что у неё осталось. Мира нарисовала её за двадцать минут, карандашом, на обороте квитанции за электричество. Бабушка тогда посмотрела и сказала: «Это же Валентина Степановна из третьего подъезда». А потом помолчала и добавила тише: «Только ты ей не показывай. Она расстроится, что кто-то увидел».

Вот это Мира и делала. Видела. И именно поэтому не могла оставить альбомы.

Кухня пахла так, как пахнет конец света, если конец света — это отъезд единственной внучки.

Зоя Егоровна стояла у стола и резала чёрный хлеб. Не тот, из магазина, в пластиковой упаковке — свой, который она пекла каждую субботу, тяжёлый, тёмный, с коркой, об которую можно было порезаться. На столе — банка с огурцами. Укроп плавал в мутном рассоле, как маленькие утонувшие ёлки.

— Сядь, — сказала бабушка, не оборачиваясь.

— Ба, через час автобус.

— Сядь.

Мира села.

Зоя Егоровна поставила перед ней тарелку: два ломтя хлеба, три огурца, порезанных вдоль, так, как Мира любила с детства. Рядом — кружка чая, крепкого, почти чёрного.

— Ешь.

— Я не

— Ешь. Там тебя так кормить никто не будет.

Мира взяла огурец. Хрустнул — громко, сочно, и этот звук вдруг показался ей самым родным звуком на земле. Солёный, чесночный, укропный. Вкус этой кухни. Этой жизни. Она сжала челюсти, потому что почувствовала, как к горлу подступает что-то горячее и ненужное.

Не сейчас. Не сегодня.

Бабушка села напротив. Маленькая — ещё меньше, чем год назад, будто жизнь потихоньку вдавливала её вниз. Спина — прямая, как всегда. Руки — на коленях, пальцы переплетены. На солнце, которое падало из окна, её седые волосы на секунду вспыхнули — и Мира увидела его. Рыжий. Тот самый — медный, яркий, — который на старых фотографиях горел как пожар. Сейчас — только отблеск, как угли, которые все думают, что погасли. Но не погасли.

— Мирка, — сказала бабушка. — Ты не обязана ехать.

— Ба, мы это обсуждали.

— Я обсуждала. Ты — стены сверлила взглядом и молчала.

Мира усмехнулась. Это было правдой.

— Это стипендия. Полная. Академия искусств. Ба, туда люди годами пытаются попасть.

— Люди — да. Ты — нет. Ты не подавала документы.

Мира замолчала. Огурец в руке показался ледяным.

Это было самым странным. Она не подавала на стипендию. Письмо пришло три недели назад — белый конверт, плотная бумага, золотой логотип. «Академия искусств Аврора». Стипендия. Полное обеспечение. Общежитие. Мастерские. Всё.