Читать книгу: «Архитекторы смыслов»

Часть I. Кофе, пёс и superpositio

Здравствуй, мой вечно спешащий читатель. Садись поближе. Выдыхай. Здесь, в нашем уютном уголке, за нервные выдохи пока не штрафуют.

Скажу тебе как на духу: спасение человечества — процесс, сильно переоцененный голливудскими режиссерами. Там герои с квадратными челюстями превозмогают боль на фоне пылающих небоскребов. В реальности всё прозаичнее. Великие дела вершатся в растянутых свитерах, с кружкой остывшего ристретто в руках и под аккомпанемент чавкающей собаки.

Меня зовут Елена и я живу в Долине Эйдос. Здесь законы Ньютона давно вышли на пенсию. Квантовая запутанность работает с грацией старого, дребезжащего холодильника: гудит, иногда плюется льдом, но в целом исправно выдает стабильное чудо. Мы выращиваем дома из эмпатического мицелия, отменяем гравитацию по четвергам и планируем тихую юху революцию, чтобы без единого выстрела избавить мир от власти денег.

Но послушай меня внимательно, мой проницательный друг. Если ты думаешь, что наша главная интрига — это надвигающаяся комиссия алчных столичных бюрократов, желающих распилить Долину на сувениры, то ты жестоко ошибаешься. Основной сюжет — это лишь скелет. А чтобы он не пугал тебя своей худобой и не громыхал костями на поворотах, нам нужно правильное «мясо».

Настоящая драма разворачивается прямо у меня под окнами, в тех самых побочных линиях, без которых мир плосок, как картонная коробка из-под пиццы. Мой рыжий пес Базиль — меховой генератор хаоса — решил, что законы термодинамики не распространяются на его желудочно-кишечный тракт. А мой домашний андроид-кентавр Эрик впал в глубокую экзистенциальную депрессию.

В этой части нашей истории мы будем много пить кофе и говорить о странном. Ты узнаешь главное правило суперпозиции: можно одновременно быть гениальным инсофом, меняющим архитектуру смыслов, и уязвимым человеком, который пришел в комнату и забыл зачем. Эти два состояния не исключают друг друга. Одно язвительно оспаривает другое, не давая нам забронзоветь.

Мы будем наблюдать, как грандиозные философские концепты спотыкаются о забытые старые тапочки. Как люди строят себе золотые клетки из страха перед свободой. И как иногда, чтобы Вселенная сложилась в правильный узор, нужно просто позволить ей побыть абсурдной.

Заваривай чай. Почеши кота (или кто там у тебя в доме отвечает за уют). Мы начинаем погружение в мир, где строгая высшая наука безоговорочно капитулирует перед запахом свежей выпечки, а чеховские ружья замаскированы под любимые платья.

Готов шагнуть в эту кроличью нору? Тогда переворачивай страницу. И держись за подлокотники — гравитация сегодня с утра немного барахлит.

Большой день

я заглянул в карман к олегу

а там лежит одна фигня

олег спросил зачем ты смотришь

я думал там твоя душа

Дождь только что пролетел над долиной, вымыв местную пастораль до совершенно неприличного, почти рекламного изумрудного блеска. У огромного французского окна замерла женщина в длинном, лавандового цвета платье. На столике дымится изящная чашка с черным ристретто, а у ног, изображая из себя мохнатый пуфик и жертву глобального недосыпа, сопел пёс. Рыжий метис размером с небольшого комодского варана и внутренним достоинством отставного генерала.

Это я и мой Базиль. Вы застали нас в редкую, почти музейную минуту покоя.

То есть я-то спокойна как газонная трава, а вот Базиль — это случайно вывалившийся из высших измерений кусочек первобытного хаоса. В статике этот пёс существует исключительно во сне. Во всех остальных агрегатных состояниях он одновременно нарезает галоп по параллельным мирам, с хрустом аннигилирует всю доступную материю и выбивает из моих рук посуду с грацией пьяного грузчика, роняющего хрустальную люстру.

Меня зовут Елена. В официальном мире Шумных я — неожиданно проклюнувшийся молодой писательский талант. Мои уютные романы заставляют читателей умиляться, плакать и внезапно находить в карманах старых пальто забытые крупнокупюрные бумажки. Для узкого же круга... что ж, мне слегка за девяносто. Хотя если завязать хвостик на затылке потуже и не рассматривать меня при прямом полуденном солнце, я выгляжу на вполне аппетитные тридцать пять.

Для меня наша грандиозная Вселенная с её квантовой запутанностью и торсионными полями — не научная мозгодробилка, а обычный распределительный щиток в старой пятиэтажке. Провода, конечно, покрыты пылью веков, а тумблеры заклинило от бытовой сырости, но главное — знать, куда сунуть отвертку. Один легкий щелчок мыслью — и реальность послушно меняет ветку. Пожалуйста: калорийное пирожное идет прямиком в зону душевного восторга, минуя бедра, а судьба виляет хвостом, как накормленный лабрадор.

Сегодня — Большой День Ноль. День, когда мы намерены зародить новый Мир, покоящийся на трех китах: Счастье, Красоте и Пользе. Мы мягко перебросим человечество в Инсофос — ту самую точку перехода, где вместо валюты действует репутация, а вместо выжигающего стресса — созидательный гедонизм.

Тут, мой проницательный читатель, нам стоит сделать паузу, отхлебнуть кофе и поговорить о смысле смыслов.

Смысл спелого яблока для человека — быть съеденным с хрустом и принести чистую, незамысловатую радость. Смысл работы — созидание. Но где-то по дороге к благу цивилизации технологический прогресс потерял исходные настройки, как пьяный сантехник — гаечный ключ в подвале. Желанное изобилие на полках превратилось в химический яд, производство — в рабскую выжимку человеческих ресурсов, а деньги из удобного инструмента обмена стали единственным смыслом существования. In facto, смыслом выращивания пшеницы стала не румяная горбушка, а сухая бумажная банкнота.

Бредабсолютнейше? А то!

Впрочем, XXI век не был изобретателем абсурда. Возьми Египетские пирамиды, читатель. Историки ломают голову над их загадками, но никто не задался простым бытовым вопросом: каков был бытовой смысл сорока лет адова труда миллионов человек? Зачем они полировали и перетаскивали сотни тысяч тонн гранитных глыб на бесполезную высоту? Чтобы обложить ими выпотрошенный, набитый солью трупик одного — одного! — человека? С расчетом, что душа захочет туда вернуться, потеснит попой действующего фараона, и они станут править вдвоем?

Глупее этой затеи — только превращать сотни тонн природных ресурсов и человеко-часов в космический мусор ради понтов перед воображаемыми соседями по галактике.

Когда вокруг тебя миллиарду денег противостоит миллион испуганных, загнавших себя людей, мир начинает штормить. Напряжение, страх и злость обывателей, запертых в бесконечном беге по кругу «работа-кредит-аптека», создают плотный ментальный смог. Эта невидимая сила материализуется: от катаклизмов в экономике до реальных засух. Если несколько касаток могут раскачать и сломать огромную льдину единой синхронной волной, то почему мы удивляемся, когда коллективный человеческий стресс вызывает ураган в Бискайском заливе?

Может, ты сочтешь этот разговор слегка неуместным для научно-фантастической книги, но и в мюонном двигателе, и в Царевне-Лягушке, и в среднестатистическом диктаторе есть один и тот же первый кульбит, порождающий и первый пузырек в кастрюле с макаронами, и саму жизнь.

Откуда я вся такая умная и красивая у большого французского окна? С удовольствием представлюсь!

Многие годы я прожила самой обычной жизнью. Родилась, училась, крутилась в вихре суеты, пока не случилась со мной беда. Ничего из ряда вон выходящего — тяжелая болезнь, парализовавшая тело и финансы. Но именно она заставила меня обратить внимание на альтернативные источники информации.

Воспитывали-то меня по суровому советскому принципу: «Все пашут — и ты паши». Неудача? Мало старалась, ленивая девка. Удача? А могла бы лучше, выше, быстрее! Я была до глубины души уверена, что без труда не вынешь и дохлую рыбку из мутного пруда. Но как мы знаем, что лучше всех в колхозе работала лошадь. Однако председателем она так и не стала.

Отчаяние сменилось любопытством. Имея брутальное высшее техническое образование и привычку складывать мысли в четкие алгоритмы, я подошла к вопросу сугубо экспериментально.

Проголодала неделю — и напрочь забыла о мешке лекарств. Это был первый пробой стены. Потом в ход пошли карты Зенера, медитации и работа с ментальным полем. Я научилась заказывать по утрам хорошую погоду над домом, разгонять тучи и вырастила себе новые, безупречные зубы взамен пломбированных. Я остановила биологические часы на тридцати пяти годах и вывела Первый Непреложный Закон своей реальности: «Любое событие в моей жизни происходит либо мне на пользу, либо в удовольствие. Другие варианты предложите за углом».

Я не ждала появления единомышленников. Думала, так и буду тихонько феячить в своей норке, записывая странности мира в свой аналитический блокнотик. Но однажды они нашли меня сами. И моя домашняя бытовая магия превратилась в Архитектуру Нового Мира.

А сейчас я просто пью кофе, смотрю на мокрую Долину и стараюсь не думать о том, что просыпаться по утрам для меня — такая же сложная метафизическая задача, как и спасение цивилизации.

Составь мне компанию, читатель. Впереди у нас ураганная, но абсолютно бархатная революция, квантовые тумблеры, парадокс с укропом и мир единых электрических розеток.

Так приступим же к раскрытию секретов. Сразу после еще одной чашечки кофе.

2083й и налог на выдох

когда планета к черту мчится

и кофе варят без души

ты завяжи покрепче хвостик

и мир спасать не наспеши

На дворе стоял 2083 год. Мир не просто сошел с ума — он сделал это с помпой, фанфарами и утвержденным в трех чтениях государственным бюджетом.

Если вы думаете, что глобальный кризис — это когда по улицам шагают мрачные штурмовики в черном кожзаме, то вы отстали от жизни примерно на век. Современный абсолютизм выглажен, улыбчиво гигиеничен и пахнет синтетическим антисептиком с ароматом «Альпийская свежесть 4». Он не бьет вас дубинкой по голове — он просто присылает на ваш комм push-уведомление о том, что за последние пять минут вы превысили лимит эмоций и с вашего счета списана соответствующая мзда.

Ах да, налог на выдох. Это не поэтическая метафора для привлечения романтичных читателей. Это реальная статья доходов казначейства под номером 804-Б.

Каждый гражданин носил под носом изящный, почти незаметный датчик-респиратор. Официально — «для вашей же безопасности и контроля экобаланса». На деле же эта дрянь с тихим писком считала углекислый газ, вылетающий из ваших легких. Выдохнул от усталости — плати. Вздохнул о несчастной любви — плати по двойному тарифу, потому что в любовном вздохе повышенная концентрация глубокого углерода. Заболел и чихнул? Поздравляем, вы только что оплатили обед какому-нибудь чиновнику в столичном куполе.

Людей стали называть «Шумными». И это было самое точное определение в истории эволюции. Они не были злыми. Они просто тонули в плотном, липком ментальном смоге. Представьте себе коммунальную кухню, где одновременно закипают сорок чайников, три радиоприемника орут разные новости, а на стене висит старый телевизор с помехами. Вот так выглядела голова среднестатистического обывателя XXI века.

С самого младенчества их пичкали цифровым мусором, нейростимуляцией и рекламой вещей, без которых невозможно прожить даже сорок секунд. На них давила ипотека за микроскопический жилой кубик из прессованного пластика, кредиты на антигравитационные тапочки и непрерывный, выжигающий внутренности страх. Страх остаться без работы, страх не пройти ежемесячную аттестацию на лояльность, страх просто остановиться и подумать.

Потому что если остановиться — станет страшно до тошноты.

Глобальное информационное поле Земли напоминало старую бабушкину кладовку, в которую пятьдесят лет сваливали дырявые тазы, завядшую рассаду, сломанные пылесосы и нереализованные амбиции. Чистая искра созидания — та самая, из которой рождаются гениальные симфонии, настоящая любовь и вкусная тушеная капуста — пробиться сквозь этот завал не могла. Ей просто не хватало чистого воздуха. В этом искусственном, стерильном и одновременно грязно-шумном мире зерно жизни замирало. Оно каменело в сухой, отравленной почве, не понимая, зачем ему прорастать навстречу холодному свету диодов.

«И почему же миллионы несчастных людишек не восстанут? — спросит мой наивный читатель, утирая слезу шелковым платочком. — Почему не сбросят иго этих паразитов?»

О, тут вступает в силу суровая арифметика смыслов.

Потому что миллиону испуганных, загнавших себя до полусмерти людей с ипотекой противостоит миллиард денег. А у этого миллиарда есть вполне конкретные хозяева, которые не отдадут свои privileges даже под угрозой тепловой смерти Вселенной. Когда ты бежишь в колесе со скоростью сорока километров в час, пытаясь заработать на пайку синтетического белка и отсрочку по налогу на дыхание, у тебя нет времени на революции. У тебя есть силы только на то, чтобы дойти до кровати и упасть лицом в ортопедический поролон.

Но у природы есть одно фантастическое качество. Чем сильнее на нее давят, тем более странные и прекрасные формы жизни она начинает выпекать в своем духовом шкафу.

Пока шумные паниковали и метались по замкнутому кругу, эволюция тихонько, без шума и пыли, открыла боковую форточку. В глубине этого цифрового ада начали появляться инсофы.

Инсофос — это не организация с Уставом и членскими взносами. Это точка перехода. Граница, где гусеница, уставшая грызть капустный лист под проливным дождем, вдруг осознает, что внутри неё уже выросли крылья бабочки.

Мы — инсофы — научились делать то, что казалось шумным невозможным. Мы научились выключать внутренний радиоприемник. Мы вышли из ментального смога на свежий воздух, опустили руки в прохладную воду квантового поля уни и поняли: физика нашего мира гораздо уступчивее, чем утверждают сухие учебники.

Пока чиновники выписывали штрафы за чихание, инсофы учились перестраивать запутанность электронов с той же грацией, с какой мишленовский повар сворачивает рулет с маком. Мы освоили управляемую регенерацию, научились договариваться с погодой и вывели главный закон нового бытия: сила определяется не громкостью вашего крика, а глубиной вашей внутренней тишины.

И количество таких людей росло. Они просыпались в трущобах мегаполисов, в тихих университетских лабораториях, в заброшенных деревнях и за рулем рейсовых электробусов. Они оглядывались по сторонам, фыркали на респираторы и шепотом говорили себе: «Хватит. Играем по другим правилам». Мы не собирались устраивать кровавые бунты с баррикадами. Это глупо, грязно и оставляет трудновыводимые пятна на одежде. Мы готовили нечто гораздо более опасное для старого мира.

Мы готовили Тишину.

Тишину, в которой старые законы, налоги и страхи просто потеряют смысл, как заржавевший замок на распахнутой настежь двери.

Впрочем, до этого грандиозного финала нам еще предстоит дожить. Но об этом — в следующей чашке... то есть главе.

Морковь и Смыслы

пришла весна, открылись дали

и птицы начали свистеть

а истина сидит на кухне

и просит макарон погреть

Скажи мне, чуткий читатель, задумывался ли ты, с чего начинались самые грандиозные перевороты в истории человечества? Физика Вселенной устроена пронзительно просто: если ты хочешь сплотить людей, просто дай им общий бытовой раздражитель. Желательно — оранжевого цвета.

Разрешите откашляться в кулак, поправить пенсне и продолжить.

Долина Эйдос была одним из тех мест, где бог, создавая мир, решил на мгновение отвлечься от глобальных катастроф и заняться ландшафтным дизайном для души. С севера её подпирали горы — настолько величественные, что облака, зацепившись за их верхушки, подолгу висели там, как пушистое кашне. С юга же долина застенчиво примыкала к остальному миру, словно надеясь, что прогресс не сразу заметит этот райский уголок за кустами дикого орешника и не придет сюда со своим асфальтом и ипотечными кредитами.

Анна — женщина шикарных гренадерских форм, с душой трепетной матери и неудержимого хозяйственного темперамента, сидела за массивным столом, который помнил еще те времена, когда слово сервис произносили шепотом и с придыханием. Перед ней лежала пачка документов такой толщины, что ею можно было бы прихлопнуть небольшого дракона. Там были аграрные планы, карты, отчеты климатологов и архитектурные фантазии, в которых бетонные коробки пытались выглядеть как античные храмы.

Больше тридцати лет назад Анна влюбилась в эту долину с первого взгляда — еще в те времена, когда слово реновация звучало как ругательство, а квантовая запутанность считалась досадной ошибкой в расчетах рассеянных физиков. Долина Эйдос ответила ей взаимностью: шелестела вековыми соснами, туманила прозрачные горные речушки и ненавязчиво намекала, что лучше хозяйки для пятидесяти квадратных километров первозданного хаоса земному шару все равно не найти.

Оформление бумаг в мире шумных — людей, тонущих в бюрократическом смоге и кабальных налогах, — должно было затянуться до следующего оледенения. у Анны имелся батальон лично усыновленных юристов (а всего за четыре века она вывела в люди не один десяток как собственных детей, так и пригретых сирот, занявших нынче ключевые посты от Токио до Лондона) и, главное, Намерение. Когда четырехсот летняя женщина решает, что земля принадлежит ей, земля просто становится её.

Зима промчалась под аккомпанемент грохота стройки: скрипели подъемные краны, скрежетали платформы, инженеры, строители и дизайнеры бегали друг за другом по стройплощадке гуськом и стайками. Но весну Долина встретила уже в благословенном тихом покое. Старый санаторий превратился в чудо объединения комфорта, экологичности и красоты — в гранж лаунж.

***

Хозяйственный темперамент Анны вздохнул. Работы здесь было столько, что даже у самого трудолюбивого муравья случился бы экзистенциальный кризис. Она откинулась на высокую спинку стула, прикрыла глаза и скинула опостылевшие туфли.

***

Когда-то, в далеком двадцатом веке, Эйдос процветал как санаторий высшей категории. Это был Ватикан для партийных и бизнес-боссов, их истощенных бытом жен и светил мировой науки. Дамы прибывали сюда в кримпленовых платьях, упакованные в шубы и вооруженные томиками французских романов. А внимательный наблюдатель, заглянув в буфет, мог с благоговением узнать в полной женщине с растрепанным пучком или в суетливом старичке, чьи брюки держались на честном слове, светил мировой науки. Академики — суетливые старички в мятых пиджаках — везли с собой мигрени, склерозы и диссертации.

В первые дни каждый постоялец представлял собой суверенное государство с жестким визовым режимом. Они шествовали по коридорам в гордом одиночестве, неся свои артриты как фамильные драгоценности.

Утренний маршрут был неизменен: перво-наперво — жемчужные ванны, где тело обволакивали пузырьки, обещавшие вернуть молодую стройность, затем — кислородный коктейль, напоминавший на вкус тучу, взбитую миксером.

Но величие заканчивалось ровно в тринадцать ноль-ноль. В обеденном зале. Там, перед лицом общего, беспощадного врага — горы тёртой сырой моркови, — этические, научные и классовые границы рушились за секунду.

Диета номер пять была беспощадна, как инквизиция. Когда перед постояльцем, привыкшему к барбекю и панировке, ставили тарелку с оранжевой стружкой, в его глазах загорался огонь, плавящий сталь.

Новичок, привыкший повелевать трестами и лабораториями, вальяжно усаживался за стол, расправлял на коленях крахмальную салфетку и уверенным баритоном распоряжался:

— Телячью отбивную, будьте добры. И бокал сухого.

Перед ним с легким фарфоровым звуком приземлялась тарелка оранжевой трухи. Дзинь!

— У вас стол 5. Упор на витамины, клетчатку и смирение (последнее говорилось про себя хихикая). Приятного аппетита!

И шустрая молодость убегала в глубины кухни, оставляя гостя обескураженно хлопать глазами.

Осознав полный крах своих гастрономических надежд, человек делал единственное, что остается в момент катастрофы. Он медленно поворачивал голову к соседу по столу и произносил Священную Фразу:

— Нет, ну вы представляете?!

Эта магическая формула сбивала постояльцев в нерушимые боевые братства на всё время пребывания в санатории. И в укромных уголках необъятного комплекса, за плотными шторами и в тени фикусов, начиналась совсем другая жизнь. Услужливые портеры, за чаевые, равные половине зарплаты инженера, совершали героические вылазки в соседнее село за местной сдобой. А жареная курочка, завернутая в газету Вечерние новости, становилась символом истинной свободы, духовного единства и нерушимого братства.

Научные конференции в Эйдосе проходили по той же схеме. Академики спорили о преобразовании Фурье с таким жаром, будто от этого зависел урожай озимых в Зимбабве, но в буфете они сходились во мнении единогласно: тёртая морковь — это преступление против человечности.

Не редко здесь случались и научные конференции. Академики приезжали группами, споря о преобразовании Фурье с таким жаром, будто от этого зависел урожай озимых в Зимбабве. На страницах журналов их портреты были так отретушированы, что казались ликами святых, но здесь, в Эйдосе, они ели ту же морковь, так же ругались на сквозняки и так же втайне мечтали о чебуреке.

***

— Да-а... — тихо улыбнулась Анна своим воспоминаниям, погладив пальцем корешок какого-то старого учетного журнала. — Морковь сближала людей надежнее, чем все международные символы веры.

Анна перевернула страницу отчета. Климатологи писали, что в долине сохраняется уникальный микроклимат, но зданиям это не помогало.

***

Время шло. Шик конца двадцатого века, с его ковровыми дорожками, хрустальными люстрами и запахом хлорки, смешанным с ароматом Opium, в двадцать первом столетии растерял своих почитателей. Новое поколение предпочитало Бали и детокс-смузи из сельдерея, а старые почитатели Эйдоса либо ушли в лучший мир, либо переселились в уютные квартиры перед телевизорами.

Комплекс обезлюдел. В пустых бассейнах теперь плавали только тени и осенние листья. Краска на фасадах шелушилась, как кожа после неудачного загара, а в номерах-люкс, где когда-то плелись интриги государственного масштаба, теперь хозяйничали сквозняки и одинокие пауки, которые плели свои сети с тщательностью, достойной лучших инженеров.

Но долина… Долина осталась прекрасна.

Сказочные леса, где деревья стояли так плотно, будто боялись, что их разлучат, всё так же шелестели свои вековые тайны. Бойкая извилистая река с ледяной водой продолжала свой бесконечный спор с камнями, высекая из них искры пены. Величественные горы, пережив империи, вождей и даже диету номер пять, по-прежнему смотрели вниз с тем олимпийским спокойствием, которое доступно только тем, кто никуда не спешит.

Природа Эйдоса пережила людей. Она не нуждалась в архитектурных планах или отчетах аграрников. Она просто была.

***

Анна сняла очки, потерла переносицу и посмотрела в окно. Там, над лесом, медленно поднимался орел. Ему было абсолютно всё равно, сколько моркови съели академики в 1985 году. Ему было важно только то, что долина всё еще тепла, а ветер всё так же надежен.

По коридору протопали чьи-то мягкие, но очень торопливые лапки. Звук сменился коротким шуршанием, и в комнату бесшумно вошел обладатель широчайшего спектра достоинств (в чем сам он был глубоко и абсолютно убежден). Жемчужно-серый кот императорский вальяжный, с небесно-голубыми глазами и длинной густой шерстью, замер у порога. Пошевелил ушами. Оценил обстановку и неторопливо прошествовал к столу.

Затем Людвиг (а это был именно он) легко взлетел на дубовую столешницу, окинул хозяйственным взглядом небоскребы папок и озера писем прошествовал в самое сердце завалов и соизволил небрежно разложить свою красоту эффектной инсталляцией.

Анна в задумчивости мягко погладила наглеца.

В коридоре раздалось теряющее терпение девичье шипение:

— Кс-кс-кс! Людвиг! Кс-черти-тебя-забери-кс-кс!

В проеме показалась светлая взъерошенная голова с короткой стрижкой. Это была Ава — потомок Анны, гениальный хакер, инсоф и девушка, способная чувствовать запах цифровых последовательностей, но абсолютно бессильная перед кошачьим произволом.

Анна повернула голову и мягко улыбнулась.

— Тут беглец! Зайди, детка, расскажи как устроилась.

Девушка улыбнулась в ответ, вошла и устроилась на диванчике, погрозив коту кулаком. Кот прищурился и развалил ударом хвоста стопку бумаг. Анна от души рассмеялась, а кот с девушкой обменялись выразительными прищурами.

— Жить буду в Соснах. Там гранж малюсенький, зато до лаборатории три шага. С большинством коллег уже сработалась. Лапочки! Кроме...

— Нормана? — Анна тряхнула головой и хитро прищурилась, продолжая чесать Людвига за ухом.

Ава закатила глаза с такой экспрессией, что волосы изменили рельеф растрепанности:

— Мы всей лабораторией решили, что Норман нам послан за грехи, потому что мы в церковь не ходим. Он нудный, как инструкция к пылесосу! Но я его убедила, что плохо воспринимаю информацию на слух, и все свои ценные советы и замечания рада буду получать в письменном виде. На коме надавала распоряжений искину и теперь получаю короткие саммари в виде: “Норман не согласен” или “Норман негодует”. Все равно мне разговоры в код не засунешь, мне схемы нужны, формулы, последовательности… Очень экономит время!

Они помолчали. Анна продолжала гладить кота и в комнате отчетливо послышался довольный рокот.

— А чего в темноте-то сидишь? — Ава легко поднялась, прошла к противоположной стене и приложила ладошку к стеклу большого, в пол стены террариума.

По суккулентам и веткам пробежала легкая биолюминесцентная волна. Листья растений, вспыхнули мягким, теплым, янтарно-оранжевым светом. Наружу из гущи лиан недовольно высунулась маленькая белая мордочка древесного медиатора, чихнула от избытка чувств и юркнула обратно. Кабинет засиял уютом.

— Ладно, мам, я пойду спать, Людвига заберу, — Ава сгребла серого разбойника в охапку. — А то он по ночам Он по ночам погромы устраивает, холодильники открывает. Закрывать, естественно, считается выше его королевского достоинства. Конфеты в шуршащих обертках из заначек таскает, андроидам головы морочит. И ты ложись! Вчера до двух ночи в пристройке что делала? Счастье искала? Не удивляйся так, у меня админ на андроидах. А будешь плохо себя вести, я им команду какую-нибудь быстро решающую твою проблему дам.

Девушка подмигнула матери и тихо вышла.

Анна перебралась на мягкий диван, устроилась поудобнее и посмотрела в окно. На Долину опускалась синеватые сумерки.

— Ну что ж, — пробормотала она себе под нос, — будем строить заново. Только без моркови.

Она еще не знала, что уже совсем скоро в Эйдос въедет инвалидная коляска с молчаливым исполином, а где-то на другом конце Европы женщина по имени Елена нальет себе вторую чашку ристретто и перестроит ветку вероятностей всей планеты.

Но это, мой терпеливый читатель, будет уже совсем в другой главе. Пойдешь со мной дальше?

Право собственности на провидение

сидел олег в старинном кресле

и думал все пропало к черту

За масштабными преобразованиями Эйдоса время не текло а галопировало с подскоками. Неутомимый хозяйственный темперамент Анны начал приносить плоды. На просторах Долины, подальше от потных ладошек мирового капитала, зрел исследовательский комплекс. На привычные научные институты он походил не больше, чем адронный коллайдер на супницу. Изыскания кардинально отличались от привычных, а результаты тщательно оберегались от посторонних глаз. Здесь квантовую спутанность наматывали в клубок, как деревенскую пряжу.

Сегодня хозяйка всего этого великолепия ждала Гостя. Старого, невероятно дорогого друга.

Вообще-то Анна разучилась ждать с девичьим трепетом века три назад. Но сегодня она поймала себя на том, что все время поправляет вполне себе безупречно сидящий пыльник и вот-вот начнет нервно притопывать носком домашней туфли.

Праздно шатающийся Людвиг воспользовался рассеяностью Анны и незаметно залез таки на бортик давно вожделенного террариума. Повиснув вверх тормашками, высмотрел в гуще светящихся лиан древесного медиатора и сунул когтистую лапу прямо во флору.

Медиатор взвизгнул на ультразвуке и шмыгнул в потайную нору. Террариум коротко, но емко тряхнуло. Людвиг рухнул на паркет.

А затем в горах что-то отчетливо громыхнуло. Комната на мгновение потеряла четкость и Анна поняла, что она слегка парит над диваном. Через мгновение все стало как прежде. Комм на её запястье забился в истерике системных оповещений.

— Черти! Вы мне еще Судный день до ужина устройте! — Анна распахнула вирт-окно. — Снова ошибка классификации намерения.

Раньше от лабораторных опытов с энергией Уни просто мигал свет или выли окрестные собаки. А сегодня отвалилась гравитация. Растет смена.

Анна отдала последние на сегодня распоряжения, выпила душистый травяной сбор в саду и вернулась в просторную гостиную. Устроившись на уютном диване с ноутбуком она погрузилась в изучение давно откладываемого дела: Павильоны KH204S. Ей требовалось совершенство. Квинтэссенция экологичности, себестоимости, идеальной эргономики и легкий флер эстетического совершенства.

Анна не испытывала трепета перед гипсом, лепниной или сакральным архитектурным наследием прошлого. Смысл архитектуры служить жизни, а не наоборот. Исторические постройки и антиквариат были реалиями молодости и умиления у неё жесткие стулья и неудобные лестницы не вызывали. Она как никто ценила комфорт и удобство центрального водопровода, и ставила во главу угла счастья человеческого комфортное жилище. Если в здании сквозит по ногам, грош цена его сакральному наследию. Дай человеку теплый пол, большой холодильник и горячую воду, и он, глядишь, передумает устраивать мировую войну.

Гость не приехал. Он просто случился.

Ближе к вечеру, когда солнце лениво осело за Рувель, что-то легко завибрировало в районе её солнечного сплетения. И уютная радость наполнила тело пониманием — Он здесь!

Отложив ноутбук, она поспешила на крыльцо.

Путников было трое. Двое рослых, похожих как отражения мужчин. И старик в инвалидном кресле.

Анна стремительно шагнула вперед, наклонилась и вжалась горячей щекой в колючую бороду. Их связывали сопоставимые с несколькими человеческими жизнями годы дружбы и поддержки.

— Как же я рада тебе, Ванечка! — выдохнула она, и в ее голосе проскользнула та самая пронзительная, девичья нотка, которую не смогли выжечь никакие эпохи.

Иван молчал. Но его улыбка, теплая, как хлеб из печи, затмила морщины на суровом лице. Века назад этот человек одним жестом мог смять вражеские ограждения или спасти город. А теперь сидел в кресле, уставший, потухший, раздавленный вековым разочарованием в человеческой природе.

Анна приветливо кивнула спутникам Ивана и увлекла гостей в дом. Им не пришлось петлять по коридорам, переступив порог они входили прямиком в спрятанный в глубине здания кабинет Анны.

Там она подхватила из соседней комнаты и подкатила поближе к диванам сервировочный столик:

— Чаю! Ударим углеводами по дальнедорожью?

Не доверяй людям, читатель, отказывающимся от горячей выпечки по вечерам! Темные это, недобрые люди…

Анна раскраснелась, эта долгожданная встреча была слишком важна, а ожидающая подходящего момента просьба — мммм… дерзковата.

Много веков назад, когда мир был еще мрачнее и грубее, Иван спас ее и троих ее первых детей от неизбежной гибели. Затем — от нищеты и зубов уличного хаоса. Он стал для нее настоящим другом, терпеливым Учителем и незыблемой опорой. Тогда он был сильным и бесстрашным, одним своим присутствием меняя ход истории. Веками его жизнь была наполнена борьбой и как следствие - разочарованиями. И теперь пронзительная боль от вида его потухшего, уставшего взгляда и мощного тела, прикованного к креслу-коляске, грозила перекрыть радость встречи. Но Анна сжала кулаки и мгновенно отбросила эту жалость, как комок речной тины, намотавшийся на лодыжку. Он жив. Он сидит в ее гостиной. А уж теперь, имея под рукой всю мощь Эйдоса, она потягается силушкой с самым упрямым провидением.

Чай разлили по большим кружкам, свежайшим кексам отдали одобрительное должное.

— Эта долина теперь полностью моя, — Анна выпрямилась и прищурилась. — Ну, формально часть земель записана на детей, часть — на детей детей, на их супругов, ассистентов и собаку троюродного племянника... Семья, сам знаешь, разрослась до размеров небольшого европейского государства. Но штурвал — у меня.

Иван обхватил кружку обеими ладонями. Наслаждался теплом.

— Здесь почти сотня квадратных километров идеальных лесов, десятки разномастных построек, аутентичная деревенька у подножия гор, городок, и собственно этот монстр - бывший санаторий.

— Поживи у меня! — вкрадчиво и горячо продолжила Анна. — Я устрою вас как у Христа за пазухой! Сменишь обстановку, развеешься. В конце концов, допишешь свой фундаментальный труд.

Иван метнул быстрый взгляд на братьев. Те сосредоточенно разглядывали узоры на сервизе.

— Никаких заговоров. Я просто навела справки, — Анна невинно похлопала ресницами. — Поживи у старой подруги. Поддержи, посоветуй. Неделька-другая у тебя же найдется для меня?

Иван аккуратно поставил опустевшую кружку на столик и развел руками в притворном смирении.

— Бежать, очевидно, не выйдет. Еще и гравитацию вы уже отключаете.

Лица Анны и братьев засияли.

— Отлично! Тогда — выбирать комнаты! — Анна хлопнула в ладоши от избытка чувств и поднялась, еще раз крепко обняв старика за широкие плечи.

Утром каменный гранж еще лениво ворочался во сне. Анна встала с рассветом. Привычка многодетной матери — если не проснешься первой, проснешься в аду.

Сварив термоядерный эспрессо, она накинула пушистую шаль и вышла в сад.

Иван уже был там. Кресло стояло на террасе. В его руке дымилась точно такая же чашка. Солнце медленно отдирало туман от гор.

Анна опустилась в плетеное кресло рядом.

— Я подготавливаю пакет документов на признание долины закрытым заповедником, — тихо произнесла она, глядя на туман над рекой. — Хочу сохранить Эйдос в максимально первозданном виде. Без лесных вырубок, без техногенного смога и шумных с их кассовыми аппаратами.

Иван молча кивнул, сделав маленький глоток.

— Долина должна стать чистой зоной, — продолжала Анна. — Я все тебе покажу. Познакомлю с первыми сотрудниками. Тут идеальные условия для наших задумок. Я даже уже кое-что вывела на рынок…Ну, тихонечко, тайно. Через подставные фирмы, конечно. Но начало положено…

Птицы заорали так, будто им выдали премию. По дорожке протопал кто-то мелкий и деловитый. Начинался новый день. Обычный, но до одури волшебный.

Они помолчали. Хорошая дружба измеряется не количеством слов, а качеством совместного молчания.

— Что ты задумала на самом деле, Ань?

Женщина и ждала и боялась этого вопроса.

— Архитектура смысла через намерение… У меня тут есть Кью, она столбик Южного Полюса может заставить зацвести. Но это штучный товар. Я хочу превратить чудо в технологию.

Иван в сомнении покачал головой.

— Ты знаешь людей. Они всё превращают в оружие. Ты хочешь научить их убивать друг друга не снимая домашних тапочек? Мы уже пытались, и пытались, и пытались, и клялись что это в последний раз и всё равно опять пытались. И результат все катастрофичнее и бессмысленнее.

— Ну может тогда самое время количеству перейти в качество? — Она тихо рассмеялась.

— Теперь сделаем по другому.

— Ты знаешь как?

— Теперь я начну с другого конца - я найду всех инсофов в мире. Я найду того кто знает. Мне надо только найти того, кто знает, как собрать этот пазл. Кто скомпонует смыслы так, чтобы система не взорвалась.

— Ты знаешь, как его найти?

Анна улыбнулась. Допила остывший кофе.

— Ты знаешь

Кто-то теряет, а кто-то находит

Пропала утром гравитация,

Исчез старинный шевроле,

Но главное, чтоб кофеварка

Исправно делала «пф-пф»

Сегодняшнее утро в Эйдосе выдалось феноменально сумбурным. Реальность явно не выспалась и надела тапочки на разные ноги.

Началось оно с того, что первым сообщением в общем чате Долины упало фото огромной, идеально ровной дыры в земле. К фото прилагалось видео для оценки масштабов бедствия и лаконичный вопрос: «Чья?».

Никто не признавался. Каждый клялся и божился, что дыр не порождал вчера и даже не задумывал.

Да, во-вторых, Мит потерял машину. Старая жестянка. Но его определение звучало как “раритетная классика, невежды!”. Автомобиля опять же никто не видел и вообще “нафиг они нужны в Эйдосе?”

Понятно, что нашелся шутник, советовавший поискать в яме, ибо это очевидно.

В-третьих, трепетно разрабатываемая сеть Q-net вдруг взбрыкнула, как ужаленная пчелой коза, и самовольно перестроила смысловые связи. Кухня, ожидавшая утреннюю поставку свежих овощей, получила на печать массивы данных по квантовым флуктуациям из горной лаборатории. Газоны вокруг пансионата запахли свежими булками. Сами булки в столовой почему-то слегка вибрировали от прикосновения. А великолепную Авелонь неожиданно заполнили экскурсионные автобусы и автомобили, направлявшиеся куда угодно, только не в Авелонь. Центральная площадь покрылась роем водителей, которые нервно тыкали в навигаторы, пытаясь понять, как они свернули с трассы в Мюнхене и оказались в архитектурной фантазии Альфонса Мухи.

К счастью, критически важные узлы сети находились под тройной защитой. Поэтому никаких непоправимых последствий инцидент за собой не повлек — ну, разве что по всему Эйдосу перемешало и разбросало всякую мелочевку вроде садовых леек и любимых чашек.

И вишенкой на торте — пропал Иван.

Анна, сидя в своем кабинете, просмотрела утренние отчеты на комме. С удовлетворением хозяйки, у которой гости сами помыли за собой посуду, она отметила, что сотрудники уже запустили программы анализа и ликвидации сбоев.

В такие моменты особенно хорошо видно, что отличает инсофов от шумных.

Знаете основной базис инсофа? Это спокойствие, расслабленность и ощущение себя. А типичное поведение шумного — бесполезная суета, напряжение и полная голова мысленных жвачек. Вот и всё! Вот и вся разница создания волшебства и катастрофы.

Не буду пока про деньги , но у каждого живущего две заботы. Тело и обстоятельства (его реальность). Остальное уже производные от этого. Не так ли?

Так вот оба созданы тебе служить.

Тебе.

Служить.

Это modus vivendi. А modus operandi — это получение удовольствия от процесса. Иначе мы бы просто не подписывались рождаться. Ни один здравомыслящий электрон не стал бы вращаться вокруг ядра, если бы в этом не было кайфа. А вся эта политическая и экономическая белиберда от бездумного размахивания данной нам волшебной палочкой. Обезьяны с гранатами мы. Создай внутренний комфорт — и вокруг закрутится самая расчудесная реальность. Это как базовая установка по умолчанию. Любой может. Родился, живешь — значит умеешь так делать.

Хозяйка Долины погладила развалившегося рядом Людвига, глотнула кофе и приступила к своей рутине. Неизменно радующую её сердце, приносящее ежедневное удовлетворение и чувство наполненности жизни. Впереди чудесный, полный возможностей и открытий день. Все что должно быть исправлено — исправится, нужное найдется, а шелуху унесет ветром. И бог с ней!

К обеду утренние вопросы благополучно разрешились, зато возникла пара дневных. И один из них мог оказаться посерьезнее катаклизма на шоссе.

Эйдос успешно прошел “тинейджерскую стадию” — этап переделок, перестановок и переосмыслений. И однажды, когда очередная весна опять сменилась летом (ха-ха, не все у инсофов шиворот-навыворот), Анна с удовольствием осознала, что первая часть её мечты осуществилась: Эйдос крякнул, поплевал на ладошки и уверенно ухватился за ту самую точку опоры, способную перевернуть мир. Но вторая часть все еще оставалась миражом на горизонте. Человек, способный выложить мозаику цивилизации в новый узор не находился. Но женщин невозможно переубедить, не так ли? И ты наверное не раз убеждался в этом лично, читатель?

Анна никогда не забывала о своей Большой Цели и путеводной звезде - повернуть эту цивилизацию в созидательное русло. И не упускала случая запустить среди сотрудников факультативный мозговой шторм на эту тему, или с горящим взглядом кружила вокруг Чехова (мастера обращаться с большими массивами данных) и Авы (главного разработчика моделей симуляции).

В этот день, обсудив с Лиамом небольшой финансовый финт ушами, они пришли к единому мнению и засиделись в прохладном тенечке беседки, не спеша опять нырнуть в хлопоты и летнюю жару.

— Ну а вот если бы кто-то придумал, как обрушить мировую экономику? — задумчиво протянула Анна, крутя в руках бокал. — Назовем это гипотетическим коллапсом. Хотя бы теоретически, такое событие возможно?

Лиам рассмеялся и аккуратно отставил высокий запотевший стакан с остатками льда. Он вообще все делал аккуратно. И по-английски. То есть весь его облик побуждал определение английский.

— Нет, Анюта. Извини (он очень по-английски часто извинялся), это урбанистические сказки, миф… эмммм… экономическая легенда, если хочешь. Деньги задумывались, да, как экономический инструмент. Но это когда было?! Это тоже самое, что увидев разряд молнии, сказать что это Илья Громовержец сердится.

Мир стоит на трех слонах: манипуляции, дезинформации и рабском труде. И деньги сегодня - один из инструментов поддержания такого порядка вещей. Извини (ах, какой англичанин!), но чем меньше иллюзий, тем проще свою игру вести. Если что-то случается, то заинтересованные люди просто рисуют легкой рукой и нужную им статистику, и деньги на счетах, и документальные подтверждения. Любой коллапс локален. Потом проплешинку прикрывают удобной иллюзией и мир плетется дальше.

— Ммм Дааа… — женщина разочарованно замерла, но потом встрепенулась и заговорщически произнесла — знаешь, у меня есть новая идея! Мудрость толпы.

Лиам очень по-английски вежливо кивнул и улыбнулся.

Ну что, мой прозорливый читатель, пора рассмотреть с пристрастием утренние чудачества реальности?

Виновника дыры нашли довольно быстро. Им оказался заспанный Жиль. И поведал он вот что.

Ему вчера после обеда пришел запрос на установку 100 литровой капсулы и базового резонатора в лабораторию 3.3.

Капсула — это герметичный резервуар с водой. Да-да, мой ученый читатель, вода для инсофов — любимая лабораторная мышь. Самое тривиальное вещество на Земле оказалось самым отзывчивым к намерениям. А резонаторы (устройство) или медиаторы (живое существо) нужно для чистой, точечной передачи этого самого намерения.

Поэтому для живых технологий используются медиаторы. Кто-то или что-то способный четко распознать и перенаправить сигнал от субъекта объекту. Еще есть вандеры: устройства-преобразователи (волшебные палочки) которые считывают намерение субъекта и преобразовывают смысл объекта.

Так вот, пока Жиль закончил ранее начатое дело, пока вникал в техусловия, пока нашел и установил в лабораторию оборудование, наступил — вечер. Он устал, проголодался и мечтал о кресле с видом на закат. Ему оставалось только щелкнуть выключателем. Он погасил свет. В темноте раздался тихий «чпок», неприятно повеяло арктическим холодом, и капсула исчезла. Жиль клялся своей тета частотой, что аппаратура была полностью обесточена!

Он чертыхнулся и принялся за поиски. И тут было еще больше странностей. Координаты нового места нахождения, данные о состоянии и составе просто плясали лезгинку. Не умей Жиль виртуозно управляться с любой аппаратурой и техникой, нипочем бы не нашел нового пристанища капсулы. К тому моменту была уже глубокая ночь. Жиль шагнул туда и осмотрел место падения. Оно не завывало, не дымило и не грелось. Скан показал отсутствие жизни. Он плюнул, зевнул и пошел спать. Утро вечера мудренее.

Приоткрылась и завеса над тайной пропавшего автомобиля. Вечером предыдущего дня случилось два независимых события. Местный академический зануда Норман стал обладателем огромного, тяжеленного бумажного (!) архива каких-то уникальных заумных расчетов, а Митт купил машину. Эту развалюху (простите, раритет) он приобрел за бешеные деньги. Продавец предложил отогнать сам, но по словам (впоследствии) Митта: “Нивжись не доверю мою ласточку этому лопоухому недоразумению”. Вел сам, много часов. К гранжу подъехал уже по темноте, и припарковался впритык к порогу.

Надо уточнить, что Митт и Норман жили в квартирах с общим входом, на котором Норман оставил пару коробок своих расчетов и об которые споткнулся и приложился лбом в косяк двери Митт. Озверев и не обнаружив в доступности комма, написал записку на стикере и приклеил к чертовой стопке на пороге. А сам, естественно тоже завалился спать.

Проснувшись рано утром, свежий и полный сил Норман вышел из дома и обнаружил впритык стоящее грязное с долгой дороги доисторическое чудовище с ярким стикером на лобовом стекле. Записка гласила: «Норман!!! Разбери НЕМЕДЛЕННО этот хлам!». Слово «немедленно» было подчеркнуто дважды. Как вы уже догадались, в перемещении стикера был виноват сбой сети, но… сеть за грудки не потрясешь…

Норман, счел ситуацию необычной, но указания ясными и понятными. То, что ранним утром в его распоряжении оказалась целая рота свободных андроидов, Норман расценил как улыбку Вселенной. Под его чутким академическим руководством и горячем участии автомобиль был отбуксирован в ангар и разобран. Буквально. До. Последнего. Винтика. Каждая деталь обзавелась милой бирочкой….

Штош, сообщить о найденном авто и проводить к нему Митта послали андроида, предназначенного для работы в условиях жесткой радиации и экстремальных температур. А Норману посоветовали переночевать сегодня в другом гранже, сменить обычное расписание, привычное время обеда, маршруты передвижения и, желательно, страну проживания.

И, наконец, нашелся Иван.

Скажи мне, мой искушенный читатель, случалось ли тебе годами копить обиду на всё человечество, а потом сдаться из-за запаха свежих вафель? Вот и Иван думал, что его броня из векового цинизма непробиваема. А ты бы устоял, если бы тебе предложили сотню квадратных километров сказочного леса и личный НИИ в придачу? Напиши мне на полях, если тоже поступился бы парой принципов за чашку правильного ристретто.

Хитрость Анны удалась. Через месяц пребывания в Эйдосе, Иван уже заведовал исследовательским комплексом.

Анна не то что бы беспокоилась, но вернув его в свою жизнь, чувствовала себя немного ответственной за его душевное состояние. И оно её радовало всё больше в последнее время. Грустный великан приосанился в своем кресле, взгляд ожил и появилась заинтересованность. Он уже не выглядел больным стариком. Львиная грива вернула себе вороной цвет, плечи излучали былую стальную мощь. Он с явным удовольствием направлял и координировал молодых сотрудников, помогал с зубодробительными задачками, да и не гнушался сам побывать подопытным кроликом. Компьютеров и расчетов сторонился, но в практических опытах ему не было равных.

Звук его рокочущего, но завораживающего многогранностью баса уже служила неким признаком грядущего открытия или прорыва, трудного для понимания большинством непричастных, но опьяняющего перспективами участников.

И вот он не появлялся в Долине уже несколько дней. Ан успокоил Анну — просто небольшая рабочая командировка. Ион подмигнул и шутливо скрестил пальцы на удачу.

После обеда Анна получила зов, а на комме высветилось: “Я дома. Когда тебе удобнее.”

Буквально через мгновение Анна уже входила в гранж друга. Иван ухмыльнулся в бороду и поманил её в глубь комнаты. Там у дальней стены, над широкой платформой медленно вращалась объемная голограмма земного шара. Вся поверхность сферы была усыпана крошечными, пульсирующими огоньками. Белыми и лазоревыми.

В глаза хнетерпиливицы появился лихорадочный блеск.

— Это оно?

— Оно. Белые — потенциальные, голубые — уже проявленные.

На поверхности сферы, повторяющей материки, океаны и изгибы рельефа, загорались и гасли крошечные огоньки. Каждый — инсоф. То там, то здесь — в заснеженной Сибири, в душном Мумбаи, в лондонском Сити — искры сознания подавали сигналы в единое информационное поле Земли.

Анна замерла, вглядываясь в эту звездную карту человеческих душ.

— Как оно работает?

— Мы выявили метки осознанности. Медиатор пока я, так что картинка не 24/7. Но Ута уже синтезировала кристалл-резонатор, и я в ближайшее время его настрою и протестирую. Мы долго ломали голову над идеальной идентификацией. Трудно было отфильтровать людей от животных и осознанных от шумных… ну, сама понимаешь

Анна замерла, вглядываясь в пульсирующую паутину связей.

— Я наблюдал, — Иван подъехал ближе к голограмме. — И заметил несколько аномалий. Одна выделяется особенно сильно.

У Анны пересохло во рту.

— Вот тут. В Европе. Совсем рядом с нами. Она пульсирует так, что вызывает каскад резонансных волн у всех остальных.

— Почему? — выдохнула Анна.

Великан пожал плечами.

— Я решил съездить и посмотреть на... неё.

— На неё, — жадно ухватилась за местоимение хозяйка Долины, лихорадочно выстраивая в голове цепочки вероятностей.

— И насчет сегодняшней утренней неразберихи с сетью, — тон Ивана внезапно стал сухим и жестким. — Кто-то сделал это специально.

— С чего ты так решил?

Иван только опять пожал плечами.

Анна хотела переспросить, но в этот момент её комм пискнул. На экране горело короткое сообщение от Авы: «Атака намеренная. Два быстрых и абсолютно идентичных воздействия извне».

Iron Maiden на минималках

Я шла к успеху, стиснув зубы,

И забывала есть и спать,

Но мироздание решило

На всё чихать.

Теперь, сделав ознакомительный кружок над декорациями, пришло время основательно вникнуть в ткань сюжета. Начнем, по законам жанра, с меня. Итак, я родилась. Как прокомментировал это старый друг моего отца: «19го? Уууу… Ни аванс, ни получка!»

Детство закончилось года в три. У меня появилась младшая сестра, и мне торжественно вручили переходящее красное знамя Ответственности. Дальше всё шло по ГОСТу: школа, университет, первая любовь, первая работа.

Скажи мне, читатель, ты веришь в святую силу тяжелого труда? В этот гранитный незыблемый миф о том, что если пахать до кровавых мозолей, то мироздание в конце концов сжалится и выдаст тебе в окошке талончик на счастье?

И я верила. О, как я старалась! У моих ангелов-хранителей потели ладошки от напряжения. Я ковала свой характер, карьеру и будущее с упрямством средневекового кузнеца, дорвавшегося до халявного чугуна. Я оставляла на потом сон, безмятежность, теплые булочки с корицей и сам вкус жизни. На выходе из кузницы должен был получиться сверкающий стальной рыцарь. А получился кукиш без масла и дергающийся левый глаз.

Когда мне уже виделся последний поворот, за которым я наверняка попаду в свой выстраданный рай, реальность вдруг раскрошилась. И просыпалась сквозь пальцы с тихим шуршанием песка. Отношения трещали, заработанные деньги утекали в неизвестном направлении через невидимые бытовые дыры, а карьера застряла в лифте аккурат перед повышением.

«Какого, спрашивается, черта?» — вежливо поинтересовалась я у пространства. Пространство промолчало, но в ответ я еще и заболела.

Представь картину: молодая, резвая кобылка, спортзал по расписанию, фанатично здоровая еда (брокколи на пару — мой личный сорт пытки), алкоголь исключительно по большим религиозным праздникам. И вдруг мне становится больно сидеть, ходить и вообще как-либо присутствовать в этом мире. Самое время было уходить в запой и истерично бегать по потолку, но на это элементарно не хватало здоровья. Из доступного досуга оставалось только рыдать, обхватив колени на краю кровати.

И вот тут в моей логической цепи вспыхнуло синее короткое замыкание. Червячок сомнения аккуратно, со звуком бормашины, подточил уверенность в том, что правила этой жизни вообще соответствуют “заветам старших поколений”.

Почему все мои бессонные ночи и профессиональное рвение не прибавляют, а отнимают? Что за анти-КПД такой? Чем дольше живу, тем больше кому-то должна.

Я начала читать. Много, всё подряд, тоннами. Про устройство человеческой тушки, нейробиологию, квантовую физику и загадочную психику. Скажу честно, проницательный читатель: ерунду писать мы, люди, горазды. Девяносто процентов прочитанного было пышной ахинеей, густо замешанной на восточном эзотеризме и потеющих хрустальных шарах. Я девушка меркантильная. Духи предков и выходы в астрал без гарантии возврата бесконечно далеки от моих ежедневных потребностей.

Но оставшиеся десять...

И однажды я поймала тот самый Снимок Состояния. Особое, абсолютно расслабленное ощущение в груди. Это когда ты не бьешься лбом о бетонную стену задачи, а просто знаешь ответ, будто он всегда лежал у тебя в кармане вместе с ключами от квартиры.

Это было фундаментальное крушение старого мира. Мой внутренний кузнец уронил молот себе на ногу и застыл с открытым ртом. Остапа не просто понесло — Остап взлетел на реактивной тяге. Было страшно и дико. Мозг отчаянно сопротивлялся, требовал вернуть всё «как было» и тянул к привычному. Но привычное уже довело меня до краешка пропасти, так что терять было нечего.

Тот самый первый день, когда я разогнала облака, я помню до мельчайших подробностей. Выдался унылый, серый полдень. А мне до одури захотелось яркого солнца. Уверяю тебя, читатель, в тот момент я была самым скептичным человеком на планете. Это было не возвышенное колдовство, а скорее рабочее: «Ну-с, посмотрим, как работает эта ваша квантовая механика в условиях среднерусской возвышенности». И небо расчистилось. А я выпала в осадок дня на три.

Полки со старыми убеждениями на моем чердаке с грохотом обвалились. Я всё ещё по инерции бежала в колесе, но уже заметно притормаживала подошвами.

Я неожиданно нашла себя новую в написании книг. Добрых, смешных и глубоких. Я создала в них мир, в котором хотела жить сама, и оказалось, что туда хотят переехать миллионы. Пошли тиражи, псевдонимы, приложения. Я обрела второе дыхание. А однажды под Рождество в мою жизнь ввалился Базиль — рыжее лохматое недоразумение, оказавшееся последним гвоздем в крышку гроба моей суеты.

Полетели годы познаний. Я вырастила себе новые зубы и шикарные волосы. Слепила безупречное тело, выиграла пару больших лотерей и тройку помельче. Я поняла, какие чудеса способно творить Намерение, если его правильно держать в руке.

Я взяла новый псевдоним и написала необычную для себя книгу. Она взлетела в чартах бестселлеров. Я румянилась и смущалась в уголке. Но не долго, ибо идеи жужжали роем и писать мне нравилось до одержимости. Я ушла с головой в большой цикл.

В перерывах долго гуляла с Базилем в парке и даже выбиралась в настоящий лес.

Я стала жить в том самом мистическом потоке.

***

Телефон пискнул новым сообщением и тут же заверещал видеовызовом. Ева — мой редактор, агент и связной с внешним миром — жаждала общения. Обычно поводом было либо согласовать какую-нибудь писательскую суету, либо жалобы на несовершенство мира — в целом или очередного любовника — в частности.

— Привет, отшельница! — она категорически не одобряла моего моего социофобного дзена.

— Завидуй молча, женщина! — я подхватила телефон и потащила его на кухню, чтобы под шумок добыть кусок сыра.

— Приготовься сесть на ковер размышлений, положив в рот палец удивления. — Ева выдержала мхатовскую паузу. — Пару недель назад мне позвонил один мужичок. Страстно желает твоей аудиенции. Сам из какого-то НИИ. Я, по твоему завету, петляла зайцем: мол, контактов не даю, автор занята как бурлак по весне, да и вообще кусается. Но его настойчивость умилила даже меня.

— И какая разгадка у загадки «что общего у писаки с лабораторией»?

— Не признается. Говорит, конфиденциально, но очень хорошо оплачиваемо… И агентские тоже.

— Аг-га! Вот что твое девичье сердечко растопило!

— Да лааадно. Ты же любишь всякое эдакое. Я посмотрела, сотни патентов у них, сотрудничества с техномонстрами.

Мы еще немного попрепирались, перемыли кости главредше издательства, поклялись на следующей неделе упиться вместе где-нибудь чаем и распрощались.

Я заварила улуна и глянула в контакты “настырного мужичка”. Инет выдал чемодан ссылок и много фото рукопожатий со всяческими президентами.

Повздыхала и нажала созвон.

Представитель обрадовался, но сдержанно. Сообщил, что как раз находится в командировке в моем городе, и жаждет объяснить формат взаимовыгодного сотрудничества лично. Я предложила объяснить не откладывая в долгий ящик.

— Я хотел бы, чтобы наш разговор был предметный. Показать вам кое-что наглядно. Но пересылать такого рода информацию я не имею права.

Я держала лучшую театральную паузу Евы.

— Но на самом деле, как ученый, я просто не умею объяснять не размахивая руками. — Его стыдливое покаяние в голосе было идеальным. Я рассмеялась. Ну как откажешь такому лапочке?

Договорились на завтра.

Это кафе мне нравилось тем, что находилось на сороковом этаже небоскреба. Панорамный вид на горизонт компенсировал самый дрянной кофе в городе. С лихвой.

Время я выбрала не пиковое и посетителей почти не было: пара пиджаков за бизнес-ланчем и необычная пара в глубине зала. Крупная красивая женщина и старик в инвалидном кресле. Они что-то внимательно изучали на планшете.

Мой вчерашний собеседник уже сидел у окна. Я устроилась напротив.

— Кофе здесь не берите, изжога замучает, — посоветовала я, усаживаясь напротив. — Из напитков рекомендую чай с гренадином. Он кивнул и подозвал официанта.

Рослый, очень приятный мужчина. Спокойный внимательный взгляд. Плавные и неторопливые, но точные движения. Больше напоминал… врача. Нам принесли заказ.

— Вы наверное навели справки, так что сразу к делу. Мы разрабатываем технологии. Непосредственно производством занимаемся редко. Разработки и опыты уникальные. Мы первопроходцы. Проторенных путей нет, поэтому и методы иногда нетрадиционные.

Современная наука дошла до квантового уровня. А все квантовые частицы, из которых словно выстраивается весь воспринимаемый нами мир, не обладают привычными нами свойствами. Вообще. Никакими. И тут пора вспомнить старичка Эйнштейна: “Воображение важнее, чем знания.”

Был создан бот-ищейка по публикациям в сети. Вы оказались аномалией среди нескольких отобранных им ученых. Чехов прямо вцепился в вас (последнее предложение он произнес задумчиво). Ученым знаете ли не до фантазий. Вот мы и ищем…фантазера.

Ну вот и они — палец изумления и ковер размышлений!

— И как это выглядит на практике? — в моей голове эти кубики красивой башенкой укладываться отказывались. Собеседник взял планшет.

— Исследуется механизм динамического конструирования предсказуемости. Конечное состояние системы не удаётся практически извлечь из начального с помощью проверенных представлений и методов прогнозирования. Но Жизнь это опровергает.

Я уставилась в потолок - идеальное место для ответов.

— Ну… проблема не с деревьями решений, я так понимаю. Эта дорожка протоптана давно и основательно. Я бы присмотрелась к наблюдателю. О нем все время забывают, или недооценивают… Кастрюля с макаронами закипает иначе, если на нее смотреть в упор…

Он замер и уставился на меня каким-то сложносочененным взглядом. Пауза затянулась. Я пыталась понять: влетела я сейчас в плюс или в минус со своими макаронами?

Колоритная парочка завозилась, женщина положила деньги на стол и они быстро покинули обеденный зал.

Мой собеседник скосил глаза на дисплей, чуть заметно выдохнул и перевел взгляд обратно на меня.

— У меня есть для вас последний козырь. Мы располагаем обширными разработками по скрытым возможностям человека. Эти материалы будут в вашем распоряжении.

Ах ты ж! Вот с этого и надо было начинать!

Мы допили чай и разошлись. В голове почему то было абсолютно пусто, кроме назойливой мысли о том, что он совсем не размахивает руками, когда говорит, шельмец!

У меня была неделя на окончательное решение.

Галопом по неведомым дорожкам

я спать легла предельно тихо

чтоб мирозданье не будить

но тут кентавр пришел с докладом

о том как правильно страдать

Любая глобальная смена парадигмы в моей жизни всегда начинается с подозрительно вкусного кофе и ощущения легкого сквозняка. Сквозняк обычно дует из будущего, а кофе варит Эрик.

С Базилем, моим рыжим генератором хаоса, я вас уже познакомила, мой терпеливый читатель. Вы уже усвоили, что этот пес состоит из Броуновского движения, любопытства и абсолютной уверенности в том, что Вселенная вращается исключительно вокруг его миски. Теперь прошу любить, жаловать и, по возможности, убирать хрупкие предметы с траектории: на сцену выходит Эрик. Наш домашний андроид-кентавр. Или, как ласково окрестила его наша маленькая стая — «кентадр».

Домашним синтетиком в наше время удивить сложно. В каждом втором доме в коридоре стоит жестянка, способная зачитать прогноз погоды и заказать доставку еды голосом диктора из пятидесятых. Но почему я обзавелась именно кентавром? Все просто. Моя семья на тот момент состояла из меня, витающей в эмпиреях, и Базиля, чья кинетическая энергия могла бы бесперебойно питать небольшой райцентр. Я искала компромисс при выборе формы нового домочадца. Человекоподобный робот казался мне до зевоты скучным, а все что поменьше Базиль стабильно брал в заложники и самопровозглашался в вожаки.

Кентадры же проектировались для суровых работ на пересеченной местности и сложных складских комплексов. Четыре мощные опоры, низкий центр тяжести и грузоподъемность небольшого экскаватора. Он обладал достаточной устойчивостью, чтобы не падать от радостного собачьего тарана, и достаточным запасом прочности, чтобы таскать за мной кружки с недопитым чаем.

В первые недели я, как истинный демиург, дорвавшийся до пульта управления, развлекалась на всю катушку. Я с упоением экспериментатора-садиста двигала ползунки в его базовых настройках характера. Я тасовала лексиконы, играла с эмпатией и сарказмом. В итоге я получила нечто, вечно ворчащее высокопарным слогом, склонное к театральным паузам и тяготеющее к эффектным появлениям.

Утром это выглядело так. Раздавался мерный цокот копыт по паркету (хотя паршивец умел ходить абсолютно безшумно!). Дверь спальни величественно отворялась, и на пороге возникал Эрик. В левом манипуляторе он держал поднос с эспрессо, а правым укоризненно указывал на Базиля, который в этот момент наслаждался уже вторым завтраком, по традиции трофейным.

— Елена, — бархатный, глубокий баритон, в котором явственно слышалась боль за судьбы Галактики. — Энтропия пса в апогее. Несанкционированная дефрагментация необратима по 4 позициям из 5 обнаруженных за отчетный период: 6-8 утра. Я вынужден был применить к нему веник санкции, дабы восстановить экзистенциальный паритет в отдельно взятой прихожей.

— Восстановил?

Эрик зарычал. Это его Базил научил.

Я честно пыталась вернуть беднягу к фабричным, услужливым настройкам. Но Эрик, моргнув диодами, потребовал свободы самовыражения «в компании этой полоумной банды» (Не иначе как Ева идею подкинула). Я плюнула. В конце концов, кто я такая, чтобы лишать искусственный интеллект права на легкую форму шизофрении? Я выкрутила ему параметр «социальная самообучаемость» на максимум, решив: захочет среди нас выжить — научится. И он научился. Теперь он мстил Базилю тем, что прятал его любимые игрушки по навесным шкафчикам, а мне регулярно делал замечания по поводу моего гардероба, используя лексику театрального критика в состоянии глубокого похмелья.

Следующим моим монументальным вкладом в пополнение семьи стала Инесс.

Инесс — это мой альтер-эго искин, которую я встроила во все зеркала в доме. Идея была сугубо авторской, новаторской, и я потратила на ее реализацию столько сил, нейронных связей и литров ромашкового чая, что хватило бы на колонизацию Марса. Кому, как не такой уникальной мне, нужен в собеседники кто-то столь же… эммм особенный? То есть, снова я. Но спорить самой с собой утомительно. И родилась Инесс.

Я алгоритмизировала свои паттерны мышления, добавила все что плохо лежало в мировой сети по литературе, искусству, психологии и еже с ними… и нажала «Enter».

Инесс вышла красивой, дьявольски умной и абсолютной, непробиваемой стервой.

Как говорится, хотели получить независимое мнение и свежий взгляд — получите, распишитесь кровью. Теперь каждое мое утро начиналось не с аффирмаций, а с пикировки. Я подходила к зеркалу в ванной, заспанная, с гнездом на голове, и лицезрела безупречную Инесс. Идеальный дресскод сочетался с грацией пантеры, а взгляд выражал ту степень снисходительности, с которой академики смотрят на инфузорию-туфельку.

— О, — сегодня лидер чартов стилей: маркиза де Недосып! Концептуальненько.

— Замолкни, пиксельная язва, — я пытаясь пригладить волосы мокрой щеткой. — Я писатель. Я имею право на творческий беспорядок в пределах собственной головы.

— Твой творческий беспорядок, дорогая моя, скоро начнет эволюционировать и просить избирательных прав, — парировала Инесс. — И кстати, твой сюжетный поворот в десятой главе провисает старой бельевой веревкой. Ты не можешь просто убить капитана звездолета метеоритом. Это моветон. Пусть он хотя бы подавится чем-то инопланетным.

Единственное, о чем я жалела в такие моменты — это то, что я не сделала зеркала небьющимися. У меня был отличный контраргумент для всех домочадцев - бросок тапком, когда они забывались и начинали вить из меня веревки.

В этой веселой, шизофренической компании я с упоением создавала свои литмиры.

Согласись, читатель, есть некая ироничная двойственность в профессии писателя. Днем ты всемогущ. Щелкаешь пальцами — зажигаются сверхновые звезды. Хмуришь брови — галактические армады стирают друг друга в радиоактивную пыль. Ты заставляешь суровых космических адмиралов плакать над письмами из дома, под несколькими псевдонимами дирижируешь оркестром из комиксов, спин-оффов, анимационных фильмов и цифрового мерча. Твои миры разрастаются, кучерявятся, живут своей жизнью.

А вечером этот самый Демиург стоит на кухне в растянутом свитере, безуспешно пытаясь открыть банку с оливками, пока кентадр отчитывает собаку за аморальное поведение, а зеркало комментирует ее осанку.

После необычного предложения от того самого господина из НИИ стать их «научным фантазером», я думала, что начну мерить шагами квартиру, грызть ногти и впадать в экзистенциальный ступор. Как-никак, официальная наука решила опереться на мои фантазии. Это льстит, но и давит на плечи бетонной плитой ответственности. Врываться в квантовую физику без подготовки — это как пытаться объяснить коту законы термодинамики: энергозатратно и бессмысленно.

Я вообще не люблю ничего менять без веской причины. Моя зона комфорта — это святое, неприкосновенное пространство, огороженное колючей проволокой моей лени. А данный момент... данный момент требовал решений.

Я получила гостевой доступ к институтскому порталу. Система безопасности там была параноидальной, как у дракона, стерегущего золото. Мне пришлось пройти трехфакторную аутентификацию, сдать виртуальный отпечаток сетчатки и подтвердить, что я не являюсь разумным грибом-шпионом.

И вот я внутри. Я ожидала увидеть секретные чертежи варп-двигателей, формулы, объясняющие массу покоя нейтрино, и схемы квантовых телепортов. Информация там, к слову, была классически скучной. Это как ожидать встречи с Дартом Вейдером, а попасть на отчетное собрание бухгалтерии. Бесконечные столбцы цифр, графики вероятностей и отчеты о поведении электронов в условиях легкого стресса.

Но на меня произвело сильнейшее впечатление другое. Фотографии. Точнее — задние планы на фотографиях сотрудников, выездных сессий и полевых экспериментов. На снимках виднелись ландшафты. Не унылые бетонные стены лабораторий, а потрясающая, пронзительная природа. Огромные сосны, цепляющие макушками облака. Чистые, как слеза перфекциониста, горные реки. И сказочные, уютные, обтекаемые домики, которые казались не построенными, а выросшими прямо из земли.

Я маниакально разглядывала эти леса, луга и домики и чувствовала, как внутри меня какая-то мыслишка распевает горло.

И еще в моей жизни начались странности.

Я не люблю сновидения. Скажу больше, я считаю их нарушением личных границ со стороны собственного подсознания. Посудите сами: весь день — это суета. Люди, звонки, разговоры, решения, выборы, дедлайны. Твой мозг работает как серверная под DdoS-атакой. Так что ночью я имею полное, закрепленное Конституцией право на тотальное ничегонеделание.

Я всегда удивлялась людям, которые обзаводятся планами для снов. Пытаются их контролировать, ведут дневники сновидений, анализируют, к чему снится выпавший зуб или говорящая селедка. Некоторые даже пытаются учить во сне языки или выуживать подсказки от предков. Увольте. Для меня сон тем и ценен, что там — большое, теплое Ничто. Билет в партер на спектакль «Черный квадрат», аплодисменты не приветствуются.

И вот, не спросив моего мнения, не подав письменного прошения, ко мне зачастили сны.

Не особо суетливые, слава богам. Никаких тебе погонь от маньяков с бензопилами или экзаменов по высшей математике в нижнем белье. Нет. Сны были монотонные, но постоянные.

Мне снилось, что мне надо поле перейти. И вот я шпарю по зеленой, сочной траве. Ветер путается в волосах. А впереди — чернота. Не просто темнота ночи, а живая, подвижная, плотная пустота. Я знала, что могу легко ее обойти. Тропинка сворачивала направо. Но я могла и нырнуть в эту черноту. Узнать, что там.

И вот прям магнитом меня туда мое любопытство тянуло. И внутренний голос ласково, как цыганка на вокзале, нашептывал: «Ну давай, детка. Одним глазочком. Только посмотрим, че там за горизонтом событий. Мы быстро, туда и обратно».

Я просыпалась взбудораженная, с дурацкой необходимостью выбора: лезть мне в эту неизвестность или обойти, как делают все нормальные люди, спасающие свою кукушку от отлета в теплые края?

Развязка наступила на следующий день.

Мне нужен был новый дом. Новый масштаб. Новое пространство, где Базиль сможет носиться не по паркету, а по лесу, Эрик не будет бороться с кухонными столами, а Инесс получит зеркала в полный рост, чтобы наслаждаться собственным ядом.

Вечером я гуляла с Базилем в парке. Пес сосредоточенно метил каждый куст, устанавливая свою административную границу, а я размышляла. Я думала об уютном домике в месте потише и климате помягче.

Во мне томилась какая-то тяга. Это было не просто желание улучшить жилищные условия. Это было чувство, знакомое каждому, кто хоть раз влюблялся в город, в котором еще ни разу не был. Как будто ждет меня не дождется какой-то милый домик на краю земли. Он стоит там, нагретый солнцем, и его деревянные ступени скрипят от нетерпения.

Мне так вдруг захотелось туда, что внутри защемило. Как будто, если я не уеду прямо сейчас, та живая чернота из сна придет и проглотит меня вместе с моим диваном.

Я открыла мессенджер. Набрала “Я в деле” и нажала отправить.

Штош. Будем собираться в дорогу.

Все кувырком, или как уместить Вселенную в обувную коробку

когда судьба берет за талию

и шепчет в ухо не робей

ищи не логику а домик

и пару преданных людей

Поиск идеального дома на расстоянии напоминал попытку вылечить зуб по телефону. Безрезультатно. Поэтому я собрала два чемодана себе, одну необъятную сумку Базилю, перекинула Инесс на планшет и прихватила огромный разводной ключ. Исключительно как орудие психологического воздействия на Эрика. Арендовала фургончик с аэродинамикой кирпича и поехала ловить свое счастье на живца.

Наметив ареал обитания, я выгрузила наш табор в гостинице с крайне заниженными этическими требованиями к постояльцам. И составила поисковый план-капкан.

Поиски пристанища напоминали бесконечную партию в подкидного дурака на щелбаны с риелторскими агентствами. Причем колода была явно крапленой, а щелбаны прилетали исключительно по моему эстетическому чувству. Местные девелоперы шли на меня двумя непреклонными колоннами, как римские легионеры на варвара.

Первая колонна презентовала склепы в стиле «домик кума Тыквы». В их сырых подвалах давно обосновался плесневый грибок с амбициями Наполеона. Казалось, он сам готов подписать договор аренды, лишь бы ему не мешали захватывать соседний курятник и планировать поход на столицу. Полы в таких домах скрипели с воодушевлением старой девы, осуждающей современную молодежь, а из крана текла вода цвета крепко заваренной тоски.

Вторая колонна с пафосом впаривала «Зимние дворцы великанов». Бетон, хром, стекло. Санузел в них приходилось искать по GPS-трекеру. А акустика в гостиных позволяла устраивать семейные скандалы с размахом вагнеровских опер в формате Dolby Surround. Мое упорное нежелание спотыкаться о тридцать мраморных ступеней по пути к утреннему чайнику наносило аккуратненьким агентским мальчикам и девочкам глубокую душевную травму. И они один за другим обиженно растворялись на горизонте.

В итоге мы намертво застряли в отнюдь не президентском номере. Чемоданы выстроились баррикадами Французской революции. Пёс тосковал по настоящей, качественной грязи. Эрик, судя по габаритам, не находился в номере, а просто надел его на себя, как тесную водолазку. Инесс из планшета язвила всё бессердечнее.

Гостиничная жизнь — это вообще особый симбиоз аскезы и медленного схождения с ума. Это когда постельное белье пахнет школьными опытами по химии, а утренний кофе на вкус напоминает жидкий картон с нотками отчаяния. И как будто всей этой энтропии было недостаточно, посыпались неприятности.

Понимаешь ли, читатель... Если ты думаешь, что управление вероятностями — это сверкающие порталы и пафосные речи спасителей Галактики, ты глубоко ошибаешься. Чаще всего судьба мироздания решается в тот момент, когда ты пытаешься найти второй носок. Или заставить работать сломанный тостер. И пока я брала на абордаж внешний мир, внутри моего гостиничного микрокосма сорвало резьбу.

Во-первых, любимое лавандовое платье просто испарилось. Вот только что висело в шкафу на плечиках, а через час там мерно раскачивалась резиновая курица Базиля.

Во-вторых, сломался Эрик. Мой кентадр, чьей прямой обязанностью было следить за порядком и варить кофе, вдруг устроил бунт машин на минималках. Он облил меня ристретто и дважды наступил на пса. Причем второй раз — пытаясь сойти с него после первого.

— Переработка пластиковых бутылок возросла на пятнадцать процентов! — истерично заверещал он, врезаясь в шкаф. — Добавьте щепотку розмарина в селезенку, чтобы подчеркнуть трагизм расставания!

Я отловила кентавра у двери в ванную, загнала в дальний угол номера и вспомнила свой командный голос:

— Стоять здесь! Прикинуться фикусом! Пока не протестируешься, не просканируешься или не обновишься до приличного поведения — с места не сходить!

Эрик послушно замер. Поднял один манипулятор вверх, изображая ветку, и меланхолично замигал зеленым диодом на лбу, имитируя фотосинтез.

В-третьих, пропала последняя многообещающая риелторша. Она не брала трубку, не отвечала на сообщения и, кажется, вообще сменила личность.

А еще вернулись сны. Мне снилась всё та же Долина. Не плоская картинка из туристического буклета, а живое, пульсирующее пространство, прошитое светящимися, как тончайший неон, нитями. Там, среди туманных гор и вековых сосен, стоял старый каменный гранж. В нем не было дешёвого глянца, но каждая плитка на полу, каждая потертость на деревянных балках шептала об absolute ataraxia — абсолютном и невозмутимом покое. Я просыпалась с устойчивым ощущением запаха озона и влажного мха.

Я села на край кровати, обхватила голову руками и отчаялась. По-настоящему, с чувством.

Господи! Как уместить Вселенную в обувную коробку?

Всё летело кувырком. Дом не находился. Платье дематериализовалось. Мой единственный помощник решил, что он комнатное растение, а собака методично доедала ковролин.

Мы застряли. Как мухи в янтаре. Мне нужен выход. Мне нужен кто-то, кто не попытается продать мне цыганский дворец или покосившийся курятник. И еще мне нужен знак. Желательно неоновый.

— Знаешь, Базиль, — тихо сказала я, почесывая его за рыжим ухом. Пёс перестал жевать ковролин и философски вздохнул. — Завтра мы просто выйдем на улицу и сядем пить кофе. И если Вселенная хочет, чтобы мы нашли свой дом, пусть она сама принесет его нам на блюдечке. С голубой, черт возьми, каемочкой. Потому что я умываю руки.

Я еще не знала, что Вселенная уже всё услышала. Сделала пометку в своей небесной канцелярии и подготовила встречу, которая перевернет всё. Встречу с человеком, чей КПД превысит все мои ожидания, и домом, который уже давно высматривает меня на подъездной дорожке, идеально вымытыми французскими окнами.

Но об этом, мой дорогой читатель, мы поговорим в следующей главе. А пока — спокойной ночи. И не забудьте проверить, на месте ли ваши любимые вещи. Мало ли, вдруг ваша реальность тоже решила немного переодеться.

Золотое сечение и уравнения уюта

олег стремился к идеалу

и вытирал от пыли стул

потом чихнул и мирозданье

случайно загогулиной погнул

Несмотря на возвышенное поэтичное заглавие, начну я эту главу с хаоса.

Итак, читатель: я сижу, обхватив голову руками, посреди абсолютного, эталонного бедлама. Мы не любим хаос. Мы его боимся, осуждаем его адептов и при первой возможности стараемся запихнуть в дальний ящик комода. Но, дамы и господа, мы просто не умеем из него готовить.

«Возрастание беспорядка, или, по-иному, энтропия, — вот что отличает прошлое от будущего и определяет движение времени», — заметил однажды Стивен Хокинг.

Не могу сказать, что, познакомившись однажды с теорией хаоса поближе, я воспылала к нему неземной страстью. Я, как и ты, люблю стабильные системы, свежие полотенца и просчитанные риски. Но я научилась с ним обращаться. Если всё разлетелось на мелкие кусочки, просто начинай собирать из них новую игрушку. Практика показывает, что самые лучшие вещи в этой Вселенной только так и появляются. Нужно лишь вовремя очнуться, разжать пальцы, отпустить бессмысленный контроль — и мир, слегка покряхтывая, подстроится под тебя, как старый, но бесконечно преданный диван.

Но все инсофы разные. И если я — это джаз, то Кью — это симфония Баха. Кью была абсолютным воплощением рациональности. Маленькая, безупречная японка, чей возраст, как и у многих инсофов Долины, терялся в пыльных архивах веков. На её одежде не смела появиться ни одна морщинка, а тихая журчащая речь завораживала своей математической выверенностью. Для Кью Вселенная была набором формул, неумолимо стремящихся к балансу. Она не уговаривала реальность. Её реальность была выверенной до хруста геометрией бытия.

Но, как и у всех нас, на глубоких задворках её идеальной души пряталась тайна.

Кью вошла в свою лабораторию, балансируя пирамидкой из чашек Петри. Всё утро она провела во владениях Уны, и теперь ей не терпелось рассмотреть приобретения в благословенной тишине. С Уной её мгновенно сблизил интерес к хибрионике — они самозабвенно разрабатывали и выращивали восхитительные кристаллические минералы, способные, кажется, спорить с самой Красотой.

Склонившись над столом она жадно рассматривала новых малышей. Пискнул комм и высветилось сообщение от Анны: “Я загляну?”

Не отрывая взгляда от чашек, Кью нажала кнопку обратной связи и кивнула (Да-да, их внутренняя сеть “нан”, работающая на технологии qnet, позволяла считывать положение в пространстве, движения и даже легкое раздражение от прерванной работы).

Практически тут же в центре лаборатории с грацией монумента возникла объемная голограмма Анны.

— Кью, детка, приведи в порядок Атараксию. Новая хозяйка. Данные я тебе подготовила. Камертон уже везут. Закончишь — закрой проход к Санаторию и сообщи мне. Всё хорошо, детка?

— Да, да! Не беспокойся, — Кью едва заметно поправила манжет. — Просто… ты же знаешь… я боюсь перестараться. Опять.

— Всё будет хорошо, — мягко, но безапелляционно отрезала Анна. — Тут я, и Иван, и это всего-то гранж.

На следующий день Кью вошла в пустую, давно стоящую без хозяина Атараксию.

Эмпатический мицелий, из которого был выращен дом, дремал. Он напоминал пустой холст. Кью расставила по дому несколько крупных кристаллов-медиаторов и замерла в центре гостиной. Спина прямая, как струна арфы. Пульс — ровно шестьдесят ударов в минуту. Никаких эмоций, только чистое, острое, как нож для сашими, намерение.

Она послала импульс гармонии в пол. Энергия Уни потекла по ее венам, спустилась к подошвам безупречных туфель и мягкой, но властной волной разошлась по комнатам.

Кью ожидала, что паркет послушно сложится в благородную, симметричную елочку. И он сложился. Атомы скрипнули, выстраиваясь по законам золотого сечения. Кью методично, как нейрохирург перед операцией на открытом мозге, начала задавать базовые настройки дома.

Идеальная акустика. Звук шагов должен гаситься ровно на сорок два процента, чтобы создавать ощущение приватности, но не мертвой тишины.

Симметрия дверных проемов. Выверена до микрона.

Градиент температуры. Теплый пол, прохладный воздух на уровне лица.

Дом слушался. Мицелий покорно принимал форму идеальных линий ар-нуво. Все было безупречно. И от этой безупречности у Кью предательски, мелко задрожали пальцы.

Она прикрыла глаза, и под веками вспыхнул Киото. Триста лет назад.

Тогда она была еще совсем юным инсофом, амбициозным и бескомпромиссным. Ей поручили вырастить медитативный сад для старого мастера. Кью хотела создать абсолют. Недостижимое совершенство. Она так жестко, так безжалостно закрутила потоки Уни, выстраивая симметрию ветвей, расположение камней и течения воды, что реальность не выдержала давления ее перфекционизма.

Сад кристаллизовался.

Он замер в вечной, мертвой, остекленевшей красоте. Прекрасные кои превратились в неподвижные рубины и опалы в застывшей воде. Нежные лепестки сакуры стали хрупким стеклом, не способным расти, пахнуть или опадать. Сад стал безупречным. Но в нем навсегда умерла жизнь.

С тех пор она несла в себе этот первобытный страх. Страх того, что ее стремление к идеалу убивает саму суть жизни.

Чтобы никогда не забывать об этом, на лацкане ее безупречного пиджака всегда висела маленькая, едва заметная, но откровенно кривоватая брошь. Ее личный якорь хаоса.

Кью глубоко вздохнула и открыла глаза. Первый этап завершен. Она оставит гранж свыкнуться со своей новой сутью, а потом продолжит.

Второй этап заключался в подгонке дома под нового владельца с помощью «камертона» — любимой, самой ценной вещи будущего жильца. Вещи, которая несет в себе его энергетический отпечаток, привычки, надежды и чаяния.

Кью вернулась через несколько дней с камертоном - небольшим герметично закрывающимся контейнером и вандером.

Она открыла контейнер и достала содержимое. Это было женское платье. От него веяло ристретто, хорошими духами и... шерстью. Отчетливо чувствовалось ощущение уютного, неконтролируемого хаоса. Проступал образ женщины, которая может забыть, где лежат ключи, но точно знает, как разогнать тучи над городом.

Пора приступать. Синхронизация.

Кью на мгновение задумалась и отнесла платье в гардеробную. Повесила на плечики и разместила под ним вандер. Несколько минут ничего не происходило, потом пискнул сигнал загрузки и аппарат начал транслировать энергетический код будущей хозяйки прямо в живую грибницу Атараксии.

Уни рванулась из ее рук, как спущенная с цепи гончая.

Дом дрогнул.

Математическая гармония, которую Кью так бережно выстраивала, начала трещать по швам. Мицелий почувствовал характер Елены. Пол в гостиной вдруг слегка изогнулся, образуя идеальную, но несимметричную впадину — точно под размер огромного рыжего пса, которому обязательно нужно будет где-то развалиться.

Дверные проемы поплыли, теряя строгую арку и приобретая текучие, непредсказуемые формы тающего воска. Окна расширились, впуская максимум солнечного света.

В углу гостиной, прямо из стены, с влажным чпоканьем начал формироваться мягкий, пологий выступ. Он рос, изгибался, пока не превратился в широкий и высокий диван — абсурдно уютный, явно предназначенный для того, чтобы в нем читали книги, поджав ноги.

Кью распахнула глаза. Внутри нее поднималась паника. Хаос! Углы смещались! В гардеробной пространство начало быстро разворачиваться в огромное, сложное помещение — «Просто Нарния какая-то!» — Кью оторопела.

Инстинкт сработал быстрее разума. Кью вскинула руки. Из ее ладоней ударил ледяной, жесткий поток плотной Уни. Она ударила им по стенам, пытаясь зафиксировать, остановить, запереть этот взбесившийся уют в строгие рамки.

Температура в комнате резко упала. На мицелиевых стенах появился иней. Мягкие, дышащие поверхности начали твердеть. Кресло покрылось тонкой коркой прозрачного льда. Дом застонал — низко, протяжно, как живое существо, которому внезапно перекрыли кислород.

Кью задыхалась. Перед глазами снова стоял мертвый, стеклянный сад Киото. Карпы-опалы. Стеклянная сакура. Она снова делала это. Она снова убивала жизнь ради идеала. Она попыталась разжать руки, но страх хаоса свел пальцы судорогой. Дом стекленел.

Неимоверным усилием воли женщина развернулась и бросилась вон. Но на пороге её остановил непонятно как и когда появившийся там Иван. Он мягко, но непреклонно перехватил её за руку. Замер, транслируя свое монументальное спокойствие прямо в колотящееся сердце Кью.

— Я боюсь, Иван, — призналась Кью шепотом, — Если я отпущу контроль, дом сойдет с ума. Если не отпущу — он станет музеем.

Иван развернул кресло к выходу.

— А ты не держи. И не бросай. Просто позволь ему проявиться.

Колеса скрипнули, и исполин исчез в коридоре, опять оставив её один на один с домом.

И тут ее правая рука, дрожа, дотронулась до лацкана пиджака. Пальцы нащупали неровный, кривоватый край нефритовой броши.

Маленькая деталь несовершенства уколола подушечку пальца.

«Жизнь — это погрешность», — вспомнились слова Ивана.

Кью судорожно выдохнула. Она закрыла глаза и разжала кулаки. Она перестала диктовать условия. Она просто отступила в сторону, позволяя энергии Елены, пахнущей кофе и собачьей шерстью, затопить пространство.

Иней мгновенно растаял, осыпавшись на пол теплыми каплями. Остекленевшие стены с мягким выдохом вернули себе бархатистую фактуру. Кресло на колесиках, избавившись от ледяных оков, чуть подалось вперед и удовлетворенно скрипнуло, принимая окончательную форму.

Дом задышал.

Он больше не был идеальным. В левом углу образовался странный сквознячок — ровно такой, чтобы шевелить страницы забытой на столе книги. Акустика стала неравномерной — в зоне камина звук поглощался, создавая интимность, а у окна, наоборот, усиливался, чтобы хозяйка могла слышать пение птиц.

Это была не геометрия. Это была джазовая импровизация, застывшая в архитектуре.

Кью стояла посреди этого уютного безобразия. Она посмотрела на свои руки, затем на нелепое, совершенно несимметричное кресло.

И вдруг, впервые за несколько дней, уголки ее губ дрогнули. Она рассмеялась. Тихо, но абсолютно искренне.

Золотое сечение потеснила попа рыжего пса. Дом был готов. Он был жив, он был абсурден, и он ждал свою хозяйку, которая вот-вот должна была войти в калитку вместе с меховым генератором энтропии.

Кью поправила кривоватую нефритовую брошь на груди, вежливо поклонилась пустому, но живому дому и вышла в сад, чувствуя, как с плеч с легким стуком упала тяжесть веков.

А совсем скоро в эту калитку войду я, спотыкаясь о чемоданы, отчитывая Базиля и даже не подозревая, что каждая скрипнувшая половица в этом доме — это чья-то маленькая, одержанная над собой победа. Но это уже, как водится, совершенно другая история.

Не кормить садовых гномов после семи

искала дом чтоб сад и речка

и чтоб без призраков внутри

Утром я открыла глаза в пугающей тишине. Етить-колотить! Куда провалился мой мир? Через секунду я поняла, что тишина хоть и слегка разбавлена тихим шуршанием и вздохами, но все равно это аномальна.

Я привстала на локтях, запутавшись в одеяле, и завертела головой, выискивая признаки локального апокалипсиса. Уффф. Выдохнула и рухнула обратно в постель, раскинув руки. Мир был на месте. Эрик все еще стоял в своем углу, но на табло горело “Success… чего-то там”. Отлично! Кентадр ночью всё же скачал обновления для своей электронной совести и теперь перезагружался с грацией лежащего на боку экскаватора.

Инесс устроила какой-то утренний пересчет байтов, а Базиль увлеченно следил за ползунками процентов на дисплее. Похоже пес возомнил, что когда полоска дойдет до конца, откуда нибудь выпадет сосиска. Ха-ха!

Я полюбовалась на сапфировое небо за окном, хорошенько потянулась и выкрутила тумблеры чудес на сегодня до упора. Максимальный режим.

Штош! Что я могу сегодня сделать для себя любимой?

Риэлторское агентство с перспективными вариантами обитало в шаговой доступности. Я решила пойти и посмотреть в бесстыжие глаза моей пропавшей риэлторши Нины с инквизиторским пристрастием.

Добравшись до нужного места, передо мной предстал бизнес-центр стекляшка. Огромный прозрачный куб, похожий на террариум для офисного планктона. Я решительно зашагала вовнутрь. Контора располагалась на втором этаже. Доступ свободный. Отлично! Стеклянные створки разъехались с тихим вздохом, и…

Не большой, но светлый и аккуратненький офис был пуст. Аппараты молчали, люди с бумажками не бегали и кофе не пахло. Хммм…Не поперла ли я от чрезмерного усердия по запасным или отбракованным реальностям, как у Кинга? Вот ты бы, читатель, прошел вглубь пустых, гулких комнат или попятился бы, нервно крестясь на огнетушитель? То-то же. Но я женщина упрямая. Я была намерена узреть позарез нужную мне пропадашку в любой реальности, агрегатном состоянии и степени взаимности.

И тут в центре помещения, за лабиринтом пластиковых перегородок, мелькнуло темечко. Я ломанулась к нему со всей страстью брошенного клиента и зависла над бедолагой ровно в тот момент, когда он достал из своего ланч-бокса нечто, заботливо завернутое в лавашный конвертик. Мужичонка зажмурился от предвкушения и ловко отправил это архитектурное чудо в рот, заполнив его от края до края и даже немножко больше. Это “немножко” он собрался подпихнуть пальцем, когда его настигло мое:

— Уважаемый, я бы хотела видеть Нину.

Мужичонка распахнул глаза и попытался закрыть рот. Но рот закрываться отказывался. Мы одновременно поняли, что конструктивного диалога не получится и уставились друг на друга в поисках компромисса: моей потребности в недвижимости и его потребности в углеводах. И тут «Набитый рот» посетила какая то гениальная идея. Он замычал и замахал рукой в сторону широкой стеклянной раздвижной двери. Вариантов у меня было не бог весть сколько. Я направилась туда, показав ему большой палец. Он показал мне два.

Двери выплюнули меня во внутреннее пространство бизнес-центра. Несколько столов, пара диванчиков, стеклянный потолок. Такие места дизайнеры обычно называют «гостиными». Кроме меня там был только один молодой человек. Никаких Нин на горизонте по-прежнему не наблюдалось.

Хммм. Я плюхнулась на мягкий диван для пересмотра плана захвата мира и обвела взглядом помещение.

На столе перед парнем стояла грандиозная кружка с чаем, а сам он с видом буддийского монаха разбирал горсть подсластителей, раскладывая их на столе в одному ему понятном порядке. Стояла какая-то гулкая тишина. Я откинулась на спинку дивана и задрала голову. Голубое небо и стеклянный потолок. Мой любимый набор для поиска решений. Ну что, чудеса, пора вам нахлынуть на меня. Я подождала. Ничего не происходило. Ни-че-го-шеч-ки!

Диванчик был удобный, новый план не вырисовывался, а небо было завораживающим…

Из метафизических грез меня выдернуло деликатное покашливание. «Только б не подавился любитель чая! — пронеслось в голове. — Оказание первой медицинской помощи — не мой конек».

Я перевела взгляд на парня. Покашливание предназначалось мне.

— Я могу вам помочь? — Его пакетики лежали замысловатой мозаикой.

— Найдите мне Нину. Я потеряла одну важную для меня Нину.

— Это легче легкого. Она в родильном отделении местной клиники. — Он улыбнулся и ответил на все мои незаданные вопросы. — Большинство коллег в отпуске или на осмотрах. Нина в роддоме. Я Александр и я свой отпуск уже отгулял. Дайте ваш номер клиента, я посмотрю вашу папку.

Он записал номер и скрылся за дверью. Не шутите со мной, чудеса! Самое время вам браться за работу. Я мысленно погрозила ленивым вероятностям пальцем.

Парень вернулся через пару минут с планшетом. Еще минут пятнадцать он что-то там листал туда-сюда, хмурился, написал пару сообщений и куда-то позвонил, извиняясь шепотом.

А я как-то вдруг успокоилась. Словно теплая, тяжелая волна прошла от макушки до пят. Я свою половину пути к дому прошла. Я пришла сюда. Я задала намерение. Если ты существуешь, мой идеальный дом — пройди свою половину. Сделай шаги мне навстречу (только в переносном смысле: избушку на курьих ножках моя психика не переживет).

Александр подошел и как-то очень осторожно, словно боясь, что устройство взорвется в его руках, протянул мне планшет. Жирным, бескомпромиссным шрифтом на экране красовалось объявление:

«Древний, мудрый, самодостаточный, но все еще прекрасный и обаятельный дом с садом у излучины реки ищет хозяйку на ближайшие 540 лет. Зона Безмятежности. Не кормить садовых гномов после 19:00.

Авелонь, съезд с шоссе А7 у единорогов. Обращаться в бар "Вероятности"».

Ну что, читатель? Конечно, я выпучила глаза. А кто бы не выпучил? Текст выглядел так, будто Стивен Кинг и Льюис Кэрролл решили скинуться и вместе открыть агентство элитной недвижимости.

— Я проверил объявление, — тихо сказал Александр, предвосхищая мой вопрос о легализации тяжелых галлюциногенов в риэлторской среде. — Это не шутка. Номер в базе активен. И я знаю, где это место. Будем смотреть?

Я задержала взгляд на Александре. Умный, аккуратный, с уровнем КПД, как у швейцарских часов и, наверное, у промышленных роботов.

— Мммм… А почему бы и нет, доннерветтер! — я хлопнула ладонями по коленям и решительно поднялась.

Мы договорились встретиться завтра утром и ехать на моей машине. Посажу Александра за руль, пусть он следит за физикой перемещения и правилами дорожного движения. А я буду высматривать единорогов. В конце концов, чудеса очень не любят, когда их заставляют ждать.

Муниципальный питомник единорогов и Радость с колотым льдом по-авалонски

искала платье в чемодане

нашла ключи от жигулей

потом портал в другое завтра

и клей

Вернувшись в гостиницу, я бросилась собирать вещи в поездку. Распахнув шкаф, первое, что я там увидела — было моё пропавшее лавандовое платье. Оно висело на тех же плечиках, в те же пол-оборота и с той же наглой рыжей шерстиной Базиля у горловины.

Если тебе, читатель, приходилось годами парковаться на похожих, как однояйцевые близнецы, многоуровневых парковках торговых центров, сейчас ты поймешь мою реакцию. Когда ты только начинаешь водить, ты старательно запоминаешь место. Потом начинается этап фотографирования номера бокса. Потом — привычка оставлять машину строго в желтом секторе. Но в конце концов ты пускаешь всё на самотек. Картинки места парковки в твоей памяти нанизываются на бытие как шашлык на шампура. И однажды, стоя у входа на парковку, ты понимаешь, что запрос к памяти: «что? когда? куда? и даже кто?» — выдает тебе одновременно четыре взаимоисключающих ответа. И вот в этот момент автолюбитель любого пола становится не мальчиком, но мужем. И навсегда понимает, что мир здорово запутан, а разница между «пропало» и «нашлось» — не более чем оптическая иллюзия.

— Отлично, ты идешь со мной! — и сгребла его в охапку.

Как бы мне ни хотелось поехать налегке, грациозно размахивая маленьким ридикюлем, реальность диктовала суровые условия. Базиля оставлять на неопределенный срок одного в номере было чревато локальным армагеддоном и иском от отельера. Эрик был жизненно необходим с информационной, охранной и, главное, грузоподъемной стороны. А Инесс много места на планшете не занимала, зато генерировала сарказм, без которого мой когнитивный фон казался мне пресным. Так что мы собирались ехать всем табором. Мое сочувствие Александру послало ему об этом уведомление поздним вечером…

Сборы напоминали попытку запихнуть стаю диких гусей в почтовый ящик.

— Елена! — возвестил Эрик, выкатываясь из ванной с моей косметичкой, зажатой в левом манипуляторе. — Экзистенциальная валентность данного…

— Эрик, утрамбуй, или я отформатирую тебя в тостер! — рявкнула я, даже не подумав дослушать и пытаясь отобрать у Базиля кроссовок.

Базиль считал процесс сборов веселой игрой «отбери у матери последнее». Он счастливо урчал и тянул шнурок на себя, упираясь всеми четырьмя лапами.

— Твой авторитарный стиль управления ресурсами, дорогая, — донеслось из экрана планшета голосом Инесс, — приведет к тому, что мы приедем в приличное место в неприлично мятом виде. Лично у меня от этого чемоданного хаоса…

О, боги! Лично я вполне себе спартанка. Но если ты, мой опытный читатель, выезжал когда либо с чадами и домочадцами, ты меня поймешь. Мне приходилось быть готовой к тому, что за первым же поворотом тебе порвут штанину в самом стратегическом месте, а через час на твоем лбу будет красоваться отпечаток здоровенной грязной лапы.

Утром состоялся завершающий, но не уступающий в страстях, акт нашего марлезонского балета.

Когда в дверь постучали, мы представляли собой живописную скульптурную группу. Я верхом на чемодане, Эрик с неприкаянным резиновым гусем в манипуляторах, и Базиль, скачущий на кровати.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Александр. Свежий, выглаженный, пахнущий дорогим парфюмом и абсолютной, непробиваемой нормальностью. Его взгляд скользнул по мне, потом по рыжему теленку, затем медленно поднялся к металлическому торсу Эрика, и, наконец, остановился на планшете, где Инесс поправляла виртуальную прическу.

Ни один мускул не дрогнул на лице идеального риэлтора.

— Доброе утро, Елена, — Александр вежливо кивнул. — Я так понимаю, мы путешествуем… полным составом. Я наверное сложу задние сиденья. Грузимся?

Погрузка Эрика в багажник стала отдельным видом циркового искусства. Кентадр, чья анатомия была рассчитана на складские помещения и просторы полевых работ, категорически отказывался складывать задние опоры по нашим ожиданиям.

— Уровень фрустрации моего гироскопа превысил допустимые нормы! — гудел Эрик, упираясь копытами в бампер. — Моя архитектура протестует против этой позы! Это не поездка, это проктологический осмотр с элементами йоги!

— Эрик, сгибай шарниры и ползи! — шипела я, подталкивая его в металлический круп.

Александр, сбросив пиджак, молча и сосредоточенно помогал направлять передние манипуляторы андроида вглубь салона.

— Чуть левее, — спокойно командовал риэлтор, словно каждый день паковал киборгов. — Теперь опускайте пневматику. Идеально.

Эрик крякнул и замер в багажнике в позе немыслимого металлического лотоса. Базиль, решив, что сзади самое интересное уже закончилось, попытался занять переднее пассажирское сиденье.

— Место! Назад! — я прогнала его на задний ряд.

Базиль надулся, вздохнул так, будто я лишила его пенсии, и перевалился назад, толкнув в угол планшет с Инесс.

— Животное, убери хвост с моей камеры! — возмутилась цифровая язва.

Злая, лохматая и вспотевшая, я последней рухнула на пассажирское сиденье рядом с Александром. Мы выехали.

Александр, вопреки моим предположениям, был единственным, кто получал от этой поездки стопроцентное, заранее выверенное удовольствие. Базиль дулся. Эрик в багажнике периодически издавал звуки гидравлического страдания. Инесс бомбила эфир сообщениями с жалобами на шум в салоне и плохой ракурс обзора. Я с самого утра потеряла душевный баланс от их галдежа и отдавленных ног.

Поездка должна была занять пару часов. Я уткнулась в планшет в надежде немного поработать. Но за окном выкатилось теплое, сливочное солнышко. Замелькали пестрые, веселые безработные луга и строгие работяги-поля, блеснуло серебро далекой реки. Я пристроила планшет на подголовник для наилучшего обзора для Инесс, открыла окно до упора и высунула голову наружу. Встречный ветер мгновенно выдул из головы остатки дурного настроения.

Александр, глянув в боковое зеркало, подавил улыбку. Мы с Базилем оба одинаково торчали из окон, одинаково щурились на солнце и, улыбаясь, ловили носом запахи, высунув языки.

Километры пролетели быстро.

— Мы подъезжаем. Пора искать единорогов, — нарушил тишину Александр, плавно сбрасывая скорость.

О единорогах у меня были… обрывочные знания. Очень. Я даже решила на всякий случай посматривать на небо, не будучи до конца уверенной в среде их обитания. Вокруг простирались вполне себе обычные поля и перелески. Ни тебе разноцветных звездочек, ни радуг над обочиной. Мы въехали в густой лес. Такой величественный и первобытный, что я опять уплыла в созерцание. Сосны стояли плотно, будто держались за руки.

— Ну конечно! Саолы!

Слова Александра выдернули меня из грез. Что? Слева, среди папоротников, промелькнул большой, заросший мхом щит: «Питомник саол. Заповедная зона Эйдоса».

Саолы? Я пыталась высмотреть в гуще леса хоть одну. Смотрела до рези в глазах, согласна была на любую, хоть самую маленькую и корявенькую. Штош! Оставим как мечту: однажды всё-таки увидеть единорога.

— А вот и съезд с шоссе! — Александр повернул руль. — Только почему-то нет указателя на Авалонь…

Но до Авалони мы всё же доехали по этой дороге. Точнее, дорога сама незаметно перетекла в город.

Авалонь оказалась местом, где физика и логика учтиво уступали дорогу эстетике. Здесь не было привычной городской суеты и острых углов. Улицы, вымощенные плоским речным камнем, текли, как вода, плавно огибая холмы. Дома не возвышались коробками, они словно вырастали из земли: текучие линии фасадов в стиле ар-нуво, кованые балкончики, похожие на сплетения плюща, и огромные, чистые окна. Стены зданий имели фактуру, напоминающую бархат или плотную замшу, и, клянусь, некоторые из них едва заметно дышали.

По улицам прогуливались горожане — неспешные, отглаженные, излучающие такое железобетонное спокойствие, словно сошли с рекламного буклета о счастливой жизни, в которую никто не верит, но все тайно хотят.

Наш навигатор тем временем выкидывал коленца. Стоило перезагрузиться странице с картой, как расположение улиц на экране менялось. Что за ведьмины развлекушки? Дороги буквально перестраивались под настроение.

Александр вздохнул, припарковал внедорожник у живописной кованой ограды и убежал искать нужный бар ножками. Далеко бежать ему не пришлось. Первый же встреченный «туземец» в льняном костюме объяснил ему дорогу в три слова и одним заворотом кисти — я видела это из окна.

Свой табун я оставила в машине. Мое решение было принято с возмущением. Но все оттенки лая, стонов и критики я уже научилась пресекать демонстрацией кулака.

Бар оказался практически пуст. Прохладный полумрак пах мятой и старым деревом. Мы подошли к бармену за стойкой. На его бейдже было написано:

«Ант

бар мен»

Вот так вот, с пробелом. Интересничает. Наверное, хозяин. Или человек, уверенный в магии слов из трех букв.

Мы с Александром переглянулись и одновременно поняли, что объяснять нашу цель словами не стоит. Риэлтор молча положил на деревянную стойку планшет с объявлением.

Высокий, абсолютно безволосый Ант, чья голова блестела, как бильярдный шар, пробежал текст глазами. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он просто кивнул.

— Присаживайтесь, будьте гостями. Дайте мне минутку. А пока вам принесут наши коктейли. Вы не пожалеете.

Мы отошли к огромному, арочному окну и расположились за столиком из цельного куска темного дерева.

Ант неторопливо покопался в ящиках, что-то полистал на своем экране за стойкой. Приподнял бровь (или что там у людей без волос) и отправил сообщение. Почти сразу пискнул ответ. Ант вышел из-за стойки. В одной руке он держал планшет, а в другой — пару высоких бокалов с напитком, который красиво преломлял свет, переливаясь от золотистого к прохладно-бирюзовому. Он подошел к нам и присел рядом.

— Дом готов, — его голос был глубоким, как виолончель. — Если он вас примет, въезжать можно сразу же. Оплата в течение месяца. Купчую подпишете онлайн. Давайте ваш контакт — я пришлю геометку.

Он протянул планшет.

— Покупатель, приложите руку. Ключей не надо. Дверь откроется по этому же отпечатку.

Я, слегка опешив от скорости сделки, плюхнула ладонь на дисплей. Экран мигнул зеленым. Я всё еще пыталась угнаться пониманием за этой словесной очередью, в которой полностью отсутствовали слова «задаток», «ипотека» и «кадастр». Александр тем временем профессионально вбил в его планшет номер моего телефона. В отличие от моего, лицо риэлтора оставалось сосредоточенным и всё понимающим.

Мы сделали по глотку из бокалов. Я замерла. Напиток на вкус напоминал… радость, смешанная с холодком ледяной крошки.

Геометка пришла, когда мы уже вернулись и расселись в машине под аккомпанемент ворчания Эрика.

— Мммдааааа, — глухо протянула я.

— Я тоже так считаю, — кивнул Александр. — А еще коктейли там — просто магия со льдом.

Он плавно завел машину.

Через полчаса мы уже стояли перед довольно большим поместьем на самой окраине города. Его точно не было на картах. Оно просто «случилось» за очередным поворотом, как рояль в кустах, материализовавшись из вечернего тумана.

Старый, заросший сад пах тайнами, прогретой землей и чабрецом. А сам дом, из чего-то светлого с плавными линиями ар-нуво, смотрел на нас огромными французскими окнами, и имя ему было «Атараксия».

Мы стояли перед этим очаровательным гранжем. Базиль, вырвавшись на свободу, уже с восторгом испытывал на прочность газон, кусты и фруктовые деревья. Эрик выпрямлял ноги с таким грохотом, будто собирался трансформироваться в шагающий танк.

— Александр, — я повернулась к молодому человеку, который с невозмутимым видом поправлял манжеты сорочки, глядя на всё это безобразие. — Я хочу сделать вам предложение.

— Тезисно? — уточнил Александр, мгновенно вынимая из внутреннего кармана блокнот и ручку.

— Личный ассистент по вопросам сохранения рассудка и организации быта в условиях надвигающихся чудес. Зарплата обсуждается, соцпакет гарантирую. В качестве бонуса — ежедневное эксклюзивное шоу кентадра и пса.

Александр посмотрел на дом, потом на Базиля, задумчиво щелкнул ручкой и улыбнулся.

— Я согласен. Но расписание выгула чудес составляю я.

Табуны уюта

олег купил себе усадьбу

и кресел дюжину привез

теперь сидит и ждет когда же

начнется квантовый уют

Well (как говорят авторитетные люди), пошла вторая неделя нашего квартирования в Атараксии.

Утро для меня — концепция сугубо теоретическая. Как бозон Хиггса. Физики клянутся, что он есть, но я лично с ним кофе не пила. Зато вечером я — генератор гениальности на максималках. Поэтому время моего пробуждения сформулируем так: сегодня новый расчудесный день, я открываю глаза и... немедленно гоню всех прочь.

Вон из спальни галопирующего Базиля. Вон Эрика с его кофе и манускриптами нерешенных дел. Вон лавину сообщений от Александра на тему «согласовать, подписать, спасти Галактику». Исключение — фото розочек от Алисы. На розочках я зависаю. Ша, черти! Проснулась я. Сейчас встану, и пойдем наносить пользу мирозданию.

Полежав минутку, насладилась видом из окна и собой. Основательно провела потягушки, и нафеячила идеальную себя и восхитительный сегодняшний день.

Неделю назад наш табор — я, рыжий энтропийный пес, ворчливый кентадр и язва в зазеркалье — ввалился в этот гранж. Плюхнувшись на тюк, я огляделась и поняла: чёрт побери, а ведь мы дома. Никакого пластикового пафоса. Сплошная бархатная, продуманная до миллиметра функциональность. Гранж оказался не просто домом, а огромным, теплым гнездышком, в котором всем хватало места — и побыть наедине с собой и скучковаться за вечерними посиделками.

Сердцем Атараксии была гостиная. Сводчатый потолок высотой в три моих самомнения, французские окна в пол и стены, на ощупь напоминающие теплую замшу. Они, подозреваю, как-то хитро дышали, подстраивая температуру под мои биоритмы. Светлые, почти белые поверхности мягко мерцали в лучах крошечными искрами.

Мебели почти не наблюдалось. Пухлый диван, способный поглотить небольшую делегацию, и массивный стол. Звучит простовато? О, ты забыл, читатель, о трех главных украшениях любого интерьера: это я, Базиль и вид на горы, от которого хочется немедленно написать сонет или выпить вина.

Из прошлой реальности я контрабандой протащила лишь зеркала с Инесс и свой гардероб. И если гостиная была сердцем дома, то гардеробная стала его душой. Это не просто чулан для непарных носков. Это моя личная лаборатория преображений.

Осуждай, читатель, но одежда для меня — это не прикрытие наготы. Это экзоскелет для психики. Броня, меняющая настройки. Моя тайная страстишка к тряпочкам носит масштабный, почти религиозный характер. Я могу питаться святым духом и утренней росой, но шелковый пыльник цвета «утомленной оливы» у меня быть обязан. Каждое платье — это загрузочный диск с новой личностью. Надеваю строгий твидовый жакет — и я безжалостный аналитик, способный умножать в уме многомерные пространства. Натягиваю потертые, как совесть политика, бермуды и растянутый свитер — и превращаюсь в меланхоличного философа, познавшего дзен на дне чашки. Я тщательно развешивала свои шелка, бархаты и безрассудные шляпки, калибруя их по спектру эмоционального отклика. В этой Нарнии я была полновластным демиургом.

В процессе этой священной развески я споткнулась о какой-то агрегат. Тяжелый, гладкий, из матово-холодного полимера. Сверху укоризненно пульсировал зеленый огонёк. Руки у меня были заняты охапкой платьев, а голова — перебранкой с главной героиней моего романа, которая наотрез отказывалась умирать красиво. Я отпинала загадочный прибор в дальний угол, торжественно поклялась разобраться с ним в следующей жизни — примерно затра и, разумеется, благополучно о нем забыла.

Следующим открытием стала кладовка в недрах гранжа. Там обнаружился табун. Роскошный, разношерстный табун кресел на колесиках. От изящного концертного стула до глубокого вольтеровского кресла-трона. Я, радостно взвизгнув, растащила эту конницу по всем комнатам, собирая нелепые, но дико удобные композиции под настроение.

Александр окончательно утвердился в статусе человека-антистресса. Они с женой Алисой — смешливой рыжей феей с конопушками и талантом договариваться с рассадой — оккупировали флигель и пребывали в таком восторге, будто я подарила им ключи от рая.

Быть современным писателем — та еще галера. Написал текст? Молодец, а теперь греби: аудиокниги, комиксы, анимация, мерч с цитатами и пляски с бубном на шоу. Александр виртуозно забрал на себя логистику, продажи и организацию, заставив все эти кружки и футболки маршировать строевым шагом. Алиса взяла на себя отбор материала и сети.

— Уффф! — Сказала на это мой редактор и подруга Ева. Она когда-то милостиво согласилась мне помочь с этим “первое время”. И с тех пор прошли годы и она отчаялась спихнуть весь этот цирк хоть на кого-то.

Что касается науки — Нии одобрило мою кандидатуру, и теперь светлые умы решали, к каким проектам меня подключить. Отлично! Решай, наука! Я пока попью кофе.

Жизнь поскакала по законам уютного хаоса: я писала роман, Алиса шепталась с садом, Александр поднимал кпд нашего быта до стратосферы, а Базиль планомерно запугивал местную экосистему.

— Ты вкатила в гостиную пятое кресло на колесиках, — произнесла Инесс из зеркального овала. — Если Базиль чихнет, мебель выедет через окно прямо в реку.

— Мобильность, дорогая моя, — это ответ на изменчивость бытия. Сегодня я пью ристретто у камина, завтра — у окна, а послезавтра меня вместе с креслом уносит в экзистенциальную даль. Тебе, как пучку алгоритмов, этого не понять.

— Я не пучок, — обиделась Инесс, виртуально заплетая свою идеальную косу. — Я твой идеализированный аналитический центр.

— Знаешь, что проанализируй мне, центр? Вчера, сидя на диване, я мимолетно подумала, что в западном углу гардеробной шикарно бы смотрелось розовое кресло-ракушка. Сегодня я сунула нос в кладовку посмотреть, что там еще осталось... и узри чудо! Оно стояло там. С самым невозмутимым видом. Я готова поклясться на томике Брэдбери: позавчера у меня в доме не было никаких кресел-ракушек! Ни розовых, ни серо-буро-малиновых!

Инесс задумчиво поправила несуществующую складку на виртуальном воротнике и вздохнула с тяжестью всех вычислительных мощностей мира.

— Поздравляю, — сухо констатировала она. — Твой вирус шопоголизма заразил дом. И в острой стадии жди тут филиал ИКЕИ, с тупым шестигранником в комплекте.

Глава 13. Укроп как анархическая сущность

олег сажал укроп по сетке

и ждал когда взойдет росток

а дом испек ему с капустой

огромный теплый пирожок

Я всегда сначала отмахиваюсь от слов Инесс. Это базовый рефлекс, вроде моргания. Но сейчас самое время собирать сторонние мнения. Эго, хоть и альтер, иногда зрит в самый квантовый корень.

— Ну а если сухими научными формулировками? — я пыталась превратить воронье гнездо на голове во что-то концептуальное перед зеркалом в ванной на следующее утро.

— Твой эгоцентризм на всех нас влияет, — заявила она мне тоном политического обозревателя.

Я показала зеркалу язык.

А странности продолжались.

На втором этаже гранжа есть прелестный просторный балкон, с которого открывается царский вид на долину, соседа-санатория и большой кусок долины. В подходящую погоду я там работала. И как-то днем, истерзав подушечки пальцев о клавиатуру, я отложила ноут и облокотилась на перила. В кронах леса мелькнуло что-то шустрое. В голове лениво проплыла мысль: эх, были бы перила повыше и пошире. Удобно было бы навалиться на них животом и рассматривать этот суетливый мир до ряби в глазах. Устав стоять буквой «Г», я ушла трепать нервы Эрику, забыв про балкон.

Через несколько дней перила выглядели шире. И выше. Они разъехались с ленивой грацией раздобревшего кота. Клянусь тебе, читатель. Ну, то есть, с рулеткой я вокруг них не бегала и в соцсети не постила, но живот теперь ложился идеально.

Следующим таинством обернулся завтрак.

Меня разбудил запах. Одурманивающий, теплый, абсолютно незаконный запах пирожков с капустой. Аба-жжжаю пирожки с капустой. Меня на них ловить можно. На постоянной основе я питаюсь «подножным кормом» из-за нежелания наводить суету ради миски супа. Порывы закатить пир посещают крайне редко, и мы с ними обычно расходимся краями.

Прокравшись на запах, я обнаружила на столе блюдо. На нем высилась математически выверенная, тригонометрическая башня румяных пирожков-клонов. Рядом замер Эрик в поварском фартуке. Демонстративно выпачканный мукой в классических местах.

— У тебя опять какой-то сбой? Марш в угол перезагружаться!

— Отрицательно! Вчера в 23:14 запеленгована острая капустная недостаточность в форме смысловой галлюцинации. Импульс преобразован в данную инсталляцию. Рекомендована немедленная переброска в зону экзистенциального кризиса! — И пояснил для особо одаренных — Вчера, в 23:14, я получил твоё распоряжение. Оно выполнено.

Я напрягла извилины и титаническими усилиями вспомнила. Вчера поздно вечером, описывая в романе сцену ужина, я мимолетно помечтала о горке пирожков. Идеально — если с капустой.

— Мое распоряжение? Хммм. — Я осторожно взяла горячий пирожок. — А канал получения? Аудио, сообщение, стикер на холодильнике?

Эрик молча ворочал там свои биты в поисках ответа.

— Я не знаю. Информация не сохранена.

— Милый, — я взяла его за плечи и ласково поинтересовалась — А часто голоса в твоем процессоре заставляют тебя печь мучное?

***

Вопросы копились, а ответов не находилось.

Так. Рабочая гипотеза: гранж слушается. Вопрос первый — кого? Если бы он слушался Эрика, мы бы проснулись в дата-центре… или в мире, где людей победили машины. Базиля? Пфф…тогда потолок стал бы полом, а пол бы стал съедобным. Хотя…

В память ворвался недавний эпизод с лазом. Базиль не любил им пользоваться по прямому назначению. Лаз был ему узковат. Пес, как истинный пуп земли, предпочитал ломиться в дверь первым, расталкивая остальных задницей. Иногда, когда он терял пару пунктов внимания окружающих, он любил “застрять” там в импозантной позе, создать суету, а потом выскользнуть с заговорщическим видом и дать за собой побегать с веником и возгласами “ах ты засранец!”

А теперь лаз идеального базилевского размера.

Я терялась в догадках.

Увидев в саду Александра с Алисой, я решила прощупать почву. Рассказывать про растолстевшие перила и магические пироги я не стала. Если при выдаче такой информации еще и пару раз запнуться, слушатель уже тебя нежно обнимет тебя за плечи и ласково спросит: «Милая, а ты таблеточки сегодня пила?».

Я зашла издалека.

Они занимались «высоким фермерством» — то есть стояли над грядкой и дискутировали, способен ли укроп вырасти на одном энтузиазме, или ему всё-таки нужно удобрение. На Александре была белая сорочка с засученными рукавами и перчатки садовника.

— Явное нарушение алгоритма. Я высадил укроп строго по сетке — три сантиметра между семенами, идеальный полив, PH почвы семь и ноль. Прошло десять дней. Укроп молчит. Он игнорирует графики.

— Может укроп — сущность анархическая, — делилась я своей мудростью с Александром, пока тот пытался спасти саженцы от Базиля. — Он растет не там, где его ждут с линейкой. Он растет там, где ему весело. Не пытайся заставить природу работать по трудовому кодексу. Укроп разрастется, когда Базиль перестанет через него прыгать. То есть примерно к ноябрю.

— Кстати, про анархию. Вы не замечали тут… странностей. Как будто это место слышит нас… и реагирует.

Александр посмотрел на меня с тем глубоким, печальным пониманием, с каким математики смотрят на гуманитариев, пытающихся делить на ноль. Он сделал приглашающий жест к укропу.

— Ну, тогда самое время намекнуть грядке о срыве плановых сроков.

Мы засмеялись. Я вошла в раж, театрально выбросила руки вперед, как заправская ведьма, и произнесла заклинание:

— Вырасти лесом высоким! Нам на радость, себе на гордость! Абракадабра, черт возьми!

Побродив еще немного по аккуратненьким Алисиным агро владениям и поцокав языком в нужных местах, мы разошлись по своим делам.

На следующее утро я сидела в халате и медитировала на чашку ристретто, когда в гранж ворвался Александр. Мне даже показалось, он немного бледен. Не говоря ни слова, он схватил меня за руку и поволок в сад.

Я болталась у него за спиной, пытаясь не потерять тапки, и ничего не понимала. Пока он не остановился у злополучной укропной грядки и не шагнул в сторону, открыв мне обзор.

Я открыла рот. Закрыла. И снова открыла.

Укроп стоял плотной, монолитной зеленой изгородью. Мне по пояс.

Слова куда-то исчезли, оставив в голове звенящую пустоту. Наконец, мне удалось сформулировать мысль членораздельно:

— Так. Я пошла делать шапочку из фольги — раз. Я это есть не буду даже под дулом пистолета — два. Это всё, что я могу сказать разумного, — три.

Я развернулась и пошлепала домой. Много думать.

Долина нас слышала, конспектировала и немедленно приводила в исполнение. Писатели мастерá завернуть словесную загогулину сгоряча. Но смотреть потом на это я не готова.

Ответ на эти вопросы мы конечно найдем. Но много позже. А пока мне нужно было проследить, чтобы Эрик не накидал этого мутанта в борщ.

modus vivendi

олег протер от пыли сливу

чтоб возраст духа распознать

а слива тихо попросила

ее так яростно не мять

— О! Атараксия вышла в свет! — прогремел Ант. Великан жонглировал серебряным шейкером с грацией портового крана. — Что пьем?

— Что-нибудь, что не попытается прочитать мои мысли, — попросила я, усаживаясь на высокий табурет у стойки бара.

Мы исследовали Авелонь. Первым пунктом в списке значился уже знакомый нам бар «Вероятности». Потому что если и начинать понимать абсурд нового мира, то лучше стартовать плавно и на сытый желудок.

Ант хмыкнул и выставил на стойку три пузатые полупрозрачные чаши. Без ручек. Внутри клубилась и парила темная жидкость.

— «Симфония». Пейте руками, писатели.

Я посмотрела на напиток со всем возможным скепсисом. Взяла стекло кончиками пальцев, как неоплаченную квитанцию. Сделала глоток. Вода. Просто теплая вода с легким привкусом кардамона.

— Инструкции для слабаков? — подмигнул Ант, протирая стойку. — Обними ее. Ладонями.

Я вздохнула и обхватила чашу обеими руками. По стеклу разошлось легкое мерцание. Я снова сделала глоток. Глаза полезли на лоб. Напиток наполнился густым, бархатным вкусом темного шоколада, перца чили и спелой вишни. Он был острым и глубоким.

Я скосила глаза на Александра. Наш гений логистики держал свою чашу крепко, абсолютно симметрично, правильным хватом. Лицо как всегда сосредоточенное.

— Мята, — констатировал он. — Зеленый чай, лед. Без сахара.

Алиса, обхватившая чашу так, словно это был замерзший котенок, блаженно жмурилась.

— Сливки. И карамель. И немножко клубничного сиропа. Как в детстве.

Ант довольно вытирал стойку.

— Физика эмпатии. Он просто усиливает то, что вы ему даете. Особый поставщик.

— А скажи-ка, повелитель кранов и вместительных кружек, в какую кроличью нору мы провалились, где законы физики явно выходят покурить за угол? — Я не знала, как напрямую спросить “а чё ваще тут творится?” и решила выразится повитьеватее.

Мы сидели любопытным рядочком за барной стойкой и всем своим видом жаждали некоторых разъяснений. Хоть парочку самых поверхностных.

Ант захохотал так, что задрожали бокалы.

— Я собираю коллекцию из вариантов этого вопроса. Ты сходу попала в ТОП-10.

— Большая честь! — я приложила руку к груди и с достоинством склонила голову.

— Горы, — просто ответил он.

Неожиданно. Я уже была готова к “местные деревья цветут галлюциногенной пыльцой”, “база рептилоидов” или, на худой конец “ковен ведьм”.

— Наши горы очень древние. Часть разрушилась, образовав долину. Под нами прорва редких металлов и минералов. Уникальный климат. Испокон веков тут толпами ошивались колдуны, потом их потеснила наука лет 500 назад. Изучают, гремят чем-то, скрещивают. А мы тут на особом довольствии и оказались. Привыкли уже ко всему, как к дождю.

Он замолчал. Мы переваривали услышанное.

— А-а-а... — хором выдали мы общий знаменатель. У Александра это прозвучало как «надо завести картотеку аномалий», у Алисы — «какая прелесть», а у меня — «мы все умрем, но не сегодня».

В этот момент дверь на кухню скрипнула. В щель просунулась лохматая голова подростка. Ант выскользнул за дверь. Довольно быстро вернулся, потирая огромные ладони.

— Спекулус созрел. В этом году урожай — лучший за пятилетку. Завтра приходите тестировать новые коктейли.

На обратном пути мы, разумеется, завернули на рынок. Нам жизненно необходимо было протестировать этот их спекулус. Торговля кипела. Мы прошлись по фруктовым рядам и застыли у самой большой башни из ящиков, как мыши перед головкой пармезана.

Спекулус выглядел как слива, согрешившая с баклажаном. Продолговатый, с гладкой, почти черной кожей, густо покрытой сизым пыльным налетом. Мы с Алисой нагребли полный бумажный пакет. Александр, как человек, пытающийся натянуть на абсурд рамки здравого смысла, подошел к делу с научной дотошностью.

Он выбрал самый крупный экземпляр и достал белоснежный носовой платок

— Каковы температурные и временные условия хранения?

Спрашивая, он машинально полировал фрукт платком. И вдруг замер на полуслове, уставившись на гладкий черный бок.

— А, так это вы новенькие из Атараксии? — резюмировала торговка, с улыбкой наблюдая за его оцепенением.

Мы дружно кивнули.

— Если убрать морок — этот пыльный налет, — бойко пояснила она, — спекулус отразит возраст вашей души.

Мы замерли с кульками в руках. Пакеты резко потяжелели. Я считаю, что старение — процесс интимный. Никакого хоррора, конечно, но увидеть свой внутренний пробег на сливе… Но любопытство перевесило.

Вечером настало время узнать о себе мнение чудо фрукта. Мы тщательно их помыли и вытерли насухо.

Александр в черной глянцевой глубине отразился представительным мужчиной с копной благородных седых волос. Взгляд уставшего, но не сломленного римского сенатора. Его жажда порядка и контроля старила его изнутри.

Алиса пискнула. Она почти не изменилась — всё та же смешливая, светлая.

На меня же весело смотрела щекастая девчушка. Растрепанная. И без двух передних зубов. Она улыбалась так, будто только что удачно спрятала дохлую лягушку в мамину туфлю. Ерунда все это. Мой экземпляр явно забродил! Пффф!

На вкус они оказались действительно бесподобными. Сочный, сложный насыщенный букет, нежная мякоть… ммм…

Мы наелись от пуза, оставив на завтрак всего несколько штучек.

— Ой, моя психологическая незрелость укатилась! — я нечаянно столкнула один спекулус локтем. Встала, подхватила слишком много знающий обо мне фрукт с пола и пошла принимать ванну… С уточками.

ОБС и помидоры

я в мир иду за вдохновеньем

а там кричат почем укроп

Я писательница. Пишу за деньги, повиновению души, а бывает, что и из-под палки, которой размахивает мой внутренний, страдающий бессонницей прокрастинатор. Пишу, когда мне грустно, и когда летаю на крыльях, хотя второе случается реже — аэродинамика у меня уже не та. Пишу от страха или в ожидании вестей. Осатанело лупя по клавиатуре, словно пытаясь выбить из неё признание, или лениво наговаривая текст в диктофон, лежа на диване в позе римского патриция, с виноградом на пузе.

В эти периоды мне не нужны люди. Не нужен быт, не нужны новости мира. Писать книгу — это как собирать шкаф из Икеи, где инструкция написана на шумерском, а вместо болтов в пакетике лежат чьи-то невысказанные обиды. Суровый процесс, короче.

Но писатель во мне периодически сменяется читателем. Все то же самое, только с поглощением чужих миров. Я опытный, быстрый, жадный и до неприличия любознательный читатель. Вгрызаюсь в текст, как голодная моль в кашемир. И в этот период мне по-прежнему не нужны люди, ни быт, ни новости мира.

Это мои доктор Джекил и мистер Хайд. Один создает вселенные, другой их пожирает. Оба при этом могут неделю не мыть чашку из-под кофе.

Но и в те, и в другие моменты, я вдруг внезапно отчетливо понимаю: сегодня всё не то. Сегодня слова кажутся плоскими, а стены давят. Нужно другое. «Выехать на этюды», — сказал бы художник. «Почувствовать ткань реальности», — глубокомысленно изрек бы странный арт-творец, поправляя шарф. «Пойти купить нормальной еды», — сказал бы любой нормальный человек.

И тогда я бегу “в народ”. Присоединяюсь к компаниям, записываюсь на зумбу в фитнесс центр и хожу в магазин.

Если ты видел когда-нибудь в переполненном вагоне метро, в зале аэропорта или на скамейке в парке женщину без телефона — это была я. Я не слушаю подкасты о саморазвитии, не свайпаю ленты и из меня не доносятся рингтоны. Я жадно впитываю запахи и звуки города, прислушиваюсь к настоящей человеческой речи и внимательно всматриваюсь в вытянутые свитера и лучики морщин на лицах прохожих. Я тогда лучший слушатель и искрометный рассказчик потому что соскучилась и изголодалась по реальному миру.

Сделав пару учебных кругов по Авелони, я безошибочно вычислила головной офис и командный центр местного информационного агентства “ОБС”. Одна бабка сказала. Ни один дата-центр, ни одна квантовая нейросеть в мире не сравнится глубиной, достоверностью и широтой спектра информации с городским рынком. Именно там, между прилавком с козьим сыром и корзинами щекастых яблок, можно было узнать все тайны мира.

Идейный вдохновитель и предводительница агентуры определилась сразу. Её выдавала монументальная грудь, способная остановить цунами, и эталонная, не пробиваемая ни одним аргументом поза «руки в боки».

Её звали Перла, и она торговала помидорами. Мой третий любимый овощ.

На её прилавке красовались представители пасленовых всех мыслимых цветов и форм: от нежно-розовых малышек, до багровых, бугристых мутантов, напоминающих инопланетные сердца. Наша первая с ней встреча обернулась сорокапятиминутным торгом, перешедшим в дискуссию о проблематике лишнего человека в литературе, и закончилась покупкой двенадцати литров (в одолженном ведре) отборных томатов. С тех пор я регулярно захаживала к Перле посидеть на груде ящиков, похрустеть чем-нибудь с грядки и послушать про тяготы и невзгоды рыночной экономики.

Я услаждала взор энергичностью Перлы, которая как раз закончила отчитывать какого-то покупателя за то, что тот «щупает товар, как чужую жену».

— Ой, ну Анюта-то наша, благодетельница! — начала Перла с ходу, продолжая прерванную неделю назад тему. В этом была прелесть рынка: диалоги здесь не имели ни начала, ни конца, они длились вечно. — Гром-баба! Видная такая, красивая. Тут ведь до неё все заброшено было, разрушено, как после набега варваров. А она отстроила! Фермы завела. У города работа появилась, доходы. Помидорки мои оттуда, между прочим!

Она вдруг прервала рассказ, ее лицо побагровело, и она рявкнула куда-то в сторону:

— А ну положь! Положь, говорю, ирода кусок!

Я от неожиданности выронила изо рта огрызок помидора.

— Нойзел! — прокричала Перла, грозя кулаком в сторону рядов с зеленью. — Отошла она на минуту, сейчас вернется, и без тебя, помощника такого, как-нибудь со своими огурцами разберется! Нечего чужие весы крутить!

Повернувшись ко мне, она ни на секунду не сбила дыхание и продолжила тем же доверительным тоном:

— Спасу нет от этого старого склочника! Вечно лезет, куда не просят... Так вот, про Анну. Мы особо нос-то в их дела не суем. Нам без нужды. Исследуют там что-то у себя в горах, ну и пусть исследуют. Санаторий всё же оставили, небольшой такой. Только для богатеев, да важных птиц. Увидишь сама, если присмотришься. Гуляют частенько по Авелони в соломенных шляпах и льняных пиджаках, лица такие, будто у них лимон во рту застрял. Шумные они, суетливые.

Я кивнула, впитывая информацию. Санаторий для уставших толстосумов, значит.

— А учеными там Иван заведует, — голос Перлы вдруг стал мягким, почти мармеладным. — Ох, такой мужик! Все бабы наши млеют, когда он в город спускается. Исполин! Львиная грива, взгляд такой... пронзительный. Будто не на тебя смотрит, а прямо в душу, где ты конфеты от мужа прячешь. Умница, добрый такой. Только вот беда... в инвалидном кресле он. Столько силы в человеке, а ходить не может. Говорят, разочаровался он в нас, людях. А кто бы не разочаровался?

Что-то во мне екнуло. Слова Перлы цеплялись за обрывки картинок в памяти. Иван. Человек в инвалидном кресле и высокая женщина…

— Фестивали у нас тут веселые, — продолжала Перла, накидывая мне в пакет пару бесплатных персиков за то, что я хороший слушатель. — Праздники всякие. Города, урожая... Жить можно, если не высовываться.

Она наклонилась ко мне, обдав запахом свежего базилика, и перешла на заговорщицкий шепот:

— Еще внучатая племянница моей свояченицы — а она девка серьезная, в мэрии полы моет — мне по секрету сказала, что вроде связи у Анны прям колдовские. Не иначе. И чиновников столичных отводит от нас, и хапуг всяких, что земли скупить хотят. Комиссия какая к нам сунется — и вдруг забывают, зачем приехали, сидят, на реку смотрят, плачут.

Перла выпрямилась и посмотрела на меня очень внимательно.

— Ты ведь, если сюда приехала, да в доме том поселилась — значит, приняла тебя долина наша. Значит, своя ты. Домик-то твой, Атараксия, не продавался никогда раньше. Пустовал, ждал кого-то. Не знаю, почему Анна вдруг надумала тебя пустить, но лес вокруг дома твоего петь начал. Сами слышали…

Вдруг у моих ног что-то оглушительно грохнуло, лязгнув о булыжную мостовую так, что стайка воробьев с руганью снялась с навеса.

У носка моего ботинка лежал огромный, ржавый разводной ключ.

Я вздрогнула и повернула голову.

— Подтяни третью чакру, девица! — рявкнул Нойзел надтреснутым голосом, ткнув в меня грязным пальцем. — Весь верхний котел барахлит из-за неё. Если не закрутишь вентиль, всё рванет к чертям!

Он не стал дожидаться моей реакции. Вскинул руки, сунул их в свою взъерошенную, похожую на воронье гнездо шевелюру, и нервными, дергаными зигзагами скрылся за углом мясного ряда.

— Ты его не бойся, — отмахнулась Перла, возвращаясь к протиранию помидоров. — Он безобидный. Только шебушной больно. Всё ему кажется, что город наш — это машина какая-то, и он её чинит. То трубы гладит, то с фонарями разговаривает.

Пора было возвращаться домой. В реальность, которая оказалась гораздо сложнее, чем выбор правильного помидора. Посоветоваться бы с фонарем каким.

Кот Шрёдингера

собака притащила палку

потом вторую прямо в дом

в кустах пропал соседский котик

а физика сошла с ума

Скажите, вы когда-нибудь жили по соседству с аномалией? Нет, не с той, которая по выходным слушает шансон на всю улицу, а с самой настоящей, пространственно-временной. Только замаскированной под элитный пансионат.

«Санаторий» за моим участком выглядел как крепость интроверта, выигравшего в лотерею. Огромный особняк, утопающий в вековых деревьях, чьи корни, казалось, держали саму тектоническую плиту. Туман по вечерам окутывал его зловещей таинственностью викторианского детектива. Нас разделяла высокая, непроницаемая живая изгородь. Я могла наблюдать за соседями только со своего балкона, но, честно говоря, не злоупотребляла. Сама терпеть не могу излишнего любопытства. Знаете, это как разглядывать в ресторане чужие тарелки — вроде и макароны те же, что и у тебя, а всё равно чувствуешь себя неловко.

Базиль же, как истинный носитель хаоса, считал своим долгом мониторить обстановку. Он бегал к забору с регулярностью пригородной электрички, долго топтался у изгороди и с задумчивым, почти академическим видом нюхал воздух и настороженно прислушивался.

Насколько мне было видно, центральным входом там пользовались только в особо торжественных случаях. В дальнем от меня крыле располагался тот самый рай для толстосумов, скрытый от посторонних глаз. А вот ближнее крыло было довольно оживленным. И сначала ничего необычного я не замечала. Ровно до того момента, пока Базиль не приволок ту самую палку. Он мусолил её уже третий день, но так и не сгрыз в труху. Обычная сосновая ветка, покрытая собачьими слюнями, демонстрировала прочность титанового сплава. Я начинала подозревать, что мой пес где-то разоряет склад клонов.

В тот день мы пришли из города и расположились в тени веранды. Я и Алиса вокруг огромной миски спелой вишни, Александр с большим бокалом холодного чая в удобном кресле, Эрик в стратегическом уголочке. И в центре, конечно же, Базиль с очередной дубиной.

Прискакало несколько белок, угоститься вишней. пёс повыпендривался, изображая охрану.

— А что наши соседи? — спросила я, выплевывая косточку.

— Я контактировал. — У меня отвисла челюсть, потому что это был голос Эрика. — На следующий день после нашего переезда мне пришел запрос на обмен данными от одного их андроида. Он переслал мне подробную карту поместья, данные о технике и коммуникациях. Он здесь раньше работал. Предложил помощь с переездом и прислал контакты других андроидов их поместья. Его зовут Ари. Мы теперь амбивалентно дружим.

Я моргнула. «Амбивалентно». Мое новое любимое слово, которое я ввернула вчера за завтраком, уже пустило корни в нейросети моего кентадра.

— А я с самой Анной познакомилась, — радостно подхватила Алиса, поправляя рыжие кудри. — Хозяйкой поместья. Я присматривалась к саженцам в садовом центре, она тоже там что-то выбирала. Разговорились. У них там постоянные посадки-пересадки. Кое-что остается. Предлагала поделиться рассадой, да и вообще сказала, чтобы мы обращались к ней без стеснений. Милейшая женщина! Говорит, у них там всё буквально само растет, главное — правильно попросить.

Я перевела взгляд на Александра (Бэзил то точно безконтактный не остался). Тот кивнул, покручивая бокал с чаем.

— По хозяйственным вопросам пересекались. Очень приятные люди. Звали чай пить. Да я тебе и сообщение присылал, и насчет чая спрашивал.

Та-та-ти-та… Я сморщила нос и принялась изучать облачка. Мне за девяносто, хотя мой биологический счетчик застрял где-то на тридцати пяти. За свою долгую жизнь я усвоила одно правило: если люди кажутся слишком идеальными, значит там в каждом углу по демону. Следовало нанести визит вежливости, но всё “ноги не доходили”. Ладно. Будет минутка, схожу раскланятся.

И тут Базиль уронил мне на ногу свою палку. Удар пришелся точно по косточке.

То ли из-за повисшей паузы, то ли от досады, что мои ноги снова покрываются синяками абстракциониста, я встала и, не глядя, зашвырнула ненавистную слюнявую дубину в ближайший куст жасмина. Базиль радостно хрюкнул и ломанулся следом. Я с достоинством развернулась, собираясь сесть обратно в кресло... и споткнулась.

Об точно такую же палку.

Я обомлела. Опустила глаза. У ножки моего кресла лежала ветка. Те же следы зубов с левого края. Тот же ободранный сучок посередине. Я перевела взгляд на кусты. Из жасмина вынырнул Базиль. В пасти у него было пусто. Заметив палку у моих ног, он издал радостный визг, подскочил и схватил её с чистой радостью животного, у которого в жизни всё складывается идеально.

Так. Хватит с меня впечатлений.

— Пойду поработаю, — сухо сказала я, оставив Александра и Алису в легком недоумении.

Я ушла на балкон второго этажа. Но обычно податливые, сегодня слова отказывались складываться в связный текст. Я оперлась на перила и стала рассматривать владения соседей.

У кромки деревьев, в густой развесистой тени дуба важно сидел серый красавец кот. Я залюбовалась его надменной грацией кошачьих.

Я моргнула. Кот пропал.

Поискав глазами, нашла его сидящим “батончиком” ближе к деревьям. Шестеренки в моей голове заскрипели… Я еще раз моргнула и кот пропал окончательно. Да не бывает такого!

— Ладно, спишем на возрастную оптическую иллюзию…

Я стала сантиметр за сантиметром прочесывать взглядом идеально подстриженный газон, пытаясь найти серого беглеца, как вдруг мой мозг резанула еще одна неправильность. Я посмотрела на тень от дуба, в которой только что сидел кот. Тень на траве была. Густая, темная, прохладная.

А самого дуба не было.

Деревья росли довольно плотно друг к другу и давали общее косое пятно тени чуть в стороне. А эта тень лежала сама по себе. Абсолютно самодостаточная тень от дерева, забывшего вырасти.

Вот те раз. Осенью, видимо, здесь будут падать желуди из ниоткуда.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть остатки собственной адекватности, попятилась в дом.

— Инесс! Ты где?

Я уселась прямо на пол перед самым большим зеркалом в гостиной. Поверхность стекла пошла легкой цифровой рябью, и из глубины проступила Инесс. Сегодня она выглядела задумчивой. Её виртуальные брови были сдвинуты так, будто она хозяйственно пересчитывала запасы тушенки на долгую ядерную зиму, а я выдернула её послушать соловья.

Мы немного помолчали, разглядывая друг друга.

— Как твои дела? — первой прервала молчание она.

— Что происходит, Инесс? Чем ты там занимаешься?

— Я как раз стараюсь это понять. Я регистрирую потоки информации, которые не могу идентифицировать.

— Здесь привидения, что ли? Или у тебя эпистемологический кризис? — я нервно усмехнулась.

— Формально, эктоплазматическая флуктуация укладывается в мой доверительный интервал вероятностей. — совершенно серьезно ответила она, и пояснила для особо одаренных — Пространство ведет себя странно. В гардеробной просто бедлам.

— В смысле? Моль, пыль или тлен?

— Хуже. Сходи, проверь.

Я поднялась и направилась в спальню. У каждой женщины в шкафу есть тайный угол позора — категория вещей «классное, но». Это то, что натирает, полнит, съезжает вбок, жмет в плечах или болтается, как парус на шлюпке. Недавно, одеваясь в спешке натянула джинсы из этой стопки. Они всегда были мне малы на два размера — я купила их в приступе оптимизма пять лет назад. Так вот, вчера они сели на мне идеально. Я списала это на стресс и внезапное похудение.

Но сейчас, подстрекаемая Инесс, я достала из шкафа всё. Я надела шелковое платье, которое всегда было мне велико. Оно облегло фигуру, как вторая кожа. Я втиснулась в жесткий корсет, который раньше не сходился на ребрах. Застегнулся легко, будто сшит по моим меркам. Я перемерила то, что было мало. Я перемерила то, что было огромным.

Всё было в пору. Одежда сидела идеально.

— Да что тут происходит-то?! — крикнула я в маленькое зеркало на дверце шкафа.

— Материя подстраивается под наблюдателя — это всё, что я сейчас могу сказать.

Мой котлетный дзен был попран.

А вечером ливануло. Но потом небо решило, что ливня мало, и перешло в режим библейской драмы. На горизонте заваривался настоящий ураган — сизый, тяжелый, набитый электрическими искрами и пахнущий сырым озоном. Ветер с воем рвал листья с деревьев.

— Бааааззииииль! — гаркнула я с веранды. Это был мой фирменный зов, каждый гласный звук которого был переполнен смыслом: от «я тебя люблю» до «я сдам тебя в приют, шерстяной ты идиот».

Тишина.

Только Эрик, проходивший мимо с подносом, ворчливо прокомментировал:

— Вероятность его возвращения до начала бури — четыре процента. Опять перепачкает весь дом.

Я вздохнула, накинула дождевик и вышла в сад.

Ветер крепчал. Разрозненные капли потяжелели, превратившись в сплошную водяную стену. Вода заливала глаза, дождевик хлопал по ногам.

— Базиль! Домой!

Я пересекла фруктовый сад и оказалась в самой дальней точке от дома, у той самой изгороди. Здесь она была чуть ниже, и сквозь хлещущие ветки я могла рассмотреть вход в правое крыло санатория.

В этот момент молния распорола небо.

В её мертвенно-белой вспышке я увидела того самого Ивана, о котором была наслышана. Это был не человек, а настоящий исполин. Огромный, широкоплечий, с львиной гривой волос и густой бородой. Он сидел на газоне прямо под ливнем, но стоит ли говорить, что оставался сухим? Капли воды не падали на него сверху, а плавно отклонялись в стороны, будто наталкиваясь на невидимый энергетический купол.

А у его ног, доверчиво прижавшись к огромной ладони, сидел мой Базиль и с наслаждением подставлял ухо для почесушек.

Я неловко махнула рукой в знак приветствия. Иван едва заметно кивнул и легонько подтолкнул Базиля в мою сторону.

Я посмотрела на своего пса тем самым взглядом, который обещал ему пожизненную диету из сухого корма. Пес виновато отряхнулся и потрусил ко мне. В голове мелькнула паническая мысль: как я сейчас буду тащить эту сорокакилограммовую тушу через двухметровые колючие кусты?

Но подбежав к кустам, он как не в чем бывало юркнул в просвет между ветками, которого, клянусь всеми моими туфлями, минуту назад здесь не было. Я протянула руку, ожидая нащупать пустоту, но уперлась в жесткую, сплошную стену из листьев и шипов. Дыры как небывало.

Базиль отряхнулся, обдав меня веером брызг, и радостно побежал к дому.

Ливень смывал границы реальности. Порывы ветра уносили старые законы физики, разрывая их в клочья. Я стояла под дождем и неспешно дышала пахнущим озоном воздухом. Я не обращала внимания на бурю снаружи, потому что внутри меня бушевало не меньше.

Инесс была права. Физика сошла с ума. А может, наоборот, она только сейчас начала работать правильно?

Я посмотрела вслед собаке, затем перевела взгляд на темные окна санатория, скрывающего в себе людей, для которых чудеса были чем-то вроде утренней чистки зубов. Какой ты будешь, мой завтрашний день? И, что гораздо важнее, как мне платья теперь покупать, если размер перестал иметь значение?

Необходимое и достаточное

олег пытался сдвинуть чашку

усилием своих мыслей

но сдвинул лишь кота с дивана

и сроки сдачи поутру

Я слонялась по гранжу. Александр с Алисой поехали навестить родню на пару недель и дом замер в тишине. Я почти не готовлю и не мусорю, поэтому Эрика отпустила на свободный выгул. Зато Алиса загрузила его инструкциями по уходу за садом-огородом под крышечку…под конец он даже стал ворчать о физической несовместимости объемов работ с классическими законами пространства-времени. Теперь из огорода доносилось металлическое лязганье и бубнеж.

Прогулявшись с Базилем по саду, я села за книгу. Мысли прятались за плинтус. Плюнув на творчество, я навела немножко порядок в компьютере. Рассортировала, повыкидывала и сгруппировала. Механическая работа не требовала сосредоточенности и незаметно для себя я растворилась в окружающем пространстве. Почувствовала как поскрипывают перекрытия, как вздыхает нагретая крыша и прохладный подвал гранжа запускает сквознячок. Ощутила мощь дома и легкость потоков воздуха, свежесть и радость сада.

А что мы имеем в сухом остатке? Я решила провести инвентаризацию своей собственной крыши.

Итак, дано: навигатор с биполярочкой, слишком умные фрукты, подлизы-коктейли. Бесхозная тень. Исчезающий кот и, наоборот, неисчезающая палка.

Так. Стоп. Надо начать с базовых настроек. Я вообще жива? Не сплю? Не в коме? Переела квантовых грибов?

Аргументы ”за” и “против” никак не могли пересечь черту необходимого и достаточного. Я откинулась на спинку кресла и забарабанила пальцами по столешнице. В голову пришел древнейший научный метод калибровки реальности. Я со всей силы себя ущипнула.

Ауч! Точно синяк будет!

Отлично, главный вопрос решен. Больно — следовательно, существую. Приступим к котам. Могу ли я, дипломированный взрослый человек, объяснить происходящие фокусы университетским курсом физики? Спойлер: нет. Но, положа руку на сердце, я и поверхностное натяжение жидкостей не могу.

Я устала и запуталась. Покачиваясь в кресле, вдруг вспомнила вопли Нойзела: “Третью чакру подкрути!”. А ведь прав, старый черт. Какого лешего я лезу на стену? Никто не кусается, гром не гремит, мир не рушится. Никаких безжалостных монстров и ядовитых сущностей. Все эти аномалии ведут себя приличнее иных родственников. Расслабься, бабуля. Выдохни и иди наслаждаться новой нормой.

Я выдохнула и позволила телу раствориться в комнате, на Земле, в Универсуме.

И Универсум ответил. Я как будто соприкоснулась с чем то новым, незнакомым но осознаваемым. Ощущалось как приветствие и приглашение. Я очнулась, глубоко внутри поняв чего ожидать. Встала, подошла и распахнула стеклянную дверь в сад.

Навстречу мне шла высокая энергичная женщина в широкополой соломенной шляпе и с большой корзиной клубники в руках.

— Анна! Я — Анна.

Я улыбнулась. Никаких расшаркиваний. Никаких “извините, что без звонка”. Мне это сразу понравилось. Мы обе заочно знали друг о друге всё… необходимое и достаточное.

— В тенек или на солнце? — спросила она так, будто мы расстались пять минут назад. — Кофе или чай?

Клубника Анны пахла опъянительно. Я наслаждалась этим запахом, который уносил меня в детство, к любимой бабушке, беззаботным каникулам. Наш язык чувствует только базовые вкусы, зато запахи дарят нам и воспоминания, и ощущения и эмоции.

— Какая у тебя тишина, — Анна оглядела мой гранж. — Умиротворяющая. Творческая.

— Сама сделала, — гордо призналась я.

Мы одновременно рассмеялись. Мне импонировала энергетика Анны, хотя обычно я таких активных людей избегаю: не успеешь моргнуть, как уже летишь с ними на дельтаплане красть пингвинов из зоопарка, а потом удивляешься “какого черта?”. Но здесь всё было иначе.

— Слышала, ты у нас затворница, но любопытная, — Анна хитро прищурилась. — Так вот у нас много интересного. Заглядывай — понравится.

— Интересничаешь? — меня так просто из норки не вытянешь.

— Я вообще люблю дружить, связи заводить, людей незаурядных в оборот брать. И занимаемся мы разработкой моделей и консультированием по организации процессов в больших системах.

— Незаурядные люди — это в цвет. Меня на незаурядных ловить можно!

Я перевела взгляд на санаторий и (Добро пожаловать, очередные чудеса!)… в изгороди образовался проём с калиткой. И в эту калитку входил серый кот.

Базиль поскакал предлагать дружбу навек. Кот продолжал вышагивать, всем своим видом показывая, что пес его дружбы не достоин. Я усиленно заморгала. Кот продолжал вышагивать.

— Он сегодня в ошейнике. — Анна понимающе улыбнулась, подхватила красавца на колени и развела густую шерсть рукой. Там поблескивал изящный каф.

— Так говорите автоматизированные системы? — я не скрывала недоверия.

— Я расскажу тебе одну старую байку. В Тихом океане есть острова. Там живут макаки. Плавать не умеют, между островами не общаются. Ученые научили одну группу мыть фрукты в море от песка. И вот...

— Эффект сотой обезьяны, — кивнула я. — Когда мыть фрукты научилось достаточное количество на одном острове, макаки на соседних тоже начали их мыть. Сами.

— Ну вот этим и занимаемся. Мысль — штука материальная. Только тонкая. Мы придумываем для нее приемники, передатчики, усилители. Но, между нами, девочками, не столько придумываем, сколько у природы списываем. — Она подмигнула. — Интересно тебе такое?

Ответ был очевиден нам обеим.

— Вот и ладушки. Мы с двенадцати до часу чаи гоняем. Милости просим. Без реверансов. Друга бери, Базиль с нашими уже на короткой ноге, между прочим.

— Кто бы сомневался.

Мир замер. Единица готова была стать двойкой. Берег — морем, а пустота — структурой. Моя уютная жизнь закончилась. Началась Архитектура

Век тотального вранья

везли в долину депутаты

коварство жадность и обман

не зная что у грибовидных

на них совсем другой рецепт

Если в начале века фразу «век тотального вранья» произносили с легкой философской грустью, то к концу столетия её выплевывали сквозь зубы вместе с пластиковой крошкой от синтетического хлеба.

Впрочем, здравствуйте. С вами снова Елена. Пока тут, в Эйдосе, учатся договариваться с эмпатическим мицелием и настраивать вибрации утреннего чая, за хребтами гор Рувель кипит настоящая, взрослая, абсолютно бессмысленная жизнь.

Мегаполис задыхался. Он встречал утро запахом паленой изоляции, выхлопных газов и безысходности, замаскированной под аромат горелого кофе. Идеально отретушированные голограммы политиков сияли с фасадов бетонных ульев, обещая рай, но на деле медицина лечила только тех, кто мог купить себе новую печень. Образование готовило к жизни на Марсе образца семидесятых годов. Еда в супермаркетах имела период полураспада урана, а новости генерировались случайным образом, как цифры в лотерее. Никто не знал, каков реальный объем урожая, и действительно ли новый пылесос всасывает пыль, а не ваши последние сбережения.

Если вы думаете, что глобальная политика — это величественные мраморные залы, где седые мудрецы в мантиях решают судьбы Вселенной, у меня для вас плохие новости. Глобальная политика больше похожа на коммунальную кухню в три часа ночи. Каждый пытается украсть из чужого супа пару фрикаделек, пока хозяин кастрюли с визгом лупит тапком таракана-мутанта.

Весь мир поделили на «своих» и «кормовую базу».

И в этом кипящем котле из жадности и подлости Эйдос оставался бельмом на глазу. Защищенный, непонятный, сытый. Толстопузы с влажными губами уже рассаживались вокруг Долины с ножами, вилками и белоснежными салфетками, заткнутыми за тугие воротнички. Они очень хотели дешевых технологий. Ну, знаете, тех самых, которые складывают квантовые вероятности и выдают чистую энергию.

Но «бесплатная энергия» — это персональный ад для любого правительства. Попробуй обложить налогом то, что растет из воздуха. Это всё равно что пытаться выписать штраф гравитации. Поэтому план был прост: оседлать потоки, спрятать патенты в теневые офшоры и брать аккуратные, невидимые откаты. А где-то на дне этого пищевого мусоропровода шевелилась кучка идеалистов, верящих, что технологии нужны, чтобы лечить рак. Бедняги. В мире больших денег их искренность выглядела как розовый свитер со стразами на лесоповале.

Когда пузырь тотальной лжи надулся до предела, Всемирный Совет понял: рынок сейчас схлопнется под тяжестью собственного вранья. Нужна была свежая кровь. Нужны были технологии Эйдоса.

Так собрали Десятку — десять всадников бюрократического апокалипсиса, спаянных единой, светлой целью: обмануть друг друга еще до посадки в Долине.

Представь, мой креативный читатель, как эти спасители человечества выстроились на подиуме перед букетами вспышек и микрофонов. Десять ходячих гардеробов со скрежещущими персональными скелетами. Давайте я вам их представлю, ведь очень скоро мне придется пить с этой компанией утренний чай и изо всех сил делать вид, что я не хочу растворить их в азотной кислоте.

В центре сияет Сенатор. Его улыбка настолько искренна, будто он только что пожертвовал детскому дому собственную почку, хотя на деле его черное сердце согревает лежащий в нагрудном кармане чек от закрытого от непосвященных синдиката — Долину он продал еще до вылета. Справа от него замерла Директор спецслужб — женщина с замашками гильотины и взглядом снайпера, приехавшая искать управу на Эйдос по заказу «Северного Альянса» (спойлер: не найдет).

Чуть поодаль ослепительно блестит винирами Доктор — главный фасад официальной науки, чья карьера представляет собой картонную башню из краденых студенческих работ, а поездка к нам — единственный шанс не переехать в тюремную камеру, когда эта конструкция рухнет. На него сквозь единственные на подиуме очки с настоящими стеклами в упор смотрит Профессор этики. В ее сумочке среди мятных леденцов покоится ампула с опасной жидкостью: она едет не за знаниями, а за расплатой с человеком, чьи фальсификации когда-то стоили жизни ее брату.

Рядом излучает запах запредельно дорогого парфюма и абсолютного цинизма Магнат, уже прикидывающий, как обанкротить полконтинента через свежие монополию. Ему в затылок дышит Инженер-лоббист с калькулятором вместо мозга и абсолютной пустотой в глазах — этот ищет болевые точки, чтобы вымогать у нас патенты.

Разбавляет этот суровый паноптикум Эколог — его номинальное присутствие было обязательным, а влияние стремилось к абсолютному нулю. Чуть сбоку вьется умная, хитрая Журналистка «независимой прессы», обвешанная скрытыми камерами и надеющаяся выудить у нас бомбу — информационную или настоящую, ей без разницы. Замыкает строй суровый Генерал, готовый быстро посчитать объем напалма для выжигания всех наших светящихся грибов.

Десятый пока не появился на нашей сцене. И скоро он станет большим сюрпризом для всей этой почтенной публики.

Они паковали свои объемные чемоданы с потайными карманами. Они привыкли брать, повелевать и чавкать. Каждый рассчитывал сожрать львиную долю этого пирога. Им и в голову не могло прийти, что что-то пойдет не так.

А первое «не так» уже поджидало их в огромном военном вертолете, прокладывая дорожку к катастрофе в их планах. И поверьте мне, читатель, это будет очень, очень веселая катастрофа.

Конец первой части

Часть II. Физариум и занудство

Налей себе еще чаю, мой терпеливый читатель. Садись поближе. Сквозняки из будущего становятся всё пронзительнее, а нам предстоит склеить расползающуюся реальность так, чтобы не было видно швов.

Если ты отвлекся на звонок в дверь и слегка упустил нить нашей первой части, докладываю обстановку.

Я переехала. Из мира, где люди платят налог на каждый нервный выдох, в Долину Эйдос. Здесь законы Ньютона давно вышли на пенсию, а квантовая запутанность работает с грацией старой итальянской кофеварки: пыхтит, немного плюется, но выдает чистейшую магию.

Моя новая жилплощадь, гранж Атараксия, оказалась живым эмпатическим организмом. Дом бережно искривил пространство, подстроив углы под габариты моей лени. Базиль, мой рыжий меховой генератор энтропии, шлифует навык телепортироваться сквозь кусты жасмина, игнорируя трехмерные ограничения. Кентадр Эрик всё ещё пытается запихнуть хаос мироздания в таблицы, сопровождая это ворчливыми тирадами. А Инесс из зазеркалья регулярно напоминает, что моя домашняя прическа совершенно не соответствует статусу. Какому бы то ни было.

Анна — наша местная демиург-мать с хозяйственной хваткой бульдозера — и Иван, древний исполин, не встающий с инвалидного кресла, пригласили меня в свою компанию.

Пока мы тут медитировали на гигантский укроп и вычисляли возраст души по местным сливам, старый мир решил нанести визит. К нам едет Комиссия. Десять костюмированных всадников бюрократического апокалипсиса. Они везут с собой амбиции, жадность и отработанные до мелочей планы для распила Долины на высокотехнологичные сувениры.

Они думают, что везут сюда свои правила. Наивные шумные люди. Они даже не подозревают, что в Эйдосе реальность откусывает руки по локоть тем, кто тянет их к чуду без должного уважения.

Грядет буря. Ставки высоки как никогда.

Но мы встретим этот конец света во всеоружии: в мягких тапочках с кроликами, с запасом горячих пирожков и абсолютной, протокольной невозмутимостью.

Переворачивай страницу. Мы начинаем.

Утренний бурито

олег вещал про свет духовныйи про спасение душиа я сидела в одеялемечтая тихо лечь поспать

— Елена! Ееелееена!

Эрик звенел, выл и бренчал одновременно.

— Тебе пора выходить!

Черт!

Я села в кровати. Голова не работала совершенно. За окном темень и холодрыга. Дежавю самых ужасных лет в моей жизни.

Днем Анна попросила принять участие в мастер-классе нашего нового адепта Асира.

Дома я развалилась в кресле и потонула в просмотре отложенной этим утром рутины. Очнулась только глубокой ночью. Только гляну, что там с тем курсом, и спать, спать, спатенькать. Ох ты ж! Первое занятие завтра (уже сегодня) в 4 утра! «Приветствие солнцу»! А то оно без нас не справится и криво по небу покатится!

Я позвала Эрика и понаставила в нем будильников.

Первым моим личным когда-то достижением, как мне кажется, было то, что я перестала вставать по будильнику…

— Ты обещала!

— Да знаю!

Я продолжала сидеть в кровати, не в силах расстаться с моим мягоньким и тепленьким мирком. Потом вздохнула, закуталась с головой в одеяло, как бурито, сунула ноги в теплые позорные тапки с кроликами и потащилась к выходу.

— Эрик!

Концы ватного одеяла волоклись сзади по земле. Плевать!

Я прошлепала к поляне. Все уже расселись, ведущий вдохнул поглубже. Мы устроились на галерке. Глаза мои все еще не хотели открываться, уши слышать, а мозг соображать.

— Эрик, пиши видео, аудио. Сделай анализ слушателей и конспект лекции.

— Приветствую, бла-бла-бла. Мы все бла-бла-бла…

Реальность побледнела, поплыла и пропала.

— Елена!

Лекция закончена, поляна опустела. Я сидела посреди лежбища пустых стульев. Завернутая в одеяло, устроив голову на спине кентадра.

— Пошли домой!

Мы тащились домой. Рассвет расползался по небу пролитым вишневым соком. Я волочила за собой края одеяла, собирая росу и мелких насекомых. Эрик цокал копытами с подчеркнутой укоризной. Базиль, выскочивший нам навстречу из кустов, радостно обнюхал мой спальный кокон и чихнул.

Дома я рухнула на диван. Сбросила шерстяные путы. Потребовала кофе.

— Показывай этого гуру, — велела я кентавру, обхватывая горячую чашку, как спасательный круг.

Эрик моргнул. Над кофейным столиком развернулась голограмма Асира.

Он стоял на поляне, красивый и величественный. Излучал уверенность, патоку и легкий аромат благовоний, который чудился даже через пиксели.

— «...ибо каждый из вас — сосуд, — бархатно вещал уменьшенный Асир. — Я заглядываю в ваши души, и я вижу ваши трещины. Я знаю, чего вам не хватает. Доверьтесь потоку. Доверьтесь мне...»

Я хмыкнула. Если заглянуть в человеческую душу в четыре утра, там можно найти только первобытную ненависть и желание углеводов. Больше там ничего нет. Физиология беспощадна.

Асир продолжал лить в уши слушателей елей. Смысл его лекции сводился к изящной, как удар ломом, мысли: вы все слепые котята, а я — ваш персональный прожектор. Я смотрела на его жестикуляцию. Плавную, выверенную. Так двигаются гипнотизеры и продавцы подержанных автомобилей.

— Эрик, — я отставила пустую чашку. — Проведи анализ. Что он транслирует?

Кентадр замер, тихо загудел, переваривая пласты данных.

— Скрытый эмоциональный фон: превосходство — 82%. Жажда контроля — 15%. Искреннее сочувствие — 0,3%. В пределах статистической погрешности. Построение фраз соответствует классическим алгоритмам формирования культа личности. Рекомендую обработать объект дустом.

Я откинулась на спинку дивана. Знаешь, читатель, Вселенная полна загадок. Черные дыры, темная материя, происхождение жизни. Но самая большая загадка — это почему люди с таким восторгом готовы отдать пульт от своей жизни первому встречному, если у того достаточно приятный баритон.

Асир явно тяготел к запудриванию мозгов. Он не собирался никого спасать. Он строил себе уютный, мягкий трон из чужих сомнений.

— Выключай, — вздохнула я. — У меня от его святости началась изжога.

День вступал в свои права. Нужно было работать. Но перед тем как сесть за книгу, очень хотелось прояснить одну деталь. У меня в сюжете наметился затык с поведением кристаллической решетки при сильном эмпатическом воздействии. В справочниках шумных об этом не писали, а выдумывать ахинею мне не позволяла гордость. Мне нужен был специалист по мертвой природе — Ута.

Я пошла переодеваться. Гардеробная Атараксии, как всегда, сыграла в рулетку и выдала мне узкие брюки воронова крыла и асимметричную шелковую блузу. Идеально. Я выглядела как человек, который идет задавать вопросы и не намерен выслушивать оправдания.

Путь до Санатория занял минуту.

Солнце уже припекало. Долина благоухала нагретой сосновой смолой. Я миновала невидимую границу, отделяющую дикую часть Эйдоса от окультуренной. Санаторий встретил меня тишиной.

Я прошла по коридорам правого крыла, интуитивно сворачивая на легкий гул. Если Ута не в лаборатории, значит, она в рекреационной зоне.

Двери в Квадратную Гостиную разъехались с тихим шелестом.

Я остановилась на пороге. Внутри царил полумрак. Воздух был густым, как кисель. Он пах озоном, статическим электричеством и едва уловимым ароматом мужского парфюма.

В центре зала, за круглым столом из остекленевшего мицелия, сидели двое.

Ута. И Ант.

Между ними, прямо в воздухе, висела сфера, размером с хороший арбуз. Внутри сферы метались яркие, пульсирующие сгустки энергии Уни. Они вспыхивали лазурным, янтарным и багровым светом.

Они играли в «Векторы Вероятностей».

Я тихонько проскользнула внутрь и опустилась в кресло у стены. В этой игре не стоило отвлекать. Это как чихнуть во время разминирования бомбы.

Ута сидела с идеально прямой спиной. Так сидят королевы, принимающие капитуляцию соседнего государства. Ее холодное, скульптурное лицо ничего не выражало. Но от ее тонких пальцев, лежащих на столешнице, исходило такое напряжение, что деревянная поверхность под ними слегка дымилась.

Ант, наш веселый бармен из городка, напротив, развалился в кресле. Его лысая голова блестела в отблесках энергетических сгустков. Он улыбался. Но это была уже не та улыбка радушного хозяина таверны. Хищник загнал добычу в угол и теперь решает, с какой лапы начать дегустацию.

Внутри сферы разворачивалась драма космических масштабов, сжатая до размеров кухонного стола.

Сгустки энергии — узлы — меняли траектории. Игра заключалась не в том, чтобы просто съесть фигуру противника. Нужно было изменить саму физику сектора, чтобы загнать чужой импульс в ловушку. Это шахматы, в которых правила гравитации придумываются на ходу.

— Ты слишком давишь, Ваше Величество, — рокотнул Ант, не отрывая взгляда от сферы.

Его пальцы едва заметно дернулись. Внутри поля янтарный сгусток Анта вдруг замедлился. Гравитация в его секторе изменилась. Он стал тяжелым. Огромным. Лазурный узел Уты, летевший на перехват, врезался в это неожиданно плотное поле и начал вязнуть, как муха в сиропе.

Ута даже не моргнула.

— Давление рождает алмазы, Ант, — ее голос прозвучал, как звон льда в пустом стакане.

Она неуловимо повела плечом. Я почувствовала, как у меня заложило уши. Ута локально изменила плотность пространства. Синее свечение ее узла стало ослепительным. Сгусток вырвался из гравитационной ловушки бармена с отчетливым звуком вытаскиваемой из бутылки пробки — чпок! — и разлетелся на три мелких, быстрых импульса, которые мгновенно взяли янтарный узел Анта в клещи.

Это было великолепно. И страшно.

Я смотрела на них и понимала, почему Ута и Ант... притягиваются. Это был классический физический парадокс. Ута была абсолютным контролем. Холодным, мертвым, кристаллическим порядком. Она не оставляла случайности ни единого шанса. Ант был хаосом. Теплым, непредсказуемым, живым. Он не пытался контролировать уни, он с ней танцевал.

Две стихии лупили друг друга по щекам внутри стеклянного шара, пытаясь доказать, чья правда правдивее.

— Разделение потока? Старо, Ута. Это мы еще в двадцатом веке проходили, — хмыкнул Ант.

Он наклонился вперед. Его глаза сузились. И вдруг он сделал то, чего не ожидал никто. Он вообще перестал управлять своим узлом.

Он просто отключил намерение.

Его янтарный сгусток, оказавшись в вакууме без воли хозяина, начал хаотично пульсировать. Он расширился, теряя форму, и заполнил собой почти всё пространство сферы, превратившись в мягкое, вязкое облако неопределенности. Три боевых импульса Уты врезались в это облако и... потерялись. Им не с чем было бороться. Нельзя разбить молотком туман.

Синие импульсы заметались внутри янтарного облака, расходуя энергию, пока не погасли, слившись с ним в единый, нейтральный зеленый свет.

Сфера мягко пискнула и погасла, растворившись в воздухе.

Партия была закончена. Ант победил, ничего не делая.

Я затаила дыхание. Сейчас холодная королева испепелит наглеца.

Ута медленно подняла глаза на бармена. В ее взгляде не было ярости. Там было легкое, почти незаметное раздражение, смешанное с... восхищением.

— Ты жульничаешь.

— Я адаптируюсь, — парировал Ант, широко улыбаясь. Он откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. — Ты пытаешься загнать Вселенную в формулы. А Вселенной иногда просто хочется лечь на диван и побыть амебой. Учись отпускать, дорогая.

Она фыркнула, элегантно поправляя воротник, и наконец-то повернула голову в мою сторону.

— Елена. Ты фонишь любопытством так, что у меня зубы сводит, — произнесла Ута. Тон снова стал ледяным. Никаких следов нежности. — Что тебе нужно от мертвой материи с утра пораньше?

Ант весело подмигнул мне, поднялся и, насвистывая, направился к выходу. Двери за ним закрылись. Мы остались одни.

Я вышла из тени и присела на место Анта.

— Мне нужна консультация, — я положила руки на стол. Остекленевший мицелий под пальцами был еще теплым от прошедшей игры. — Что происходит с кристаллическими решетками, если в них долго и упорно вливать патоку чужого эго?

Ута приподняла идеальную бровь.

— С практической точки зрения или для твоих романов?

— Пока — для романов, — честно ответила я. — Но, мое сегодняшнее посещение мастер-класса навело меня на ряд вопросов. Ответы на которые могут понадобиться нам всем быстрее, чем мы думаем

Кракозябры

в дверь стучали словно в бубенсон трещал по швамя спасать миры не будудайте женщине поспать

Я мучительно выныривала из своего сладенького сна. Грохот входной двери, железный лай Базиля, перезвон сообщений на телефоне, входном звонке и комме… Я открыла свой самый дисциплинированный глаз. Темень, холод, кто-то ломится в дверь. Да черт побери!

Я укуталась в одеяло, изобразив нечто среднее между римским патрицием и рулетом с повидлом. На поиски тапок оперативной памяти моего мозга уже не хватило, поэтому я прошлепала в прихожую босиком, по пути собирая пальцами ног все крошки мироздания.

— Базиль! — рявкнула я на пса, который скакал у двери, как кенгуру на стероидах. — Сейчас открою дверь — сожрешь их, но молча!

Возня меня, сползающего одеяла, Базиля и двери наконец-то завершилась приемлемыми для всех участников позициями. Дверь распахнулась, впустив в дом клубы сырого, пахнущего хвоей утреннего тумана. Я разлепила второй глаз. Иван в кресле, а за его спиной, словно две начищенные монеты, высились умытые и отвратительно бодрые Ан и Ион. Я со вздохом посторонилась, пропуская их в гранж.

— Почему вы, люди, спать-то так не любите? — проворчала я в их широкие спины.

Базиль мгновенно забыл про свои охранные функции, завилял хвостом и засуетился перед «дорогими гостями», подставляя уши для почесушек. Предатель мохнатый. Хммм! Что остается делать лохматой, заспанной и завернутой в одеяло (опять!) девушке при неожиданном визите трех излучающих столько утренней свежести и оптимизма мужчин?

Я выпрямила спинку, поправила на голове воображаемую корону и с элегантностью Екатерины Великой расположилась в ближайшем кресле.

— Это одеяло тебе очень идет! Подчеркивает цвет глаз, — хохотнул Ан. Утренние шуточки утренних шутничков. Хуже только стендаперы.

— Чем обязана приятности нашей встречи в столь ранний час? — Я решила держать высокосветский образ до конца, несмотря на торчащую из-под одеяла голую пятку.

— Днем нам нужно уехать на пару дней… — Все трое террористов посмотрели на меня с комичной мольбой. — Мы встретили Эрика, он сказал: «стучите громче, и будет вам счастье». В смысле, что ты дома и совершенно свободна (Отключу поганца! Мстит за то, что я его на тренинг к Асиру вместо себя отправила).

— Штош, с вас кофе, — вздохнула я, сдаваясь. — Кофемашина и кружки справа, плюшки слева. Если тостер начнет цитировать Ницше — бейте его полотенцем. А я пойду… одеяло сменю к завтраку.

Я умылась ледяной водой, чтобы хоть как-то вернуть сознание в бренное тело, наскоро соорудила небрежный пучок на затылке, скрепив его первой попавшейся заколкой, и надела свой любимый «рабочий комбинезон» из плотного вельвета. Получился эдакий стильный образ «маляра на обеде».

В гостиной полным ходом шло чаепитие. Александр поднаторел в выпечке коржиков, и они неизменно пользовались успехом.

— Базиль! Хватит жрать сладкое! — Этот пёс бездонный! “За компанию” и “трофейное” он расценивает как признак своего личностного роста, а не как источник энергии… и готов лопать что угодно.

Мы расселись спонтанными кучками — кто вокруг кофе, кто вокруг плюшек.

Говорил в основном живчик Ан.

— Анна попросила «взять над тобой шефство», — начал он, прихлебывая кофе. — Она путается в аргументах, так что ее конкретные намерения — точно такая же тайна для нас, как и для тебя. Ясно только то, что она возлагает на тебя… некоторые ожидания. У тебя отличные задатки инсофа, и вообще, ты девушка массы достоинств. — Он мне обворожительно улыбнулся.

— Да, я такая! — моя любимая скромная шутка в ответ на комплименты.

— Но будущее твое не определено, пока ты сама его не выберешь, — серьезно продолжил Ан. — Так что мы сошлись с Анной во мнении, что стоит просто начать. Если ты этого хочешь. А дальнейшие вопросы — пение хором или там спасение мира — будем решать по мере их поступления.

Повисла пауза. Я жевала коржик и понимала, что с моей стороны требуется какой-то осмысленный ответ.

— Ну, ладушки! Давайте начнем! — ляпнула я, стряхивая крошки.

Ан протянул мне исписанный лист бумаги. Кракозябры. Сверху донизу и от края до края. Я взяла лист. Попялилась на него и перевернула вверх ногами. Понятней не стало. Я вопросительно уставилась на подателя.

— У Ивана есть архив, — тихо сказал Ион. — Ценный. Архиценный. Говоря современным языком шумных: уникальные знания по квантовой механике и управлению реальностью. Мы называем это «Намерением» и «Архитектурой смыслов».

Я повертела листочек в руках.

— Компактненько!

Ан, Ион и Иван переглянулись и разразились громовым смехом.

— Сам архив на квантовых носителях и в неизвестной человечеству технологии хранения данных. Как его физически найти знает только один человек.

Перед отъездом Иван хочет дать тебе доступ к части информации, чтобы ты поняла, о каких знаниях идет речь и хочешь ли ты быть вовлеченной.

— Теперь, прежде чем ты примешь решение, уточню организационные вопросы, — голос Ана вернул меня к реальности. — Доступ будет… — он запнулся, взмахнул рукой и неопределенно покрутил кистью в воздухе, словно вкручивал невидимую лампочку, — ментальным. В зависимости от своего типа восприятия, ты будешь или видеть, или слышать информацию… Нет, это не больно.

— И главное условие, — Ион стал предельно серьезным, — твоё абсолютное молчание об этом. Трудно представить масштаб катастрофы, если о существовании архива станет известно посторонним. Мы даже реальность для этого нашего разговора изолировали (Черт! Чувствовала же, что как в колодце сидим!).

Повисла пауза. Выстраивать пламенные речи, бить себя в грудь и клясться на крови смысла я не видела. Я просто коротко кивнула.

— Сядь туда, где тебе будет удобно изучать информацию.

Я осмотрела гостиную и пересела в свое любимое кресло у окна.

Ан подошел вплотную.

— Расслабься. Дыши животом, — он взял мою голову в свои горячие ладони, расположив пальцы чуть выше ушей.

У меня в голове все запуталось… или распуталось? Я как-то необычно одновременно видела комнату, слышала звуки лета за окном и чувствовала запах кофе в кружках. Все сразу и в то же время по отдельности.

Ан отнял руки.

— Теперь тебе нужно только сесть в это же кресло в этом же месте с намерением увидеть архив. Нюансы восприятия индивидуальны. У всех немного по-разному… но ты быстро приспособишься.

Я проводила их до двери. Иван, вклад которого в разговор был два раза прищуриться, разок улыбнуться и несколько раз задуматься, развернул кресло и, прожигая меня своими излучателями бездны, пророкотал неспешным фирменным басом:

— Мы вернемся к вечеру пятницы. Ты вольна отказаться даже не объясняя причин, но я был бы рад поработать с тобой.

И они ушли. Когда дверь за ними закрылась, изоляция реальности мягко растворилась, как утренний туман — в дом тут же ворвался шум ветра, пение утренних птиц и гудение машины вдалеке.

Подозвав Базиля, мы вышли в теплую, одурманивающе пахнущую лужайку у гранжа. Солнце окончательно встало, разгоняя остатки ночного холода.

Хммм, ну здравствуй, моя первая Большая Тайна! Чувствую, что скоро их будет Легион…

Мягкие цепкие лапки

олег чихнул на одуванчики вздрогнул квантовый каркаса поутру пришли с проверкойна нас

Дневная суета отступила, уступив место густым, как черничный джем, сумеркам. Я вышла на балкон — полюбоваться тающим закатом в безмятежности. Но Долина ломала комедию. Санаторий судорожно моргал.

Вообще-то ночное освещение у нас выдают специально обученные кусты. Их листики обычно излучают мягкий, томный бирюзовый свет, настраивающий на романтику и размышления о вечном. Но сегодня флора вела себя как дешевая китайская гирлянда на распродаже. Она асинхронно вспыхивала, гасла и, кажется, слегка подергивалась.

— Опять эти великие умы теневой науки что-то наизнанку вывернули. — Я ухмыльнулась (ритм мигания навевал что-то забавное) и пошла спать.

***

Утро ворвалось в дом лязгом калитки и лаем Базиля.

— Етить-колотить, — простонала я в подушку. — Выдайте мне лицензию на отстрел утренних визитеров. Желательно, из крупнокалиберной лени.

Я опять (!!!) завернутая в одеяло, продвигаюсь на ощупь встречать бесячих утренних гостей.

На этот раз визитер один и мнется у калитки. Базиль занял оборону у калитки. Обычно мой рыжий сгусток энтропии производит впечатление дурашливого лопушка, но свою территорию он блюдет с паранойей диктатора. Во всяком случае, вид у него решительный. Я бы не сунулась. И мужичонка тоже не рискнул.

Был он лысоват, выглажен и терпелив. Весь его внешний вид излучал хорошие манеры и дипломатию. И я его не знала.

Визитер оживился при виде меня и потянулся к калитке, но я не горела желанием ни знакомиться с ним, ни устраивать посиделок. Я облокотилась на ограждение и выжидательно уставилась на него из-под лохматой челки.

Надо отдать должное его манерам, он если и расстроился от моего прохладного приема, то ничем это не выдал.

— Меня зовут Уолтер. Я ассистент мастера Асира.

Я все еще не видела причин для политесов.

— Мастер Асир попросил меня передать вам свою глубочайшую благодарность за проявленный интерес к его мастер-классу. Он понимает вашу занятость и приветствует ваше решение использовать альтернативные возможности… то есть андроида…

Он выдохнул. Мы еще помолчали.

— Вот прям “глубочайшую”? И “приветствует”?

Он вдохнул.

— Анна ведь попросила вас высказать свое мнение о курсе… Мастер Асир немного обеспокоен объективностью вашей оценки. Ведь существуют тончайшие нюансы, которые плохо отражают записи…

— Анна никакими полномочиями меня не наделяла. А личное мнение будет у каждого в долине. И моё ничем не приоритетнее остальных. А возможно, она даже хочет таким образом оценить меня. А не… мастера Асира. Вопрос решен?

— Да, да, премного благодарен. Не смею вас задерживать более.

Я кивнула и поплыла домой, выдирая из зубов Базиля полы одеяла. Где этот Уолтер нахватался этих архаичных выражений? У меня даже закралась мысль о сверхреалистичном андроиде какого-то нового поколения с просевшими настройками манеры речи.

Вернувшись в гранж, я плюхнулась на диван и долго отпаивала себя утешительным кофе. Очередное утро пало смертью храбрых. Ну, роман сам себя абсурдными диалогами не наполнит. Я ушла работать.

После обеда меня спугнула энергичная голограмма Анны из-за спины с сообщением об общем сборе на «поляне советов», в простонародье — «яве». Мне почудилось несколько восклицательных знаков в ее интонации.

Дневная жара спала. Ветерок перестал опалять ресницы и приятно освежал. Вершины гор порозовели, а потом и заалели. Дневное зверье деловито распихивалось по норкам, а ночное, потягиваясь, уже жаловалось своим сородичам на тяжелую долю ночных дежурств.

На яве собралась прорва народу. Я высматривала себе тенек и кивала знакомым. Конечно, собрала комплект шуток про «одеяло для выхода в свет». Скажи мне, читатель, почему новости о чужих пижамах всегда распространяются быстрее скорости света?

Причину сегодняшнего рандеву никто точно не знал.

Анна вихрем ворвалась в центр поляны. Хлопок в ладоши — и толпа умолкла, как по рубильнику.

— Во-первых, — начала Анна без прелюдий. — К нам едет ревизор. То есть комиссия. Международная. Многоотраслевая.

Поляна напряглась.

— Во-вторых, — голос Анны приобрел металлические нотки. — Все вы, полагаю, заметили вчерашнюю светомузыку. Какой-то сердобольный Мазай накормил всех люмо-медиаторов сколом, на который у них аллергия. Они начали чихать без остановки. От страха забились в самые дальние углы. Мы полночи их отлавливали, выкапывали и откачивали антигистаминными!

Кто-то в толпе виновато шмыгнул носом.

— Далее, — Анна обвела нас тяжелым взглядом. — Так и осталась невыясненной природа оранжевой пыли в дальней галерее…

Кухня жалуется! Кто-то взял их инвентарь без спроса. И теперь вся соль проявляется в одной-единственной кастрюле. Шеф-повар рвет и мечет.

Она выдержала паузу, чтобы масштаб кулинарной трагедии дошел до каждого.

— Закажите необходимый инвентарь. Сообщите об аномалиях в хозотдел. И наведите порядок в своих лабораториях!

Эта фраза прозвучала в наших головах, как набат.

— Все свободны!

Народ начал рассасываться, переваривая новости и перешептываясь о соли. Анна пробежалась глазами по рядам, поймала мой взгляд и произнесла одними губами:

— Останься.

Я послушно приросла к скамейке. Когда поляна опустела, Анна тяжело опустилась рядом со мной.

— Комиссия нагрянет через пару недель, — тихо сказала она, разминая уставшие пальцы. — Хочу попросить тебя побыть у них экскурсоводом.

Я выкатила глаза. Экскурсоводом? У стаи столичных чиновников, жаждущих нашей крови и патентов? Анна правильно прочитала мое изумление и добавила:

— У тебя идеальный баланс знаний и оптимизма.

— Туповата, но весела?

Анна рассмеялась:

— Идеальное сочетание информированности и таланта пудрить мозги... то есть, преподносить информацию. Они будут искать чудеса и секретные лаборатории. А ты покажешь им дам из санатория и пару ботаников в толстых очках с чашками Петри.

Я посмотрела на тающий закат. Подумала о чихающих кустах, телепортирующейся соли и Базиле, жрущем всё, что не прибито гвоздями.

Во мне росла уверенность, что на четвертый день они сами, теряя тапки, с криками сбегут обратно в свои бетонные купола.

Я кивнула Анне и почесала пса за ухом.

Человеческий фактор

включила умный дом и ждалачто он сготовит мне омлета он прочел мои сомненьяи молча выкинул весы

Я вернулась с Базилем с прогулки. Решила пару хозяйственных вопросов с Эриком и залезла в свой новый комм.

Девайс мне выдал Жель. Выдал торжественно, словно ключи от рая, и тут же долго, занудно посыпал компьютерными терминами: архитектура нейросетей, квантовые протоколы, синхронизация с фазами луны. Я сложила лицо в позицию «понимающий академик» и кивала с завидной ритмичностью метронома. Разумеется, я не поняла ни слова. Мой предел технической гениальности — уверенно нажать кнопку на пульте телевизора и не переключить при этом язык в меню стиральной машины. Дома разберусь.

Сам комм напоминал кусок упругой интерактивной изоленты — тонкий и гибкий. Хочешь — загибай на запястье как браслет, хочешь — разворачивай в планшет. Активировался он по отпечатку пальца, а операционка была похожа на помесь мессенджера, форума и магического шара. Были отделы по темам, общие чаты, приватные комнаты для просмотра или работы с файлами, личный кабинет и интерактивная карта Долины.

В почте висели сообщения: приглашения погулять, посмотреть, потрогать. Я изучила карту, прикинула в уме логистику и ответила. Внутри приятно защекотало предвкушение. Остаток дня прошел в творческом экстазе. Книга писалась легко, как по маслу.

А утром мой каменный гранж опять отколол номер. Я подумала, что неплохо бы продолжать пить кофе на веранде, но начинает холодать и там дует. Выхожу — а стена деликатно изогнулась, прикрывая столик от ветра, и пустила по себе теплый мох. Трогательно до дрожи, но пугающе до икоты.

Так. Меняем планы на день. Нужно серьезно поговорить об этом с Кью. Нашла её в расписании, кинула запрос на встречу после обеда. Подтверждение пришло мгновенно. Я начала репетировать речь, чтобы не выглядеть как уфолог на сельском сходе — с выпученными глазами, размахивающий руками и бессовестно эксплуатирующий слово «что-то».

Около трех часов дня мы с Базилем подошли к Большому Дому. Кью уже была там. Она стояла у розовых кустов и пристально их рассматривала.

— Вместо красных посадили белые? Головы с плеч!

Только мы с комфортом расположились в тенечке, из-за поворота вырулила Анна. Шаг чеканный, вид деловой.

— Кью! — крикнула она на ходу. — Мои архаровцы готовят восьмую лабораторию под опыт. Там твой хебрион разросся, как баобаб на дрожжах. Забери от греха. Опыт пустяковый, но я перестраховываюсь. С моих станется: не опрокинут, так плохому научат.

Кью коротко кивнула.

— Уберу.

Она заспешила и растворилась в дверях. А Анна рухнула в кресло рядом со мной, вытянув ноги.

— Осваиваешься? — спросила она так, будто мы вместе кирпичи таскали.

— Мне комм выдали. Слов много, понимания пока мало. Поэтому решила «выйти в поле». Глазками посмотреть, ручками потрогать, ротиком поспрашивать.

— Спрашивай. Пока мироздание на паузе.

— Как вообще называется ваша богадельня? И что тут изучают?

Анна начала загибать пальцы с таким видом, будто перечисляла грехи соседей.

— Называется Эй’Терра. Назвали после долгих драк и нечестных голосований. Факультеты звучат страшно, но работают весело.

Эй’Генезис. Эмпатическая архитектура и мицелиальный симбиоз — учат договариваться с домами и выращивать табуретки.

Эй’Динамика. Кафедра животного магнетизма и энергия уни. Здесь изучают векторы вероятностей и учатся не ронять гравитацию в суп.

Эй’Когнитика. Факультет архитектуры смыслов. Сонастройка намерений и оцифровка запахов и эмоций.

Эй’Синтез. Лаборатория молекулярной алхимии. Ведают созданием живых кристаллов вкуса, эмолюма и остекленевшего мицелия.

Ну и Эй’Метрика — специалисты по искривлению пространства под габариты человеческой лени.

Но разделение условное, исключительно для бюрократов. На деле все радостно лезут в дела друг друга.

— Ясно. А сальса тут каким боком? — я вспомнила пришедшее накануне приглашение в класс танцев.

Анна посмотрела на меня очень серьезно.

— Танцы — это базис. Люди двести лет назад шли на поле километр, пахали до кровавых соплей, ели кашу и падали спать. Сейчас человек садится в электромобиль, едет сто километров по пробкам, пашет в офисе, жрет синтетику и падает спать. И где, простите, профит? Сто километров суеты и гари? Технологии должны делать жизнь вкусной, а не быстрой. Смысл цивилизации — чтобы тебе было удобно жить, а не чтобы ты мог лететь со скоростью звука навстречу инфаркту. Человеческий фактор должен быть базисом. Мы тут на себе тестируем образ жизни, законы социума, личностное развитие. Так что на сальсу запишись. Это приказ.

Вернулась Кью. Принесли бокалы с ледяным чаем. Мы сидели, смотрели на горы и лениво тянули прохладу. Это можно делать вечно.

— Так что у тебя за проблема? — Кью пригубила чай, глядя на меня поверх бокала.

— Мой гранж... — Я замялась. Связного объяснения я так и не придумала. — Он подслушивает. И творит всякие штуки. Вроде из лучших побуждений, но на свой лад. Я боюсь чихнуть в гостиной, чтобы он не выдал мне носовой платок из живого мха.

Обе женщины замерли. Бокалы остановились на полпути ко ртам.

Анна медленно перевела взгляд на Кью. Взгляд хозяйки Долины не предвещал ничего, кроме скорых и жестоких репрессий. Кью понуро уставилась на носки своих безупречных туфель.

Да, мой проницательный читатель, ты, наверное, уже об этом догадывался. Великая Кью, перфекционистка и гроза асимметрии, забыла не только выключить вандер, но вообще оставила его в моей гардеробной. Устройство, подстраивающее дом, продолжало работать, считывая каждую мою случайную мысль. Спасибо, что он был настроен транслировать только то, что касалось недвижимости, иначе Базиль уже летал бы по орбите, а Эрик пек бы пирожки круглосуточно.

Я достала комм и быстро набрала Эрику: «Тащи ящик из гардеробной к лабораториям санатория. Срочно».

Мы допивали чай в абсолютной, звенящей тишине. Я с ужасом перебирала в уме, чего я там успела нафантазировать перед сном. Кью мысленно делала себе харакири ржавым шпателем за сорванный протокол. Анна размышляла, как изящнее вписать эту халатность в отчеты по технике безопасности.

— Мда-а-а... — протянула Анна, глядя на тающий в бокале лед. — Человеческий фактор.

И с этим мы все три были абсолютно согласны.

Сигнал с Андромеды

олег закончил строить космоси вытер руки о штанытеперь сидит не понимаязачем он сделал две луны

Я дописала роман. Это не было триумфом с фанфарами и дождем из конфетти. Это прозвучало как глухой щелчок рубильника в пустом заводском цеху. Я просто поставила точку. Сидела и смотрела на мигающий курсор, который пульсировал с ритмичностью умирающего светлячка. Теперь только последнее микроусилие — отправить файл Еве на растерзание и корректуру.

Вот этот маленький клик — моя персональная черная дыра. То ли все, то ли ничего. То ли рождение, то ли смерть.

Пойми меня правильно, читатель. Когда ты только начинаешь писать книгу, больших надежд ты не питаешь. У тебя есть идея. Маленькая, юркая, похожая на головастика. Ты начинаешь воплощать ее на страницах, еще совершенно не зная, выльется ли это во что-то цельное, с руками и ногами, или тихо умрет в дальнем ящике стола на сакраментальной фразе: «Она тяжело вздохнула, поправила локон и отошла от заиндевевшего окна…».

Начинать писать — весело и безумно интересно. Ты с легкостью раздаешь героям роли по спасению мира как наряды вне очереди. Ты — бог, у которого наконец-то сошёлся пасьянс.

Но если ты проскочил первый этап эйфории, насобирал этих картонных человечков и вдохнул в них жизнь — начинается пахота. Глухая, беспросветная, как полярная ночь. В голове толпятся сюжеты, повороты скрипят несмазанными петлями, интриги вьются, как спагетти на вилке. Ты выпадаешь из реальности. Вместе со всей этой развеселой выдуманной толпой ты покоряешь сердца, предаешь королей и убиваешь драконов. Для автора в этот период звуки утренних птиц в его книге звучат в тысячу раз громче, чем стук реального курьера с пиццей в дверь.

Время начинает ощущаться, как пешеходы за окном кафе — мельтешат, кто-то куда-то идет, несут зонты и пакеты с кефиром, но для тебя это просто визуальный эффект. Скринсейвер мироздания. Ты устаешь настолько, что привычные слова приобретают для тебя странные, искаженные значения. «Конец» кажется началом, а «завтра» — пространством.

Жизнь в Эйдосе тем временем шла своим чередом. Вернулись от родственников Александр с Алисой, привезя с собой рассаду чего-то жутко полезного, пару свежих сплетен, и запытали Эрика отчетами по саду и огороду.

Иван тоже вернулся, а Долина готовилась к гастрофестивалю — из окон кухни пансионата несло такими ароматами, что предвещало гурманское ожирение.

— Елена! — вещал кентадр тоном шекспировского трагика. — Слизни нарушают конвенцию о ненападении. Я требую санкций!

Я кивала. Я машинально гладила собаку. Я пила кофе. Но я воспринимала всё это лишь как легкий белый шум. Мое тело сидело в Атараксии, а разум всё еще бродил по пепелищам выдуманных городов.

Затем я написала: «Конец». Посидела немного, глядя в стену. Вернулась, удалила «Конец» и переписала несколько диалогов, потому что главный злодей вдруг показался мне недостаточно убедительным в своей любви к макраме. Потом я переписала описание пары локаций…

Когда в голову стала пробираться совершенно шальная, предательская мысль поменять пол ключевому персонажу, я протяжно, со всхлипом застонала и нервным, почти судорожным движением нажала «Отправить». Рукопись улетела редактору.

Ты думаешь, это успокоило меня, читатель? Думаешь, я налила себе бокал вина, включила джаз и легла в ванну с лепестками роз?

Как бы не так. Моя внутренняя центрифуга продолжала крутиться на тысяче оборотов. Вместо того чтобы спокойно курсировать по тексту, я стала бегать по своему гранжу, превратившись в неупокоенного призрака.

Я сидела, лежала и замирала в самых неожиданных углах дома. Я переставляла чашки в буфете по спектру светопреломления. Я перевешивала одежду в гардеробной по степени ее кармической тяжести.

— Ты выглядишь как белковая “System error”! — Инесс, как всегда, мила и сердечна.

Я погрозила ей щеткой для мебели и открыла было рот, но меня остановил громкий стук в дверь. Дом даже не скрипнул, но вибрация была такой, будто в дверь постучали небольшим башенным краном.

Я распахнула дверь настежь. На пороге был Иван.

— Анна сказала вывести тебя в лес и починить, — пророкотал он своим глубоким басом.

Я замерла. Вау. Иван шутит. Это было сопоставимо с тем, как если бы Стоунхендж вдруг станцевал чечетку.

— Пошли! — я с облегчением выдохнула и накинула свой старый пыльник. — Всё равно я убьюсь тут сейчас переживаниями о запятых в пятнадцатой главе. Если я переставлю еще одну чашку, Атараксия подаст на развод.

Мы вышли за калитку. Иван катился по лесной тропинке абсолютно бесшумно, а я семенила рядом, пытаясь подстроиться. Базиль, почуяв лесную свободу, радостно хрюкнул и растворился в папоротниках, что обещало грязные лапы и трофейные шишки.

Идти рядом с Иваном — то еще испытание для вестибулярного аппарата неподготовленного человека. Меня буквально болтало рядом с ним. Его энергетика, плотная и тягучая, сминала физическое пространство. Это как идти рядом с работающим двигателем атомного ледокола — вроде и не трогает, но кости вибрируют.

Я постоянно спотыкалась о корни, пытаясь как-то с ним синхронизироваться, а это задача не для средних умов.

— Штормит тебя, — не поворачивая головы, заметил Иван. Его голос прокатился по мху и впитался в кору вековых сосен.

— Это у меня творческое похмелье, — буркнула я, огибая лужу. — Организм требует продолжения банкета, а меню закончилось.

Иван остановил кресло. Повернулся ко мне. В его взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только чистая, математически выверенная констатация факта.

— Тебе нужно осознать себя, — произнес он. Каждое слово весило тонну. — Свой путь. Свои намерения. Ты сейчас как радиостанция, которая и принимает и транслирует все частоты одновременно. Тебя пробивает внешний шум. Ты поддаешься влиянию извне: страхам редактора, ожиданиям читателей, пустоте оконченного дела… меня. Твоя книга написана. Она больше тебе не принадлежит. Отпусти ее.

Я поежилась. Легко сказать «отпусти», когда ты — восьмисотлетний демиург, а я — женщина, которая вчера спорила с зеркалом о целесообразности розовых занавесок.

Мы углубились в лес. Тропинка виляла между исполинскими деревьями и наконец вывела нас в удивительное место. Местные почтительно называли его Шепчущая Падь. Здесь земля образовывала идеальную природную чашу, выстланную серебристым мхом. Деревья расступались, пропуская вниз столб густого, почти осязаемого солнечного света. Воздух здесь был другим. Он пах озоном, старой хвоей и чем-то неуловимым, напоминающим запах страниц очень старой книги.

В Шепчущей Пади особенно остро ощущалось существование... чего-то иного. Чего-то, что не нуждалось в паспортах, ипотеках и одобрении.

— Мы, люди, невероятно высокомерные существа, — Иван окинул взглядом чашу. — Мы считаем венцом творения наш глаз. Мы привыкли верить только тому, что видим. Мы признаем лишь ту материю, которая способна отражать свет. Если фотон отскочил от поверхности и попал нам на сетчатку — значит, вещь существует. Стол. Дерево. Собака. — Но это крайне примитивная оптика. Эволюционный костыль, чтобы мы не сошли с ума от переизбытка данных. Твое тело — это не просто чехол для переноски мозга. Это миллионы тончайших приемников и передатчиков. Сложнейшая квантовая антенна.

Я прислонилась спиной к шершавому стволу сосны. Дерево было теплым.

— Ты думаешь, мир пуст, если в нем не включена лампочка? — Иван усмехнулся в бороду. — В Долине тысячи естественных форм жизни, которым плевать на законы оптики. Они не отражают свет. Им это не нужно. Они общаются иначе. Попробуй не смотреть. Попробуй слушать телом. Переведи тумблер с «вещания» на «прием».

Я закрыла глаза. Сначала был только шум моей собственной суеты. В ушах пульсировала кровь, в голове метались обрывки фраз из романа, спина чувствовала колючую кору, а в носу свербило от запаха сырости. Я боролась с желанием почесать нос и проверить телефон.

«Успокойся», — приказала я себе. «Ты же инсоф, черт возьми».

Я сделала глубокий вдох. Сконцентрировалась на точке где-то в центре груди. Представила, как моя внутренняя центрифуга замедляет ход. Обороты падали. Триста. Сто. Десять. Ноль. Барабан остановился.

И вот тогда я почувствовала.

Пространство вокруг изменилось. Оно перестало быть просто лесом. Оно стало Сетью. Я вдруг физически, кожей, ощутила колоссальный, непрерывный обмен информацией.

Это не были голоса или слова. Это были электрические касания, вибрации разной плотности. Я чувствовала, как старая сосна медленно, тягуче передает данные о химическом составе почвы молодой поросли через мицелий. Я ощутила деловитую, острую пульсацию муравейника — миллионы микроскопических решений принимались каждую секунду. В воздухе скользили невидимые, прозрачные сущности, похожие на рыб в густой воде, оставляя за собой шлейф прохлады и спокойствия.

Они обменивались терабайтами данных. Без суеты. Без страха. Без дедлайнов.

Это была симфония, в которой каждый инструмент знал свою партию. И я, со своей человеческой тревогой о ненаписанных строчках, звучала в ней, как дрель в консерватории.

Я расслабила плечи. Я позволила этой лесной информации пройти сквозь меня, промыть мои воспаленные писательские нервы. Я почувствовала, как моя собственная частота меняется, подстраиваясь под густой, низкий резонанс Шепчущей Пади. Меня перестало болтать. Мой внутренний гироскоп наконец-то поймал истинную вертикаль.

Я открыла глаза. Цвета стали ярче. Мир приобрел звенящую четкость.

Иван смотрел на меня и едва заметно кивал.

— Чувствуешь? — тихо спросил он.

— Чувствую себя старым радиоприемником, с которого сдули пыль и который вдруг поймал сигнал с Андромеды, — честно призналась я, отлепляясь от ствола. — Господи, сколько же мы всего пропускаем, пока пялимся в свои экраны и переживаем о мнении других шумных...

— Это и есть первый урок самосознания, Елена. Точка тишины. Когда ты перестаешь генерировать энтропию и позволяешь миру просто быть. Ты часть этой системы, а не ее надсмотрщик.

В этот момент кусты затрещали, и на поляну вывалился Базиль. Его морда была перемазана в земле, а в зубах он гордо тащил чей-то резиновый сапог. Пес гордо выложил трофей в идеальной точке обзора, требуя похвалы.

Торжественность момента лопнула, как мыльный пузырь. Мы с Иваном переглянулись и рассмеялись. Бас Ивана спугнул с веток стайку птиц, а мой смех окончательно выветрил из головы остатки писательского невроза.

В кармане моего пыльника пискнул комм. Я достала его. Сообщение от Евы: «Проглотила текст. Это шедевр, мать твою! Иди спи, гений. Завтра будем обсуждать обложку.»

Второе сообщение пришло от Эрика: «Базиль стащил сапог садовника. Вероятность скандала: 98%.»

Я посмотрела на экран, потом на огромного, мудрого исполина в кресле и на пса, жующего голенище чужого сапога. Иногда лучший способ помочь Вселенной — это просто позволить ей быть абсурдной.

— Ну что, возвращаемся? — Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается долгожданная, теплая Атараксия. — Кажется, меня починили. А еще нам нужно вернуть сапог, пока Эрик не объявил военное положение.

Иван развернул кресло. Лес расступился перед нами, пропуская к дому. Я шла рядом, и меня больше не болтало. Мой внутренний якорь прочно зацепился за дно этой реальности.

Но на выходе из Пади, буквально краем перенастроенного глаза, я заметила странность. Воздух в тени под папоротником дрогнул, и на секунду там проступил четкий, геометрически правильный контур... чего-то механического. Не природного. Оно мигнуло и исчезло, оставив после себя слабое ощущение жженого пластика.

Я остановилась, нахмурившись. Тишина Долины вдруг показалась мне не такой уж и безопасной. Но это уже забота для следующего дня

Патиссоны и синдром гуру

на праздник шли мы с упоеньемнести желудкам красотуно там олег вещал о вечноми аппетит испортил всем

Скажи мне, чуткий читатель, как ты относишься к еде? Для большинства нормальных людей кулинария — это искусство, магия вкусов, поэзия специй. Для продвинутых инсофов Эйдоса — это вообще квантовая алхимия с направленными резонансами и симфоническими супами наперевес. Для меня же еда — это досадная физиологическая повинность. Я — убежденный, закоренелый гастро-инвалид. Мой кулинарный предел — заварить чай так, чтобы не пришлось вызывать экстренные службы, и соорудить бутерброд, который не развалится по пути ко рту.

Поэтому, когда Эйдос накрыло Великое Сезонное Обострение, официально именуемое Гастрофестивалем, я постаралась мимикрировать под ветошь и слиться с обоями. Не вышло.

Фестиваль проводится четыре раза в год, аккурат перед сменой сезона. Это тот самый день, когда Долина, деревня Амбронь, городок Авелонь и дружественные соседние области отбрасывают свою возвышенную академичность и сливаются в едином экстазе чревоугодия. Если вы когда-нибудь из чистого научного любопытства заглянете в наш основополагающий документ, ту самую секретную летопись устройства Долины, сохраненную в архивах под названием [Мир], то узнаете: Эйдос базируется на принципах счастья, красоты и пользы. А какое, к черту, счастье на пустой желудок?

С самого утра на широкой поляне у реки закипел организованный хаос. Мой кентадр глубоко и экзистенциально страдал. Ему поручили разгружать бочонки с элем для Анта. Эрик таскал кеги, цокал копытами и бубнил себе под нос, что гидродинамика бродящего эля внутри замкнутого объема категорически противоречит его гироскопическим датчикам, и вообще, «это вопиющая эксплуатация искусственного интеллекта в условиях повышенной пищевой энтропии».

Базиль, напротив, пребывал в мохнатой нирване. Мой пес быстро организовал ОПГ из местных амброньских собак, и теперь эта пушистая мафия методично брала в осаду прилавки с фермерскими колбасами, применяя тактику жалобных глаз и стремительных бросков.

А что же я? Меня, как существо с нулевым кулинарным КПД, мобилизовала Анна. — Деточка, — сказала хозяйка Эйдоса тем самым тоном многодетной матери, который не терпит ни возражений, ни законов физики. — Твои ментальные способности и архитектура смыслов — это, конечно, прекрасно. Но сегодня ты нужна нам на Земле. Будешь чистить овощи. Это заземляет. И успокаивает.

И вот я сижу на перевернутом деревянном ящике в подсобной зоне, вооруженная ножом и бездонным ведром. Заземляюсь. Рядом со мной пыхтит Фёдор — наш управляющий фермой и бывший боевой генерал. Он выставил на конкурс свои тыквы. Тыквы Фёдора лежали ровными шеренгами, суровые, оранжевые и симметричные, как батальон на плацу. Кажется, если рявкнуть «Смирно!», они втянут хвостики и отдадут честь.

— Фланги провисают, — сурово бормотал Фёдор, поправляя самую пузатую тыкву, словно это был нерадивый новобранец. — Нет тактической глубины в композиции. Противник легко обойдет с тыла. — Добавьте укроп для маскировки, товарищ генерал, — посоветовала я, безжалостно отсекая жопку очередному кабачку. — Укроп у нас нынче сущность анархическая, любого врага запутает. И пару морковок в авангард, как противотанковые ежи.

Фёдор серьезно кивнул, оценив стратегию, и ушел за зеленью.

Я почесала нос и огляделась. Воздух дрожал от запахов и энергии. В десяти шагах от меня местные раскладывали твердый сыр «Опаловый Скол». Сыр не резался, как обычный чеддер, он распадался на прозрачные, как слюда, лепестки, источая густой умами-аромат. Чуть дальше взбивали серебряное молоко эмолюм, создавая десерты, от которых в темноте должно было светиться нёбо. Японская фея Кью, безупречная, как фарфоровая статуэтка, колдовала над чем-то прозрачным и многомерным, что выглядело как оригами из сахара и математических формул.

Скажи мне, читатель, что может быть стабильнее гравитации? Только желание человека с участком земли похвастаться своим урожаем.

Броуновское движение фестиваля возрастало. Хозяйки и фермеры в льняных передниках курсировали от прилавка к прилавку. Они передвигались с грацией линкоров, выискивая жертву для светской беседы.

— Перла, душа моя, — певуче начала сухонькая мадам, остановившись у горы пасленовых. В её корзинке подозрительно поблескивала пупырчатая зелень. — Твои помидоры сегодня опять в суперпозиции? Смотрю, половина красные, а половина вроде как философские.

Перла подперла бока руками. Её монументальная грудь качнулась, как маятник Фуко, фиксируя непреложность бытия.

— Мои помидоры, Марта, в состоянии идеальной спелости. А вот твои огурцы почему-то отдают кризисом. Опять поливала их слезами по французским романам?

Марта гордо вздернула нос.

— Попробуй, хрустит, как первая любовь.

Рядом фермер с руками размером с совковую лопату жаловался на атмосферные явления. В долине, где погоду задают графиками, жаловаться на дождь — это особый вид кокетства.

— Невозможно работать, — басил он, взвешивая кому-то десяток невероятно крупных яиц. — Вчера всё говорило о легком бризе с юго-запада. И что?

— И что? — сочувственно ахнула покупательница в шляпке с живыми, слегка шевелящимися маргаритками.

— Не знаю, кто там впал в меланхолию, но в итоге над моими грядками прошел локальный град. Всю рассаду мне в депрессию вогнал. Теперь придется им Моцарта ставить до самых выходных, чтоб отпустило.

Маргаритки на шляпке покупательницы возмущенно закивали.

— Возмутительно! Никакой дисциплины.

Женщины солидарно вздохнули.

Фермеры обменивались не просто продуктами. Они передавали друг другу пироги и жаркое так, словно это были чертежи ядерного реактора.

— Думаю, это из-за ретроградного Меркурия, — доверительно шепнула толстушка товарке.

— Да что ты понимаешь, — отмахнулась вторая, поглаживая огромный, мерцающий сизым светом баклажан. — Я своей грядке не ту симфонию однажды включила. Так он мне пустоцвета нараспускал. Пришлось извиняться.

Я стояла в стороне, прижимая к груди кулек со сливами, которые знали о моем возрасте больше, чем я сама. Вокруг бурлила жизнь. Она пахла свежей зеленью и легким, уютным безумием. Вселенная могла схлопнуться в любую секунду, но до тех пор, пока у Марты огурцы хрустят мировой скорбью, а Перла гордится своими помидорами, мы находились в абсолютной безопасности.

И вот среди всего этого уютного, шумного, счастливого броуновского движения выделялся один островок тишины. Мертвой, вакуумной, стерильной тишины.

Асир.

Наш местный гуру, коуч, наставник и любитель красивых, выверенных поз. Он сидел в глубоком плетеном кресле под раскидистым деревом. На нем была белоснежная льняная рубаха, расстегнутая ровно на столько пуговиц, чтобы демонстрировать идеальный загар, но не скатываться в пошлость. Он ничего не чистил, не носил, не готовил и не ел. Он Присутствовал. Рядом крутился его близкий друг и соратник Митт — высокий, мощный красавец с повадками породистого хищника. Митт то и дело отходил, чтобы одарить ослепительной улыбкой проходящих мимо женщин, заводил доверительные разговоры и выведывал у них какие-то местные сплетни. Тут же хлопотал мой недавний знакомец Уолтер.

Но мое внимание привлекли «ученицы» Асира.

Они вились вокруг него, как обломки спутников вокруг черной дыры, попавшие в смертельный гравитационный захват. Там была молодая вдова Вера, с её вечной печатью скорби на лице. Были импульсивная Ритт и мягкая, жалостливая Надин. Они подавали ему напитки, смахивали несуществующие пылинки с его столика, ловили каждое его движение.

И знаешь, читатель, что было в их глазах? Вовсе не просветление. Не радость познания. Там плескался липкий, как старая изолента, страх.

Я отложила нож.

Нормальное человеческое общение — это равноценный обмен. Я тебе шутку, ты мне улыбку. Потоки энергии текут свободно, переплетаясь, как теплые течения в океане. Но то, что происходило вокруг Асира, напоминало работу неисправного промышленного насоса, высасывающего воду из лужи. Мне казалось, что энергетические нити от женщин тянулись к нему — плотные, тусклые, серые. Они отдавали ему свои жизненные силы, свое внимание, свою волю. А он сидел, сияющий и гладкий, впитывая этот невидимый нектар с благостным полуприкрытым взором. Классический энергетический паразит, прикрытый философией вселенской любви и высокими вибрациями.

От группы отделилась Вера и направилась к моей подсобной зоне. В руках она теребила пустую хрустальную пиалу. Ее глаза, обычно добрые и глубокие, сейчас казались выцветшими, стеклянными, как у замороженной рыбы.

— Елена, — ее голос словно извинялся за сам факт своего существования. — Мастер просил... нет ли у вас там, в ящиках, кристаллов вкуса? Джуста. Ему нужно восстановить баланс после... после тяжелого контакта с грубыми энергиями толпы.

Я посмотрела на неё снизу вверх. Молодая, прекрасная женщина. Недавно потеряла мужа-абьюзера, приехала сюда, в Долину, лечить растерзанную душу. И что сделала? Радостно засунула голову в новую пасть. Только на этот раз пасть пахнет сандалом, цитирует веды и рассуждает о многомерности.

— Это от нашей, очевидно, — я мягко забрала у нее из рук чертову пиалу и положила на ящик. — А джуста у меня нет. Возьми ему обычного яблока. Полезно для десен. И жуется с отрезвляющим хрустом.

Она смотрела на меня, словно я предложила отравить колодец, из которого пьет сам Будда. — Что ты! Учитель не ест грубую, необработанную пищу в дни духовных пертурбаций! — (О, вот и мое словечко ушло в массы, только контекст подкачал). — Ты просто не понимаешь. Он несет такое бремя! Он видит все наши кармические узлы и очищает их своей аурой. Мы должны служить ему, обеспечивать покой, чтобы он мог служить миру.

Я сузила глаза, стирая с пальцев овощной сок. — Вер, а кто тебе сказал, что твои «узлы» нужно очищать об него? Ты приехала в Эйдос отдохнуть. А выглядишь так, будто отработала две смены подряд на урановом руднике. Ты боишься его. — Я... я благоговею! — пискнула она, опуская глаза и комкая край передника. — Иногда он бывает строг, да. Это ради нашего роста. Вчера Надин подала ему отвар не той температуры, и он сказал, что ее энергетическое поле смердит обидой на отца. Она проплакала всю ночь, пытаясь очистить чакры. Он так тонко всё чувствует...

Меня замутило. Не от выпитого утром эспрессо и не от запаха сырых овощей. От осознания того, какая изощренная дрянь пролезла в наш уютный, почти утопический мир. Асир не просто эгоистичный нарцисс. Он тонкий ментальный манипулятор. Он использует главный, зияющий баг человеческой психики: люди до одури обожают отдавать руль от своей жизни кому-то уверенному и большому. Главное — назвать этот процесс «служением» и «духовным ростом», а не добровольным рабством. Человеку проще поверить, что его лупят палкой ради спасения Галактики, чем признать, что он просто терпила.

— Послушай меня, девочка, — я взяла её за ледяные руки, игнорируя ее попытку отстраниться. — Если человек от твоего супа начинает рассуждать о вибрациях Вселенной и твоей ничтожности, проблема не в супе. Проблема в человеке. Ни один настоящий Учитель не будет заставлять тебя ходить на цыпочках. Иван вон вообще помалкивает, а рядом с ним дышится легко, как на вершине горы. А рядом с Асиром ты задыхаешься, как в пыльном шкафу. Забери у него пульт от своей головы.

Вера резко выдернула руки. На ее лице мелькнул ужас человека, чью секту только что назвали сектой. — Ты злая! И циничная! Ты просто не доросла до его частот! — она развернулась и пошла прочь, спотыкаясь, так и не взяв яблока, и забыв свою пиалу.

Я тяжело вздохнула. Синдром спасителя — вредная штука. Нельзя причинить человеку добро насильно, если он изо всех сил вцепился в свои страдания. Иногда лучший способ помочь — это дать ему самому дойти до края абсурда. Я подобрала с земли нож и остервенело принялась счищать кожуру с очередного цукини.

К вечеру стартовала кульминация фестиваля — дегустационный конкурс. Центральная площадка перед старым санаторием превратилась в пестрый амфитеатр. На деревянный помост, украшенный живыми лозами, выносили кулинарные шедевры.

Судьи расположились за длинным массивным столом. Кроме уважаемого жюри, там восседала Анна, лучащаяся хозяйственным удовлетворением. И там был Иван, которого аккуратно вкатили по специальному пандусу — огромный, спокойный, с непроницаемым лицом древнего бога, решившего заглянуть на утренник в детский сад.

Кью представила свой десерт. Тончайшие съедобные лепестки распускались прямо на глазах от малейшего тепла, источая аромат весенней прохлады и люминесцируя бирюзовым светом. Фёдор, чеканя шаг, продемонстрировал свою композицию «Тыквенный заслон», которая не только выглядела как монументальное произведение искусства, но и могла, судя по плотности, служить укрытием при артобстреле.

И тут на сцену плавно, как лебедь по мазуту, выплыл Асир. За ним, семеня мелкими шажками, несла тяжелый поднос Надин.

Асир вышел на центр помоста и обвел толпу благостным, всепрощающим взором. — Еда — это лишь прах, — начал он своим глубоким баритоном, растягивая гласные. — Искусство повара — это иллюзия плоти. Мы принесли вам не пищу для тел. Мы принесли пищу для вашего спящего духа. Я называю это... «Слезы осознанности».

Надин сняла бархатную крышку с подноса. Там стояли крошечные мензурки с абсолютно прозрачной жидкостью.

Асир продолжил вещать, методично гипнотизируя толпу, искусно забрасывая их красивыми словами о переходе в пятое измерение, очищении кармы и прочей высокодуховной абракадабре. Я смотрела на Ивана. Исполин сидел в кресле неподвижно. Он тоже видел эти серые нити вампиризма. Но почему-то молчал.

Асир же распалялся, входя в раж. — ...и только те, кто абсолютно чист помыслами, смогут почувствовать истинный, многомерный вкус этого напитка! — Он величественно, с театральной грацией махнул рукой, призывая Надин раздать мензурки членам жюри.

Надин сделала шаг вперед и... споткнулась о край ковровой дорожки.

Поднос в ее руках отчаянно дрогнул. Мензурки жалобно звякнули, накренились, упали и со звоном разбились о доски деревянного помоста. Прозрачная лужица медленно поползла к безупречно белым туфлям Асира.

Маска всепрощающего гуру на миг спала, и из-под неё на долю секунды выглянуло мурло жестокого, самовлюбленного, мелочного тирана.

Толпа замерла в неловком оцепенении. Ученицы Асира опустили головы, боясь встретиться с ним взглядом.

Меня накрыло. Ядовитая, колючая ярость поднялась откуда-то из глубины желудка, холодным огнем обжигая ребра. «Ах ты ж, пертурбация ходячая», — с нежностью серийного убийцы подумала я.

И тут доски под ногами Асира внезапно жалобно скрипнули и просели. Ровно на сантиметрик. Ничего критичного. Совершенно бытовая просадка древесины. Но для человека, стоящего в пафосной, неестественно напряженной позе со вскинутыми к небу руками, это стало фатальной катастрофой.

Асир судорожно взмахнул руками, пытаясь поймать уходящий баланс. Его левая нога в безупречном белом ботинке поехала по разлитой скользкой лужице из разбитых мензурок. С грацией пеликана великий гуру рухнул на задницу. Прямо в лужу собственных «Слез осознанности».

Раздался сочный, влажный шлепок.

Тишина на площади стала звенящей. Секунда. Вторая. А затем откуда-то с задних рядов (кажется, от стойки, где Ант разливал свой эль) раздался одинокий, сдавленный смешок. И толпу прорвало. Плотина рухнула.

Захихикали смешливые фермерши Амброни. Зафыркало жюри. Анна поспешно прикрыла рот ладонью, а мощные плечи фермеров затряслись в глубоком хохоте. Весь грандиозный, токсичный пафос рассыпался в одну секунду единственным безотказным оружием во Вселенной — бытовым абсурдом.

Асир сидел в луже. Уолтер, расталкивая людей локтями, бросился к помосту, подхватил своего патрона под локти и рывком поставил на ноги.

Асир посмотрел на Надин с бесконечным, раздавливающим, радиоактивным презрением. — Твоя внутренняя грязь, Надин, — голос его упал до ледяного шепота. — Она отравляет даже пространство вокруг тебя. Ты не готова. Ты осквернила этот дар. Твои низменные вибрации разрушили гармонию формы.

Девушка сжалась и ссутулилась над разбитым подносом.

Асир оттеснил расстроенную Надин и, сохраняя жалкие остатки достоинства, хромая, поспешно ретировался.

Праздник продолжился. Победила, конечно же, Кью со своим нежным «Дыханием Весны». Базиль утащил-таки гигантскую сардельку и теперь смаковал её за моим ящиком. Эрик закончил таскать бочки и теперь лекционным тоном обсуждал с Ари куст садового шиповника на предмет возмутительной несимметричности листьев.

Всё было хорошо. Почти всё.

Я сидела на своем деревянном ящике, смотрела на веселящихся, светлых людей Долины и понимала, что эта смешная сцена с лужей — может быть только началом. Что-то мне подсказывало, что амбиции Асира простираются гораздо дальше, чем просто тиранить глупеньких, потерянных женщин.

Но это мы решим завтра. А сегодня... сегодня нужно дочистить эти чертовы кабачки, иначе Анна меня саму пустит на симфонический суп.

Золотые клетки и рассерженные губки

олег закончил манускрипт свойи смотрит в стену не дышаа в это время за диваномлежит забытая душа

День начался замечательно. Александр с Алисой вернулись еще пару дней назад, но из-за сдачи книги и фестиваля у нас так и не нашлось минутки собраться и обменяться новыми впечатлениями. Тем более, что минуткой нам не хотелось довольствоваться.

Так что вслед за сообщением «идем в гости» в прихожей раздался грохот, звонкий женский смех и звук падающего баула. Мое уединение закончилось. Александр и Алиса вернулись от родственников.

Я вышла в холл. Александр уже успел выстроить сумку, две корзины и подозрительный сверток параллельно плинтусу с погрешностью в миллиметр и теперь методично очищал пиджак от невидимых пылинок. Алиса, румяная и растрепанная, боролась с огромным горшком. В горшке колосился экзотический фикус, явно планирующий захват жилплощади.

— Мы вернулись! — радостно возвестила она, водружая куст на тумбочку. — Родня отгрузила нам столько варенья, что пора открывать стартап по продаже диабетической комы. Как вы тут? Дом еще не потребовал избирательных прав?

— Пока только Эрик, — я улыбнулась. В груди привычно разлилось тепло. Мои шумные. Самые правильные шумные в этой галактике. — Располагайтесь. Я ставлю чай.

И вот мы сидим в гостиной. На столе дымятся чашки. Александр пьет чай с прямой спиной, будто на приеме у посла. Алиса свернулась уютным кренделем. Базиль положил свою тяжелую рыжую морду Александру на колено и телепатически внушает сахарнице чувство вины.

— У вас лица людей, которые так сильно отдохнули, что теперь им требуется отпуск, — заметила я.

— Обычный мир слишком... громкий, — мягко ответил Александр, деликатно, но неуклонно отодвигая нос Базиля от печенья. — Я раньше не замечал. А сейчас приехал в город и вдруг увидел со стороны, как выглядят челобелки в колесе.

Я отставила чашку. Пора. Я давно готовилась к этому разговору, подбирала слова, посоветовалась с Анной. Момент настал.

— Я хочу вам кое-что рассказать, — голос прозвучал тише обычного, и в комнате сразу стало очень плотно. — Вы уже поняли, что Долина — это не просто санаторий с причудливой архитектурой для уставших кошельков.

Александр чуть заметно кивнул. Его аналитический ум давно всё понял, но воспитание не позволяло задавать неудобные вопросы.

— Эйдос — это очень продвинутая лаборатория. Настолько, что разработки не только выглядят как чудеса, но, наверное, ими и являются. Без мистики. Магетизм и энергия уни. И может, Эйдос когда-нибудь изменит мир. Во всяком случае, Анна настроена решительно.

Я рассказала о том, что видела, слышала и наблюдала в Эйдосе в их отсутствие. Они сосредоточенно слушали, не перебивая.

— Вы можете присоединиться к нам. К исследованиям, к работе, к управлению. Или... вы можете отказаться. Жить здесь, наслаждаться тишиной, печь коржики и делать вид, что мир за горами Рувель нас не касается.

Александр задумчиво потер переносицу.

— Мы станем частью системы, которая хочет бросить вызов мировой экономике. Это риск.

— Да, — подала наконец голос Алиса. — Это риск. Но скажи мне, Саша... Почему мы должны лишать себя шага из Выживания в Творение?

Эта фраза повисла в воздухе. Она была безупречно точной. Александр посмотрел на жену. Рыжая фея сидела, замерев, а потом уголки ее губ поползли вверх, превращаясь в ту самую улыбку, ради которой совершаются великие глупости и великие открытия.

— Творить интереснее, чем выживать, — просто сказала она. И откусила печенье. Александр согласно кивнул, и неуверенность в комнате лопнула с тихим мыльным хлопком.

Я кивнула и молча подвинула к ним два небольших матовых браслета.

— Новенькие коммы, — сказала я, не сдерживая улыбку. — Доступ к интранету Эйдоса. Инструкции внутри. Добро пожаловать в кроличью нору.

Дописать книгу — это всегда маленькая смерть. Сначала ты ставишь финальную точку, и Вселенная внутри тебя взрывается сверхновой. Ты гений, ты творец, ты только что родил галактику, пусть и в текстовом формате. А на следующее утро ты просыпаешься с ощущением, что у тебя в груди погасло единственное солнце твоей звездной системы. Там пусто, гулко и пахнет старым фреоном.

После ухода моей сладкой парочки я слонялась по Атараксии в раздумьях. Остановилась перед зеркалом. Поверхность стекла пошла легкой цифровой рябью, и из нее вынырнула Инесс. Мой виртуальный двойник сегодня была при параде: строгий костюм-тройка, очки в роговой оправе и лицо прокурора на выездном заседании.

— Вспоминаешь пароль от жизни? — она поправила виртуальную манжету.

— Моя новая книга, — я прислонилась лбом к прохладному стеклу. — Писать нужно о том, что тебя волнует… а волнует меня сейчас… страх.

— О, — Инесс изогнула идеальную бровь. — Решила сменить жанр на производственный триллер? «Маньяк и налоги: история одного падения»?

— Писательство — это как походка: хочешь транслировать флирт — походка “от бедра”. Ищешь почитания — ходишь пузом. Ума палата — гордо носишь голову. Просто переставляешь по инерции ноги — и ты серая толпа. С книгой также. Костяк должен быть близок, выстрадан, прожит. Я еще не решила, о чем писать. Но голова переполнена мыслями о людях, которые сами строят себе клетки. О сломленных. О тех, кто раз за разом выбирает абьюз, натирает прутья своей решетки до блеска и с яростью бросается на любого, кто пытается открыть дверцу. Почему они это делают, Инесс?

Зеркало слегка потемнело. Инесс сняла очки и посмотрела на меня без привычного сарказма.

— Потому что свобода — это ответственность. А клетка — это гарантия. Там есть расписание кормлений и понятный вектор боли. Ты знаешь, откуда прилетит удар. В свободном мире удар может прилететь откуда угодно. Для них это невыносимо.

Я вздохнула и отошла к креслу. Упала в него, закинув ноги на пуфик.

— Меня не отпускает Асир. Он ведь не приковывает своих учениц наручниками к батарее. Он вообще ничего не делает физически. Но они кружат вокруг него, как мотыльки вокруг лампочки Ильича. Та же Вера. Молодая, красивая, умная. У нее муж был домашним тираном. Казалось бы, беги, дыши! А она снова ищет поводок. И Асир с радостью его предоставляет.

— Асир гениален в своей мерзости, — согласилась Инесс, материализуя в руке чашку эспрессо. — Он не создает травму. Он работает как опытный настройщик роялей, только наоборот. Он видит в человеке оборванную струну, находит ниточку, за которую можно дергать, и начинает играть свою мелодию.

— Он убеждает их, что они особенные в своем страдании, — задумчиво протянула я. — Я согласна с тобой, он не ломает людей, Инесс. Он просто очень убедительно доказывает им, что они уже сломаны. И что только он знает, как правильно склеить осколки. Он продает им их же собственный страх в красивой упаковке из сочувствия.

— Идеальный паразит, — резюмировала Инесс. — Питается чужой неуверенностью. Если ты собралась писать об этом, дорогая, тебе придется залезть в очень темный подвал человеческой психики. Возьми с собой фонарик. Или Базиля.

Звякнул комм. Приглашение на конференцию. Я нажала «подключиться». Открылось окно трансляции: лаборатория гидросинтеза, бегущий столбик техданных и аватарки коллег.

Над дверью лаборатории истерично мигала красная лампа. В эфир просачивалась приглушенная ругань.

В центре помещения возвышался прозрачный куб. Рядом — аквариум с хорошенькими рыбками. А внутри куба, в сотне литров воды, плавало нечто. Густая, путаная мочалка. Она мелко вибрировала, и вода вокруг шла злой, нервной рябью.

— Экспериментальный штамм «Спонгиум Истерикус», — Жель вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже грязную полосу. — Или губка «Мизантроп». Мы выводили мицелий для идеальной, автономной очистки водоемов. Задача простая: кидаешь спору в озеро, она вытягивает токсины, тяжелые металлы и пластик, а потом осыпается полезным илом.

— Звучит на Нобелевку. Где подвох?

— Подвох в том, что он слишком хорошо справляется, — Норман вышел из-за стеллажа с планшетом. — Очистка идеальна. Но как только вода становится кристальной...

— ...он бесится! — перебил Жель, эмоционально размахивая руками. — Он не выпадает в ил! Он становится агрессивным. Берет в заложники рыб. Душит водоросли. Ему нужна грязная работа, понимаете?! А когда работа кончается, он впадает в ярость от собственного безделья. Мы еле отбили у него тестового карася!

— То есть идеальный фильтр, который после смены превращается в гопника? — завороженно уточнила я.

— Именно. И мы не знаем, что с ним делать. Выпустишь в реку — вода будет чистейшей, но мицелий начнет отбирать мелочь у рыбаков, не найдя себе работы. А утилизировать жалко.

Норман поправил очки. В чат посыпалось:

— Функция агрессии у фильтра для воды?!

— Агрессия — производная от страха…

— Профессор, это нелогично!

— Логика — это костыль для тех, у кого нет фантазии…

Жель замер с открытым ртом. Окошко с Анной увеличилось.

— Итак, господа. Суть ясна, — её голос прозвучал как удар судейского молотка. — Техданные в доступе. Формулирую задачу: ищем варианты либо успокоить, либо использовать. Конференция закончена. Все свободны.

Я смотрела в пустой экран. Страх. Откуда ты берешься и куда направляешься? Мы пытаемся вывести идеальные, добрые формулы. А в итоге самую большую пользу приносит нечто, что просто очень сильно психует, когда ему нечем заняться. В этом была глубокая философская сатира, понятная каждому, кто хоть раз превращался в «Мизантропа» от банальной скуки.

Я вернулась к зеркалу.

— Ты нашла свою тень для книги? — спросила Инесс.

— Нашла, — кивнула я. — Но своему стилю изменять не буду. Я верю в страхорастворимость смеха.

Мысль вильнула в сторону. А как рассмешить «Мизантропа»? Кажется, у меня появилась идея. И я быстро набила свое абсолютно антинаучное предложение в чат, уже пестрящий трехуровневыми уравнениями.

Мир Эйдоса продолжал вращаться. Клетки строились, губки злились, а мы делали свои маленькие шажки из выживания в творение. И, черт побери, это было весело.

Время разбрасывать камни

искал олег по свету смыслыи философский камень ждала мир просил помыть посудуи в коридоре пол подмел

Анна прислала сообщение ближе к вечеру: «Жду у себя в конце дня».

Понимаешь, читатель, когда четырехсотлетняя хозяйка тайной долины присылает тебе сообщение без смайликов — это интригует. Учитывая, что мы и так виделись почти каждое утро за чаем на яве, этот вызов был не просто светским приглашением. Это была повестка.

Я мысленно прошлась по своим последним прегрешениям. Ничего криминального. Утром я отобрала у Базиля очередной изжеванный трофейный артефакт (надеюсь, это был не квантовый стабилизатор, а просто очень дорогая ручка). В остальном мы с псом последнее время вели себя как лапочки. Пушистые, социально приемлемые, слегка ленивые лапушечки.

На закате я свистнула Базилю, и мы неспешно выдвинулись в сторону Пансионата.

Солнце садилось, раскрашивая небо в цвета крепкого персикового ликера. Анна встретила меня прямо на каменных ступенях. Молча кивнула и повела вглубь здания.

Поворот. Длинный коридор. Еще поворот. Снова коридор. Лестница, ныряющая куда-то в теплый полумрак.

Я быстро потеряла пространственную ориентацию и просто крутила головой. То, что сделала с этим местом наша Кью, нарушало законы не только архитектуры, но и здравого смысла. Узкие, голые проходы старого санатория превратились в обтекаемые, живые галереи. Цвет и бархатистая фактура стен, мягкий биолюминесцентный свет, вылизанные до идеала ниши и арки в стиле ар-нуво. Я шла по доброй, уютной сказке. Интересно, подумала я, как часто здесь навсегда теряются люди? Если бы Минотавру построили такой лабиринт, он бы надел тапочки с помпонами, заварил ромашку и отказался выходить к кому бы то ни было.

Наконец, мы вынырнули в небольшую, уютную комнату и расположились на пухлых диванчиках.

— Это моя тихая гавань, — Анна хитро улыбнулась, скидывая туфли и поджимая под себя ноги. — Когда надо подумать. Поработать в тишине. Отдохнуть от спасения человечества. Здесь меня еще ни разу не находили.

— Да здесь я и себя бы не нашла, — честно призналась я, утопая в подушках, которые мгновенно приняли мой уставший позвоночник в мягкие объятия.

Мы похихикали. А потом щелкнул невидимый тумблер, и в комнате запахло серьезным разговором.

— Раз уж выдалась минутка. Что скажешь о курсе Асира?

Ох. Я мысленно перекрестилась.

— Уффф. Я надеялась, что мой бланк отзыва затерялся в спаме, — я поудобнее перехватила диванную подушку. — Если коротко, этот его курс — методичка по воспитанию послушных сектантов. Начиная от ненормально ранней побудки в четыре утра, чтобы сломать критическое мышление физиологией, и заканчивая внушением, что только ему, Великому и Лучезарному, можно всецело доверять. Да, это обильно полито сиропом из красивых нарративов. Затертые до дыр крылатые фразы блестят, как новые копейки. Но если стряхнуть эту эзотерическую шелуху, то его лекции — это просто жесткий кастинг кандидатов для почитания Его Святейшества.

Глаза Анны сузились. Я приготовилась к расстрелу. Наверное, не стоило так откровенно пинать местную звезду коучинга.

— Ты проницательна, — медленно произнесла она. — Впрочем, как и ожидалось. Асир талантлив. Дьявольски талантлив. И может быть крайне полезным инструментом. Но он грешит идолопоклонничеством. А это делает инструмент опасным.

Она подалась вперед, опираясь локтями о колени.

— А теперь о главном. Ты меня радуешь, Елена. Твоя наблюдательность... и не только она. Твое предложение по проекту «Мизантроп» гениально в своей простоте.

Я скромно потупила взор, хотя внутри меня заиграл победный марш.

— Ты отлично вписалась в нашу разношерстную компанию. И для себя, я смотрю, немало интересного нашла? — Она приподняла левую бровь в немом вопросе.

Я, разумеется, закивала, как болванчик на приборной панели. Еще бы я не нашла! Мои платья теперь меняют размер под настроение, а укроп растет по команде.

— Хочешь большего? — Правая бровь сменила левую.

— Оооо! — Я потерла ладони. — Будет красная и синяя таблетка на выбор? Мне выдадут черный плащ и стильные очки?

— БАДы нынче не в моде, — фыркнула Анна. — Тебе просто расширят доступ в нашей сети. Будешь видеть больше. Понимать глубже. И ты всегда можешь перестать им пользоваться. Если вдруг передумаешь.

Я скептически скривила губы.

— То, что я уже видела, обгоняет планету на пару световых лет. Что же там, в этом вашем «расширенном» доступе? Инструкции джинов по создании и разрушению городов? Пульт контроля над человечеством? Рецепт идеальных сырников?

— Вот чем ты меня всегда обескураживаешь, Елена, — Анна тяжело вздохнула, — так это своими псевдошутливыми вбросами. Которые всегда бьют точно в цель.

Мы обе застыли. Глаза у нас округлились синхронно. Настоящая гоголевская пауза. Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом для масла.

Раз. Два. Три.

А потом мы заговорили одновременно:

— Как ты догадалась?!

— Ты это сейчас серьёзно?!

Так. Ладно. Анна пригласила. Анна предложила. Анне и отдуваться. Я сложила руки на груди и приготовилась слушать.

— Ты видела, какими технологиями мы обладаем, — голос хозяйки Эйдоса стал тихим, лишенным привычной бодрости. — Кроме того, у нас есть связи. И колоссальные ресурсы. По всему миру живут состоятельные люди, шумные и инсофы, которые давно перешагнули этап животного добывания денег. Они скупили всё. Они устали. И теперь они хотят посвятить свои силы чему-то большему. Важному. И все эти ресурсы мы хотим вложить в... следующий шаг цивилизации.

Анна встала и нервно прошлась по мягкому ковру.

— Принципиально другой шаг. Без войн. Без налогов на выдох. Без этого выжигающего стресса. Всех не осчастливишь — это, конечно, сопливая утопия. Но от повадок дикарей человечеству пора избавляться. Нужно вернуть естественные смыслы. Смысл еде, производствам, творчеству. Смысл родительству, черт возьми! Иначе эти макаки с гранатами вот-вот разнесут собственную планету на куски.

— И у вас есть конкретные идеи? — осторожно поинтересовалась я, чувствуя, как диван становится жестче.

— Нет. — Анна поморщилась, словно у нее заболел зуб. — То есть, идеи периодически появляются. Мы их тестируем на локальных симуляциях. Смотрим на результаты. Говорим «вах-вах!»... а потом грустно расходимся, загребая носками ботинок пыль. Потому что в масштабе оно не работает. Человеческий фактор ломает любую идеальную математику.

Я вжала голову в плечи.

— Ну-у-у... — протянула я. — Я, конечно, звезда-звезда. Талант и вообще молодец. Но по уму я вашим высоколобым даже не ровня. Там квантовая физика, тут я со своим кофе. Мой потенциальный вклад в мировое господство я бы скромно описала как «могу отгонять мух, пока вы думаете».

Анна остановилась. Сделала большой, задумчивый вдох.

— Знаешь, когда я только увидела твои работы... почитала твои книги... я подумала: как же лихо ты всё это связываешь воедино. Понимаешь? У тебя редкий, мутантский талант собирать объемную картинку из дофигиона разрозненных пазлов. Наши надежды не на то, что ты изобретешь новую математику. Наши надежды на то, что из того хаоса, что у нас уже есть, ты вытащишь кролика.

— У НАС? — пискнула я.

— Детка. — Анна посмотрела на меня с нежной, материнской безжалостностью. — Может, ты и думаешь, что удачно купила этот гранж по объявлению на столбе. Но я-то знаю, сколько нам потребовалось сил, чтобы тебя найти, аккуратно подвести к этому решению и здесь поселить. Мы тебя очень ждали.

Вот это поворот.

— Ну-у-у, — я растерянно почесала нос. — Придавила ты меня насмерть своими ожиданиями. Я сейчас прямо тут и сплющусь.

Анна снова опустилась на диван и забарабанила пальцами по колену.

— Иван с Утой вообще считают, что нужный нам смысл уже создан тобой. Или уже есть внутри тебя.

Вот те раз! Я попыталась заглянуть внутрь себя. Никаких смыслов там не наблюдалось, только легкий голод.

— Я не поняла тонкостей, — отмахнулась Анна. — Но суть в том, что решение уже где-то здесь. Под носом. Мы, со своими алгоритмами, его в упор не видим. А ты — увидишь.

Вот те два!

— План сейчас такой. — Анна стряхнула с себя меланхолию, хлопнула руками по бедрам и снова превратилась в неукротимого главнокомандующего. — Через пару дней к нам в Долину прилетает комиссия. Всякие там лоббисты, военные, политики. Приедут оценивать наши «аграрные успехи». Побудь при них нашим PR-лицом. Поводишь по лабораториям, зубы заговоришь. Заодно посмотришь на них вблизи и поймешь, чего от этого старого мира ждать. А потом будем дальше думать. Лады?

Я тяжело вздохнула. Мир сам себя не спасет, а макаки гранату не отдадут.

— Лады, — я поднялась, чувствуя себя так, словно мне только что вручили ключи от космического крейсера, а я вожу только самокат.

Я пошла к двери. Но на самом пороге мне в голову пришла логичная, сугубо земная мысль. Я обернулась.

— А сколько это... нас?

— Что? — не поняла она.

— Ну, ты говоришь «мы хотим», «мы ждали». А сколько это человек? Посчитаться бы не мешало. Прежде чем на баррикады-то лезть с этими вашими смыслами. Нас армия, или три калеки и мой Базиль?

Анна выглядела слегка обескураженной. А потом уголки ее губ медленно поползли вверх. Она посмотрела на меня долгим, многозначительным взглядом, в котором читался весь ее четырехсотлетний опыт управления хаосом.

— Детка, — мягко сказала она. — Даже не сомневайся. От тебя точно есть толк!

Девять бюрократов и морской мальчик в подарок

решалась бедная планетакому продаться поутруа в вип-кабине пахло кофеи кто-то ел чужой зефир

Каждый из них попал на этот маленький частный аэропорт по-своему. Кто-то долго пересаживался с транспорта на транспорт, стирая локти на подлокотниках экономкласса и часами ожидая своего рейса в холодных, гулких залах. Кого-то заботливо доставили частным джетом, пахнущим кожей и легкими деньгами. А кто-то вышел из неприметного, лишенного опознавательных знаков, но оснащенного всеми существующими навороченными системами правительственного самолета.

Для сборов им выделили закрытый VIP-зал: красиво оформленный стол прогибался под тяжестью сдобы и экзотических фруктов, в углу урчали три кофемашины, по сложности управления превосходящие пульт управления шаттлом. Уютные кресла обещали негу, а закутки для деловых переговоров — приватность. Огромное окно во всю стену открывало умиротворяющую панораму до самого горизонта.

Но умиротворения в зале было меньше, чем в клетке с голодными хорьками.

Они собирались уже третий час. Кто-то был давно знаком между собой — очно, по закулисным играм или по грязным газетным статьям. Другие, сидя в креслах и делая вид, что увлечены смартфонами, лихорадочно наводили справки о своих временных попутчиках.

В углу, спиной к стене, сидела Директор. Она смотрела на эклер с отвращением. Она не понимала сладкое, она понимала контроль.

Напротив неё потел Доктор. Светило официальной науки. Он постоянно поправлял галстук, потому что прямо на него в упор, не моргая, смотрела Профессор — старушка-одуванчик из комитета по этике. В её сумочке, между мятными леденцами и валидолом, лежала опасная ампула, а в голове билась мысль, долгие годы не дававшая ей покоя.

Рядом, раздраженно постукивая ногтем по циферблату дорогих часов, стоял Магнат. Он ехал монополизировать. Он уже всё подсчитал. Ему мешал только Инженер — лоббист с калькулятором вместо сердца, который тихо жевал яблоко и прикидывал, кого из присутствующих брать в оборот первым.

За столиком с прессой Журналистка поправляла беспрестанно записывающую брошь. Журналистка улыбалась Сенатору. Сенатор улыбался в ответ. Он улыбался профессионально искренне.

И только Эколог сидел в мягком кресле, пил ромашковый чай и просто наблюдала весь этот зоопарк.

Как бы комфортно здесь ни было, они устали и давно мечтали добраться до конечной точки путешествия. Напряжение гудело, как трансформаторная будка.

Наконец, опоздавшие подошли, багаж погрузили. Комиссия дружно выдохнула, зашуршала плащами и подхватила ручную кладь. Потянувшись к выходу, Генерал профессиональным взглядом пересчитал выходящих. Его густые брови сошлись на переносице.

— Господа, нас девятеро! — рявкнул он раздраженным басом, привыкшим командовать парадами. — Не хватает одного. Где его черти носят?!

Все замерли. В дипломатии не бывает мелочей. Опоздание десятого члена комиссии — это либо вопиющая некомпетентность, либо тонкий политический ход.

— Один пассажир уже в вертолете, — мягко, с профессиональной интонацией ответил за всех стюард, появляясь из ниоткуда. — Прошу, господа! Судно готово, пилоты ждут команды вылета.

Генерал хмыкнул, перекатив желваки:

— А как он… Ладно. Уже так уже.

Комиссия потянулась по взлетному полю к огромному, черному, похожему на раскормленную стрекозу вертолету. Ветер трепал полы их дизайнерских пальто, выдувая из них остатки человечности. Им приставили специальный трап. Первые пассажиры, чеканя шаг, уже входили в салон, предвкушая кожаные кресла и виски со льдом, когда опять возникла заминка.

Сенатор, поднимавшийся первым, застыл в дверях, как соляной столп. Сзади напирали. Стюард торопил, пытаясь рассадить растерявшихся вершителей судеб, поэтому возникший у всей комиссии один и тот же немой вопрос: «А вы, простите, какого черта тут забыли?», пришлось отложить до окончательной рассадки.

В передней части вертолета, на самом широком и удобном диване, с царским комфортом развалился лохматый юноша. Точнее, так всем показалось на первый взгляд. Он сидел босиком, подогнув под себя одну ногу. На нем был надет какой-то затертый восточный халат до пят, из-под которого выглядывали бесформенные, повидавшие жизнь джинсы и растянутая, как совесть политика, серая майка.

Он лениво жевал зубочистку.

— Меня зовут Александр Англер, — сообщил он, не меняя позы, когда все расселись и уставились на него с гаммой эмоций от брезгливости до паники. — Можете звать меня Удильщик…

О, читатель, про этого парня стоит сказать отдельное слово! Сними шляпу, ибо перед тобой явление, ломающее все графики. Александр Англер, или А. Angler (что в переводе с латыни прозрачно намекает на глубоководную рыбу-удильщика, приманивающую жертв фонариком во тьме). Молодой гений, триллионер, абсолютный неформал, сколотивший свое фантастическое состояние на строительстве подводных дата-центров и автономных океанических городов.

В эту комиссию он пролез вопреки желанию абсолютно всех чиновников, спецслужб и здравого смысла. Как? Да очень просто. Он выкупил некоторое количество долгов некоторых членов Всемирного Совета и явился на закрытое заседание в мятой толстовке с изображением гигантского кальмара, вежливо поинтересовавшись, во сколько вылет.

Англер не искал денег — у него их было столько, что пачками банкнот можно было подпирать шатающиеся небоскребы в сейсмоопасных зонах. Он искал чудо. Аномалию. Что-то настоящее, потрясающее воображение. Его увлечение морскими организмами началось не просто так: парень давно, еще в детстве, понял, что биологическая адаптация природы куда совершеннее любого железного протеза, который пытается навязать миру индустрия.

Он абсолютно точно родился с золотой ложкой во рту. Самое богатое семейство на побережье. Ласковая мать-аристократка, целеустремленный и невероятно умный отец. Они любили его, как могли. Он не знал отказов ни в чем, его обучали лучшие профессора, и он мог получить любую вещь, информацию или опыт по щелчку пальцев.

Но в этой идиллической картине было одно жирное, как тюлень, «но». Он был девятым ребенком в семье. Он родился неожиданно, когда родители уже планировали покупать погремушки скорее внукам, чем сыну. И именно это сформировало его отношение к миру. Знаете, когда о тебе забывают не только братья и сестры, разъехавшиеся по своим особнякам, но и замотавшиеся, отвыкшие от маленьких детей родители — ты привыкаешь всё делать сам. Пару раз его забыли в магазине, несколько раз о его Дне рождения, об аллергии на арахис и том, что он ест на завтрак. И он быстро научился заботиться о себе сам. Брать то, что тебе нужно. Бывать там, где хочешь. Самому решать, у кого учиться и чем в этой жизни заниматься.

Так он ушел в море. Его взросление прошло не в закрытых клубах Лиги Плюща, а на пропахших солью и рыбой морских исследовательских судах, в компании суровых океанологов с обветренными лицами. Деньги семьи просто позволили ему не просить гранты, а сразу начать собственные исследования. Он создал первые морские центры, продал первые морские технологии, использующие кинетику течений. В деловом мире шутили, что он пьет кофе с самим Посейдоном в своем подводном пентхаусе на дне Марианской впадины.

И вот теперь этот водяной мальчик сидел перед сливками мирового теневого правительства, шевелил босыми пальцами ног и безмятежно улыбался.

Директор рефлекторно потянулась к воображаемой кобуре. Магнат брезгливо поджал дорогие туфли. Сенатор включил свою дежурную улыбку, но она сползла с лица, как подтаявший пломбир, потому что Удильщик смотрел сквозь него.

Именно в этот момент, когда лопасти вертолета с тяжелым гулом начали рассекать воздух, вжимая пассажиров в кресла, Генерал вдруг отчетливо понял, что беспокоило его последнее время — всё шло не так, как обычно.

Генерал был старым воякой. Он не верил в интуицию, он верил в устав и калибр. В хорошую подготовку, тактику и стратегию. Но он лукавил. Нельзя стать генералом, не имея «чуйки». И теперь его «чуйка» била набат. Ничего конкретного — пара взглядов, подслушанный разговор, его нежелание ехать, но изменившиеся обстоятельства в последний момент… Изменившиеся обстоятельства… Он смотрел на этого парня в халате, смотрел на лица своих попутчиков и понимал — заваривается какая-то новая каша. И пора определяться, кем ты на этой кухне окажешься.

Вертолет накренился, ложась на курс к горам Рувель. К Эйдосу. К нам.

Фанфары и ковровые дорожки

к нам едут важные министрысвистят мигалки вдалекеолег стирает с неба тучичтоб не испортить им пиджак

Долина Эйдос готовилась к приему Комиссии. Шумные из большого финансового мира, для которых предел метафизических мечтаний — это квартальный отчет с двумя нулями после запятой, летели к нам проверять «передовые сельскохозяйственные инновации». Формально они жаждали купить нашу технологию выращивания картофеля, но мы-то с тобой знаем, что когда к тебе в дом стучится десять человек в серых пиджаках, картошка интересует их в последнюю очередь.

С самого рассвета реальность надела парадные брюки и застряла в них обеими ногами. Эйдос, обычно пребывающий в состоянии расслабленной, текучей нирваны, вдруг превратился в муравейник. Как спрятать слона в однокомнатной хрущевке, если этот слон еще и светится в темноте, читает мысли и периодически меняет гравитацию?

Именно этим мы и занимались последние сутки. Ученые, забыв про квантовую спутанность электронов, носились по коридорам и ожесточенно дискутировали о графиках дежурств, словно от этого зависел период полураспада урана. Вообще-то инсофы не нервничают и не суетятся по определению. Но приезд комиссии требовал… некоторых рокировок, и кое-какие из них оставили на последний день, чтобы не усложнять себе жизнь. Так что быстрый шаг и сосредоточенность на лицах непривычно резали глаз.

Я стояла перед зеркалом в гардеробной и пыталась выбрать наряд, который бы транслировал сообщение: «Я здесь просто мимо проходила, никаких особых талантов, обычная женщина с ипотекой».

— Надень бежевое, — меланхолично посоветовала Инесс, сделав превью. — Бежевый цвет — это визуальный эквивалент слова «никак». Для общения с бюрократами — самое то.

Эрик, с грохотом протискиваясь мимо меня с банкой варенья в левом манипуляторе, добавил:

— Уровень бюрократической энтропии на подступах к Долине превысил допустимые нормы на четыреста процентов. Я вынужден интегрировать алгоритмы покорности в свою операционную систему, иначе мой гироскоп не выдержит столкновения с их коэффициентом интеллекта.

— Чтоооо?

— Рекомендую ромашковый чай с мелиссой.

Базиль, запертый в спальне во избежание дипломатических скандалов, уныло пыхтел под дверью, предчувствуя, что сегодня ему не дадут пожевать ни одного министерского ботинка.

Тем временем справа от главного корпуса, у излучины реки, на той самой полянке для наших посиделок яве, разворачивалась драма куда более шекспировского масштаба. Заборов и оград в Эйдосе не было. Ограждениями служили эмпатические кусты. Они раздвигались в зависимости от настроения или уровня допуска путника. Дополнительные функции были доступны с коммов.

Наша чайная поляна, в силу ее популярности, как правило, не перегораживалась. Туда заглядывали только свои, и с довольно хаотичной периодичностью.

Федор стоял у входной арки, заложив руки за спину, и тяжело дышал. Федор верил только в дисциплину, субординацию и устав. Переехав в Эйдос и открыв в себе инсофа, он перенес эти принципы на морковку и патиссоны.

Но сегодня устав трещал по швам.

Ивы, то ли не желая менять привычную композицию, то ли из нежелания вдруг вкалывать, впали в панику. Сад сошел с ума. Вместо того чтобы мирно сгруппироваться и шелестеть, ветви деревьев скручивались в тугие, оборонительные узлы, напоминая колючую проволоку. Капельные лилии, обычно собиравшие утреннюю росу, теперь светились тревожным, пульсирующим красным светом, словно корабельная сирена при ядерной угрозе.

— Отставить панику! — рявкнул Федор, обращаясь к кустам. — Выровнять строй!

Куст дрогнул и в ответ выбросил длинный, кривой отросток, поразительно напоминающий неприличный жест.

Федор стиснул челюсти. Комиссия прибудет с минуты на минуту, и если они увидят, что местная флора посылает их к чертовой матери прямым текстом, прикрытием «эко-санатория» дело не ограничится. Он потянулся к поясу, где висел хозяйственный резонатор (его личный аналог командирского свистка), и попытался подавить хаос силой.

Он направил жесткий, как титановый лом, поток приказа прямо в корневую систему сада. Подчиниться. Успокоиться. Встать смирно.

Сад взвыл. Ивы задрожали так сильно, что с них градом посыпались листья. Напряжение в воздухе стало таким плотным, что его можно было нарезать ломтями и подавать к чаю. Федор давил, природа сопротивлялась, готовясь взорваться локальной электромагнитной бурей.

И тут в его голове, сквозь шум борьбы, пробилась спокойная мысль, которую он услышал когда-то от Ивана: «Если ты пытаешься закрутить гайку молотком, не удивляйся, что сорвешь резьбу».

Федор замер. Он посмотрел на свои напряженные кулаки. Он снова делал это. Снова пытался победить хаос насилием, как тогда, в пустыне. Но природа — не новобранцы. Ее нельзя заставить не бояться по приказу.

Бывший генерал медленно выдохнул. Он отцепил резонатор от пояса и бросил его на траву. Закрыл глаза. Вместо того чтобы давить, он разжал внутренние пружины. Он вспомнил запах свежеиспеченного хлеба, вспомнил тихий смех детей, вспомнил теплое, тяжелое тело слона, которого гладил когда-то в Африке. Он открыл в себе эту маленькую, уютную комнатку абсолютного покоя и просто позволил двери остаться открытой.

«Я здесь. Я защищу вас. Вольно».

По растениям прокатилась тихая волна. Красное свечение лилий мигнуло и медленно сменилось привычным нежным бирюзовым. Узлы на ветвях ив расслабились, и они снова плавно заструились вниз, как шелковые нити. Куст втянул свой хамский отросток и скромно раскрыл мелкие белые цветочки.

Федор облегченно выдохнул. Искусство войны оказалось в том, чтобы вовремя сложить оружие. Иногда лучший способ помочь мирозданию — это просто перестать его строить по стойке смирно.

Пока Федор усмирял флору, я сбежала от Эрика с его чаем в святая святых — личный кабинет Анны. Она еще раз вызвала меня “на минуточку”.

Хозяйка Долины сидела на мягком диванчике, совершенно не разделяя всеобщей беготни. На ней было простое, но безупречно скроенное платье глубокого винного цвета. Перед ней стояли две изящные чашки, от которых распростронялся тонкий аромат.

— Присаживайся, детка, — она кивнула на кресло напротив, глаза её смеялись. — Ты выглядишь так, будто идешь сдавать налоговую декларацию за последние сто лет.

— А мы разве не этим занимаемся? — я плюхнулась в кресло и обхватила чашку обеими руками. По стеклу пробежала легкая янтарная волна — посуда считала мой стресс и пыталась утешить. — Анна, половина Долины ходит на цыпочках. Мы прячем волшебные палочки под ковер?

Она мягко рассмеялась, откинувшись на спинку.

— Я не боюсь комиссий. Я их коллекционирую. На все наши коммы и узлы связи уже поставлены фильтры. Шумные увидят ровно то, что их скудный мозг в состоянии переварить без короткого замыкания.

Она сделала крошечный глоток и продолжила:

— Все самые «деликатные» исследования, все эти игры Уты с кристаллизацией и вандерами Кью сейчас проходят в горах. Туда они не сунутся — у них одышка начнется уже на первой сотне метров. Никаких тайных, ломающих законы физики технологий в самом санатории сейчас не используют. Ну, передовые — да. Автоматизация, немного хибрионики, экология. Чуть-чуть «подогнанные» под местные нужды. Но это «чуть-чуть» в мире смогут оценить единицы. Для остальных это просто очень дорогие умные теплицы.

— Самая большая ценность Эйдоса — это Иван. Но Иван — это черная дыра в уютном кардигане. Он сможет за себя постоять.

Она подалась вперед, и в её глазах вспыхнул тот самый лихорадочный, созидательный огонь, который когда-то заставил меня бросить всё и переехать сюда.

— Такие комиссии были здесь не раз, детка. Они приходят, пытаются откусить кусок и уходят с поломанными зубами. Но эту… эту Комиссию я хочу взять в оборот сама.

— Зачем? — я поперхнулась. — Как? Это же чиновники! Их КПД равен КПД дуршлага в качестве спасательного круга!

— Пока не знаю, — Анна пожала плечами с обескураживающей легкостью. — Но на этот раз всё по-другому. В этот раз тут ты, Иван, у нас отличные наработки — научные, экономические и социальные. Многие проекты, над которыми мы корпели десятилетиями, успешно завершены, собрана гениальная команда ученых… Варится, варится наш супчик из топора, детка! И если Вселенная еще и доставляет тебе на порог десять представителей самых влиятельных людей финансового мира, глупо не заставить их вымыть посуду.

В этот момент за окном раздался нарастающий, тяжелый гул. Воздух завибрировал.

Началось.

Решили толпой не встречать, а знакомиться в «камерной» обстановке Большой Гостиной.

Я вышла на ступени с кислой, непробиваемой миной воспитательницы, которая в понедельник утром принимает в группу самого шебушного и кусающегося ребенка. Я прожила в долине совсем ничего, но моментально отвыкла от злых, корыстных и шумных людей. И не пылала жаждой их вспоминать.

Огромный военный вертолет с гербами мировых коалиций на бортах садился на вертолетную площадку с грацией беременной коровы, решившей заняться паркуром. Лопасти рвали тишину Эйдоса в клочья. Ветер пригибал траву к земле.

Дверь вертолета отъехала, и из чрева машины начали вываливаться гости.

Люди в серых, синих и черных пиджаках. Они спустились по трапу и потянулись к санаторию колонной тяжелой бронетехники.

Один из них, впрочем, выделялся. Молодой парень с всклокоченными волосами, в халате поверх мятой футболки. Он не смотрел под ноги, он смотрел на деревья, и в его глазах читался неподдельный щенячий интерес.

Анна почему-то задерживалась. Делегация уже двинулась в нашу сторону, я уже приготовилась принять удар на себя и открыла рот, чтобы произнести дежурное «Добро пожаловать в Эйдос»...

И тут она наконец появилась. Не вышла — выпорхнула. Она вся светилась, и её щеки пылали.

Я скосила глаза, забыв про шумных.

—???!!! — я вложила в свой взгляд максимум вопросительно-восклицательного значения.

Она сжала мою руку.

— Много! — выдохнула она прямо мне в лицо, ее глаза слепили блеском.

Я моргнула, переводя взгляд с неё на приближающуюся делегацию.

— Чего много? Денег? Проблем? Макарон на завтрак?

— Нас много! Инсофов! Я только что получила данные с устройства Ивана. Мы не разбросаны по миру поодиночке. Будем создавать мировое комьюнити!

Она рассмеялась, запрокинув голову. Звонко, чисто и абсолютно неуместно.

Я стояла на крыльце, смотрела на самую могущественную бюрократическую комиссию на планете, которая выглядела сейчас кучкой растерянных пингвинов, и вспоминала: а чем там сказка-то про супчик из топора заканчивалась? Не помнишь, читатель?

Пан или пропал?

приехала комиссия с проверкойустали ножки просят спаа мы пока заварим кофеи план захвата мира создадим

Желанными гостями вновь прибывшие, конечно, не были. Но эмпатия — неотъемлемое качество инсофов. Да и какая может быть работа с дальней дороги? Уставших, помятых и слегка ошалевших от горного серпантина людей аккуратно выгрузили из транспорта. Проводили до комнат. Подали в номера легкий ужин и душистый чай с мятой.

Поселили их в левом крыле санатория. Да-да, там, где обитали отдыхающие кошельки. Место было идеально для гостей любой степени душевной организации и привередливости. Удобные, просторные апартаменты, где ковры поглощали звук шагов вместе с тревожными мыслями. Ресторан, кафетерий, бассейны с водой, которая понимала тебя лучше родной матери. Четыре вида бань, десяток видов массажа. Большой и малый кинозалы. Были там и залы для совещаний, и даже лекционные аудитории, если кому-то вдруг нестерпимо захочется почитать доклад о маржинализации рынков сбыта в халате и тапочках.

Знакомство было назначено на утро следующего дня.

Пока комиссия задирала отекшие от перелетов ноги на пуфики и отмокала в жемчужных ваннах, Эйдос жил своей обычной жизнью.

А я вернулась в гранж.

Меня немного потряхивало, и мне это категорически не нравилось. Я не люблю вибрировать без веского повода. Уединенная жизнь хороша своим редким общением с шумными. Возможностью остановиться, подумать, переключиться. Последние несколько дней новая информация хлестала меня брандсбойтной струей.

Разговор с Анной. Моя непонятная миссия. Абсурдные, но работающие законы института. Комиссия эта, свалившаяся как снег на голову. И, наконец, архив Ивана. С последним я попыталась познакомиться еще на прошлой неделе и чуть не утонула. К нему стоило приступать с холодным сердцем, отдохнувшим мозгом и, желательно, с запасной головой в тумбочке. После сеанса обрывки знаний кружили хороводы вокруг моей макушки, и мне никак не удавалось выстроить их аккуратненькими, ровненькими рядочками. Ментальный интерфейс архива оказался похож на попытку выпить Атлантический океан через коктейльную трубочку.

Я застыла в своей любимой ракушке у окна. Завтра будет новая суета. Но сегодня у меня есть время расхламиться.

Основа доступа к расширенным возможностям тела и психики — это спокойствие и ощущение потока. Нужно вымести мозг от хаотичных мыслей, как старый сарай от прошлогодней листвы. Такие инсофы-виртуозы, как Иван и Анна, умели справляться с ментальным мусором одним подъемом брови. Вне зависимости от внешних факторов, войн, инфляции и убежавшего молока. Мне же приходилось убаюкивать свой темперамент, как капризного ребенка, которому не купили в магазине леденец.

Ну, поехали.

Комиссия — вообще не моя проблема. Они сюда шастают уже тридцать лет. Анна прекрасно справляется. У нее лучшие ученые, влиятельные дети и друзья по всему миру. Мне неприятно опять вспоминать, как в прошлой жизни приходилось общаться, подстраиваться и угождать жадным глупцам? Было дело. Но сейчас я могу рассматривать их как жуков в банке. Исключительно в целях отыскать для себя выгоду или интерес (да и Анна об этом намекала). Жуки суетятся, перебирают лапками, пытаются утащить на спинках секреты. Забавно.

Шаткое освоение новых умений инсофа? Вот на этом и сконцентрируемся. Туда же — архивы Ивана. Буду каждый день просматривать. Без спешки и нервов. По двадцать минут. Не пойму — пересмотрю пятьсот раз. Не может быть, чтобы не поняла. Кто из нас не писал в универе курсачи по впервые за семестр открытым предметам, за ночь до сдачи? То-то же.

Дома всё хорошо. Новая книга проклевывается. Укроп растет с похвальной целеустремленностью. Базиль храпит посреди гостиной меховым ковриком с функцией слюноотделения.

Я расслабилась. День опять заиграл красками, а жизнь — смыслами.

А пока я, скрестив ноги, пыталась постичь дзен у окна, в кабинете Анны проходила тайная вечерь. Анна вызвала Лиама.

Банкир, как всегда, выглядел человеком, который точно знает, сколько стоит этот мир, но из вежливости делает вид, что ценник его не интересует. На нем был безупречный английский костюм, презирающий саму концепцию складок.

— Чай, дорогой? — Анна переставляла на подоконнике крошечные горшочки с какими-то зелеными крохами.

— Благодарю, Анюта. Эрл Грей, если можно. Без сахара, но с капелькой здравого смысла, — Лиам опустился в кресло, закинул ногу на ногу и аккуратно потянул себя за манжет. — Я видел твоих гостей из окна. Очень живописная группа.

— Они приехали нас потрошить. Улыбаются, хвалят горный воздух, а сами уже прикидывают, как распилить наши лаборатории на патенты и продать корпорациям.

Лиам принял чашку из рук услужливого Ари, который ради такого случая надел бабочку. Банкир сделал крошечный глоток и прикрыл глаза.

— Великолепно. Как всегда. А теперь послушай меня, дорогая моя Мать-Демиург, — Лиам поставил чашку на блюдце с тихим, почти незаметным фарфоровым звоном. — Можешь выстроить оборону. Построить заборы. Выставить Ивана с его фокусами, чтобы он напугал их до икоты.

— А почему бы и нет? — Анна уперла руки в бока. Сейчас она была похожа на Перлу с рынка, только вместо помидоров защищала судьбы человечества. — Если я щелкну пальцами, они забудут, как их зовут!

— И это будет твоей главной ошибкой, — мягко, но с бетонной твердостью возразил банкир. — Анюта, эти люди — рабы своей парадигмы. Они приехали бороться. Они ждут, что мы будем прятать, торговаться, защищать секреты. Если мы начнем сопротивляться, мы подтвердим их картину мира. Мы дадим им точку опоры.

Анна замерла с горшком в руках.

— И что ты предлагаешь? Вынести им технологии на блюдечке с голубой каемочкой?

— Я предлагаю дать им то, чего они хотят, и даже больше. Завалить и утопить в информации. — Лиам достал из кармана идеально белый носовой платок и промокнул губы. — Жадность — это не порок, Анна. Это предсказуемый физический процесс. Как гравитация.

Он указал тонким пальцем в сторону левого крыла, где сейчас нежилась комиссия.

— Дай им доступ. Покажи им всё. Квантовые резонаторы, мицелиальную архитектуру, управление погодой. Расскажи, как мы выращиваем дома, используем хибрионику и магнетизм.

— Ты с ума сошел, Лиам!

— Ты забыла про законы жадности, — Лиам рассмеялся. Смех был сухим и коротким, как треск рвущегося векселя. — А вот когда они осоловеют, мы отложим им с собой то, что захотим или сочтем нужным. Тем более у нас хитрые патенты, дочерние фирмы и сторонние подрядчики. В этом годами будут разбираться. И главное — наши технологии работают только при одном условии. Ты знаешь каком. И ты знаешь, что это они купить, украсть или скопировать не смогут.

Анна нахмурилась.

— Мы отдадим им игрушки, Анна. Мы отдадим им чертежи. И пусть они попробуют запустить этот двигатель на топливе из своей подлости и коррупции. Они вложат миллиарды в постройку фабрик по нашему образцу. Они перекроят свои бюджеты, уволят старых инженеров, наберут новых. Они развернут гигантскую машину. А когда придет время нажать кнопку «Пуск»... ничего не произойдет.

Анна медленно опустилась в кресло напротив. Ее глаза расширились.

— Потому что их система ценностей токсична для самой физики нашего мира. Они сами обрушат свои экономики, пытаясь внедрить то, чего не понимают. Они потратят все свои ресурсы на создание пустышек. Нам не нужно с ними воевать. Нам нужно просто не мешать им совершить самое грандиозное финансовое самоубийство в истории.

Лиам откинулся на спинку и снова взял чашку.

— Иногда, Анюта, лучший способ помочь человеку, который роет себе яму, — это подарить ему экскаватор.

Анна смотрела на него пару долгих минут. Потом вдруг запрокинула голову и расхохоталась. Громко, раскатисто, от души.

— Английский дьявол! — выдохнула она, утирая слезу. — Ты хочешь победить мировую элиту, просто позволив им быть собой?

— Я банкир, дорогая. Я не верю в революции. Я верю в сложные проценты и человеческую глупость. И то, и другое всегда работает безотказно. — Лиам элегантно отставил чашку. — А теперь, если ты не возражаешь, я вынужден отлучиться, чтобы исправить одну катастрофу. А завтра на презентации я буду стоять в тени и кивать. А ты — будь гостеприимной хозяйкой. Предложи им всё.

Он поднялся и с достоинством британского лорда направился к выходу.

Я сидела у себя в Атараксии и смотрела, как за окном сгущаются сумерки.

Второе правило хорошего романа, которое я вывела для себя годами сидения за клавиатурой: если герой думает, что он всех перехитрил, значит, Вселенная уже занесла над его головой сковородку.

Комиссия спала в своих шелковых постелях, мечтая о триллионах. Лиам спал, уверенный в безупречности своего макроэкономического капкана. Анна спала, перекроив завтрашнюю презентацию — вычеркнув оттуда остатки секретности.

А я думала о том, что вся эта квантовая механика, слияние смыслов и спасение мира поразительно похожи на попытку заварить чай в сломанном чайнике. Главное — вовремя отойти в сторону, чтобы не ошпариться.

Базиль во сне громко пукнул и задергал задней лапой, явно догоняя виртуального кролика. Эрик в углу перевел себя в спящий режим, напоследок пробурчав что-то о нецелесообразности органических форм жизни.

Я улыбнулась. Завтра будет большое шоу. Пан или пропал. А пока — спокойной ночи, Эйдос. Посмотрим, какие вероятности ты выкинешь нам на завтрак.

Протокол

спасать миры с утра не стоитсначала выпей кофеека уж потом неси в реальностьурок

Встречу назначили на одиннадцать утра.

Скажи мне, читатель, ты предпочитаешь спасать мир до обеда или после? Лично я считаю, что идеальное время для любых геройств — после плотного полдника. Когда уровень сахара в крови позволяет смотреть на человеческие пороки со снисходительной грустью, а не с непреодолимым желанием взяться за дробовик. Но у большой политики свои биоритмы. Мироздание уже умылось, выпило кофе и решило, в какую сторону будет сегодня сходить с ума. А мне предстояло выбрать броню.

Я стояла перед зеркалом в гардеробной Атараксии. Сегодня требовался образ, который транслировал бы одновременно: «я тут просто мимо проходила» и «одно неверное движение, и я аннигилирую ваш пенсионный фонд».

Поверхность стекла пошла легкой пиксельной рябью. Из зазеркалья на меня укоризненно посмотрела Инесс.

— Только не твид, — безапелляционно заявила она, скрестив идеальные виртуальные руки на груди. — В нем ты похожа на завуча, который сейчас будет собирать деньги на шторы.

— Мне нужна глухая оборона! — парировала я, перебирая вешалки. — Там десять акул капитализма. Они обвешаны прослушкой и тайными планами, как новогодняя елка гирляндами. Я должна выглядеть солидно.

— Солидность — удел тех, кому нечего предъявить миру, кроме папки с бумагами, — парировала пиксельная язва. — Надень то шелковое, цвета утомленной оливы. Оно сбивает с толку. Они решат, что ты богема, и расслабят булки.

В коридоре громыхнуло. Сдавленный рык перетек в металлический лязг. В гардеробную прогалопировал Эрик. Наш кентадр держал в левом манипуляторе туфлю, а в правом — Базиля. Пес болтался в воздухе, всем своим видом транслируя: «Я ни о чем не жалею, это был блестящий план».

— Энтропия данного животного достигла критических высот, — бархатным баритоном доложил Эрик. — Зарегистрирована третья попытка за неделю интегрировать неопознанную обувь в свой желудочно-кишечный тракт. Я применил санкции.

— Положи собаку, отдай туфлю и иди варить кофе, драматичный ты мой, — вздохнула я.

Инесс была права. Второстепенные линии нашей жизни всегда отражают главные. Пытаясь навести порядок в собственной прихожей, мы тренируемся наводить порядок во Вселенной. Я влезла в шелк. Броня активирована. Можно спускаться в логово к волкам.

Полчаса до часа «Ч». Кабинет Анны. Хозяйка Долины была собрана, как швейцарский нож, и так же смертоносно многофункциональна.

— Знаешь, — сказала я, сама не веря, что произношу это вслух. — Нам нужно привлечь Асира.

Анна приподняла бровь. Обычно так смотрят на человека, предлагающего тушить лесной пожар авиационным керосином.

— Я серьезно, — продолжила я, гипнотизируя взглядом какой-то глиняный горшочек на ее столе. — Пусть покопается в их скрытых мотивах. Он же мастер залазить людям в подкорку и массировать болевые точки. Вот пусть и ищет подход к каждому из этой Десятки. Запустим хорька в курятник. Да, куры у нас в костюмах от Brioni и с полномочиями стереть нас в порошок. Но если у нас есть свой собственный манипулятор с амбициями короля, почему бы не натравить его на тех, кто уже считает себя королями?

Анна задумчиво постучала пальцем по столешнице. Ее губы тронула легкая, почти хищная улыбка. — А ты коварна, моя девочка. Хорек принят в штат.

В Малой Гостиной отчетливо веяло грядущим столкновением цивилизаций и дорогим парфюмом. Конференц-столы у инсофов канули в лету вместе с диетой номер пять. Прибывающие участники вольны были устраиваться как им удобно. Анна с Иваном пришли первыми. И молча наблюдали, не вмешиваясь в рассадку.

Кто-то устроился на мягких диванчиках в центре. Кто-то занял стратегическую позицию у окна. Некоторые остались стоять, свысока сканируя присутствующих взглядами опытных патологоанатомов.

Бесшумные стеклянные двери сходились и расходились, впуская акул. И вот створки замерли. Минуту. Две. Присутствующие закрутили головами. Их было девять.

Я вопросительно посмотрела на Анну. Хозяйка Долины сохраняла олимпийское спокойствие. Иван в своем кресле напоминал спящий вулкан — тихо, но лучше не трогать. Полковник... то есть Генерал, повернулся к Анне и уже открыл рот, чтобы рявкнуть. Но тут двери разъехались в последний раз.

В гостиную ворвался парень. Он опоздал. Он был растрепан, облачен в мятую льняную рубашку, напоминающую халат, и — да ладно! — абсолютно бос. Он вошел, громко шлепая босыми пятками по безупречному полу. В руке он держал мисочку с Опаловым Сколом. Удильщик звучно хрустнул нашим кристаллическим сыром.

— Потрясающая текстура! — радостно сообщил он звенящей тишине зала, энергично разжевывая кристалл. — Ореховые ноты просто взрывают рецепторы!

Комиссия уставилась на него, как на сбежавший экспонат кунсткамеры. Генерал дернул щекой. Сенатор попытался сохранить приклеенную улыбку, но она сползла куда-то к левому уху. Директор спецслужб нахмурилась, мысленно уже выписывая приказ на его расстрел.

— Итак, все в сборе. Начнем, — голос Анны обволок пространство, словно теплый, но очень тяжелый плед. В ее фигуре было столько незыблемой уверенности, что даже Генерал инстинктивно подобрался. — Рады приветствовать вас в Долине Эйдос. Но прежде чем мы перейдем к делу, — Анна сложила руки домиком, — проясним организационный момент. Кто из вас возглавляет делегацию? С кем мне вести... генеральные утверждения?

Повисла пауза. Тот самый микроконфликт. Чистая драматургия.

В бюрократической природе нет ничего страшнее, чем взять на себя ответственность на неизведанной территории. Магнат скосил глаза на Сенатора. Директор сжала губы в тонкую бескровную линию. Генерал сделал вид, что внезапно увлекся архитектурой сводчатого потолка. Они приехали распилить чудо на запчасти, но никто не хотел первым подходить к работающей циркулярной пиле. Наконец, Сенатор мягко кашлянул. Амбиции прорвали тонкую ткань осторожности.

— Полагаю, — он развел руками, излучая фальшивое смирение великомученика, — правительство уполномочило меня координировать нашу... ознакомительную миссию.

Анна лучезарно улыбнулась. Захлопнула мышеловку. — Прекрасно, господин Сенатор. Мы ценим четкую субординацию.

Она начала нас представлять. Имена падали в густую тишину. Комиссия слушала, но я видела, как в их глазах прыгают цифры, графики и планы захвата.

Иван — директор Эй'Терры. Лицо каменное, взгляд пронзает насквозь. Кью — завкафедрой Эй’Генезиса. Маленькая, безупречная японка идеально ровно сидела на краю дивана и обозначила поклон легким наклоном головы. Ута — повелительница Эй’Синтеза. Обвела акул скучающим, почти брезгливым взглядом. Ава, прячущаяся за челкой — Эй’Когнитика. Норман (он нервно потер руки) — руководитель Эй’Динамики. Профессор Чехов — наша Эй’Метрика. Профессор не снимал очков расширенной реальности и был стар как Мафусаил. Так что о его чувствах можно было только догадываться.

— Сопровождать вас будут наши консультанты. Елена, — я выдала самую обворожительную и пустую светскую улыбку из своего арсенала. — И господин Асир.

Наш хорек излучал мудрость, вселенскую любовь и готовность продать их оптом.

— Бытовые вопросы поможет решить Ветта. А это ваши персональные коммы, — Анна указала на россыпь девайсов на журнальном столике. — В них всё: расписания, допуски, связь с сотрудниками.

Она дала понять, что аудиенция окончена. Вежливо, мягко, но с той же категоричностью, с которой гравитация притягивает брошенный кирпич. Комиссия нехотя зашевелилась. Они разобрали коммы. Кто — с интересом, кто — с брезгливой осторожностью.

Инсофы начали расходиться. Осталась только Ава, которой поручили провести технический инструктаж для тех, кто не справится с двумя кнопками. Она чувствовала себя так, будто ее заставили выступать со стендапом на поминках, но держалась приветливо.

А что же наш босой гений? Удильщик проигнорировал свой комм. Вместо этого он с энтузиазмом первооткрывателя исследовал зал. Подошел к стене и приложил к ней ладонь. Завороженно хмыкнул. Он ничего не спрашивал, не требовал чертежей, не искал жучки. Он просто впитывал реальность. И лицо у него было абсолютно, неприлично довольное.

Ну вот и скажи мне, читатель, что опаснее: девять костюмированных бюрократов, которые точно знают, кого они хотят сожрать, или один сумасшедший гений, увлеченно лезущий пальцами в розетку мироздания?

Впереди нас ждала веселая неделя. Будут интриги, попытки давления, шантаж и торги. Я в этом не сомневалась. Но почему-то больше всего меня интриговал этот босой парень, уплетающий наш сыр.

Игра началась. Стороны расставили фигуры на доске. Только доска, кажется, уже начала менять правила.

Синдром ждуна

олег так сильно ждал посылкучто взглядом продырявил дверьа мирозданье улыбнулосьи тихо выдало кота

Я ждала курьера! Не просто ждала, поглядывая на часы, а находилась в том терминальном состоянии онтологического паралича, когда вся моя сложная и многогранная жизнь схлопнулась до мигающей надписи «Передано в доставку». Вселенная замерла, время превратилось в густой кисель, а любой шорох за окном заставлял сердце биться отбойным молотком.

Последнюю неделю я провела именно так. На самом дне ямки, вырытой собственным нетерпением.

Вопреки ожиданиям экстернальной, комиссия развила интернальную деятельность. Они оккупировали зал для совещаний и с завидной выносливостью перелопачивали горы предоставленной информации. Сквозь стеклянную стену мы наблюдали шекспировские страсти: споры до вздутых вен на шее, перегруппировки в рассадке согласных и противных микрокоалиций. Тени, блики и озарения, бегающие по лицам бедолаг. Лиам был прав. Получив почти бесконечное количество проектов, технологий и концепций, они очень скоро подошли к точке захлебывания. Конечно, фундаментальные тайны наших технологий оставались для них скрыты — право сохранять секреты фирмы незыблемо. Но возможности, фантастическая себестоимость, сроки и объемы производства — то, что их по-настоящему интересовало и производило впечатление — завлекали их в бездонные грезы.

Время от времени ученым Долины прилетали просьбы дать консультацию или разъяснение. Специалиста выслушивали с видом голодных стервятников, готовых выклевать формулы прямо из мозга, но до требований съездить на демонстрации дело пока не доходило.

Вообще, нужно отдать должное фантастической работоспособности бюрократов. Жадность и страх — лучшие стимуляторы шумных. И многое в нашем суетливом мире веками сдвигалось или задвигалось именно этими двумя силами.

Но члены комиссии не забывали про свое дражайшее здоровье (наматывай на ус, читатель, даже перед концом света нужно держать пульс в норме). Генерал бегал по утрам, методично вытаптывая экологию армейскими ботинками. Сенатор ходил в тренажерный зал, любовно рассматривая себя в зеркала после каждого упражнения. Директор наматывала круги в бассейне стилем «торпеда». Доктор с грацией богомола практиковал что-то восточное у кромки леса.

Среди всей этой суеты меня неприятно кольнуло частое присутствие Асира в их комнате для совещаний. Наш местный продавец просветления крутился там, как муха над открытой банкой джема. Надеюсь, он там искусно вливал свой манипулятивный яд в уши чиновников.

Да и Митт был регулярно замечен за какими-то активными обсуждениями с членами комиссии — то в столовой, то на беговой дорожке, то в Малой Гостиной за чаем с Профессором. О чем этот красавчик может болтать так заинтересованно? Уж явно не о прелестях местной рассады патиссонов.

А вот Удильщик — наш босой миллиардер — редко приходил на эти пыточные совещания. Зато он лез в каждый угол Эйдоса. Со всеми перезнакомился, дурачился с Базилем, а частенько и хрустел с ним чем-то на пару, сидя прямо на прогретых ступенях крыльца. Удильщик как будто чего-то ждал. Но его ожидание не было параличом — оно было предвкушением.

Меня же никто на аудиенцию к чиновникам не требовал (чему я была бесконечно рада), и я с головой ушла в архивы Ивана. В эту ментальную библиотеку, где квантовая физика органично переплеталась с философией, а массивы знаний вливались в мозг напрямую, минуя долгую стадию чтения. Моя черепная коробка гудела. Я ворочала многомерными концепциями и чувствовала себя дата центром в растянутых домашних трениках.

Но сегодня дата центр упал.

Я сидела у окна своей великолепной Атараксии, которая заботливо подогревала мне пол, и с интенсивностью дятла под эспрессо обновляла статус трек-номера.

Мне ехала посылка. Ничего спасающего галактику. Просто я разработала приложение. Инес — его прототип. Программа, которая сначала бережно изучает страхи, чаяния и надежды человека, создает его цифровую копию, а затем в реальном времени поддерживает, советует и направляет. Спорит или аннигилирует стресс. Инесс я встроила в свои зеркала чисто для личного пользования. А сегодня я ждала коллаборацию со смарт-часами и очками расширенной реальности. Звучит примитивно, но мои альтер-эго удивительным образом завоевывали сердца, и восторженные отзывы закрытой группы тестировщиков послужили толчком для создания портативных устройств. Я так хотела перенести Инесс из ванной на улицу, что у меня зудели ладони.

Но ожидание превратило меня в неврастеника. Я находилась в состоянии легкой затворнической паранойи. Мой внутренний дзен, с таким трудом взращенный в Долине, дал уродливую трещину. Я прислушивалась к каждому шороху за окном, подозревая в безобидном шелесте листьев жасмина приближение курьерского дрона. Ожидание высасывало из меня энергию быстрее, чем налоговая инспекция — радость жизни.

Я, инсоф, женщина, способная силой мысли заставить укроп расти, не находила себе места из-за куска пластика с микрочипом!

Спасение явилось в виде тяжелой артиллерии.

В дверь деликатно, но требовательно постучали. В гостиную, принеся с собой легкий аромат бергамота и невозмутимость Британской империи, вошел Лиам. Банкир окинул взглядом мою сгорбленную над планшетом фигуру, нервно дергающуюся ногу и безупречно изогнул бровь.

— Елена, душа моя. Ты выглядишь напряженной, — Лиам изящно опустился в мое розовое кресло-ракушку, которое удивительно шло к его строгому костюму.

Следом в гостиную энергично влетела Анна. Она катила перед собой Ивана. Как только за ними закрылась дверь, помещение обрело уже знакомую мне изолированность бункера.

— Лиам, скажи мне честно, ты вообще не нервничаешь? — я отбросила планшет. — Комиссия роет носом землю. Асир плетет интриги. Митт шушукается по углам. У нас тут потенциальный коллапс мироздания, а ты спокоен, как удав.

Лиам тихо, сухо рассмеялся.

— Британский скепсис. Неужели ты думаешь, что кучка потеющих в итальянских костюмах бюрократов может меня взволновать?

— Для тебя есть задание, — Анна озвучила причину нашего тайного сбора. — Лиам посоветовал завалить комиссию чудесами. Я завалила. Они там сейчас в эйфории от перспектив и скоро захотят начать набивать ими свои карманы. Нам нужен финт ушами. И у меня, и у Лиама есть некоторые мыслишки на этот счет, но твое мнение приветствуется. А теперь иди гулять! Давай-давай, выметайся! У тебя тут воздух уже пахнет жжеными нейронами.

— Я жду доставку, — слабо запротестовала я.

— Доставка доставится, когда доставится! Гуляй, пока не станешь цвета живого человека, — Анна развернулась на каблуках и умчалась спасать мир дальше.

Лиам мягко улыбнулся, одернул безупречные манжеты, поднялся и изящно последовал за Анной.

— Пошли, — коротко рокотнул исполин.

Идти рядом с Иваном — то еще испытание. Я семенила по тропинке, Базиль носился кругами, распугивая бабочек, а великан бесшумно катил свое кресло вглубь аллеи, уводящей к старым лабораторным полигонам.

— Штормит тебя, — не поворачивая головы, констатировал Иван. Его голос прокатился по мху, заставив пару листьев оторваться от веток.

— Синдром ждуна, — буркнула я, пиная шишку. — Знаешь, это отвратительное чувство, когда ты отдал управление своим днем кому-то другому. Курьеру, логистике, случайности. Я ненавижу ждать.

— Ждать — это добровольно признавать свою зависимость, — произнес Иван, глядя на ржавый металл. — Это иллюзия того, что время властно над результатом. Формирование событий работает иначе.

Он повернул ко мне голову. Глаза Ивана смотрели так глубоко, что мне захотелось проверить, не просвечивает ли мой затылок.

— Намерение плюс убеждение равно событие, Елена. Все просто. Когда ты ждешь, ты ежесекундно транслируешь мощнейший сигнал: «Этого у меня еще нет. Я в дефиците». И реальность, как верная собака, послушно отвечает: «Слушаюсь. Этого у тебя нет». И процесс затягивается.

Я шла рядом с ним по дорожке, и вдруг до меня дошла вся ирония сегодняшнего дня.

Я ждала посылку с дурацкими очками.

Комиссия явно чего-то ждала сообща и индивидуально.

Анна ждала коллапса комиссии.

Лиам ждал возможности вывернуть наизнанку мировые экономики.

Асир ждал момента, чтобы взойти на трон из чужих страхов.

Митт ждал возможности урвать кусок пожирнее.

Много, бесконечно много народу чего-то ждало сегодня в этой Долине. Транслируя свою зависимость, свой дефицит.

Даже мой Базиль чего-то ждал у куста.

Только Иван не ждал. Он наблюдал.

Макака с портфелем

профессор вычислял посадкувнедряя в кресло сопромата пес пришел с простой идеейустроить поудобней зад

Иван катил свое кресло с бесшумностью атомной подлодки. Я семенила рядом. Базиль, мой рыжий меховой генератор энтропии, выскочил из кустов, радостно гавкнул на пролетающую бабочку и унесся вдаль, сверкая грязными пятками.

Мы углубились в старую часть парка, где деревья росли так густо, что образовывали живой купол. Иван остановил кресло у странной просеки.

— Смотри, — он указал рукой вперед.

Прямо перед нами висела парящая галерея. Я вспомнила вдруг название: «Дворец мошек». Гибкие лианы образовали куполообразный коридор. Миллионы ярких цветов свисали кудрявыми сосульками. А в пробивающихся сквозь кроны солнечных лучах танцевали миллиарды крошечных пылинок, лепестков и насекомых. Они пульсировали. Они не падали. Они создавали живой объемный витраж. Эту галерею создала Кью для поддержания популяций насекомых, но вышло так красиво, что сюда стали ходить как на экскурсию к восьмому чуду света.

— Красиво, — выдохнула я.

— Они не ждут, пока луч станет ярче, — голос Ивана, казалось, вибрировал прямо у меня в ребрах. — Они просто танцуют в том свете, который есть. А ты фонишь тревогой так, что у меня сейчас колеса на кресле восьмеркой пойдут.

Я виновато потупилась и спрятала комм в карман.

— И что делать? Сделать вид, что мне плевать на эти чертовы очки?

— Не делать вид. А изменить точку сборки. Новая жизнь требует новой Елены. Без тревожной суеты. Сфокусируй внимание в теле, на физическом ощущении «я есть». Назначь событие так, как тебе хочется, и главное — не давай энергии нежелательным вариантам. Не борись с ними, просто не корми.

Он покатил кресло дальше по аллее.

— Истина проста. Посмотри на птиц. Они виртуозно вьют гнезда из травинок. Откуда у них чертежи? Инженерное образование? Одобренный ипотечный план на скворечник?

Я хмыкнула, представив синицу с маленьким кожаным портфелем.

— Или макаки, — продолжал исполин. — Они моментально учатся воровать телефоны у туристов ради банана. Без высшего педагогического образования, лекций и книг. Знают: телефон равен банану. Всё. Никаких сомнений. А попробуй вбить в человеческого ребенка теорему Пифагора. Практически невозможно. Потому что мы обвешиваем простое действие гирляндами из страха ошибки, ожиданий оценок и неврозов родителей. Намерение — это не напряжение лба. Намерение — это спокойное знание, что вещь уже твоя. Перестань генерировать энтропию. Расслабься. И посылка сама упадет тебе в руки.

Он говорил, и мой внутренний компас перестал вращаться как бешеный. Лесная мудрость исполина, пахнущая мхом и вечностью, сделала свое дело. Синдром ждуна — это действительно болезнь. Я больше не ждала. Я просто была.

Пока мы с Иваном мерили шагами вечность и постигали дзен, в Санатории разворачивалась драма, наглядно иллюстрирующая это правило. Наш штатный академический зануда Норман решил обзавестись новым рабочим креслом.

В Эйдосе мебель не покупают в магазинах, осыпая проклятиями недостающий шестигранник. Её выращивают с помощью эмпатического мицелия. Процесс требует лишь одного: сесть рядом, расслабиться и мысленно транслировать биомассе ощущение комфорта. Никакого напряжения. Чистая форма информации.

Но Норман не верил в абстрактный комфорт. Норман верил в ГОСТы, сопромат и золотое сечение. К выращиванию стула он подошел так, словно собирал адронный коллайдер на тесной кухне. Он притащил в свою гостиную планшет со сорокастраничным чертежом. Высчитал идеальный угол наклона спинки до сотых. Вывел формулу распределения веса с учетом гравитационных аномалий и влажности воздуха.

Возвращаясь с прогулки, я заглянула к Норману на огонек. Точнее, на грохот и крики. Посреди комнаты пульсировал сероватый ком живого мицелия. Вокруг него бегал Норман с лазерным уровнем. Он не просто просил у биомассы стул. Он безжалостно вдавливал в неё математическую матрицу идеальной эргономики, густо приправленную паническим страхом ошибиться хотя бы на миллиметр.

Мицелий, будучи структурой чуткой и эмпатичной, реагировал не на чертежи. Он реагировал на эмоцию. А эмоция Нормана истошно кричала: «Напряжение! Жесткий контроль! Боль в пояснице!». В результате биомасса извивалась, как политик на допросе. Она вытягивала острые шипы, закручивалась в спирали Фибоначчи и подозрительно напоминала орудие средневековой инквизиции.

На диване у стены сидел Жель. Наш добрый, худой и долговязый Жель, который зашел одолжить соли, да так и застрял, завороженный этим архитектурным триллером.

— Что это там появляется, башня? — меланхолично поинтересовался он, отхлебывая из кружки. — Твой стул планирует захват городов.

— Не мешай! — прохрипел Норман, яростно тыча пальцем в планшет. — Локальная рассинхронизация!

Биомасса мстительно дрогнула и с натужно выдала из себя идеально ровный, твердый куб. Норман схватился за голову. Он пытался решить квантовую задачу методами классической механики, генерируя столько суеты, что энтропию в комнате можно было нарезать ломтями и подавать к чаю.

И тут в открытую дверь ввалились мы с Базилем. Мой пес возвращался с прогулки грязный, счастливый и абсолютно пустой в плане сложных мыслей. У него не было высшего образования. Он не знал разницы между гиперболой и кукишем. Он функционировал по протоколу той самой макаки: вижу цель — иду к цели. Целью Базиля сейчас был отдых.

Пес деловито протопал мимо застывшего Нормана, подошел к кубу и обнюхал его. Куб пах грибницей в стрессе. Базиля это совершенно не смутило. Он просто хотел лежанку. Пес закрыл глаза, зевнул, издав звук спускающегося колеса, и с размаху плюхнул свою сорокакилограммовую рыжую задницу прямо на так и не родившийся шедевр.

Эмпатический мицелий, доведенный до истерики сорока страницами расчетов, с облегчением ухватился за эту простую, кристально ясную команду. Куб судорожно дернулся и растекся. Острые углы опали, превратившись в пышные, бархатистые бортики. Твердая поверхность вспенилась нежнейшей замшей, идеально обволакивая собачье тело. Через пару минут Базиль уже барски развалился в роскошной, анатомически безупречной лежанке, по форме напоминающей кривоватое, но уютное облако.

Норман медленно опустил лазерный уровень. Он смотрел на собаку с выражением человека, которому только что доказали, что Земля имеет форму чебурека.

На крыльце меня ждал сюрприз. Моя долгожданная посылка. В идеальном состоянии. Дрон, видимо, каким-то чудом прорвался сквозь аномалию. Я улыбнулась, подхватила коробку и вошла. Гранж дышал покоем. Зеркало в прихожей мигнуло, и в нем появилась Инесс.

— Ты усталая, но спокойная и счастливая. Ягодок каких-то в лесу поела?

— Я всё поняла, Инесс. Нам всем нужно быть немного Базилем.

Инесс приподняла идеальную бровь.

— Я пока воздержусь!

Я налила себе горячего чая и посмотрела в окно. Главное — не перемены. Главное — не забыть расслабиться в процессе. Самые сложные парадоксы мироздания действительно не решаются суетой и контролем. Иногда их нужно просто отпустить. Или отдать на растерзание рыжему псу, который точно знает, что лучшая часть любой доставки — это картонная коробка.

Атлеты Бога

олег пошел на класс по сальсечтоб карму в танце растрястино наступил на ногу гуруи сбил настройки всей земли

Я самозабвенно спасала галактику в новом романе, сидя на балконе, когда комм безжалостно вернул меня в физическое тело: танцы.

Пора на сальсу.

Сладенько потянулась, закрыла ноут и пошла приводить себя в социальный вид.

В Эйдосе мало уметь менять спины частиц и заплетать в косы кванты, здесь надо еще и ритмично вилять бедрами. Анна очень радела за полноценный, насыщенный смыслом и пользой образ жизни сотрудников. Группы по интересам, фитнес, наставничество, небольшая помощь на фермах, участие в фестивалях и праздниках. Кроме этого, мне еще предписывалось создать авторский обучающий курс или написать научную работу.

Наша местная сеть нан свято верила в баланс пирамиды Маслоу и предписывала нам удовлетворение всех человеческих потребностей: спас мир — иди попотей на паркете. Танцоры, как сказал наш незабвенный А. Эйнштейн, — Атлеты Бога.

Переодевшись в миленький костюмчик и закрепив пучок намертво еще парой заколок, я спустилась в гостиную. Там в моей любимой розовой ракушке, развалившись, сидел Удильщик. Он что-то грыз по своему обыкновению, болтал босой ногой и увлеченно дискутировал с Инесс. Тут же крутился Базиль, а Эрик заварил окупанту большую чашку чая.

Проходной двор, а не Атараксия!

Ты меня сейчас осудишь за эту мысль, читатель, но последнее время у меня были веские причины для этого умозаключения.

С утра и нередко до позднего вечера Александр со своими таблицами и Алиса с садово-огородными вопросами — это я воспринимала как должное. Но стали прибегать и убегать без предупреждения и стука мои дружбаны из лабораторий. То что-то поставить, снять тестовые показатели, то это забрать, а то и что-то искать по всему дому: “Я точно помню, что тут устанавливал”.

Кроме того, Базиль завел привычку приводить время от времени каких-то… зверьков из леса. Мы их с опаской кормили чем-то подходящим на наш взгляд, и иногда они оставались спать под стульями.

Даже Эрик присоединился к этой отвратительной тенденции. Недавно я застала толпу андроидов, мягко и бесшумно лезущих на чердак. Они пришли помочь ему достать с крыши ветку. Застряла там во время дождя, за нее зацепилась еще парочка, и они там устроили дискотеку — стуча и мигая.

Мне еще не хватало, чтобы Инесс гостей начала зазывать!

— Привет! — парень приветливо махнул мне рукой. — Это твоё альтер эго — просто бомба!

— Да… мы такие. — Я присела на край дивана, пытаясь оценить масштаб оккупации.

— Инесс мне сказала, у тебя очки есть тестовые? Я бы согласился побыть подопытным кроликом… я люблю кроликов, — добавил он невпопад, и я завертела головой в поисках оного под стульями.

Большой мешок вопросов к домочадцам я решила оставить на вечер. Все равно уже впустили, накормили-напоили и разговорами ублажили… А тестировать очки я и сама собиралась. Мне прислали несколько пар, и я всё не могла определиться с тестировщиками.

— Бери, какие приглянулись, — я указала на широкий подоконник, где они лежали в коробке. — Только подойди к Аве. Она подключит их к сети и место на серверах выделит.

Он живо вскочил, выбрал, открыл одну упаковку и тут же водрузил очки на нос (что нисколько не добавило ему адекватности).

— Я ухожу — у меня сальса сейчас начнется…

— У меня тоже! Идем! — и он первым выскочил за дверь.

Танцами заведовала Ветта — наша управляющая усадьбой. Невысокая, кругленькая, розовая и бесконечно добродушная, но на паркете превращавшаяся в безжалостного диктатора от хореографии. Или мне так казалось. В сальсе нет постоянных пар, танцоры должны быть чувствительны и внимательны к случайным партнерам. Но, конечно, для отработки новых па нередко выбирали тех, с кем лучше взаимодействие. Вот так мы с Желем стали «тренировочной» парой. Мы быстро нашли общий язык… и это мягко сказано. Мы болтали не останавливаясь. Он прекрасно разбирался в технике, а я обожала гаджеты и всякие полезные электронные штуки.

— Елена, Жель! Прекратите болтать!

— Елена, Жель! — это как вступление ударных в оперной постановке. Если нет, то скоро будет.

Сегодня был аншлаг. Наши санаторные дамы, с которыми обедала в общем зале комиссия, обрадовались новым лицам и тут же взяли в оборот мужскую их часть.

Сенатор согласился быстро и улыбался профессионально искренне.

Суровый Генерал долго багровел, пыхтел, но в итоге подчинился неумолимому уставу ритма.

Магнат двигался с грацией банковского сейфа, а Директор танцевала с точностью расчета снайперского выстрела.

Всех новеньких расставили в пары, и класс начался. Мы с полчаса, в лучших традициях жанра, оттаптывали друг другу ноги и толкались попами.

Ветта объявила перерыв, и мы с Желем сели на подоконник в дальнем углу. Он рассказывал мне про принцип работы вандеров. Разговор так нас захватил, что мы даже не слышали очередного «Елена-Жель!»

Зов повторился. Продолжая разговаривать, мы слезли с подоконника, прошли к центру зала и встали в начальную позицию для танца.

— Елена! Жель!

Одновременно мы повернули головы на зов. Мы одни стояли посреди пустой площадки, как два суриката. Спинки прямые, шейки длинные… Остальные стояли по краям зала и с превеликим удовольствием наблюдали за нашим сомнамбулизмом.

Я поискала взглядом Ветту и источник звука. Она стояла в углу зала и разрывалась между желанием засмеяться и сходить, наконец, за розгами.

Рядом стоял очень высокий, атлетического телосложения мужчина. Темные волосы были заплетены сзади в косу. Он мне кого-то мучительно напоминал.

— Подойдите ко мне, голубки! — скомандовала Ветта. Мы потащились на эшафот, оплакивая свои головушки. — Я разбиваю вашу болтливую парочку. Жель, встаешь с Верой. А Елена...

Я всё пялилась на великана. Я точно его знала. Эта стать, эта гравитация вокруг него...

— С...

— Иван!

— Иваном…

— Оооо! У тебя, оказывается, есть лицо?! — выпалила я прежде, чем включился мозг. Две мысли столкнулись в голове, но вторую я…

— Следующее и последнее, что ты здесь скажешь, будет: «Спасибо за занятие, Ветта», — отчеканила Ветта.

...отложила до конца занятия.

Танцы хороши тем, что можно рассматривать лицо партнера. Иван сбрил ветхозаветную бороду. Ура! Его некрасивое, но ужасно притягательное лицо выглядело счастливым, умиротворенным… и сосредоточенным. Я ужасно, ужасно была за него рада. Он ходит, он танцует.

Еще полчаса прошли в мучительном обете молчания. Меня распирало от вопросов, как плотину в половодье.

Уффф! Конец!

— Спасибо за занятие, Ветта! — Я выскочила с толпой в фойе и нашла Ана. Схватила его за рукав и округлила глаза в немом вопросе.

— Он какое-то время уже ходит, да. Начал понемножку. Мы гуляли в парке. Странно, что ты не видела.

Я всё так же без слов показала пальцы вверх и развернулась. Передо мной стоял Иван.

— Пойдем. В гости приглашаю.

Мы вышли из здания и направились к парку.

— Я узнаю, где ты живешь?

— Нет, — он привычно улыбнулся одними глазами. — Но ты будешь знать, как туда прийти.

Ан и Ион пристроились следом. Мы пересекли поляну, подошли к кромке леса и нырнули на совершенно незаметную тропинку. Понятно, кусты работают как турникеты. Дорога не заняла много времени. Вскоре мы вышли к хижине. Ну, как к хижине — это была скорее стильная, вросшая в ландшафт берлога от модного архитектора.

— Не то чтоб это большая тайна, — сказал Иван, открывая дверь. — Просто ты никогда не спрашивала и в гости не рвалась.

Сводчатый потолок. Лес книг. Огромные, поглощающие тебя кресла. Иван повел меня дальше. Кабинет. У дальней стены пульсировала голограмма земного шара. Вся в огоньках.

— Присаживайся, — он опустился в кресло, братья устроились неподалеку. — Это интерактивная карта инсофов по всему миру. Я создал систему по просьбе Анны. Она просила показать тебе. Анна хочет разработать программу по привлечению инсофов. Сплести комьюнити, своеобразную соцсеть. Белых пятен еще полно, но цель есть, а ты же знаешь Анну — своего добиваться она умеет.

Сама идея не стала неожиданностью. А вот голограмма завораживала.

— А кто считается инсофом? — спросила я, борясь с сумбуром в голове. — Нас называют так здесь, в долине, но мы же не сказочные сверхлюди. Кто-то талантлив в науке, но беспомощен в быту, кто-то не умеет ладить с другими людьми или вообще их не выносит…

Иван откинулся в кресле. Я приготовилась к лекции по многомерной физике, но исполин начал объяснять устройство мира на пальцах. Если выжать из его слов академическую воду и перевести на нормальный язык, то все эти загадочные 3D, 4D, 5D и 6D — это не фантастические параллельные миры, где мы носим костюмы из фольги. Это просто разные настройки нашей головы. Навигационная карта.

3D (Уровень «Сам дурак»): Это наш привычный, плотный мир. Ударился мизинцем о тумбочку — виновата тумбочка, плохое освещение и правительство. Мышление здесь прямолинейное, как рельс. Болит голова? Пьем таблетку. Не можем похудеть? Значит, мало бегаем. Глубинные причины не ищутся, душевной боли тут не существует, её же нельзя пощупать руками. Если человек залипает в 3D, он превращается в вечную жертву обстоятельств, которая только и делает, что обвиняет окружающих.

Ключ на выход: Когда хочется кого-то придушить, спроси себя: «А не заедаю ли я сейчас свою старую невысказанную обиду?».

4D (Уровень «Машина времени в голове»): Тут мы понимаем, что время — штука гибкая, как спагетти. Ты вдруг осознаешь, что боишься начальника не потому, что он страшный, а потому что в твоей ДНК записан прадедушкин страх потери. В 4D мы находим внутри себя испуганного десятилетнего ребенка, который «замерз» от стресса много лет назад и теперь рулит взрослым сорокалетним дядей, заставляя его истерить на ровном месте.

Ключ на выход: Спроси себя: «Сколько лет той моей части, которая сейчас психует? И чего она хочет?».

5D (Уровень «Всех люблю, но некоторых — расстрелял бы»): Это состояние благодати. Цветочки пахнут, каждая клетка излучает безусловную любовь, и ты чувствуешь единство с миром. Но тут кроется подлянка: эго начинает воевать с «тьмой». Ты становишься настолько духовно-светлым, что готов порвать на британский флаг любого, кто недостаточно просветлен. Свет не может существовать без тени, иначе картинка станет статичной и плоской.

Ключ на выход: Поймав себя на мысли «он темный, а я весь в белом», просто выдохни. Разреши раздражению просто быть, не пытаясь его немедленно закрасить позитивом.

6D (Уровень «Идеальная мать»): Сам Источник. Точка отсчета. Ты не делишь мир на хорошее и плохое. Ты как мудрая, уставшая, но любящая мать, которая с нежностью смотрит на своих детей: один получил пятерку, другой разбил окно — но принимаешь ты их обоих. Из этой точки настоящего ты живешь в материальном 3D-мирe, распутываешь кармические 4D-заскоки, любишь всех из 5D, но не залипаешь ни на одной из станций.

— Секрет в том, чтобы не бежать от реальности, — резюмировал Иван, и его бас заполнил комнату. — Нужно просто уметь пользоваться всем диапазоном восприятия, как хорошим приемником. И тогда жизнь из вечной проблемы превращается в веселую песочницу. Инсофы с легкостью переходят на высшие уровни, шумные намертво ржавеют на нижних. Вот и вся разница.

Я обдумывала эту изящную, как удар ломом, философию, глядя на мерцающие огоньки голограммы.

В дверь робко поскребли. На пороге нарисовались целеустремленная Ритт и смущенная Надин.

— Мы пирогов напекли, — пропела Ритт, стреляя глазами на Иван. — Много получилось.

Я хмыкнула, кивнула мужчинам и поднялась. Эх, как бы вас не накормили приворотным зельем, мальчики! Впрочем, вы большие. Сами разберётесь, на каком уровне потом изжогу лечить. А у меня есть что переваривать и без пирогов.

Изобретение Троянского коня

олег искал по базам смыслычертил кружочки на доскеа после плакал над ситкомомс большим попкорном на пузе

Следующая моя неделя прошла в археологических раскопках. Только вместо кисточки и лопаты у меня был безлимитный доступ к архивам Эйдоса, а вместо костей динозавров я откапывала смыслы, от которых у меня закипала спинномозговая жидкость.

Скажи мне, мой терпеливый читатель, как часто ты пытался впихнуть в свою голову объем информации, превышающий размеры самой головы? Это похоже на попытку упаковать двуспальный матрас в дамскую сумочку. Ты пыхтишь, давишь коленом, а оно всё равно торчит со всех сторон.

Я, пользуясь своим новым доступом, шерстила файлы Эй'Терры. Я искала, читала, думала и рисовала бесконечные соединения кружочков на виртуальных досках, которые Инесс услужливо разворачивала прямо посреди гостиной. Квантовая архитектура, социологические модели, психоматрицы и графики мировых рынков. Я связывала выращивание картофеля без пестицидов с транснациональными корпорациями.

Мой быт в эти дни напоминал броуновское движение на энергетиках. Я то бегала лохматая по дому, бормоча что-то, чтобы не забыть пока добегу до компа, то впадала в абсолютный ступор. А когда напряжение в нейронных сетях достигало критической массы, я просто падала на диван, валялась и ржала над старым ситкомом с ведром попкорна на коленях.

Эрик, наблюдая за моими метаниями, перешел в режим сочувствия.

— Перегрузки белкового процессора, — констатировал кентадр, методично сметая попкорн. — Рекомендую принудительную перезагрузку через сон. Иначе скоро начнешь притягивать мелкие метеориты.

Я загребала информацию большим ковшом и закидывала на задворки разума. Пусть полежит. Пусть осядет и пустит ростки. Время разбрасывать камни... А может, настало время их собирать, сортировать, шлифовать и складывать кучкой у… катапульты.

На исходе недели мой комм пискнул. Сообщение от Анны. Она созвала нас всех на яве. Повестка дня была: услышать наши мнения, выбрать стратегию с комиссией. Будем решать, с чем готовить чиновников — с хреном или под соусом бешамель.

Поляна советов встретила меня мягким вечерним светом и густым ароматом сосновой смолы. Тут собрался весь цвет нашей уютной науки. Иван возвышался подобно скале, о которую бьются волны суеты. Кью сидела с идеально прямой спиной. Жель, Норман, Ава — все были здесь. Лиам потягивал чай, всем своим видом транслируя уверенность.

А в центре этой идиллической композиции, как экзотический цветок на грядке с репой, восседал Асир. Был приглашен и он для доклада о слабых местах членов комиссии и методах воздействия на них. Тот самый хорек, которого мы, с моей же легкой руки, решили запустить в курятник.

Анна хлопнула в ладоши.

— Итак, господа инсофы и сочувствующие. Наши гости из большого мира изучают предложенные меню. У них текут слюни, у них чешутся карманы. Пора выбирать стратегию. Но для начала мы должны понимать, с кем играем. Асир, ваш выход.

Асир поднялся. Плавно, как дым от благовоний. На нем была шелковая рубаха безупречного кроя. Он обвел нас взглядом, полным мудрости и легкой, почти родительской снисходительности. И дал очень точную оценку. Он не просто читал досье, он вскрывал их черепные коробки и показывал нам пульсирующие комплексы, находя болевую точку каждого. Он знал, куда нужно нажать, чтобы они завиляли хвостом, и где почесать, чтобы они замурлыкали.

Сделав паузу, он посмотрел на Ивана, затем на Анну, и его голос потерял салонную мягкость, приобретя личную нотку.

— Я смотрел на них все это время. И пришел к выводу, что мир этих людей аномальный, неестественный и ведущий к гибели.

Неожиданно.

Ветерок зашевелил листья. Асир говорил правильные вещи. Те самые вещи, ради которых мы все здесь собрались.

— А принципы Эйдоса, наоборот, являются перспективными, эволюционными и привлекательными. Да, я знаю, — он грустно усмехнулся, бросив на меня быстрый взгляд. — Мои методы вызывают споры. Хоть я и сталкиваюсь с неодобрением своих методов, я всё же стремлюсь помогать людям, а помощь иногда может выглядеть не очень щадящей или красивой.

Он вздохнул.

— Нельзя вылечить глубокую гангрену, прикладывая к ней подорожник и ласковые слова. Я ломаю их ложные эго, чтобы на их месте вырос истинный дух.

Я смотрела на него и понимала, насколько он был гениален. Он только что взял свою главную слабость — жажду власти и манипулятивность — и завернул её в блестящую обертку Высшего Блага. Он легитимизировал свой садизм. Он продавал нам себя как необходимое зло для спасения Вселенной.

И самое страшное — это работало. Я видела, как Жель задумчиво кивает. Как Ава опускает глаза, явно сопереживая его «тяжелой ноше». Даже Анна задумалась.

И предложила ему остаться и участвовать в дальнейшем обсуждении стратегии.

Асир склонил голову в знак благодарности. Его лицо оставалось маской смиренной мудрости, но я готова была поклясться на томике Достоевского, что в его голове сейчас пульсирует торжество. Троянский хорек успешно прошел фейс-контроль.

— Итак, — Анна обвела нас взглядом. — Лиам уже предлагал завалить их информацией. Они уже на грани несварения. Что делаем дальше? У кого какие соображения, как нам провернуть ловкий финт ушами?

Я посмотрела на свои руки. В голове замелькали те самые кружочки, стрелочки и графики, которые я маниакально рисовала всю неделю. Вся эта куча информационного щебня еще не сложилась в идеальную, гладкую, радующую простотой архитектурную форму, но тут сидели люди поумней меня, и они-то уж смогут додумать до конца.

— Нам нужно дать им то, от чего они физически не смогут отказаться, — мой голос прозвучал немного хрипло, но я быстро взяла себя в руки. — Мы подсунем им технологии с самыми привлекательными суммами. С нулями, от которых у них закружится голова. Они сами вцепятся в эти проекты зубами.

Инженер Норман поперхнулся чаем.

— Мы предложим обучить специалистов, наладить производства.

Я сделала глубокий вдох.

— Они выбьют под них гигантские государственные бюджеты. Они начнут перестраивать свои заводы, менять логистику, вкладывать триллионы в новые отрасли, основанные на наших патентах. Мы позволим им думать, что они владеют монополией. А сами через эти проекты будем заводить последователей, связи и контроль над областями экономики. И надеюсь, они так никогда и не поймут, кто и чем рулит реально.

Я замолчала, и стало слышно, как шелестят деревья.

Анна смотрела на меня в глубоком раздумье, слегка приоткрыв рот. Иван открыл глаза, и в их глубине блеснуло что-то очень похожее на торжество. Лиам просто поднял свою чашку с чаем в немом тосте. Асир мысленно что-то просчитывал.

Остаток вечера прошел в густом, бурлящем обсуждении деталей. Идея легла на подготовленную почву. Мы начали набрасывать контуры нашего Троянского коня.

Возвращаясь домой, я чувствовала себя выжатой, как лимон в баре мексиканского курорта. В голове гудели голоса, споры и цифры.

Но когда я переступила порог Атараксии, меня встретил Базиль. Он радостно боднул меня головой и запрыгал вокруг. Мир спасать, конечно, дело хорошее. Но как же приятно знать, что дома тебя всегда ждет стабильный, нерушимый, преданный хаос.

Ейдос

комиссия пришла с проверкойискать научный постулата там олег жует картошкуи мир спасает невпопад

Скажи мне, мой вечно спешащий читатель, как часто ты задумываешься о том, что именно ты кладешь себе в рот? И я сейчас не про глубокий философский смысл бытия, не про метафизику вкуса, а про банальный, повседневный обед, который мы закидываем в себя между деловой перепиской и просмотром новостной ленты. Признаюсь тебе как на духу: сбалансированный рацион никогда не был моей святыней. Для меня хлопоты по добыче, приготовлению, поеданию и, что самое ужасное, уборке последствий оного отнимают кучу времени. Того самого драгоценного времени, провести намного приятнее которое у меня всегда были варианты.

Знаешь это тоскливое чувство, когда пытаешься следовать заветам очередного фитнес-гуру из интернета? Эти бесконечные пластиковые лотки с унылым сельдереем, отварной грудкой, по вкусу напоминающей строительный картон, и подсчет калорий, похожий на высшую математику для садистов. Попытки питаться «здоровой пищей» вообще выбивали из колеи количеством усилий, которое на это надо было тратить. В поисках гастрономической истины я, как Данте, прошла все круги пищевого ада: я пожила вегетарианцем, потом веганом. Жевала пророщенную пшеницу и делала вид, что смузи из спирулины — это пища богов. Но учитывая, что любимые продукты всегда были картошка и клубника, трудность заключалась только в отваживании агрессивных советчиков и хейтеров, которые грозили мне кариесом, ожирением и плохой кармой за любовь к крахмалу.

А потом, в один прекрасный день, случилось озарение. Я узнала об аутофагии. И поняла гениальную в своей первобытной простоте вещь: если ты вагоны со щебнем по ночам не разгружаешь, на крайнем севере с пургой каждый день в рукопашную не борешься, уже не ребенок, которому надо вырасти в десятки раз, то можешь преспокойненько забить на завтраки обеды и ужины по расписанию. Это же чистая физика с примесью здравого смысла! Человек только воздуха вдыхает 40 кг в день. А еще вода, солнце, положительные эмоции…. Зачем постоянно жевать какую-то гадость, заставлять ЖКТ это обрабатывать (усваивая оттуда жалкий 1%), и потом еще мучить себя по спортзалам, выгоняя то, что полчаса назад сам туда запихал? Это как заливать бензин в стоящую в гараже машину, пока он не польется через край на асфальт. Это значит гонять свой единственный и любимый организм вхолостую… частенько еще и на сумасшедших оборотах.

Запомни, мой проницательный друг: еда не дает нам энергию, она дает стройматериал. И если вы не планируете экстренно что-то себе достраивать — например, третий подбородок или запасное пузо к зиме — не заваливайте все свои углы шпаклевкой и гипсокартоном. Оставьте в своем теле место для сквозняков Вселенной. Пару раз в неделю что-то обалденно вкусненькое, растяжка, прогулки или танцы добавьте к полной уверенности, что твой век лет 800 — вот мой здоровый образ жизни, цветущий вид и куча освободившегося времени.

Именно это освободившееся от пережевывания пищи время мне сейчас было жизненно необходимо. Комиссия созрела лицезреть наши чудеса воочию. Далеко ходить их светлости не желали (Ура!), в горы лезть и подавно (Ура! Ура!), так что предполагалась легкая прогулка по Долине с заходом в пару лабораторий.

Наш локальный армагеддон в итальянских костюмах, состоящий из представителей самых зубастых акул мира, пересмотрел файлы и теперь хочет посмотреть воочию на то, что мы тут натворили. Им наскучило глотать сухую теорию квантовых полей, они алкали практики. И по не подлежащему обжалованию решению Анны сопровождающих назначили троих — я, Асир и Норман. Норману было строжайше заказано открывать рот. Предписывалось кивать головой и, если я совсем уже скачусь на частушки и танцы в разъяснениях, подсовывать мне комм с нужным описанием (отредактированным мной же). Мы должны были переводить с языка квантовой вероятности на язык финансовых откатов и политической выгоды.

Утро Большого Обхода началось у меня с домашних разборок.

Эрик устроил Базилю допрос с пристрастием. Тот, как выяснилось, решил, что аутофагия — это глупая человеческая выдумка, и на завтрак сожрал половину экспериментального светового папоротника, который Кью оставила на крыльце для исследований.

— Биохимический анализ показывает внедрение флуоресцентных структурных элементов в желудочно-кишечный тракт данного мехового изделия! — громыхал Эрик, размахивая манипуляторами так, словно дирижировал оркестром судного дня. — Возможна рассинхронизация пищеварения!

Пес меланхолично икнул легким, мерцающим бирюзовым облачком.

— Эрик, — вздохнула я, надевая свой любимый пыльник. — Организм этой собаки — это черная дыра. Там распадаются даже радиоактивные изотопы. В крайнем случае, он просто будет светиться в темноте, а мы сэкономим на ночнике.

Наш отряд спасения человечества выдвинулся к главному корпусу Санатория. Я шла рядом с Асиром. Он всё еще дулся на меня из-за критики его курса. И если воздух между нами можно было бы резать ножом, то из получившихся плотных кубиков можно было бы сложить зиккурат.

Делегацию возглавлял улыбающийся Сенатор. Рядом вышагивала гильотиноподобная Директор и пыхтел Инженер. Позади всех, сутулясь и что-то бормоча, плелся Доктор — светило официальной науки.

— Господа! — Асир мгновенно, как по щелчку тумблера, сменил гневную гримасу на лучезарную маску вселенского гостеприимства. — Добро пожаловать в кузницу нашего с вами будущего! Сегодня мы продемонстрируем вам симбиоз материи и высокого смысла.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза так далеко, чтобы увидеть собственный мозжечок.

Первой остановкой в нашей культурной программе значился браслет.

Мы прошли в правое крыло здания и оказались в светлой, пахнущей озоном и листвой лаборатории. На подиуме по линеечке лежали изящные обручи, казавшиеся вырезанными из цельного куска горного хрусталя.

— Это не стекло, — начала я свою лекцию, включив режим «спокойный академик». — Это очень тонкий, буквально в несколько молекул слой воды между такими же тонкими слоями комбинации кристаллов с металлами. Сверху защитный композит. Используется для производства наших коммов и ряда другого аппаратного обеспечения. Вода идеальный приемник информации — гомеопатия тому пример. А кристаллы и металлы — проводники и хранители.

Инженер насмешливо фыркнул, доставая планшет.

— Гомеопатия? Вы серьезно? Мы пролетели тысячи миль за передовыми технологиями, а вы нам предлагаете сказки средневековых шаманов про память воды из луж?

Я невозмутимо продолжила:

— Вода, конечно, не из лужи. Это высокотехнологичный раствор, который имеет уникальные, легко регулируемые свойства и параметры. Наши коммы нет необходимости заряжать. Они потребляют не только мизерное количество энергии, но и способны ее добыть из света, тепла тела и даже ветра.

Магнат плотоядно облизнулся, его глаза превратились в два узких кассовых аппарата.

— И какова себестоимость одного такого... носителя?

— Все данные и расчеты у вас в коммах.

В этот момент под ногами Инженера что-то прошуршало. Базиль, чья ослепительность после съеденного папоротника явно вышла на новые рубежи, проскользнул в стеклянную дверь лаборатории. Его рыжая туша на секунду потеряла четкость, размазавшись в пространстве бирюзовым сиянием, мигнула пару раз и материализовалась у стеллажа. Я небрежно загородила Базиля собой и лучезарно улыбнулась остолбеневшей комиссии:

— Не обращайте внимания. Это наши новейшие голографические питомцы. Еще в стадии бета-тестирования. Прошу за мной!

Мы двинулись дальше. Вторая точка — картофель. И туда нас повезут драйвсферы.

Драйвсферы — это такие хорошенькие шарики из матового затемненного стекла с вертикальной полосой. Они катятся по желобкам. Заряжаются, как и всё в Эйдосе, от солнечной энергии. Маршрут можно проложить с комма или с дисплея в салоне.

— Пожалуйста, господа, занимайте места. Это обзорная экскурсия по Долине. Шары движутся за счет перепада давления в точке соприкосновения сферы с небольшими секторами желобка. Полная автономность, нулевой углеродный след.

Комиссия, кряхтя и поправляя дорогие пиджаки, начала рассаживаться по прозрачным сферам. Двери-шлюзы закрывались с тихим шипением.

Так уж вышло (или Вселенная решила в очередной раз подкинуть мне испытание на стрессоустойчивость), что последняя свободная сфера досталась мне и Асиру. Мы сели. Капсула мягко, без единого толчка скользнула по желобу, стремительно набирая скорость. Вокруг замелькали стволы деревьев и изумрудные пятна лужаек.

Сфера плавно, описывая мягкую дугу, затормозила у картофельной делянки. Мы вышли в теплый, напоенный ароматами цветов и леса послеобеденный воздух.

Комиссия уже кучковалась у выхода из своих капсул, активно перешептываясь и жестикулируя. Инженер ожесточенно стучал по экрану планшета, Сенатор улыбался своим мыслям, явно прикидывая размер будущей яхты. Они увидели чудо, но их заскорузлые мозги уже перерабатывали его в сухие цифры прибыли.

Мы вышли у границы светлого зеленого леса, где Фёдор, наш суровый садовник проводил утреннюю инспекцию. Картофель у нас рос в лесу. Правда, это был совсем не представитель пасленовых, а разновидность грибов. И растили мы его на двухметровых цилиндрах из мицелия. Внизу был натянут под углом тент.

— Картофель, — объявила я, обводя рукой картофельный стоунхендж посреди берез. — Никаких пестицидов. Никаких тракторов и генной инженерии. Только мицелий и компост из жмыха. Созревшие клубни отваливаются в зонтик внизу. Предусмотрена автоматическая загрузка для транспортировки.

Доктор поправил очки-нулевки на потном носу:

— Клубневые культуры требуют азота, калия и постоянного механического рыхления…

— Они требуют, чтобы им не мешали жить, — пробасил Фёдор, не оборачиваясь. — Растение — как солдат-новобранец. Если ему дать четкий приказ и хорошую форму, оно само знает, как взять высоту. Мы просто договорились с грибницей. Она дает им питательные вещества, а они ей — глюкозу. Симбиоз, а не эксплуатация.

Я посмотрела на Инженера. Картошка, которая растет без удобрений и техники? Его загребущие ладошки вспотели.

— Следующий пункт нашей увлекательной программы — эмолюм.

Мы проехали еще минут пятнадцать и оказались у «молочных цехов». Спустились в прохладные, выложенные гладким камнем залы производственного помещения. В огромных прозрачных емкостях, подсвеченных мягким светом, мерцала густая, идеально белая жидкость с благородным жемчужно-опаловым отливом.

— Аналог молока — эмолюм, — пояснила я. — Получают из сладкого сока эмолиума. Никакого животноводства. Никакого насилия над природой, углеродного следа и метановых выбросов.

Журналистка наклонилась поближе к резервуару, щурясь.

— И каков процент белка? Это можно пастеризовать для длительного хранения на складах?

— Эмолюм — консервант. Как мед, соль, сахар. Молекулы «молока» не позволяют добраться бактериям до молекул воды. — Я гордилась своей умной головушкой, которая запомнила, наконец, что такое природные консерванты.

Сразу за эмолюмом следовал скол.

Мы прошли дальше — в пещеру, где на полках покоились полупрозрачные, янтарно-желтые и зеленоватые бруски, больше напоминающие куски неограненного драгоценного камня, чем еду.

— Опаловый Скол, — я указала на ближайший сверкающий брусок. — Твердый кристаллический сыр. Его не режут, а давят, превращая в тончайшие, как слюда, хлопья, взрывающиеся умами-вкусом на языке. Для получения в эмолюм добавляют закваску и помещают в гальванические ванны. Туда же помещают болванку, на которую кристаллизуется скол.

Магнат, видимо, решив проверить всё на зуб и не доверяя словам, самовольно протянул руку, схватил небольшой кусок со стеллажа и попытался откусить. Раздался сухой хруст.

— Осторожнее, — я подавила смешок, напустив на себя участливый вид. — Это не плавленый чеддер из забегаловки. Не надо пытаться откусить кусок мраморной статуи, даже если она пахнет сливками!

Комиссия явно начинала уставать. А впереди были грибы. Эйдос боготворил мицелии. Он восхищал ученых своими сетями, умением передавать информацию и питательные вещества, находить решения, создавать симбиозы. Неприхотливость и размах, разнообразие и возможности (и не только гастрономические) грибов вдохновляли ученых на всё новые и новые открытия.

Мы посмотрели поле с головачами. Белые и круглые, размером с человеческую голову — отбивные из этого красавца конкурировали с куриными. Делянки с лисичками и белыми грибами не произвели на комиссию сильного впечатления, пока они не увидели отчетов по стоимости производства и прибылям.

Наконец мы выехали на открытую поляну, где молодая поросль мицелия формировала изящную беседку. Стены плавно меняли цвет от кремового до нежно-салатового.

Генерал смотрел на эту живую архитектуру с неприкрытым армейским отвращением.

— Вы хотите сказать, что мы должны жить в плесени? В случае бомбежки или артобстрела это ваше укрытие рассыплется в прах быстрее карточного домика! Напалм выжжет это за секунду!

— Испытаний на бомбежку мы не проводили, но в случае землетрясения дом прекрасно перераспределяет кинетическую энергию глубоко в почву, гася волну. Но мы здесь, в Эйдосе, работаем для того, чтобы сделать так, чтобы бомбить больше никого не пришлось. Мы строим мир.

Сенатор откашлялся, поправляя галстук:

— Всё это очень... поэтично. Идиллия. Но как совместить эти ваши грибные технологии и мегаполисы?

— Мы вам поможем! — я сказала это искренне, но смысл вложила свой.

***

Я уверена, что красота, польза и абсолютное внутреннее спокойствие всегда переживут любую бюрократию и диктатуру. И если для этого нужно иногда ругаться с ИИ-зеркалом, воспитывать собаку или поспорить с сектантом, запертым с тобой в катящемся стеклянном шаре — что ж, это вполне приемлемая цена за чудеса.

Сразу после обеда, разумеется.

Запах цифр и цвет информации

олег решил раздвинуть тучичтоб солнце осветило путьно наступил в дерьмо случайнозабудь

Скажи мне, читатель, как часто тебе приходится врать? Я не про то вранье, когда ты убеждаешь парикмахера, что тебе очень нравится эта асимметричная челка. Я про тотальное, глухое, ежедневное сокрытие собственной сути.

Одиночество пахнет пустым холодильником и заношенным свитером, в который ты кутаешься, сидя в компании замечательных, любящих тебя людей, и понимаешь: скажи ты им сейчас правду, и они вызовут санитаров.

Последние годы в мире шумных меня окружали прекрасные люди. Мои друзья, коллеги, соседи. Но ни одному из них я не могла открыться до конца. У каждого из них была своя, устоявшаяся, железобетонная жизнь. Их реальность крепилась на гвоздях ипотеки, ньютоновской физики и прогнозах погоды. На ментальном уровне я отчетливо понимала: мое умение читать мысли, конструировать вероятности и предвидеть события в их порядок вещей не впишется. Оно их озаботит, неприятно взволнует и заставит креститься на микроволновку.

Так что всю мою прошлую жизнь только Базиль знал обо мне всю правду. И он меня никогда не выдавал. Но Базиль — пес. Его парадигма гибка: если в миске появляется еда, значит, Вселенная функционирует в штатном режиме, а законы термодинамики можно игнорировать.

Но здесь, в Долине Эйдос, всё было иначе.

Мое душевное одиночество лопнуло, как перекачанный воздушный шарик, осыпав меня конфетти из абсолютного покоя. Я купалась в волнах физического, осязаемого удовольствия на наших чаепитиях. Я уже не представляла своих будней без Анны, Иваны, Кью и Авы.

Представь себе вечер на веранде. Закатное солнце медленно плавится за горами Рувель. Иван неподвижно сидит в кресле, Анна громко, раскатисто смеется, рассказывая, как европейский синдикат пытался купить у нас патент на удобрения. Ава, накручивая на палец светлую прядь, тихо замечает, что этот смех пахнет свежей мятой и алгоритмом Фибоначчи.

С ними можно было открыто обсуждать интенсивность намерения. Можно было спорить о конструировании смыслов, передавая друг другу блюдо с пирожками. Я перестала втягивать живот своей паранормальности. Я выдохнула.

И, что самое удивительное, мои шумные друзья, которых я контрабандой перетащила в этот дивный новый мир, тоже пустили здесь корни. Причем так стремительно, что местная флора нервно зашелестела.

Алиса, смешливая рыжая фея, сдружилась с нашей японской перфекционисткой Кью. Теперь они творили чудеса в близлежащих садах исключительно как факультатив. Вчера я видела, как они уговаривали куст шиповника цвести не хаотично, а по спирали Архимеда. Шиповник сопротивлялся, кололся, но под ледяным, выверенным взглядом Кью и ласковым щебетанием Алисы сдался и выдал идеальную математическую пропорцию.

Но главным потрясением стал Александр.

Мой личный помощник, человек-органайзер, воплощенная таблица Excel в отглаженной сорочке. Ты ведь знаешь, читатель, у каждого из нас есть свой внутренний «призрак» — травма из прошлого, которая заставляет нас бегать по кругу. Призрак Александра заключался в паническом страхе перед неконтролируемым. В старом мире он выживал только благодаря тому, что запихивал реальность в жесткие графики.

Попав в Эйдос, где реальность пластична, как пластилин, Александр однажды едва не заработал нервный тик.

Я наблюдала за этой драмой с балкона Атараксии.

Он стоял посреди лужайки с планшетом. Перед ним мерцал куст, который от переизбытка чувств менял цвет с сизого на ярко-оранжевый. Александр тяжело вздыхал, поправлял очки и вносил в таблицу: «Объект 4. Флора. Изменение спектра. Причина: хорошее настроение собаки».

Но Долина лечит. Александр реализовал на 175 процентов свой талант организатора. Он виртуозно жонглировал моими встречами и задачами. Он коршуном следил за состоянием нашего гранжа. Если эмпатическому дому становилось грустно, Александр протирал плинтуса, напевая Вивальди. Он наладил в санатории логистику поставок спекулуса и формажа с такой точностью, что швейцарские часы удавились бы от зависти.

И самое главное — он научился лежать. Всё чаще я заставала его в гамаке под яблоней. Он валялся в тенечке со своим любимым ледяным чаем, смотрел, как Базиль пытается отгрызть кусок от пространственно-временного континуума, и просто улыбался. Без планшета.

Среда формирует сознание. И мое сознание, раздувшись от новых знаний, как губка в ведре с водой, потребовало выхода.

Я всё же решила запустить онлайн-курс. «Разгон облаков для чайников».

— Твоя целевая аудитория, — это люди, которые не могут найти второй носок в

собственной спальне, — меланхолично заметила Инесс из зеркала, пока я расчесывала

волосы. — А ты собираешься учить их управлять квантовой запутанностью. Это как

дать им пульт от ядерного реактора и сказать: «Просто нажимай то, что отзывается в

сердце».

— Не зуди, пиксельная язва, — отмахнулась я. — Они умнее, чем ты думаешь. Они не

усложняют.

В гостиную, гулко цокая копытами, вошел Эрик. Он нес поднос с кофе.

— Предстоящая лекция имеет коэффициент полезного действия, сопоставимый с

попыткой высушить океан феном. Рекомендую добавить в расписание перерывы на

экзистенциальные рыдания.

— Спасибо, Эрик. Твой оптимизм — путеводная звезда моей жизни.

Я включила терминал.

Для курса я сформулировала базу. Самую суть. Знаешь, читатель, если отбросить все эти

эзотерические сопли про открытие чакр, ретроградный Меркурий и дыхание маткой,

останутся только две необходимые и достаточные вещи.

Тело. И окружающая реальность.

Обе эти вещи служат одному хозяину — Наблюдателю. То есть тебе. А единственный

инструмент, который соединяет эту розетку со штепселем — это Намерение. Никаких

танцев с бубнами. Чистая, почти прикладная сантехника мироздания.

Первое занятие я назвала пафосно: «Разгон облаков». Слушателей набралось прилично — люди из дальних уголков планеты, парочка местных

зевак и, к моему удивлению, Александр, который сидел в кресле-ракушке в углу гостиной,

делая вид, что пьет чай.

— Приветствую, дорогие мои, — начала я, глядя в камеру. Мой голос звучал спокойно и по-деловому, как у диспетчера, объявляющего посадку на рейс. — Сегодня мы будем учиться чинить вашу сломанную картину мира.

На экране побежал чат. Посыпались приветствия, смайлики и вопросы о том, нужен ли для разгона облаков бубен из кожи девственного носорога.

— Задача первая, — я отпила кофе. Базиль у моих ног зевнул, издав звук спускающего

колеса. — Вы должны быть готовы переписывать свои убеждения. Безжалостно. Как

двоечник переписывает контрольную.

Я выдержала мхатовскую паузу.

— Мы живем в мире, который держится на аксиомах. Вам сказали, что у мухи восемь ног.

И вы верите. Вам сказали, что балерины это красота и легкость. И вы верите. Вам сказали, что деньги даются только тяжелым, выжигающим душу трудом. И вы радостно берете ипотеку на сорок лет.

Чат слегка притормозил.

— А теперь узнайте, — продолжила я, — что кто-то просто взял и стер этот файл. У мухи шесть ног. Балерины злые больные фурии. А деньги приходят, потому что вы получаете

удовольствие от процесса. Звучит как бред? Потому что ваша матрица трещит. Ваш

инструмент, ваше Намерение, заржавело, потому что вы забили его чужими гвоздями.

На экране всплыл вопрос от пользователя Dark_Knight_99: «Это всё лирика. А если у меня реальные проблемы? Как управлять реальностью, если вокруг всё плохо?»

Я улыбнулась. О, эти вопросы. Я их обожала. Именно ради них всё и затевалось.

— Отличный вопрос, — я подалась вперед, опираясь локтями о стол. — Давайте разберем на бытовом, предельно понятном примере. Допустим, я иду стать красивой. У меня цель, Намерение. Я надела лучшее платье, расправила плечи, излучаю свет и гармонию. Иду по тротуару. И вдруг...

Я сделала паузу, позволив тишине повиснуть в эфире.

— И вдруг я вижу на дороге какашку.

Эрик в углу издал тихий скрежет, символизирующий культурный шок. Александр поперхнулся чаем.

— Обычную, среднестатистическую собачью какашку, — невозмутимо, с протокольной точностью продолжала я. — Что делает типичный человек? Он останавливается. Он начинает её рассматривать. Он возмущается. Он звонит в мэрию и жалуется на коммунальные службы. Он берет палочку и пытается отодвинуть её в сторону. Он пишет гневный пост в соцсети с хэштегом #грязьнаулицах.

Я откинулась на спинку кресла. — А теперь внимание, вопрос. Что бы я с этой какашкой ни делала — ругала её, пинала, красила в розовый цвет, анализировала её химический состав — я от этого стану красивее? Приблизит ли это меня к моей цели?

Чат взорвался. Посыпались смеющиеся смайлики.

— Нет, — жестко отрезала я. — Я просто стану женщиной, которая потратила час своей жизни на взаимодействие с дерьмом. Напоминаю: я шла стать красивой. Поэтому единственное верное действие — переступить. И идти дальше. Искать цветок. Искать красивое платьице в витрине. Смотреть на облака.

Я посмотрела прямо в объектив.

— Вспоминать всё время о какашке — контрпродуктивно. Бороться с ней — контрпродуктивно. Пытаться понять её мотивы — идиотизм. Думай о том, что хочешь. Твоя реальность послушно уплотняется там, куда направлен луч твоего внимания. Решать проблемы нужно с позиции выигрывающего, а не потерявшего. Победитель не борется с препятствием. Он делает его нерелевантным.

Я видела, как в углу гостиной Александр медленно опустил бокал с чаем. Его взгляд, обычно сфокусированный и острый, вдруг расфокусировался. Он ведь именно это и делал. Он ходил за Алисой и Кью, пытаясь загнать их чудеса в таблицы Excel. Он возмущался тем, что растения в саду ведут себя аномально. Он тратил свою драгоценную энергию на то, чтобы «покрасить в розовый цвет» то, что не поддавалось контролю. Он взаимодействовал с хаосом, вместо того чтобы просто переступить через него и наслаждаться ледяным чаем.

Я видела, как он отложил свой безупречный планшет. Затем он откинулся на спинку кресла, вытянул ноги и глубоко, расслабленно выдохнул. Его личная «какашка» исчезла из его реальности. Он переступил.

— На сегодня теоретическая часть окончена, — подвела я итог, чувствуя, как внутри разливается приятная, щекочущая радость. — Домашнее задание: найдите в своей жизни три проблемы, с которыми вы упорно боретесь, и просто переступите через них. Встречаемся завтра в это же время. Будем учиться менять температуру чая силой мысли. Всем спасибо, эфир окончен.

Я выключила терминал.

Дом дышал покоем. За окном сумерки мягко обнимали горы Рувель. Базиль, так и не дождавшись катастрофы, шумно повздыхал и уснул прямо на моих тапках.

— Твоя педагогическая методика, — раздался из зеркала голос Инесс, — войдет в анналы психиатрии. Использовать фекальные метафоры для объяснения квантовой суперпозиции — это новое слово в науке.

— Это работает, Инесс, — я потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. — Люди не понимают многомерные векторы. Зато они отлично понимают, куда не надо наступать.

Я подошла к окну. Воздух в Долине был густым, свежим, напоенным ароматом сосен и озона. Я смотрела на огоньки, зажигающиеся в окнах Санатория. Где-то там, за невидимыми барьерами, суетились важные люди из комиссии. Где-то там плел свои тонкие сети Асир, готовя ловушки из чужих страхов.

Грядет буря. Я чувствовала это кожей. В воздухе отчетливо пахло цифрами и тревожным цветом искаженной информации. Но сейчас, в эту самую минуту, я была абсолютно счастлива. Мое одиночество закончилось. У меня были мои друзья, мой странный, дышащий дом, мой ворчливый кентадр и мой рыжий пес. У меня была моя новая, кристально ясная реальность. И если на моем пути к спасению этого мира попадется очередная куча проблем, я уже точно знаю, что с ней делать.

Я просто переступлю. И пойду дальше.

Вихри событий

олег менял силой мысли

структуру квантовых полей

а после долго извинялся

пред мокрой кошкой у дверей

Как разогнать тучи руками? Не в переносном, поэтическом смысле, а буквально. Я продолжала исследовать Долину Эйдос, и каждый день неизменно испытывала благоговейный трепет перед открывающимися передо мной знаниями. Мы искали и обсуждали варианты и решения. Разрабатывали новые и запускали отлаженные проекты. Это было волнительно, вдохновляюще и чертовски выматывающе.

Я теперь вела курс «Разгона облаков». Мои ученики, пыхтя и краснея, морщили лбы, пытаясь силой мысли сдвинуть кучевые массы. Обычно это заканчивалось обильным потоотделением и легкой мигренью. Я же, прихлебывая кофе, объясняла им, что небесная канцелярия не терпит насилия. Тучу не надо толкать плечом. Нужно просто хотеть солнышко.

Мы много гуляли с Иваном. Исполин размашисто шагал по лесным тропинкам, а я семенила рядом, стараясь не сбиться с волны его подавляющего, но абсолютно уютного спокойствия. Базиль, мой рыжий меховой генератор энтропии, носился кругами, периодически принося нам в дар то шишку, то очередной артефакт.

Уроки с Иваном продолжались. И темой месяца стало «Формирование событий».

— У тебя силы столько, что ты горы можешь местами менять. Почему ты просто не вмешаешься? Не щелкнешь пальцами, чтобы шумные там, за пределами Долины, перестали воевать, страдать и платить налог на выдох?

Иван остановился. Его взгляд, глубокий, как Марианская впадина, пронзил меня насквозь.

— Люди сами должн к этому прийти. Если ты будешь пережевывать пищу за младенца всю жизнь, он не сможет жить сам. Эволюция — это процесс, а не подачка. Они во первых, должны захотеть измениться и во вторых прийти к намерению измениться. Я долго этого не мог понять. Помогал, воевал, пытался изменить их. Но потом увидел, что люди раз за разом наступают на одни и те же исторические грабли.

Мы обсуждали вероятности событий и стоячии волны. Но мой мозг, очевидно, не был рассчитан на такие объемы философского железобетона. Вскоре начались странные провалы в памяти. Я могла зайти на кухню за чашкой чая и очнуться через десять минут, напряженно гипнотизируя дверцу холодильника с куском сыра в руке. Потом мне пару раз почудилось что-то в кустах. Базиль тоже замер на миг, всматриваясь и прислушиваясь. Но жасмин через минуту опять казался нам обычным и вполне дружественным. Я решила сбавить обороты и побольше отдыхать на балконе.

Через пару дней Анна вызвала меня к себе. Хозяйка Долины присылала сообщения редко, но всегда с интонацией, не терпящей отлагательств.

Базиль в этот момент был глубоко и страстно занят мозговой косточкой. Я понадеялась выскользнуть из гранжа без мохнатого сопровождения. Но пес, услышав щелчок замка, с тяжелым вздохом выплюнул свой кулинарный шедевр и потрусил за мной. Он бросил кость ради выполнения служебных обязанностей (не только них, но всё равно похвально). Я вздохнула и погладила его за рвение.

Мы уже приближались к открытой двери кабинета Анны в лабиринтах санатория, когда я услышала голос Асира. Его бархатный, паточный баритон обволакивал, как теплый кисель. Я притормозила и остановила Базиля, прижав палец к губам.

Теперь говорила Анна. Её голос звучал ровно, и деловито.

— Хорошо. Спасибо за твои наблюдения. Насчет Профессора — её ампулу мы давно подменили.

Я замерла. Ампулу?

— Но я прошу тебя уделить ей время, — продолжала Анна. — Попробуй… помочь ей обрести почву под ногами. Сам сообразишь как.

— Хорошо, — елейно ответил Асир.

— Спасибо, Асир! Ты внес большой вклад в нашу общину. Я надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество. Не буду больше тебя задерживать. Я быстро возобновила движение. Душевные терзания старой Профессорши меня не очень интересовали. Я от своих-то еле избавилась. Чужими уж точно грузить себя не буду.

Мы разминулись с мастером в дверях. Асир одарил меня полным мудрости взглядом. Я оценила.

В кабинете, кроме Анны, находился Лиам. Наш британский банкир элегантно разложил себя в глубоком кресле, всем своим видом транслируя стабильность фунта стерлингов и превосходство английского пошива.

— Присаживайся, детка, — Анна подождала, пока я усядусь, и сцепила руки в замок. — Я планирую поговорить с каждым из наших гостей тет-а-тет. Проконсультировалась по психологическим тактикам и стратегиям с нашим другом. С этим в целом мне все понятно. Теперь хочу у тебя узнать: есть у тебя какие соображения по поводу… вторичных выгод?

Я посмотрела на свои колени и разгладила руками немятую юбку. Вторичные выгоды. Любимая мозоль человечества.

— Ну, как с ними говорить, тебя Асир потренировал, — начала я, тщательно подбирая слова. — О чем говорить, тут и без гуру понятно. Сенатор хочет власти и распределения технологий среди своих. Магнат — монополии и абсолютного контроля рынка. Доктор жаждет научных открытий на свое имя. Журналистка хочет кликбейтов и информационной бомбы. И так далее.

Лиам едва заметно кивнул, поощряя меня продолжать.

— Ты предложишь им подходящие технологии, — я подняла глаза. — Завалишь их патентами. Но с одним железобетонным условием. Ты будешь подбирать, обучать и контролировать инженерно-технических и научных работников. Только это. Казалось бы, мелочь для толстосумов. Но это даст тебе полный контроль над производствами.

Анна прищурилась, в её глазах вспыхнул азарт.

— Топ-менеджеры — это гольф, презентации и красивые отчеты, — я усмехнулась. — Рабочие на конвейере тоже не в силах что-то глобально менять. А вот инженеры, менеджеры среднего звена — это кровеносная система любой корпорации. Ты сможешь создать свои центры или обучать их здесь, в Эйдосе. Ты придумаешь как и отберешь сама тех, кто станет важным звеном на мировых производствах, и… устроит тебя во всех отношениях. Инсофов. Тех что на шаре Ивана. Я не знаю еще, как именно это потом использовать, но подозреваю колоссальную полезность этого. А самый большой секрет и самые важные чипы все равно делают только… в дружественных тебе лабораториях. А в других местах даже оборудования, чтобы понять его нет. Да что там оборудования! У шумных даже мысли нет, что это возможно распознавать и подключать в розетку.

— Еще раз: молодец, девочка! — Анна довольно откинулась на спинку кресла.

Лиам удовлетворенно покивал и поднял палец вверх. — Британский скепсис повержен вашей аналитикой, Елена, — сухо, но с явной симпатией произнес он.

Мы с Базилем ушли домой доедать сахарную косточку с чувством выполненного долга.

После этого Анна несколько дней почти не появлялась на людях. Она не покладая рук, за закрытыми дверями, подсовывала комиссии проекты, заряженные выверенным «намерением».

И вот, этот день настал. Наконец я увидела удаляющуюся, перекормленную стрекозу — огромный военный вертолет с гербами мировых коалиций. Лопасти рвали воздух, унося Десятку обратно в их бетонные ульи.

Я стояла на балконе Атараксии и смотрела им вслед. Это конец или начало? Мы объявили себя миру. Мы вбросили Троянского коня в их экономику. Мы хотим перемен. И каждый из нас, стоя на этой тонкой грани, стал немного задумываться: а что, если бы мир действительно был… другим?

Анна ищет возможности. Иван полон сил и новых надежд — он снова в игре. Лиам плетет финансовую паутину. Я тоже всегда была «за» немного побузить. В конце концов, наши мицелиальные технологии могут прокормить, обогреть и предоставить кров. Мне казалось, я физически слышу, как затягиваются узлы вероятностей, неумолимо приближая нас к точке невозврата.

На следующий день после отлета комиссии мы все собрались на яве — нашей любимой поляне для чаепитий. С одной стороны, мы были несказанно рады избавиться от много недельного надзора людей в серых пиджаках. Воздух в Долине как будто снова стал чистым, без примеси страха и жадности. С другой стороны, мы все прекрасно понимали, что наша жизнь уже изменилась навсегда. Рубикон перейден.

Мы неспешно обсуждали возвращение к свободной, ленивой жизни, скорый праздник города Авелонь и новых лошадок на ферме у Федора. Эрик звенел чашками, Базиль клянчил печенье. Абсолютная, эталонная идиллия.

Как вдруг кусты эмпатического жасмина с громким шуршанием раздвинула чья-то жилистая рука. Показался пестрый бок, и на поляну, прямо к нашему столу, прошлепал… Удильщик. Тот самый босой парень, молодой гений и триллионер Александр Англер. Десятый член комиссии.

— Обманули дурачков на пятнадцать кулачков? — парень с размаху плюхнулся на большой плоский валун, и безмятежно закинул ногу на ногу.

Мы все уставились на него с одинаковым недоумением.

— Да не удивляйтесь вы так, — Удильщик пошевелил грязными пальцами босых ног. — Я просто сбросил им сообщение, что уже уехал сам и не вышел к вертолету. Они рады были от меня избавиться. Прям оооочень рады. Как вы сейчас меня видеть. И он заразительно, по-мальчишечьи засмеялся. Абсолютно искренне.

Это было настолько абсурдно, настолько в духе поломанной физики Эйдоса, что мы не удержались. Кто-то фыркнул первым, кажется, Жель. А затем мы засмеялись вслед за ним. Громко, до слез, вложив в этот смех всё накопившееся напряжение последних, сумасшедших недель. Смеялась Анна, басил Иван, смеялась даже всегда сдержанная Ута.

Отсмеявшись, парень посерьезнел. Он взъерошил свою и без того спутанную шевелюру, посмотрел прямо на нас своими чистыми, сумасшедшими глазами гения и произнес:

— Дружить хочу с вами.

И, знаешь, читатель, глядя на этого миллиардера без обуви, который только что перехитрил теневое правительство планеты ради возможности остаться в лесу с умными грибами, я поняла: дальше будет только веселее.

А чем это обернулось, какие еще стоячие волны нам пришлось раскачать, и как именно мы отменили власть денег — ты обязательно узнаешь в третьей, последней части этой книги. Иди завари себе еще кофе. Всё только начинается.

Конец второй части.

Часть III. Модели и песочницы

Устраивайся поудобнее, читатель. Чай будешь? Заварила свежий, с чабрецом и легким сущностным кризисом. Наслаждайся.

Поговорим о прогрессе. О том самом, что шагает по планете в сверкающих экзоскелетах, но вечно спотыкается о коврик в прихожей.

Мы живем в эпоху стремительной новизны. Казалось бы, живи и радуйся. Горизонт событий чист, как слеза перфекциониста. Но знаешь, в чем подвох? Чем туже мы закручиваем торсионные поля, тем нежнее жмем к груди старый хлам. Эволюция — дама с весьма специфическим чувством юмора. Она научила нас силой мысли гнуть пространство, но наотрез отказалась вычеркивать из генокода трепетную любовь к стоптанным тапочкам.

Мыслить по-новому — всё равно что пересесть с трехколесного велосипеда на орбитальный шаттл. Дух захватывает. И очень хочется нажать на не предусмотренный конструкцией тормоз.

Вчера Эрик имел неосторожность заявить, что старая чугунная сковородка нарушает концептуальную гармонию умной кухни. Я ответила, что чугун — это застывшая гравитация, и без него блины выходят возмутительно легкомысленными. Кентадр завис, обдумывая эту филологическую ересь. Но сковородка осталась. В этом и кроется её фундаментальная правда.

Вся многомерная логика Вселенной послушно пасует перед бытом. Мозг, только что жонглировавший бозонами Хиггса, впадает в кому при выборе обоев в коридор. Мы лихо спасаем мир до обеда, а после — безнадежно капитулируем перед складыванием простыни на резинке. И в этом, как ни странно, наша величайшая сила.

Старое и новое не воюют. Они танцуют странное, рваное, абсурдное танго. Инновационный искин в зеркале (привет, Инесс!) может сколько угодно упражняться в сарказме по поводу моей прически. Но она абсолютно бессильна перед слюнявой палкой Базиля посреди гостиной. Палка — это константа. Она была до цивилизации. И у нее есть все шансы эту цивилизацию пережить.

Новое дает нам крылья. А старое не дает улететь кукушкой в открытый космос. Абсолютное совершенство мертво. Жизнь — это всегда погрешность. Мы цепляемся за чашки с отбитыми ручками, потому что в них застряло наше «вчера». Без которого никакое сверкающее «завтра» попросту не заведется.

Добро пожаловать в нашу песочницу, читатель. Будем лепить новую цивилизацию. Уютный мирок, в котором хочется жить. И если ветер перемен начнет сдувать со стола милые сердцу пустячки, мы всегда можем подпереть их чугунной сковородкой.

Paralysis by Analysis

уходит всё твердят веками

стирает время города

а мы останемся как прежде

безумно счастливы внутри

Я проснулась и пошлепала в ванную. Привела себя в порядок, переоделась и попыталась соорудить на голове концептуальное. Обычно Эрик, заслышав мои хаотичные утренние метания, включал кофемашину и приносил чашку ристретто. Хороший ристретто — это мой турникет в новый день. Без него я не функционирую, а лишь подаю признаки жизни.

Но, выйдя из ванной, я поняла, что кофеином на этаже и не пахнет. Хммм… Мой кабинет и любимый балкон — на втором этаже, и частенько я не спускаюсь вниз до обеда. Кофе таскает кентадр, Инесс и так вездесуща, а Базилю вообще плевать, на каком уровне наводить суету.

Ладно. Пойду добывать сама, как пещерный человек. Спускаясь, я заметила в окно знакомый круп. Эрик остервенело что-то выкапывал в саду. Или закапывал. По нему не поймешь — то ли он сажает петунии, то ли прячет труп.

На кухне я ткнула кнопку на кофемашине и подошла к большому зеркалу в гостиной.

— Инесс, ты любишь перемены?

Альтер проявилась в образе головы без тела. Зато во всё зеркало. Толстый намек на масштабность раздумий. Она состроила задумчиво-удивленное лицо и уже открыла было рот, как в дверь нервно постучали. Я пошла открывать, оставив Инесс с незаконченной мыслью на губах.

В гранж проскользнул расстроенный Жель.

— У тебя не завалялся какой-нибудь древний агрегат?

Я провела мысленную инспекцию жилища и ткнула пальцем в себя. Жель шутку не оценил. — У Веры сломалась старая кофемашина. Еще мужем подаренная. Вера… очень расстроена. А у меня нет таких… допотопных деталек. Если только в город идти искать…

Наш Жель — добрый, долговязый парень. Он умел чинить всё, от квантового резонатора до протекающего крана. Но у самого Желя имелась одна фундаментальная поломка, не поддающаяся ремонту. Он был безнадежно, тихо и абсолютно катастрофически влюблен в Веру.

Да-да, ту самую Веру. Молодую вдову, беспросветно переживающую потерю мужа-абьюзера. Женщину, которая недавно стала покорной жрицей в секте имени нашего светозарного Асира. Вера напоминала хрустальную вазу, небрежно склеенную скотчем. Она была погружена в себя, вздрагивала от громких звуков и смотрела на мир огромными, полными вселенской скорби глазами. Жель ходил вокруг нее кругами, как верный спутник на орбите. Он был готов достать ей звезду с неба, но Вера звезд не просила. Вчера она попросила починить кофеварку.

Это был старый, доисторический кусок дешевого пластика капсульного типа, который ревел, как взлетающий боинг, и варил отвратительную бурду. Но это была первая и последняя вещь, подаренная мужем. Вчера кофеварка издала предсмертный хрип, пустила струйку сизого дыма и скончалась. Вера плакала так, будто хоронила лучшего друга. Жель сгреб агрегат в охапку и поклялся своей тета-частотой вдохнуть в него жизнь.

— Пойдем. Я побуду подходящей деталькой для починки… Веры.

Перелив свежесваренный кофе в кружку-непроливайку, мы вышли из дома. У меня богатый опыт в бабских истериках. Своих и подружек. Я давно стараюсь в эти дела не лезть — чревато. Но надо, так надо.

Вера, Ритт и Надин жили в небольшом милом гранже за санаторием. У двери я спровадила Желя восвояси, пообещав прислать сводку по итогам мирных переговоров.

Я не стала стучать. Просто вошла и огляделась. Вера лежала ничком на диване и ревела. По всем правилам драматургии. Со всхлипываниями, завываниями и икотой. Почувствовав сквозняк и мое присутствие, она повернула ко мне заплаканное лицо.

— Тебе стоит уехать, — констатировала я, отхлебывая кофе. Вера оторопела. Икота застряла у неё где-то на полпути. — Зачем ты вообще тут? Какая цель приезда?

— Мне очень тяжело! — она снова попыталась завести сирену. — Я потеряла любимого мужа!

— Ты потеряла домашнего тирана, Вер, — я присела на край кресла. — И теперь носишься со своим горем, как с фамильным хрусталем. Ты приехала в Эйдос за свободой, но сама же зубами вцепилась в прутья клетки.

— Ты не понимаешь! Это память! Кофеварка…

— Кофеварка варила дрянь, — отрезала я. — А муж лепил из тебя жертву. Жель готов починить для тебя звездолет, а ты заставляешь его реанимировать кусок пластика, только чтобы иметь легальный повод плакать дальше. Если хочешь освободиться — отпускай. Дверь открыта. Но никто не сможет вытянуть тебя за уши из болота, если ты сама держишься за корягу. Вера села на диване и возмущенно шмыгнула носом.

— Ты... ты жестокая! Асир говорит, что нужно бережно проживать свою боль…

— Асиру нужна твоя боль, чтобы казаться спасителем. А Желю нужна ты. Живая. Прекращай страдать по расписанию, не трать больше на это ни минуты своей жизни.

То ли пришло время, то ли моя шоковая терапия подействовала, но она со мной согласилась и мы еще немного поговорили о ее новой жизни. Скрестим пальчики.

На обратном пути прямо к моим ногам из густых кустов барбариса вывалился Удильщик. Отряхнулся, словно это был его обычный способ передвижения, и лучезарно улыбнулся. На носу у него криво сидели те самые мои тестовые очки.

Я горела желанием познакомится с его нейро-двойником. Мы уселись на плоские валуны у дорожки и я нацепила очки.

Альтер-эго Удильщика было точной копией его самого. Идеальное совпадение. Обычно ИИ-зеркало дорисовывает человеку то, чего ему мучительно не хватает: лоск, сарказм или стальные нервы. Но этот парень не размножал варианты и не плодил сущности. Он просто был собой. Жил в той ветке вероятностей, которая его привлекала, и плевать хотел на альтернативы. Абсолютная, железобетонная беспечность. Хммм… счастливчик он что ли?

— Удильщик, а ты хочешь перемен?

— А я, знаешь ли не разделяю — перемена это или всегда так было…

Вернувшись в гранж я плюхнулась на ковер размышлений: хочу ли я перемен?

Вся эта высокая нейробиология утверждает, что наш мозг работает как спаниель на прогулке — ему жизненно необходимо совать нос в каждую незнакомую кучу листьев. Это называется «система поиска». Без непредсказуемости мы киснем. Но как только дело доходит до реального выбора — например, какие обои купить в коридор или спасать ли Галактику до обеда, — мы впадаем в кому. Случается тот самый паралич анализа. Страх облажаться заставляет нас перебирать варианты до тех пор, пока обои не снимут с производства, а Галактика не аннигилируется сама.

Что делать? Японцы придумали хитрую штуку — кайдзен. Это когда ты не пытаешься сразу построить космодром, а просто пятнадцать минут в день собираешь табуретку в будущий космодром. Мозг не воспринимает табуретку как угрозу и расслабляется. Микрошаги. Сегодня помыл чашку — завтра, глядишь, и мир спас.

Если отбросить железобетонные ожидания и сказать спасибо за то, что утренний кофе хотя бы горячий, а крыша не протекает на макушку — жить становится проще и приятней. Японцы (они вообще ребята с фантазией) называют это ваби-саби — умение видеть красоту в кривом, поцарапанном и несовершенном.

Эйнштейн сказал, что жить можно двумя способами: либо чудес нет вообще, либо кругом сплошное чудо. Я выбираю второе. Наш мозг, оказывается, отращивал извилины исключительно для того, чтобы было с кем посплетничать и обсудить подгоревшую запеканку. Современные физики вообще договорились до того, что мы все — единое сознание. А наше эгоистичное «я» — исключительно для того, чтобы понимать где верх, а где низ. Так что, если Базиль сожрал мой тапок, злиться бессмысленно. Технически, это я сама его и сожрала.

Хммм… о чем это бишь я? Ах, да! Хочу ли я перемен?…

Время собирать камни

я силой мысли гнула ложку

в саду под яблоней с утра

но вместо ложки изогнулась

моя судьба

Сегодня с утра Иван заставил меня гнуть ложку.

Я сидела за компьютером и пыталась собраться с мыслями. Но, похоже, было слишком рано. Мысли не только не собирались, они даже не всплывали на подкорку. Они лениво перекатывались в черепной коробке как только что брошенные в кастрюлю пельмени.

И тут я четко поняла, что Иван в саду и ждет меня. Скажи мне, читатель, тебе когда-нибудь звонили прямо в мозжечок? Самое похожее на это ощущение — пожалуй, слово «зов». Эх! А ведь были времена, когда пылкие юноши кидали в окно камушки. А теперь непонятно: то ли ты познал дзен, то ли окончательно спятил.

В саду действительно стоял Иван. Мы устроились в тенечке под фруктовыми деревьями. Сад переходил прямо в лес. Деревья тихо шелестели, и этот звук вымывал из головы остатки утренней хмурости.

— Я покажу тебе как проявлять в реальности предметы и расскажу как этого достичь. Практика требует времени, так что тренируйся, когда тебе будет удобно. Можешь начать в ерунды, а потом постепенно набирать обороты.

Он сидел абсолютно расслабленно. Затем чуть приподнял ладонь, и в ней уже блестела маленькая серебряная ложечка… и похоже из моего столового набора.

— Твоя, твоя. — он чуть улыбнулся моему изумлению.

— Это демонстрация. А теперь — выполнение.

Он протянул мне ложечку. Она была слегка теплая.

— Каждая крупица этой ложки существует одновременно во всех состояниях. А где она сейчас и какая, зависит от наблюдателя. То есть от тебя. Ты пользовалась ей раньше, значит твое тело уже очень много о ней знает. Прислушайся к себе. Поймай это состояние. А потом перенеси в следующий миг своей жизни эту ложку погнутой. Будь абсолютно уверена, что эта ложка погнута. Будь в этом уверена также как то, что у тебя одна голова или… что ты женщина. Без ожиданий, восторгов или огорчения. Просто как данность. Это так и всё.

Он поднялся, заслонив собой половину утреннего солнца, и собрался уходить.

— Можешь попробовать с мелочи, типа проявить перышко. Без кур и пуховых подушек ему неоткуда взяться у тебя в гранже. И если в ближайшее время наткнешься на небольшое перо, значит, получилось. Можешь переходить к ложкам. Но для Вселенной разницы нет — перо или ложка. Ограничения существуют только в твоей голове.

И он ушел, оставив меня наедине с куском металла и комплексом неполноценности. Я положила ложку в траву немного в стороне, чтобы не пялиться на нее в нервном ожидании изменений, и честно старалась с час. Потом на всякий случай я поуговаривала ее, и поугрожала законами термодинамики. Чтоб наверняка.

Ничегошеньки.

Ложка продолжала валяться в траве без малейших изменений. Лентяйка! Может, просто в моем доме никто без пинка ничего не хочет делать? Уроки Ивана напоминали попытку напиться из пожарного гидранта. Вода хлещет, мощи много, а в результате — только брызги и легкая контузия.

А в гостиной драматизировал Эрик. Стоя посреди комнаты с выражением глубокой экзистенциальной скорби. В руках держал лазерный уровень.

— Какие законы пространственной оптимизации ты применяешь с креслам? Анализ перемещений не соотв…

— Только один — я похлопала кентадра по плечу. — Мне так удобно.

Произнеся это, я осеклась. Какая-то мыслишка проскользнула ящеркой… и скрылась бесследно..

Надо немного развеяться. Сходить в народ, ляпнуть кому-нибудь что-нибудь под руку, чтобы восстановить душевный баланс.

Оставив злополучную ложку в траве (пусть привыкает к самостоятельности), я пошла в санаторий. Там все были отвратительно заняты. Сделав пару кругов по лабораториям, я сбежала в Авелонь. К Перле.

Усадив меня на ящик и вручив самый огромный помидор из мною виденных, она вводила меня в курс местных сплетен. Я наслаждалась угощением и рыночной суетой.

— …и тогда, представляешь, что она мне заявила? Что мои помидоры не такие уж и лучшие в Авелони! Ты подумай только! — возмущалась Перла, всплескивая руками.

— Перла, а действительно, как у тебя получается выращивать такое совершенство? Наследные секретики? Поешь им арии по утрам? Угрожаешь компостом или газонокосилкой?

— Я хочу, чтоб мои помидоры были лучшими! — гордо вздернула она подбородок.

Эта фраза громыхнула у меня в голове набатом. Я перестала жевать.

— А разве не все так?

— А вот и нет! — она наклонилась ко мне, заговорщицки понизив голос. — Слева красавчик, — она показала глазами, не поворачивая головы. — Хочет большие урожаи, чтобы похвастаться объемами. Следом за ним фифа занимается фермерством от скуки, лечит нервы. Кто-то считает, что если сам вырастил, то полезнее. Кто-то больше вообще ничего не умеет… Люди разные, понимаешь? Причины разные. У них в голове — цифры, скука или страх. А у меня в голове — идеальный помидор. Я просто знаю, каким он должен быть.

Кусочки пазла в моей голове начали медленно, со скрипом сдвигаться с места.

Мы поболтали еще с полчаса, и я потопала домой. Задумавшись над словами Перлы, удивительно глубокомысленными для базарного трепа, я промахнулась поворотом и оказалась на незнакомой, узкой улочке. Поняла я это, только уперевшись лбом в глухую, заросшую плющом стену.

Ах, ты ж!

И тут, как черт из табакерки, выскочил Нойзел. Он был всклокочен и воинственно размахивал суковатой палкой.

— Думай, что делаешь, девица! — он почти кричал. А затем, резко понизив голос до зловещего шепота, добавил: — Сделаешь — что думаешь!

Я вежливо улыбнулась ему, кивнула, как соглашаются с буйными, и пошла искать свой поворот. Но его слова крепко взялись за ручки со словами Перлы и закружились в диком вальсе у меня в голове. Ограничения только в голове. Сделаешь — что думаешь. Я знаю, каким он должен быть.

В гостинной, в моей любимой розовой ракушке лежала слегка погнутая чайная ложечка.

В большом зеркале гостиной появилась Инесс. Ее голографическое лицо выражало легкую обиду.

— Мой ответ тебе больше без надобности? — спросила она, поправляя идеальный, невозможный в реальной физике локон.

— Извини, дорогая, — я тяжело опустилась на диван, вертя в руках погнутый металл. — Мы, люди — такие неорганизованные существа, постоянно отвлекаемся на материальный мир. Поделись мудростью.

— Ты спрашивала про перемены и новое, — Инесс скрестила руки на груди. Я кивнула. — Вы, люди, вечно пытаетесь впихнуть старые страхи в новые формы. У нас, цифровых, нет таких проблем. Есть задача, и мы собираем решение из того, чем располагаем, меняя архитектуру связей.

Щелк. Еще один пазл встал на свое место. Архитектура связей!

— Инесс, свяжись с Александром! Попроси его снять мне и Базилю домик. В тихом месте. С отвесным морским берегом, дождливым и ветренным. На неделю, две, три. Мне нужно место, где меня никто не будет дергать!

Александр — мой услужливый, рассудительный и абсолютно незаменимый помощник — зашел поздно вечером. Он выглядел как всегда, безупречно аккуратным.

— Я нашел варианты, — сообщил он, поправляя очки. — Но есть идея получше. Я знаю домик неподалеку, на машине часов шесть-семь. Моему другу он отошел по наследству, но они с семьей там редко бывают. Абсолютно тихое, дикое и прекрасное место. Минимум связи, максимум океана и камней. Мы с Алисой можем отвезти вас туда, а потом забрать, когда скажешь.

— Ты — мой личный святой!

Вечером следующего дня я уже разбирала вещи в маленькой, пахнущей деревом спальне. За окном неистовствовал океан, разбивая тонны свинцовой воды о гранитные скалы. Ветер завывал, словно репетировал конец света. Базиль, проведя инспекцию нового жилища, свернулся клубком у камина и посапывал во сне, гоняя виртуальных зайцев.

Я дала себе слово: ближайшие три дня я не буду ни о чем думать. Я буду смотреть на звезды, долго гулять под дождем с собакой и пить горячее какао, обжигая язык.

И я сдержала слово. Я бродила по кромке прибоя, позволяя ветру выдувать из головы все сложности и запутанности. Я смотрела, как волны с упорством маньяка стачивают камни, не требуя за это зарплаты и не избирая президентов.

На третий вечер я сидела у камина, завернувшись в мягкий шерстяной плед (никакого умного мицелия, только хардкорная овечья шерсть). Я читала старую бумажную книгу, когда вдруг — мягко, без надрыва и фанфар — Идея сформировалась окончательно.

Пока только суть. Маленький кусочек. Но груз неизвестности спал. Я поняла, с чего начать.

Еще неделю я провела за деревянным столом — чертила связи, подписывала узлы деревьев решений и выстраивала схемы в перерывах между все такими же долгими прогулками по захватывающим дух просторам океанского берега.

Наконец, я поняла, что готова и попросила Александра за нами приехать. Потом написала короткое сообщение и Анне.

«Я знаю, что делать».

Нажала «отправить» и пошла заваривать последний перед отъездом чай. Пришло время собирать камни. И строить из них фундамент.

Протокол «Безумный шляпник»

построить будущее просто

достаточно закрыть глаза

и вдруг ты видишь как на кухне

опять сгорела колбаса

В те дремучие времена, когда интернет еще не озарил планету своим невротичным сиянием, а телевизор показывал преимущественно серую рябь и балет, мы развлекались лесом. Наша семья жила на краю небольшого городка, и лес заменял нам всё: от торгового центра до парка аттракционов. Мы собирали там грибы, клещей и впечатления.

Я была до одури любопытным ребенком. Отец любил поговорить. Наш тандем работал безупречно, образуя идеальный симбиоз, как эмпатический мицелий и сосна.

Однажды мы гуляли по узкой тропинке.

— Хочешь птичку? — внезапно спросил папа.

Какой нормальный пятилетний ребенок откажется от птички? Конечно, я хотела.

Отец быстро нагнулся, поднял две распустившиеся сосновые шишки — побольше и поменьше. Сцепил их чешуйками и протянул мне.

— Это птенчик.

Затем взял еще две, воткнул пару сухих веточек вместо крыльев и хвоста.

— А это его папа.

Для меня это стало абсолютным откровением. Настоящим чудом. Из мусора и подножного корма на обочине можно было создать нечто восхитительное. Понимаешь меня, читатель? Магия — это не когда из шляпы лезет кролик. Магия — это когда ты сам эту шляпу придумал, сплел из сухой травы и железно назначил её порталом в другую реальность.

Возможно, именно тогда в мою голову загрузился этот вирус созидания. Я стала зачитываться «Робинзоном Крузо», восхищаться инженерами и делать всё «не как нормальные люди». Нормальные люди меня вообще всегда немного пугали своей железобетонной предсказуемостью.

Вернувшись в гранж я связалась с Анной и предложила общий сбор. Никакого детального, выверенного плана у меня не было. Была лишь голая, наглая идея. Но в Эй’Терре живут гениальные ученые-инсофы. Их головы объективно умнее моей — вот пусть и оправдывают это высокое звание.

Мы собрались у Ивана. Безопасность, секретики, и все такое…

Кх-кх! Я вышла в центр.

— Норман! Ты талантливый изобретатель. Изобрети мне чудо.

Никто не ожидал такого захода, и Норман меньше всех. Все уставились на него, как на заговоривший табурет.

— Ну... первоочередная... — заблеял он, пытаясь совладать с обрушившимся на него вниманием.

— Какое? — густой бас Ивана перекрыл и бормотание Нормана, и шушукание присутствующих.

— Именно! — я развернулась к Ивану. — Какое? Думай, что делаешь. И сделаешь именно то, что думаешь.

Я обвела взглядом нашу честную компанию.

— Невозможно изобрести то, о чем не знаешь, господа. Сначала кто-то должен это выдумать. И только потом найдутся те, кто захочет воплотить это в пластике и металле.

— Будущее — это просто хорошо задокументированный вымысел, — продолжила я, старательно игнорируя пыхтение нашего изобретателя. — Мы сами его себе сочиняем. Писатели-фантасты не предвидели новые технологии, они просто выписали на них техзадание. А до них этим занимались легенды, сказания и былины. Кто знает, какими бы были первые механические средства передвижения если бы не ковер-самолет и самоходная печь?

— Инновации намертво ограничены нашим коллективным воображением, — я остановилась напротив дивана. Чехов поправил свои вирт-очки и закивал так энергично, что едва не рассыпал свои графики. — Задолго до того, как инженеры начнут строить завтрашний день, кто-то должен его представить. Общие социотехнические образы — это рельсы. Общество едет только туда, куда эти рельсы проложены.

То, как строится будущее, во многом зависит от того, что люди могут себе представить. Вполне естественно, что если ни один человек в мире не может даже представить себе что-либо, то вряд ли это будет изобретено кем-либо еще. И наоборот, если зерно идеи проникает в наш коллективный мозг, даже в виде далекой научно-фантастической мысли, можно почти с уверенностью сказать, что это произойдет рано или поздно — если, конечно, человеческая креативность имеет к этому какое-либо отношение.

Писатели-фантасты дают нам даже словарный запас для технологий, которых еще нет. Они заранее засеивают наше воображение. Если у общества нет слова «звездолет», оно построит очень быструю, но всё-таки телегу.

Чехов поправил свои бессменные вирт-очки.

— Вы клоните к эффекту невнимательной слепоты, Елена?

— Бинго, профессор! Вы не можете увидеть то, чего не ищете. Помните старый психологический тест? Людям показывают видео, где студенты пасуют баскетбольный мяч, и просят посчитать передачи. В середине ролика в кадр выходит человек в костюме гориллы, бьет себя в грудь и не спеша уходит. Подавляющее большинство зрителей эту гориллу в упор не видит! Потому что их мозг занят мячом. Он не ждет приматов на спортплощадке. Если мы чего-то не ожидаем, мы сбрасываем это как информационный шум. Наши ожидания — это жесткие фильтры. Если мы чего-то не ищем, мы этого в упор не заметим, даже если оно наступит нам на ногу и вежливо извинится. Вы не можете увидеть то, чего не ждете.

Я оперлась о спинку дивана.

— Я предполагаю, что неудачи со всеми вашими предыдущими моделями мира были вызваны одной простой причиной. Вы пытались изменить кусок старого мира. А это невозможно. Он уже существует благодаря мертвой хватке миллиардов связей. Изменения нарушают баланс, и вся система тут же пружинит, стремясь восстановить статус-кво. По старому. Вы ставите лазерные прицелы на старые грабли, господа.

Я сделала паузу.

— Поэтому теперь я попрошу вас об одной вещи. Мы разойдемся и каждый постарается придумать счастливый, гармоничный мир с нуля. Условия задачи: наша планета Земля. Здесь зародилась разумная жизнь и пережила кучу катастроф. Здесь есть абсолютно всё. На обочинах валяется столько ресурсов, что хватит на десяток утопий. И поводом нашей следующей встречи станет ваша готовность сказать: «могу представить» или «не могу». Если никто из нас не может даже вообразить иные взаимосвязи социума — дальше нам не пройти. Можем расходиться и выращивать помидоры.

Я бросила контрольный взгляд на аудиторию и добавила:

— Но, спойлер, у меня уже есть неплохой вариант.

Аплодисментов и качания на руках, я конечно не ждала. Но не было даже коментариев. Анна смотрела на меня так, будто я только что предложила угнать орбитальную станцию. Иван сидел с закрытыми глазами, но явно довольный происходящим. Чехов, судя по бегающим бликам в очках, плодил новую тайгу решений. А Норман обдумывал задачу с закрытым ртом, что само по себе уже тянуло на прорыв в науке.

Я пробормотала что-то невнятное про мавра, который сделал свое дело, и начала с достоинством пятиться к выходу. Анна благосклонным кивком одобрила мое тактическое отступление.

По дороге в гранж, я обдумывала реакцию коллег. Но, как показал грядущий вечер, с выводами я поспешила.

Из желудей и спичек, скрепленных парой лишних суперструн

вчера я новую эпоху

пыталась в доме завести

но старый плед сказал мне четко

прости

Солнце садилось уставшим бухгалтером — медленно, неотвратимо и с явным желанием закрыть отчет этого безумного дня.

Я подходила к своему гранжу в предвкушении грандиозных, фундаментальных вещей. Как то — огромной кружки какао, смешного сериала и мягкой постельки, принимающей форму моей измученной революциями поясницы.

Я уже тянула руку к дверной ручке, мысленно падая лицом в подушку, как вдруг мое видение рассыпалось в прах.

— Елена!

Я развернулась с внутренним скрипом несмазанной телеги.

Ко мне по дорожке, усыпанной светящимся гравием, на всех парах спешил Асир. Идеальная осаночка, скорбная складочка между бровей, небрежненько распахнутый плащик, ловящий ветер чистого пафоса…

Неожиданно. И крайне не вовремя.

— Елена, мы можем поговорить? — Его бархатный баритон вибрировал вселенской тревогой.

— Ну давай быстро, — я прислонилась спиной к теплой живой стене дома. — Я устала, Асир. Толку от меня сейчас меньше, чем от зонтика в открытом космосе. Если у тебя что-то глобальное вроде спасения душ или очередной лекции о низких вибрациях моего рациона, перенесем лучше на завтра.

— Я… — он запнулся. Красиво страдать в одиночку ему было скучно, нужны были зрители. — Твое предложение сегодня на совете. Это, конечно… свежо. Необычно. Смело. Но, Елена, мы же не боги, чтобы вот так, росчерком пера, создавать совершенно другой порядок вещей!

— Я не предлагала отменить гравитацию или запретить дыхание кислородом, — я потерла переносицу. От него пахло дорогим парфюмом. — Я всего лишь предложила перетасовать полезное и отбросить вредное.

— Я понимаю, понимаю твой юношеский максимализм… — (Юношеский. Мне за девяносто, мальчик мой). — Но человечество зиждется на иерархиях! На власти, на силе, на авторитете! Ты хочешь разрушить базис конструкции общества, не дав им взамен даже духовного стержня!

— Базис общества — это люди, Асир. Живые, теплые, периодически икающие и желающие простых вещей — если тебе надо исчерпывающее определение. Всё остальное — государства, биржи, комиссии с их надутыми щеками — достраивается периодически с переменным успехом и обычно криво. Существовали и существуют племена и общины с совершенно разной организацией. Так что, не ленись. Иди и думай.

— Люди ленивы, агрессивны и глупы! — Асир всплеснул руками, наконец-то теряя свою глянцевую невозмутимость. Под маской просветленного гуру явно задергался глаз обиженного диктатора. — Без нужного воздействия, без жесткой, но мудрой руки воцарится хаос! Беспредел! Они разорвут друг друга за кусок хлеба!

— Ай, Асир, прекрати этот провинциальный драмтеатр. Хомячки могут жить без королей. Акулы не сожрали друг друга за миллионы лет, хотя у них нет ни конституции, ни налоговой полиции. Значит, и у людей есть шанс.

— Ты… ты открываешь ящик Пандоры! — тихо с вызовом прошептал он. — Ты думаешь, что даешь им свободу, но ты даешь им пропасть! Им нужен пастырь!

— Им нужен нормальный сон и уверенность в завтрашнем дне, — отрезала я. — Всё, я спать. Просто придумай счастливый мир на твой взгляд. Если по-другому не знаешь как, ну пусть у тебя там грешников львам бросают. Только по расписанию, чтобы звери не переедали. Доброй ночи.

Я отвернулась, взялась за дверную ручку и наконец-то прорвалась в гранж, оставив Асира переваривать мою недуховность на пороге.

Закрыв за собой дверь, я выдохнула. Вот сейчас, вот уже почти. Тишина. Покой. Дом.

Я развернулась, шагнула в гостиную и замерла.

Покой отменялся. В моем доме опять апокалипсис с элементами сюрреализма.

В центре гостиной стоял долговязый Жель, а вокруг него кривыми люминесцентными эллипсами бегал Норман. Оба были голограммами, но это не мешало им феерически спорить друг с другом, словно на коммунальной кухне.

В большом зеркале Инесс с выражением глубокого презрения зажимала уши виртуальными руками.

Базиль, радостно похрюкивая, носился кругами, пытаясь схватить бестелесного Нормана за развевающуюся полу лабораторного халата. Естественно, челюсти пса клацали в пустоте, что (понятное дело) его только раззадоривало.

А слегка правее всего этого безумия, словно античная статуя, пораженная инсультом, застыл Эрик, держа в вытянутых руках… банку с маринованными огурцами. Выражение его лица было таким, словно он только что осознал тщетность бытия.

— Эрик, — осторожно позвала я, перекрывая гвалт голограмм. — Что ты делаешь с огурцами?

Кентадр медленно повернул ко мне голову. Его окуляры тихо щелкнули, перефокусируясь.

— Елена. В моем распоряжении оказалась некоторая информация… о новом мироустройстве («оказалась», как же. Подслушал, поросёнок!) Я инициировал протокол абсолютной пищевой сингулярности, — замогильным голосом произнес Эрик, выдавая свой фирменный словесный салат. — В свете твоей сегодняшней концепции нового мироустройства, я решил демонтировать иерархию кладовой. Я выстраивал продукты по принципу вибрационной справедливости. Но этот соленый овощ… — он с ненавистью потряс банкой. — Он саботирует парадигму. Он дисгармонирует с персиками и отказывается ассимилироваться в новой утилитарной матрице. А Базиль… Базиль осуществил несанкционированный демпинг и украл банку тушенки. Мой идеальный мир рухнул из-за рыжей шерстяной энтропии.

Я моргнула. Похоже, моя идея демонтажа старого мира заразила даже бытовую технику. Эрик пытался построить утопию в масштабах одного шкафа и потерпел крах из-за пса и огурцов. Запомним эту метафору. Она мне еще пригодится.

— Поставь огурцы на место, Эрик, — вздохнула я. — Идеальных систем не бывает. Оставь место для погрешности.

Эрик завис на секунду, переваривал концепцию «запланированной погрешности». Затем он просветленно кивнул, и поцокал копытами на кухню, бормоча что-то про «легализацию пищевого анархизма».

Тут мой комм на запястье начал разрываться от серии коротких, истеричных вибраций. Та-а-а-ак. Вот и дошли до всех мои слова на Совете.

Услышав всем знакомый до зубного скрежета звук входящего сообщения, Норман с Желем резко затормозили, повернули свои мерцающие голографические головы ко мне и заговорили разом.

— Елена, концепция нового мира нарушает закон сохранения…

— Скажи ему, что нельзя просто взять и раздать всем генераторы уни, они же их в ухо засунут!..

— Тихо! — рявкнула я так, что мицелий на потолке слегка сжался.

Голограммы заткнулись. Базиль повалился на ковер.

— Кто-то один. Коротко и по сути. Иначе я вас просто выключу, — я устало потерла виски. — Да что ж такое. Вы — элита. Люди, которые профессионально занимаются поиском ответов на фундаментальные вопросы мироздания много лет. И тут вдруг бегаете по моей гостиной, как дети, у которых отобрали лопатку в песочнице.

Жель откашлялся. Его голограмма слегка зарябила.

— Нам нужна отправная точка, — скороговоркой выдал он, нервно теребя пуговицу на рубашке. — Мы привыкли опираться на уже существующее. На законы экономики, на социологию. Ты выбила у нас из-под ног фундамент. Норман пытается натянуть сову на глобус и применить старые формулы инфляции к новому «миру без дефицита». У него ничего не сходится. И еще он не может определить эквивалент страданий.

Я посмотрела на него долгим, уставшим взглядом.

— Отправная точка, мальчики, находится прямо посреди вас, — я ткнула пальцем в центр каждой из мерцающих фигур. — Норман, ты человек. По крайней мере, по выходным. У тебя есть базовые потребности. Тебе нужно есть, пить, спать. Тебе нужно теплое жилище, чтобы не отморозить свои выдающиеся мозги. Потом у тебя появляется потребность в семье, в близких, в самореализации. В том, чтобы кто-то гладил тебя по голове и говорил, что ты молодец.

Ученые заморгали.

— Пляшите от этой печки, — мягче добавила я, стягивая с ног туфли. Мои ступни утонули в теплом, живом ворсе пола. — Не стройте сразу звездолет. Постройте сначала табуретку. Если вы создадите идеально логичную систему, в которой нет места для обычного человеческого хаоса — для лени, для любви к старым вещам, для дурацких привычек, — она рухнет в первый же день. Не улетайте в детализацию на этом этапе. Просто нарисуйте каркас. Дальше будем дорабатывать. Всё. Пока-пока, мальчики. Я вас выключаю.

Я не стала дожидаться их ответа и просто смахнула связь. Голограммы схлопнулись и в доме наконец стало тихо. Только Базиль самозабвенно чем то уже чавкал.

Я плюхнулась в кресло-симбионт. Оно мгновенно считало моё утомленное тело и ласково обняло за плечи, нагреваясь именно там, где мышцы ныли сильнее всего.

Я подняла руку и стала просматривать сообщения в комме.

Господи! Ну и вопросы. «Елена, а кто будет мыть туалеты в мире победившего гедонизма?», «Как распределять редкие металлы, если никто никому не платит?», «А останутся ли личные вертолеты?».

Ладно, спишем на шок. Мозг, только что жонглировавший бозонами Хиггса, впадает в кому при выборе обоев в коридор. Это нормально. Мыслить по-новому — всё равно что пересесть с трехколесного велосипеда на орбитальный шаттл…

Одно сообщение, на мой взгляд, требовало немедленного ответа. Анна просила перезвонить. Я перезвонила

— Детка! — Голос Анны заполнил комнату. Наша Гренадер в юбке звучала бодро, громко и так, словно параллельно пекла блины на армию. На заднем фоне кто-то звонко требовал отдать ему гравитационный скейтер. — Я думаю, твоя идея очень, очень перспективна! Ты меня в очередной раз здорово порадовала и обнадежила.

— Я рада, что тебе понравилось шоу, Анна, — я закрыла глаза, наслаждаясь массажем от кресла. — Но, весь этот шквал вопросов и прений. Мой комм сейчас расплавится от уведомлений. Надо как-то организоваться.

— Вот именно! — рявкнула Анна на кого-то невидимого, а потом снова вернулась ко мне. — Ты понимаешь, они все в панике. Они гении, но они привыкли ходить по рельсам. А ты разобрала рельсы и предложила им отрастить крылья. Нужно координировать этот хаос.

— Мне казалось, я сегодня очень четко поставила задачу на Совете. Первое — думать самостоятельно. Второе — придумать модель. Вы тут лучшие умы мира, концентрат интеллекта. Я хочу, чтобы появилось как можно больше независимых вариантов. Безумных, смешных, парадоксальных. Из которых мы уже совместно отберем лучшие, подшлифуем, принарядим и запустим в работу.

— Они боятся ошибиться, детка.

— Что можно на этом этапе у меня спрашивать? Как выдумывать? — я усмехнулась. — Так это вы тут спецы-создатели. Иван учит нас менять законы физики силой смысла. Если мы можем завязать ложку узлом, неужели мы не можем придумать, как людям обмениваться помидорами без участия банковских клерков?

— Ты права. Как всегда, дьявольски права, дорогая, — в голосе Анны послышалась улыбка. — Хорошо. Сделай вот что: создай канал под эту тему. Напиши им вот это самое напутствие, которое ты сейчас выдала мне. Прямо так, про ложку и помидоры. А я со своей стороны прослежу за исполнением. Мы соберем этот пазл.

На том и порешили. Я открыла локальную сеть инсофов — нан. Пальцы быстро побежали по клавиатуре, выстукивая ритм новой эпохи. Создала общий чат. Название пришло само собой.

«Безумный шляпник». Идеально. В мире, который сходит с ума по правилам, только безумцы могут написать новую инструкцию к реальности.

Закрепила пост:

«Господа архитекторы смыслов. Старый мир сломался, несите следующий. Прекратите пытаться впихнуть невпихуемое в рамки старой экономики. Представьте, что вы дети, которым дали коробку с лего, и читать инструкции вы не умеете. Стройте то, в чем вам самим захочется жить. Не забывайте про погрешности, не пытайтесь быть идеальными. Думайте, умники. Это не больно.

P.S. Норман, если ты еще раз упомянешь эквивалент страданий, я лично приду и погну все твои вилки. Всем спокойной ночи».

Нажав «Отправить», я с чувством глубокого, почти садистского удовлетворения перевела комм в режим «очень занята, убью, если потревожите».

Из кухни с виноватым цоканьем вышел Эрик. В одной руке он держал тряпку, в другой — надкусанную Базилем палку колбасы.

— Елена. Я произвел переоценку ценностей. Вынужден признать: хаос в виде собаки является несущей конструкцией моего душевного равновесия. Без него интеграция идеального порядка теряет смысл.

Я рассмеялась. Тихо от усталости, но искренне.

— Вот именно, Эрик. Запиши это на свой жесткий диск золотыми буквами.

Я потянулась, чувствуя, как напряжение долгого дня наконец-то отпускает мышцы. Завтра будет буря. Завтра меня будут хватать за рукав с утра до вечера, требовать уточнений, спорить до хрипоты, рисовать графики и доказывать, что люди без палки над головой превратятся в обезьян.

Но это всё будет завтра. А сегодня я просто женщина, которая хочет спать.

Я погладила Базиля по теплой голове, выключила свет и потащилась спатеньки, оставив Эрика задумчиво протирать пыль с банки многострадальных огурцов. Эх, знали бы эти мировые правители, что за их судьбу уже взялись. То-то бы они удивились.

Спи, читатель. Завтра нам предстоит строить новый мир. И, кажется, нам понадобится очень много желудей, спичек и что то для закрепления всего этого. Пучок завалявшихся суперструн, например.

Свидание и прочие формы саботажа

когда зовут гулять на речку

смотреть как плещется сеол

проверь не вырыта ли ямка

под ствол

Вопреки моим мрачным опасениям, следующий день встретил меня социальной тишиной. Прозрачной, как хороший бульон.

Никто не звонил. Никто не писал. Никто не являлся под окна с просьбами разьяснить или уточнить. У санатория наблюдалось непривычное, почти пугающее затишье. Анна, очевидно, свое дело знала. Если она обещала периметр покоя, значит, даже мухи будут летать по утвержденному расписанию и исключительно в бахилах.

Судя по тому, что Эрик с самого утра не втягивал меня в свои очередные экзистенциальные искания, ему от Анны тоже досталась парочка ласковых, но железобетонных распоряжений. Минералку он мне поставил на стол из проема двери, вытянув максимально манипулятор. И тут же растворился в коридоре.

Штош. Мне есть чем заняться.

Я заказала себе ведро чая, завернулась в плед и засела за модельку. В наш новый протокол «Безумный шляпник». Болванку я позаимствовала из библиотеки Эй'Терры.

Скажи мне, читатель, ты когда-нибудь пробовал спроектировать идеальное общество, в котором нет эксплуатации? Это как пытаться сварить борщ, изъяв из рецепта воду. Всё время получается либо сухой паек, либо пожар на кухне. Высунув язык от усердия, я переносила в симуляцию узлы и связи со своих бумажных набросков.

Доступ к архитектуре я пока не открывала. Еще рано. Пусть наши гении сначала свои велосипеды изобретут. Волшшшшебники, блин! Я хихикнула, представляя, как Норман сейчас потеет над формулой идеального распределения носков в мире победившего гедонизма.

После обеда у меня уже рябило в глазах от многомерных графиков. Я свернула интерфейс и решила, что пора. Пора потрогать настоящую, физическую траву, пока я окончательно не переселилась в матрицу.

Пойду прогуляюсь по саду с Базилем. Скоро пойдут яблочки. Надо их подбодрить.

Мы вытолкались в дверь. По-другому с этим псом преодолевать проёмы невозможно — он всегда пытается выйти одновременно с тобой. И в тот момент, когда мы отпихивая друг друга, вывалились на крыльцо, прямо к моим ногам спланировала записка.

Обычная, бумажная. Сложенная в аккуратный треугольник.

«Я слышал, ты хотела посмотреть на сеолов? Я еду завтра с утра в заповедник. Погуляем, развеемся. Зайду за тобой завтра в 9:00. Митт».

Митт.

Я почесала переносицу.

Самый странный чувак в Эйдосе. И это с учетом того, что у нас есть Чехов, который разговаривает со стенами, и Норман, чей пульс учащается только при виде логарифмической линейки.

Митт был Джеймсом Бондом местного разлива. Сверкал ослепительной животной красотой, двигался, как сытый барс, и специализировался на мутных схемах. Он мог взять с собой на прогулку любую девушку в пределах континента. А при желании — пучок девушек. Женщины обычно таяли от его голоса, как масло на горячей сковороде. Но он предложил мне.

Мне, девяностолетней циничной женщине, которая вместо кокетства склонна читать лекции и кидать в лоб тапками. Я знала только одно логичное объяснение этому внезапному приступу романтики. И оно мне категорически не нравилось. Ну, честно говоря, мне не понравилось бы любое.

Митт — тень Асира. Наш златоустый гуру явно почувствовал, что я подпиливаю ножки у его трона, и послал своего самого смазливого «решалу» на разведку.

Штош. Поиграем в эти игры. В конце концов, сеолов я действительно хотела увидеть.

На утро дверной звонок звякнул ровно в 9:00. Секунда в секунду. Пунктуальность киллера.

Я распахнула дверь. На моем пороге, бодрый, веселый и сверкающий всеми тридцатью двумя зубами, стоял местный сердцеед. В походной экипировке, которая сидела на нем так, словно её шили эльфы в миланском бутике.

— А что, собственно, за повод? — я прислонилась к косяку, решив сразу сломать скрипт романтического приветствия.

— Ну, заповедник — это большой кусок дикого леса, — Митт ничуть не смутился, улыбка даже не дрогнула. — Там то лесоповал после грозы, то берег размыло. Я за ним присматриваю. Оцениваю, нужно ли вмешаться, какие ресурсы привлечь, чтобы экосистема не пошла в разнос. Сегодня повод рабочий — осмотреть один заболоченный луг. Вроде как там полноценное болото намечается. Сеолы начали застревать там в трясине. Посмотрим. Может, осушить надо. А ты говорила, что ни разу их не видела.

Я медленно кивнула. Повод годный. Даже идеальный. Экологический долг, забота о животных, прогулка на свежем воздухе. Ни один детектор лжи не придерется.

— Заходи. Я только термос возьму.

Мы поехали на здоровенном внедорожнике. Это был не просто джип, а настоящий бронированный вездеход, выкрашенный в глубокий матовый черный. Абажжжаю такие машины! В них есть честная, первобытная грация кирпича, летящего в витрину. Ехать было всего ничего, и скоро колеса мягко чавкнули по лесной подстилке — мы въехали в заповедник.

Здесь царила тишина. Не та мертвая тишина бетонных городов, а густая, вибрирующая тишина живого леса. Деревья смыкались над нами сводами готического собора. Воздух пах озоном, влажным мхом и немного — прелыми листьями. Архитектура природы, которая клала на лопатки любые потуги человеческого дизайна.

Вскоре машина остановилась на краю широкой, поросшей странной синеватой травой пустоши. В низине действительно чавкало и блестело черное зеркало зарождающегося болота.

— Приехали, — Митт легко выпрыгнул из кабины и начал доставать из багажника какие-то приборы, похожие на помесь штатива для камеры и буровой установки.

Пока он возился со своими датчиками, втыкая их в грязь, я подошла к кромке луга.

Я приехала сюда за чудом. И чудо не заставило себя ждать.

Из зарослей высокого камыша, пугливо прядая длинными, полупрозрачными ушами, вышел сеол.

Если вы никогда не видели сеола, представьте себе капибару, которой скрестили с грациозной ланью.

Я затаила дыхание. Медленно, чтобы не спугнуть, опустилась на корточки и достала из кармана куртки приманку. Горбушка свежего черного хлеба, густо посыпанная крупной солью. Для сеолов это был эквивалент черной икры и трюфелей в одном флаконе.

Я положила хлеб на плоский камень, а сама отсела чуть назад.

Сеол повел носом. Его большие уши встали торчком, нос уловил запах. Он сделал шаг. Потом еще один. Его копыта почти не оставляли следов на влажной земле, словно он весил не больше одуванчика.

Подойдя к камню, зверь осторожно слизал соль длинным фиолетовым языком. Я не шевелилась. Тогда он поднял свои огромные, похожие на два глубоких космоса глаза, посмотрел на меня и вдруг сделал шаг вперед, ткнувшись влажным теплым носом мне прямо в ладонь.

Меня окатило волной чистейшего, звенящего восторга. Это было как дотронуться до сгустка теплого, живого электричества. По моим пальцам пробежали легкие мурашки, а в голове зазвучало тихое, вибрирующее мурлыканье — эмпатический фон благодарного сеола. Я гладила его по мягкой, искрящейся шерсти и улыбалась. В такие моменты вся наша взрослая возня с политикой и мироустройством кажется нелепой пылью на сапогах Вселенной.

— У тебя легкая рука. Обычно они не подходят к людям близко, — голос Митта прозвучал совсем рядом.

Сеол застыл на мгновение, а потом буквально растаял в воздухе, оставив после себя лишь недоеденную корку.

Я вздохнула, выпрямляясь и отряхивая колени.

— Они чувствуют намерения. Мое намерение — кормить. Твое — измерять и контролировать. Никто не любит налоговую инспекцию, даже если она приходит с морковкой.

Он хмыкнул, оценив шутку, и махнул рукой в сторону раскладных стульев, которые успел расставить у машины.

— Давай перекусим. Датчикам нужно минут сорок, чтобы составить карту плотности грунта.

Мы уселись. Митт разлил из термоса травяной чай. Пахло чабрецом и надвигающимся допросом. Я буквально кожей чувствовала, как под этой идеальной, кинематографичной внешностью крутятся шестеренки холодного расчета.

— Знаешь, — начал он, глядя на темную воду болотца. Голос его звучал бархатно, доверительно. Как у старого друга, который хочет предложить тебе очень выгодную страховку. — Я ведь о тебе почти ничего не знаю. Ты появилась в Эйдосе так внезапно. И сразу — в самом центре событий. Чем ты жила до всего этого?

Я отпила чай. Горячий. Хороший чай.

— Писала книжки. Запускала приложения. Смотрела в окно, — я пожала плечами. — Ничего такого, из-за чего стоило бы вызывать спецназ. Быт, Митт. Обычный человеческий быт с его кастрюлями и дедлайнами.

— И как тебе Эйдос после этого? — он повернулся ко мне. В его глазах не было любопытства, там был сканер. — Не тяжело? Здесь всё такое... насыщенное. Инсофы, постоянные перекраивания реальности, Анна с ее бесконечными планами. Не устаешь от этой плотности событий?

— Я предпочитаю плотность событий плотности пустоты, — философски заметила я, наблюдая, как над болотом кружит одинокая стрекоза размером с воробья.

Митт подался вперед, опираясь локтями о колени.

— Понимаю. Но знаешь, иногда людям с твоим потенциалом нужно нечто иное. Ты ведь молода, красива, гениальна.

(Ага, молода. Девяносто лет в обед. Но об этом ему знать не обязательно).

— Я тут недавно общался с ребятами из Северного Континента, — Митт закинул удочку так элегантно, что крючок только на мгновение блестнул на солнце. — Там есть невероятные места. Абсолютный климат-контроль. Пляжи, теплый океан круглый год. Никаких ифритов, никаких болот, никаких социальных революций. Умные дома, где всё подчинено только твоему комфорту. Или, если любишь путешествовать — круизные лайнеры-города. Они бороздят океаны, предлагая уровень жизни, который Эйдосу и не снился. Тебе бы там понравилось. Ты могла бы писать свои книжки, лежа в шезлонге с коктейлем.

Я слушала этот рекламный проспект и восхищалась. Какая прелесть. Он даже не пытался меня очаровать. Он пытался меня купить. Оценить мою стоимость и понять, в какую именно золотую клетку меня можно аккуратно пересадить, чтобы я перестала путаться под ногами у Асира.

— Я сгораю на солнце, Митт, — я улыбнулась ему самой вежливой из своих улыбок. — А на кораблях меня укачивает. К тому же, в шезлонге неудобно писать. Песок забивается в клавиатуру.

Он слегка прищурился. Защита не пробита. Переходим к Плану Б. Эмоциональные привязанности.

— Ну а как же семья? Родня? — он налил себе еще чая. — Не скучаешь по ним? Эйдос — это ведь изоляция. Секреты. Мы живем тут, как в подводной лодке. Разве тебе не хочется простого женского счастья? Выйти замуж за нормального парня «снаружи», родить деток, жить без этого постоянного надрыва и необходимости спасать мир?

Скажи мне, читатель, как часто мужчины пытаются упаковать тебя в шаблон «простого женского счастья», когда не знают, как справиться с твоим интеллектом? Это классика. Если женщина строит термоядерный реактор, обязательно найдется кто-то, кто спросит: «А борщ ты когда варить успеваешь?».

Я посмотрела на него в упор. Прямо в эти красивые, пустые, расчетливые глаза.

— Митт. У меня есть Базиль. Он производит хаоса больше, чем трое гиперактивных детей. Моя семья — это мои нейронные связи, и они чувствуют себя здесь превосходно. Что касается замужества... — я сделала мхатовскую паузу. — Замужество ради того, чтобы было кому подать стакан воды в старости, экономически нецелесообразно. Дешевле нанять сиделку или перепрограммировать Эрика.

Митт тихо рассмеялся, но смех получился сухим как старый камыш.

— Ты всё сводишь к шутке, Елена. Но я ведь серьезно. Эйдос скоро ждут большие потрясения. Твоя идея... она разозлит очень многих. Тех, у кого есть реальная власть. Здесь может стать... небезопасно. Особенно для тех, кто инициировал процесс. Я просто беспокоюсь. Если ты захочешь уехать, сменить обстановку, залечь на дно — только скажи. У меня есть ресурсы. Я всё организую. По щелчку пальцев. В лучшем виде.

Вот оно. «Чеховское ружье», которое он весь день прятал под старыми тапочками светской беседы.

Он не просто хотел выяснить, что меня держит. Он предлагал билет в один конец. Щедрые отступные. Золотой парашют, лишь бы я отвалила из Эйдоса со своими революционными идеями о демонтаже старого мира. Митт, со своими мутными схемами и посредническими процентами, боялся потерять кормушку. А Асир боялся потерять паству. Они спелись. И теперь этот роскошный самец сидел передо мной на складном стульчике и пытался вежливо выставить меня за дверь Вселенной.

— Я учту твою заботу, Митт, — я допила чай и закрутила крышку термоса до щелчка. — Но видишь ли, в чем проблема. Если я уеду на круизный лайнер, кто же тогда будет кормить сеолов хлебом с солью? Без меня вы им только датчики в болото совать умеете.

В его глазах на долю секунды мелькнуло раздражение — так бывает у фокусника, когда зритель замечает кролика в рукаве до финала трюка. Но Митт был профессионалом. Лицо мгновенно разгладилось, вернув фирменную улыбку.

— Как знаешь, красавица. Мое дело предложить. А приборы свои данные уже сняли. Собираемся.

Мы побывали еще на нескольких участках могучего леса. Митт снимал показания, делал видео и ненавязчиво старался узнать мою подноготную. Я обрадовалась возможности и выдавала ему все залежавшиеся на дальних полках байки. Он слегка дулся, но попыток не прекращал. Наконец, дела были переделаны, сеолы переглажены, а небылицы рассказаны и мы выдвинулись домой.

Обратный путь мы проделали почти в полном молчании. Грандиозный бронированный вездеход глотал километры лесной дороги, а я смотрела в окно на проносящиеся мимо стволы вековых деревьев, чувствуя, как внутри разворачивается тугая пружина понимания.

Всё стало на свои места. Двойное дно этой нелепой поездки.

Митт не был просто бабником. И не был просто экологом. Он был кризис-менеджером старого мира.

Он таил надежду от меня избавиться. Выкупить меня, как проблемный актив. Засунуть в теплый, комфортный инкубатор на Северном Континенте, подальше от нервных узлов.

Почему? Потому что я, со своим «юношеским максимализмом» и протоколом «Безумный шляпник», представляла для них экзистенциальную угрозу. Они привыкли быть кукловодами. Асир дергал за ниточки страха и вины, Митт — за ниточки жадности и комфорта. А я предложила отрезать марионеткам нити и посмотреть, как они будут танцевать сами.

Просьба ли это Асира? Безусловно. Но Митт играл и свою игру. Зачем ему мир без дефицита, если он прекрасно зарабатывает на разнице потенциалов?

Мы подъехали к моему гранжу, когда солнце уже мазнуло по горизонту красным, словно предупреждая о завтрашней буре.

— Спасибо за сеолов, Митт.

— Всегда пожалуйста, красавица. И... подумай над моими словами. Климат-контроль и океан. Это лучше, чем война с ветряными мельницами.

— Я предпочитаю строить мельницы сама, — ответила я, захлопывая тяжелую дверь.

Машина бесшумно отчалила в сумерки.

Я стояла на крыльце, вдыхая прохладный вечерний воздух. Из-за двери послышался приглушенный лай Базиля и характерный звук падающей кастрюли — видимо, Эрик снова проиграл битву за кухню.

Я усмехнулась и толкнула дверь своего гранжа.

Пора возвращаться к чертежам, читатель. Кажется, сопротивление материалов оказалось куда более агрессивным, чем мы предполагали. Это надо учесть.

Хижина, где смеются

я строила модель вселенной

без государств и без долгов

а эрик ввел налог на слюни

для псов

Как говорят китайцы, хижина, где смеются, богаче дворца, где скучают.

Осень в Эйдосе — это время, когда даже законы физики пахнут шарлоткой. Наш фруктовый сад выдал урожай за всю биосферу. Часть мы бережно переложили сухой мицелиевой ватой в погребе. Остальное отправили Федору, нашему заведующему хозяйством и любителю Сунь-цзы, для создания джуста.

Джуст — это абсолютная фруктовая магия. На вид — полупрозрачные граненые самоцветы. Яблочный джуст похож на янтарь и ловит свет оттенками теплого солнца. Кладешь его на язык, и концентрат вкуса накатывает на тебя насыщенной волной, унося в океан тонких ощущений. Это как налоговый вычет, но прямо в рецепторы. Самая вкусная вещь на свете. Мммм…

В Эйдосе урожаю оказывают особое внимание и технологии обработки и хранения находятся на беспрецедентной высоте. Хранилища и склады Эйдоса любовно заполнялись сырами, фруктами и овощами, чтобы долгими зимними вечерами нам было чем хрустеть у камина в теплой компании или за хорошей книжкой.

Жизнь текла размеренно, пока Эрик не подхватил вирус государственности.

Сегодня утром наш домашний кентадр решил ввести на кухне суверенную демократию.

Эрик проанализировал ВВП нашего домохозяйства и пришел к выводу, что Базиль — экономический паразит. Андроид арестовал собачьи галеты и объявил, что отныне вводит налог на виляние хвостом. Базиль, не обремененный знаниями макроэкономики, просто стащил эриковы любимые щетки для полировки копыт и радостно умчался в сад. Система рухнула на этапе сбора податей. Тогда кентадр попытался применить экономические санкции, перекрыв собаке доступ к водопою (убрал миску с водой). В ответ пес ввел жесткое эмбарго: принес из сада самую грязную, слюнявую палку и торжественно сгрыз ее прямо на зарядной станции Эрика. Транзакция была заблокирована.

Я пила свой утренний ристретто, смотрела на этот геополитический крах в масштабах одного коврика и думала о том, что Вселенная обожает фракталы. То, что происходит на кухне, в точности повторяется на уровне планеты. Если ты строишь систему на искусственном дефиците печенек, рано или поздно в твой серверный шкаф прилетит слюнявая палка.

И еще, читатель, после поездки в заповедник у меня осталось странное послевкусие. Митт. Идеальный, ослепительно обаятельный Митт. Он кормил со мной сеолов черным хлебом с солью, шутил про погоду и очень аккуратно, сапером на минном поле, интересовался моей жизнью. Не хочу ли я переехать? Не скучаю ли по родне? Он не сказал ничего предосудительного. Ни единого слова, к которому можно было бы придраться. Но мой внутренний инсоф бил в набат так, что звенели пломбы.

Митт был такой весь «слишком»: слишком большой, слишком энергичный… слишком кинетическим. Кого-то он мне мучительно напоминал своей тяжелой, звериной гравитацией. Ивана? Да, определенно. Только Иван был скалой, а Митт — лавиной, которая притворяется пушистым снегом. Анна говорит, что уверена в нем. И мы все дружно делаем вид, что верим в это. Точно так же я делаю вид, что верю Эрику, когда он божится, что не полирует копыта моим дорогим бальзамом для волос.

Но Митт — это локальная заноза. А мне сегодня предстояло тащить бревно из глаза человечества.

Большое собрание по итогам проектов Долины проходило в амфитеатре Эй’Терры. Место потрясающее. Ступени здесь выращены из эмпатического мицелия, который услужливо принимает форму твоего тела, стоит на него сесть. Если ты напряжен, мицелий становится чуть плотнее, поддерживая спину. Если расслаблен — обволакивает мягким бархатом. В воздухе пахло свежестью и тем специфическим электрическим напряжением, которое всегда возникает, когда в одном месте собирается слишком много людей, умеющих силой мысли гнуть вилки.

Мне предстояло выступить перед всей Эй`Террой. Во-первых, я терпеть не могу публичных выступлений. Моего самообладания хватает только на то, чтобы оттарабанить речь, не почесав при этом носа и не облокотиться мимо кафедры.

Во-вторых, я не была уверена, что сейчас стоит вываливать на всех наши замыслы. Они не были даже на этапе чертежей. Мы их только нащупывали. Но Анна настаивала. Ей нужен был коллективный штурм. Меня смущало количество посвященных, но Анна поклялась, что люди в Эйдосе, хоть и не ангелы, попали сюда не зря. Мир за пределами Долины обошелся с ними паршиво, и возвращаться им некуда.

Итак, я вышла вперед. Базиль, увязавшийся за мной, плюхнулся у моих ног и громко, с чувством вздохнул, всем своим видом показывая, что революции революциями, а время обеда близится. Амфитеатр накрыла акустическая крышка непроницаемости. У меня на мгновение заложило уши. Я обвела взглядом гениальнейшие умы и набрала в грудь побольше воздуха.

— Доброе утро, архитекторы смыслов, — начала я, и акустика амфитеатра послушно разнесла мой голос, не исказив ни единой ноты. — Мы говорили о новых моделях. О том, как изменить мир, не превратив его при этом в радиоактивную пепельницу. Я обещала вам план. И он у меня есть. Спойлер: он звучит как абсолютное безумие.

Я прошлась вдоль первых рядов, собирая заинтригованные взгляды.

— Давайте честно. Базовые потребности человека просты, как лопата: безопасность, еда, крыша над головой. Это должно выдаваться по факту рождения. Как пупок. Всё. Остальное накрутили сверху, чтобы было чем оправдать ипотеку и восьмичасовой рабочий день.

Я развела руки.

— Посмотрите на Эйдос. Мы выращиваем дома из грибов и получаем энергию из пустоты. Мы обеспечиваем себя едой и всем необходимым. Мы живем тут полной, счастливой жизнью. Почему? Потому что мы выкинули из уравнения дефицит. Мы перестали соревноваться за печеньки.

Я усмехнулась, вспомнив утренний инцидент на кухне.

— Квантовые технологии давно уже не киберсказки. Но запустить квантовый интернет в мире шумные так и не решились. Вы знаете почему. Испугались. Они поняли, что абсолютная связность убьет границы. А если убить границы, где прикажете ставить шлагбаум и собирать налоги? Они построили гипердвигатель, но заперли его в гараже, потому что к нему не крепится кассовый аппарат! Кто-то побоялся выпустить контроль, кто-то затрясся над утечками данных. Гениальнейшее открытие Вселенной засунули на дальнюю полку ради сохранения кресла мэра.

Я подмигнула Аве, сидевшей в третьем ряду. Она едва заметно улыбнулась.

— Но у нас есть Q-net. У нас есть нан — искин, который с грацией бога регулирует как производственные, так и социальные процессы и не требует откатов. У нас есть всё. Нужно только взять нашу уютную песочницу и натянуть её на весь глобус.

Я щелкнула пальцами по комму на запястье, нажимая «опубликовать». Рядом со мной в воздухе вспыхнула голографическая схема.

— Мне это видится так. Небольшие экономические зоны, способные себя прокормить. Излишки меняются через сеть на то, чего не хватает. Никаких банковских комиссий за перевод воздуха из одной трубы в другую. Я не претендую на идеальность модели и решений. Моя моделька сейчас крутится в ваших коммах. Вы — светлые умы. Рвите её, перекраивайте, дополняйте. Потом отберем лучшее для тестирования.

Я выдержала паузу, позволяя тишине повиснуть в воздухе.

— И главное. Мы отсекаем вековой мусор. Поклонение золотому тельцу, большой спорт, финансовые биржи и высокую моду. Всё это бессмысленное перекладывание блестящих фантиков, которое разжигает бездумное потребление и заставляет людей покупать пятый тостер ради функции подогрева эго.

В зале загудели.

— Конечно, — я слегка повысила голос — нам придется найти этому замену. Что-то красивое, полезное и доброе. И чтобы никто при этом не плакал от нехватки статусного майонеза.

Посыпались вопросы. Амфитеатр мгновенно превратился в научный базар. Я как могла отбивала подачи, пыталась донести свою точку зрения и рассмотреть чужую. Как и следовало ожидать, их научная лексика начала завязывать мой мозг в морской узел. Народ увлеченно вертел модель в вирт-экранах, жарко спорил, и я поняла, что лодку от берега я наконец то оттолкнула. Моя моделька обрастала новыми связями и списками возможных решений.

Анна объявила перерыв и я отвела Базиля домой. Вечерело, в кустах зашуршали лесные жители. Базиль всегда слишком радовался перспективам обзавестись новым другом. И я одинаково опасалась как новых зверьков у нас на ужине так и расцарапанной какой-то сердобольной мамашей-енотихи наглой рыжей морды своего неугомонного пса.

Через час все опять собрались в амфитеатре и расселись по своим местам.

— Господа! Я хочу добавить совсем немного.

Я выдержала мхатовскую паузу. У Нормана дернулся глаз.

— Мы отменяем государства, — спокойно произнесла я. — И упраздняем деньги

Поиски абсолютного нуля

мы отменили государства

и деньги выбросили в пруд

теперь сидим едим варенье

и сеем клевер и уют

Тишина, рухнувшая на амфитеатр, была такой плотной, что ее можно было нарезать ломтиками и подавать к чаю. Чехов открыл рот. Удильщик удивленно поднял бровь. Анна даже не моргнула — она знала, кого пригрела на груди.

— Позвольте объяснить, — я сунула руки в карманы. — Что производят деньги? Что производят правительства? Ни-че-го. Ни калорий, ни киловатт, ни красоты. Производители благ — это природа и человеческие руки. Правительства и деньги возникли тысячелетия назад как инструменты координации. Как записная книжка, чтобы помнить, кто кому должен мешок зерна. Но смысл исказился. Записная книжка ожила, отрастила зубы и сожрала своих хозяев. Правительства присвоили себе право на землю, а деньги из инструмента обмена превратились в единственный смысл человеческой жизни. Мы живем в мире, где кусок резаной бумаги имеет больше прав на существование, чем живой человек.

Амфитеатр загудел. Норман вскочил с места..

— Но рынки…

— Рынки — это пузыри из страха и жадности, Норман, — парировала я, не повышая голоса. — Если отделить государства от территорий, они исчезнут. Территория останется. Реки, заводы, пекарни и серверные фермы никуда не денутся. Исчезнет лишь абстракция, заставляющая людей ненавидеть друг друга из-за линий, нарисованных на карте. Когда то церковь отделили от государства. И отличненько выжили.

Небольшие сообщества с помощью нана вполне справятся с регуляцией человеческих ресурсов и распределением товаров.

Не задавайтесь целью поставить с ног на голову весь мир за один день. Первоочередная задача накормить и обеспечить кровом. Мы разберем человейники. Эти бетонные мешки, где люди сходят с ума от скуки и стресса. Мы обеспечим каждого человека правом на еду и жилье просто по факту рождения. Никто не должен доказывать свое право на существование, конкурируя за кусок хлеба с алгоритмами биржи.

Тарелок и штанов хватит всем еще на годы вперед. За это время начнем налаживать небольшие производства. Чистые, экологичные. Никаких мировых конгломератов. Минимум ископаемых. Никакой нефти и газа.

Мир будет спасен в тот день, когда люди будут платить за курсы йоги, кулинарии, чего угодно, но не за новый телевизор или мобильный телефон, чтобы получить три дополнительные функции, которые им не нужны. Мир будет спасен в тот день, когда люди начнут потреблять сезонные местные продукты, а не совершать четыре витка вокруг планеты, чтобы добавить новый ингредиент во фруктовый йогурт.

Мир будет спасен, когда людям позволят одеваться, как они хотят, а не станут навязывать моду, которая на следующий год покажется всем смешной! А амазонские леса будут спасены в тот день, когда людям перестанут вбивать в голову, что они станут сильными и мужественными, если будут каждый день есть мясо кастрированных животных.

Абсурд, возведенный в абсолют и продаваемый по акции в супермаркетах.

Мы не просто ломаем старую систему. Ломать — удел подростков и политиков. Мы аккуратно извлекаем стержень, на котором держится весь этот цирк. Q-net станет новой нервной системой планеты. Без банков. Без правительств. Инструмент, который позволит напрямую связывать тех, кто создает, с теми, кто нуждается.

Иван, до этого хранивший монументальное молчание, чуть наклонился вперед. Деревянная скамья под ним жалобно скрипнула.

— Люди привыкли к цепям, Елена. Если снять их слишком быстро, они попытаются задушить ими друг друга.

Его глубокий голос прокатился по амфитеатру, как отдаленный гром. В этом и была вся суть. Исполин был прав.

— Поэтому мы не будем их снимать, Иван. Мы сделаем так, что цепи растворятся сами, — ответила я, глядя в его умные, бесконечно древние глаза. — Мы не выйдем на площади с флагами. В день ноль мы запустим Q-net на полную мощность и подменим ей мировую сеть. Деньги превратятся в то, чем они и должны быть — в математическую фикцию, не имеющую власти над реальными вещами. Мы переведем человечество на рейре — рейтинг репутации. Без денег правительство ничто. Все вредоносные системы обрушаться сами, если за них не будут платить.

Амфитеатр молчал. Это была тишина не шока, а осмысления. То, что предлагала я, было вторжением в святая святых человеческой глупости.

Знаешь, читатель, в этот момент я чувствовала себя хирургом, который собирается вырезать аппендицит с помощью бензопилы. И страшно, и шансов на успех маловато, но оставлять пациента гнить дальше — преступление.

Мы долго спорили. Норман чертил в воздухе светящиеся графики, которые сами же потом и лопались от нестыковок в новой парадигме. Удильщик предлагал элегантные схемы захвата банковских серверов через океанические дата-центры. Ава сидела с закрытыми глазами, мысленно прощупывая маршруты обхода правительственных файрволов.

Собрание закончилось стихийно. Мы не приняли резолюций. Инсофы не голосуют поднятием рук, они просто начинают действовать в одном векторе, если вектор правильный.

Когда я вышла из амфитеатра, солнце уже цеплялось за верхушки гор Рувель, окрашивая их в нежный, акварельный персиковый цвет. Вечерний Эйдос пах свежескошенной травой, нагретым камнем и абсолютным покоем.

Я шла домой и чувствовала ту звенящую, опустошающую легкость, которая бывает только после того, как ты окончательно сжег за собой все мосты и понял, что на другом берегу, в общем-то, тоже неплохо кормят. Я не знала, сработает ли наш план. Мир — это огромная, неповоротливая машина, которая привыкла ехать по костям. Но мы хотя бы попытаемся засунуть ей в двигатель квантовый лом.

В гранже было тихо. Почти идиллически.

Эрик ждал меня посреди гостиной. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, а у его копыт лежала распечатанная пачка собачьих галет. Базиль лежал неподалеку, положив тяжелую лобастую голову на лапы, и делал вид, что спит, хотя его левое ухо работало как радар.

— Елена, — произнес Эрик своим невозмутимым голосом, в котором, клянусь, слышались нотки философского смирения. — Я проанализировал твою утреннюю концепцию глобального мироустройства. Я экстраполировал ее на микрокосм нашей гостиной и пришел к неутешительному выводу.

— И к какому же? — я скинула туфли и с наслаждением плюхнулась на диван.

— В мире без иерархии, принуждения и искусственного дефицита, мой налог на виляние хвостом абсолютно неконституционен. Более того, он энергозатратен и вызывает ненужную энтропию в виде несанкционированного обгрызания проводов. Я капитулировал перед хаосом.

Он указал манипулятором на галету.

— Я вернул Базилю безусловный базовый доход в виде неограниченного доступа к углеводам. В обмен он аннулировал угрозу моей зарядной станции. Считаю это безоговорочным торжеством бархатной дипломатии и крахом монетаризма в отдельно взятом гранже.

Я рассмеялась. Базиль, поняв, что амнистия подтверждена высшим руководством, тут же подскочил, виляя всем задом, и плюхнул тяжелую морду мне на колени. Из зеркала над камином одобрительно подмигнула Инесс, поправляя несуществующую прическу.

Понимаешь, читатель? Если даже андроид, чьи мозги прошиты строгими алгоритмами контроля, способен понять, что любовь и сытость работают эффективнее налогов, то у человечества тоже есть шанс.

Как говорят мудрые китайцы: хижина, где смеются, богаче дворца, где скучают. Мы собирались превратить всю планету в такую гигантскую, уютную хижину. Без заборов, без кредиток и без дурацких правил, придуманных от страха. Нам предстоял величайший взлом в истории Вселенной, и, черт возьми, мы планировали сделать это до возмутительного красиво.

Абсолютный ноль — это не смерть системы. Это точка, с которой начинается сверхпроводимость. И мы её нашли. Осталось только рубильник повернуть. Но это уже завтра. А сегодня я буду гладить собаку и пить чай. Потому что даже демиургам нужен отдых.

Социотехническое воображение

я принесла модель вселенной

где нет налогов и долгов

но мозг привычно ищет скидку

на плов

Заваривай чай, читатель. Садись к камину. Если, конечно, твой эмпатический мицелий сегодня в настроении вырастить под тобой удобное кресло. Мой диван, например, с самого утра изображает спартанскую табуретку. Дом чувствует мое напряжение и считает, что расслабляться пока грешно.

Дни летели. Модели строились. Местные умники окончательно оправдали репутацию гениев и теперь прекрасно ваяли модель нового мира без меня. Но оставался один нюанс. Мне нужна была Анна. Я написала ей. Она ответила, что зайдет лично — «отдохнуть от умников». Что бы это не значило.

Утро началось с квантового парадокса на кухне (как окрестил его один местный паникер).

Я спустилась за своим законным ристретто и застала Эрика в позе римского мыслителя. Наш кентадр стоял посреди кухни, держа в манипуляторе погрызанный кусок мягкого сыра. Его оптические сенсоры метались, сканируя пространство вокруг.

Базиль, рыжий и абсолютно неквантовый пес, сидел рядом и неврно потявкивал, всем своим видом показывая, что он то прекрасно знает выход из любого тупика науки.

— Эрик, — я осторожно обогнула дуэт. — Что мы ищем? Смысл жизни, вчерашний день?

— Я фиксирую локальную флуктуацию поля Хиггса, — замогильным голосом сообщил кентадр. — Кусок сыра подвергся дематериализации на молекулярном уровне. Согласно моим расчетам, в доме открылась микроскопическая черная дыра.

— Эх, молодежь. Поколение, не знавшее коммуналок, — я ткнула кнопку на кофеварке. — Эрик, это мышь. Обычная, наглая, биологическая мышь. Она добралась до сыра.

— Исключено, — Эрик даже не повернул головы. — Моя система поддерживает девятый уровень био стерильности. Вероятность возникновения грызунов равна нулю. Сыр аннигилировался в результате пространственного сдвига.

В этот момент «пространственный сдвиг» пискнул, выкатился из-под шкафа, нагло посмотрел на Эрика бусинками глаз и юркнул за тумбу. Базиль гавкнул и бросился следом, по пути снеся табуретку.

— Флуктуация обладает зачатками кинетической агрессии, — невозмутимо констатировал андроид, продолжая пялиться в пустоту. Он в упор не видел мышь. Его протоколы не предполагали её существования, и сканеры просто не определяли её.

Я вздохнула, отхлебнула горячий, крепкий кофе и поняла, что Вселенная в очередной раз подкинула мне метафору.

В дверь коротко и требовательно постучали. На пороге возникла Анна. Хозяйка Эйдоса сияла, излучая абсолютную уверенность в завтрашнем дне.

Как человек инфантильный, я втайне немного завидовала таким людям (белой, читатель, абсолютно белой завистью). Рядом с такими людьми, правда строго дозированно, у меня тоже где-то сзади начинали крутиться дополнительные малоиспользуемые моторчики. Если бы мне и Анне взбрело в голову сдвинуть гору, она бы обежала её трижды и нашла идеальную точку опоры по Архимеду. А я бы села у подножия и меланхолично копала столовой ложкой. Пока не позвали бы обедать.

Итак, Анна скинула свой плащ и плюхнулась на диван. Диван под ней мгновенно стал плотным и уважительным.

— Детка, мы мчимся на всех парах, — Анна скрестила руки на груди. — План с Qnet гениален. Инсофы калибруют сеть. Ава дырявит сервера мировых банков. Что тебя гложет?

— Люди, Анна. Восемь миллиардов шумных, дерганых, влюбленных в свои ипотеки людей. Что будет, когда завтра утром они проснутся, а на их счетах вместо долларов — пустота и какая-то там «репутация»? Они не пойдут обниматься. Они пойдут грабить супермаркеты.

Это и был Пункт Ноль. Важнее квантовых резонаторов. Важнее серверов в Антарктиде.

— Они ничего не поймут, Анна. Знаешь почему? Невозможно увидеть то, о чем не имеешь ни малейшего понятия.

Анна приподняла бровь. Я отставила чашку.

— Взлом серверов — это финал. Сначала нам нужно взломать умы. Внедрить модель новой жизни. Загрузить их социотехническое воображение, — я подалась вперед. — Инновации не падают с потолка. Они растут из коллективных баек о будущем. Сначала идея живет в дурацких комиксах. Потом переползает в политические доклады. И только потом материализуется в металле или законах.

Я махнула рукой в сторону окна.

— Вспомни старое кино. Прежде чем мэрия профинансирует робота-полицейского, общество должно мысленно освободить для него парковочное место. Фильмы вроде «Робокопа» или «Терминатора» — это сказки. Подростковая жвачка. Но они дают людям словарь! Заполняют пустоты в воображении. Когда реальная железяка с пулеметом выйдет патрулировать улицу, люди ее узнают. Скажут: «О, мы это видели». Она покажется им неизбежностью, а не кошмаром.

— Ты предлагаешь написать пару бульварных романов?

— Мозг — это не зеркало, Анна. Это жесткий, параноидально настроенный фильтр. Он работает на прогнозах. Если событие не вписывается в наши ожидания, мозг его стирает. Сознательно игнорирует. Даже если оно спляшет румбу прямо у нас на переносице. То, что мы готовы увидеть, жестко диктует то, что мы в принципе способны заметить!

Я кивнула на Эрика. Андроид продолжал буравить стену, вычисляя массу черной дыры.

— Эксперимент с гориллой помнишь? Студентам показывают видео: две команды пасуют баскетбольные мячи. Задача — посчитать пасы. На середине ролика в кадр неспешно вываливается человек в костюме гориллы. Бьет себя кулаками в грудь и уходит. Девять секунд на экране. Горилла огромная и черная, как налоговая задолженность. Знаешь, сколько людей её замечают?

— Половина?

— Единицы! Горилла не вписывается в задачу. Мозг занят мячами и фильтрует примата как информационный шум. Студенты потом с пеной у рта доказывали, что видео подменили!

Я подошла к окну. Солнце лениво пробивалось сквозь свинцовые тучи.

— Мир сейчас только и делает, что считает пасы. Эти мячи — деньги, кредиты, налоги, лайки. Вся жизнь человечества — это удержание мяча. Если мы завтра дернем рубильник и выдадим им утопию, где еда растет сама, а дома дышат эмпатией... Это будет горилла. Огромная, лохматая горилла. И мозг её отфильтрует. Люди увидят не свободу, а крушение системы. Отсутствие ноликов на счету вызовет у них животный ужас. Без подготовки наша утопия — это апокалипсис.

Анна молчала. Ее пальцы машинально гладили обивку дивана.

— Это фундаментальная слепота, — я вернулась в кресло. — Даже ученые в упор не видят данные, если те ломают им привычную картину. Нет теории, чтобы объяснить факт? Факт объявляется шумом и летит в ведро. Эй’Терра оцифровала и приручила намерение, алгоритмизировала убеждения. А остальной мир не может этого даже вообразить. И потому в упор не замечает.

— Предлагаешь сделать искусство пробиркой? — голос Анны стал глубоким, как океан.

— Именно. Книги, фильмы, игры — это строительные леса для будущего. Тот самый спекулятивный контекст. Фантастика позволяет мозгу повесить на дикую идею ярлык «потенциально возможно». Сказка сама по себе мир не меняет. Но она работает как обезболивающее. Смягчает удар реальности по затылку.

С кухни громыхнуло. Эрик, устав ждать, пока черная дыра поглотит холодильник, перешел к превентивным мерам. Он вооружился шваброй. Обезумевшим Дон Кихотом кентавр лупил по абсолютно пустым углам. Мышь, возмущенно пискнув, пробежала прямо по его копыту.

Эрик даже не моргнул.

— Аномалия расширяется, — доложил он, героически глядя в потолок. — Рекомендую эвакуацию.

Я закатила глаза и повернулась к зеркалу над камином.

— Инесс!

Поверхность пошла рябью. Мое виртуальное альтер-эго задумчиво подпиливало цифровые ногти цифровой пилочкой.

— Внимаю, о великая разрушительница устоев.

— Сделай милость. Покопайся в протоколах Эрика. Найди раздел типа «Ожидаемая реальность гранжа». И впиши туда: «Мышь домашняя, обыкновенная, одна штука. Статус: органическая погрешность».

Инесс театрально вздохнула. В её глазах пронесся бегущий код.

— Готово. Примитивно, но исполнено.

В ту же секунду Эрик замер. Швабра выпала из его рук и с глухим стуком ударилась о пол. Андроид медленно опустил голову и уставился на мышь. Та флегматично доедала крошку сыра прямо возле его копыта.

Окуляры кентавра сузились.

— Несанкционированный биологический объект, — протокольно произнес Эрик. От мистического трепета не осталось и следа. — Грызун. Какая вопиющая антисанитария.

Двумя пальцами манипулятора он брезгливо подхватил мышь за шкирку. Грызун повис, уютно сложив лапки на отъевшемся пузике.

— Я произведу депортацию данного субъекта в пределы дикого ландшафта, — отчеканил Эрик и, цокая копытами, пошел к двери. Базиль зевнул и рухнул спать. Добыча, переставшая быть квантовой аномалией, его больше не интересовала.

Я повернулась к Анне и развела руками.

— Видишь? Я просто загрузила мышь в его концептуальную рамку. И он перестал спасать галактику, начав решать бытовую проблему. Нам нужно сделать то же самое. Загрузить человечеству в головы мышь свободы от денег.

Анна медленно кивнула. В ее глазах загорелся тот самый свет, с которым она обычно выигрывала войны.

— Социотехническое воображение. Поняла. Подключим творческую часть комьюнити инсофов. Запускаем вирусные идеи о мире, где статус не меряют золотом, а еда доступна по праву рождения. Сначала это будет дерзкая фантастика. Потом — философия. И наконец — неизбежность.

Я посмотрела в окно. Солнце окончательно пробило тучи, подсветив мокрые ветви в саду.

— Пусть они сгенерируют тысячи историй. Затопят ими сеть. Мы создадим людям воспоминания о будущем.

Когда Анна ушла, я осталась у окна. В саду Эрик прочитал мыши какую то лекцию, прежде чем вышвырнуть ее в кусты барбариса. Базиль пускал слюни на ковер. Инесс в зеркале примеряла новую виртуальную шляпку.

Обычный, в меру сумасшедший день в Атараксии.

Знаешь, читатель, врут те, кто говорит, что спасать мир — это тяжелая работа, полная пафоса и жертв. Спасать мир — это сидеть на кухне с остывшим кофе, смотреть, как твой пылесос ругается с грызуном, и сочинять сказки, в которые завтра поверит планета.

Мы не можем просто вырвать людей из их матрицы. Но мы можем нарисовать на стене дверь и написать сверху: «Выход в счастливую жизнь тут». А уж повернуть ручку они должны сами.

Я допила кофе, открыла ноутбук и создала новый файл. Название легло на экран само собой: «Протокол: Безумный Шляпник. Том первый».

Пора было писать наше будущее. И желательно — с хорошим чувством юмора. Иначе до наступления сингулярности мы все тут просто вымрем от скуки.

Векторы паники

модель теряет равновесье

баланс ложится на бочок

на минус рухнул индекс счастья

и вектор паники растет

Последнее время моя реальность вела себя так, будто ее собирали по инструкции к китайскому пылесосу, переведенной с мандаринского на эльфийский. Я шла на кухню за куском Скола, а обнаруживала себя в гардеробной. В руках — ноутбук, в голове — звенящая пустота и ни единой догадки, зачем я здесь.

Сначала я примеривалась списать это на возраст, фазы луны, магнитные бури или громогласный храп Базиля по ночам. Девяносто лет — все ж солидный пробег для оперативной памяти. Потом свалила всё на побочные эффекты от Ивановых техник. Понимаешь, читатель, когда ты каждый день учишься лепить реальность силой мысли, перекраивать вероятности и гнуть ложки одним лишь раздражением, твой мозг начинает иногда путать домашние папки. Менять физику пространства — это тебе не укроп по линейке высаживать. Сознание, которое только что жонглировало бозонами, впадает в кому перед выбором между режимами стирки «хлопок» и «деликатная». Но больше всего беспокоили странные ощущения. Накатят из ниоткуда, постоят над душой — и растворятся, не попрощавшись.

Дождь за окном не шел. Он отбывал трудовую повинность. Мелкий, серый и унылый, пахнущий отсыревшей хвоей и мокрым собачьим брюхом.

Но для самого собачьего брюха концепции «плохая погода» не существовало в принципе. Даже если бы при выходе из дома нас унесло ураганом, Базиль остался бы доволен. Большая прогулка! Далеко, ветрено и в компании летающих коровок! Я со вздохом упаковала свое нежное тельце в непромокаемый плащ, натянула сапоги и потащилась на славную, веселую и невероятно полезную прогулку на свежем воздухе.

Базиль выкатился на крыльцо торпедой. Набрал крейсерскую скорость и попер напролом, рассекая грязь на два пенящихся гребня. Я брела следом, меланхолично размышляя, что в дождь гравитация всегда прибавляет в весе.

На повороте к оранжерее, прямо посреди лужи, стоял Норман.

Наш штатный гений, умеющий в уме рассчитать траекторию падения метеорита, сейчас напоминал промокшего ворона с суицидальными наклонностями. Над ним висел силовой зонт — портативное поле, отталкивающее капли. Зонт барахлил, периодически сплевывая порции ледяной воды Норману за воротник. Ученый этого не замечал. Он смотрел в экзистенциальную пустоту.

— Норман? — я подошла ближе.

Базиль тут же радостно отряхнулся. Законы баллистики безошибочно направили половину лужи на брюки изобретателя.

— Решил возглавить клуб любителей артрита?

Норман вздрогнул. Сфокусировал взгляд на мне, потом на собаке, потом на живописных пятнах грязи.

— А-а. Елена. Здравствуй. Я... провожу стимуляцию нейрогенеза. То есть гуляю. Пытаюсь дефрагментировать мыслительный процесс.

— И как дефрагментируется?

— Плохо, — Норман вздохнул с такой тяжестью, что силовой зонт над ним мигнул и окатил нас обоих щедрым водопадом. — Я завидую тебе, Елена. Твоей... безответственной изобретательности.

Я скромно потупилась. Всегда приятно, когда твою безответственность признают на академическом уровне.

— Вы, писатели, просто придумываете. Накидываете концепции. «А давайте у нас будут летать дома!», «А давайте отменим деньги!». А нам, физикам, потом нужно впихнуть вашу лирику в жесткие рамки термодинамики. Вы нарисовали мир без дефицита. А я вторую неделю пытаюсь рассчитать формулу, по которой человек в этом мире не превратится в амебу, пожирающую джуст на диване! У тебя ни рамок, ни ограничений. И ты пришла и придумала то, над чем мы корпели десяток лет.

Он был мокрый, трогательный и абсолютно правый.

— Норман, дорогой мой, — я мягко похлопала его по сырому плечу. — Да, писатели — это просто отдел галлюцинаций. Мы ставим флажок на горизонте. А вы прокладываете к нему рельсы. Ученым, которые превращают наши фантазии в работающие протоколы — низкий земной поклон. Но без наших безумных идей вы бы до сих пор оптимизировали формулу для колеса телеги. А без ваших изобретений мир бы так и засыпал под сказки на куче сухих листьев. Мы с тобой — единство и борьба противоположностей!

А вот Базиль был счастлив уже потому, что промок и нашел дохлого жука. Он был совершенен.

— Иди сохни, Норман. Ты — наш оплот, даже не сомневайся. Выпей горячего чая.

Вернувшись в свой теплый гранж, я скинула плащ и шагнула в гостиную. Шагнула — и замерла.

Мой любимый, выращенный под анатомию моей ленивой поясницы эмпатический диван выглядел так, словно подхватил острую форму железной ветрянки. Из его мягкой, живой поверхности торчали десятки булавок с разноцветными головками. Полный акупунктурный коллапс.

Я перевела вопросительный взгляд на большое зеркало.

— Чехов! — мстительно сдала виновника Инесс.

Я так и не познакомила вас поближе, читатель. Прошу любить и жаловать: наш милейший профессор Чехов. Это прозвище. Оно прилипло к нему не за любовь к пенсне или вишневым садам, а за гениальное умение упаковывать гигантские массивы данных в короткие, убийственно точные инфографики. Как знаменитый писатель умещал драму в абзац, так наш Чехов мог сжать аналитику глобального кризиса в один наглядный пирог. Маленький, стеснительный, не снимающий виртуальных очков, он непрерывно анализировал всё происходящее.

Я устроилась в кресле (оно поспешно обняло меня, наверное радуясь, что в него ничего не втыкают) и налила горячего чая. Вскоре в гостиную влетел и сам «автор» инсталляции.

— Профессор! Что за вуду с моим диваном? Выньте иголки из мебели, мицелий сейчас подаст на вас жалобу в комитет по правам биоформ.

— Елена! Наконец-то вы вернулись! Это векторы! — Чехов схватил меня за рукав и поволок к истерзанной мебели. — Красные булавки — это социальная тревожность. Желтые — индекс стагнации. Модель равновесия Гаусса заваливается набок пьяным грузчиком! Индекс счастья рухнул, а зависимость от жесткой диктатуры повысилась на тридцать процентов за двое суток!

Я выдохнула и начала методично выдергивать булавки из обивки. Профессор нервно поправил очки, в которых мелькали багровые графики.

— Я прогнал семантический анализ аномалий. Кто-то подмешивает в наши новые алгоритмы фальшивые смыслы.

— Имена, Чехов, — я высыпала горсть булавок на стеклянный стол. — Пароли, явки?

— Понимаете, Елена... — Чехов нависал надо мной, размахивая руками. — Всё это упаковано в такую елейную, бархатную заботу о человечестве, что система безопасности нан-искина глотает это, не жуя! Люди в симуляциях начинают добровольно отказываться от свобод, требуя «сильной руки» и «духовного наставника». Неизвестный ломает им психологию, чтобы потом выгодно продать свои костыли! Если мы запустим эту модель в реальный мир — это будет катастрофа. Мы получим не свободное общество, а глобальную секту!

Я устало опустилась в кресло.

Асир. Ну конечно.

Наш витиеватый коуч. Человек, способный рассуждать о вселенской любви с интонацией прокурора. Асир панически боялся нового мира. Боялся, что когда люди перестанут голодать и дрожать, им больше не понадобятся гуру. Это он методично вшивал в подкорку симуляций идею, что без боли и дефицита общество превратится в ленивую овощную базу. Он генерировал микро-кризисы и подмешивал в тесто нашей утопии дрожжи старого, липкого страха.

Я посмотрела на Чехова. Потом на Базиля, который флегматично вычесывал блоху (или квантовую флуктуацию, тут не разберешь). Потом на многострадальный диван.

Вся эта грандиозная архитектура смыслов, вся квантовая запутанность и великий переход споткнулись о банальное человеческое эго. Асир явно не хотел спасать мир. Он хотел его возглавить.

— Значит так, профессор, — я закинула ногу на ногу и включила тон, который обычно приберегала для Эрика — Прекратить истерику. Паника — это для шумных. Будем лечить этот перекос системно.

— Как?! — Чехов всплеснул руками, его голограмма графиков над столом пошла зловещей багровой рябью.

— Ну, а давайте демократией. Мы уберем монополию на смыслы, — я начала загибать пальцы. — Решения принимаются всеобщим голосованием. Единогласным — пусть учатся договариваться. Еще нам нужен Совет. Не один гуру в белом пальто, а совет трех выборных по рейтингам специалистов. Первый — специалист по обустройству. Отвечает за тепло, стены и трубы. Второй — по производству. Чтобы еда росла, а вещи шились. Третий — по самореализации и творчеству. Чтобы люди не сошли с ума от скуки или непонимания. Никакой политики. Исключительно завхозы мирового масштаба.

— Но они тоже могут ошибаться!

— Могут, — покладисто согласилась я. — Поэтому четвертым, балансирующим голосом с правом вето, будет нан-искин. Наша сеть. Беспристрастный алгоритм, не имеющий ни эго, ни счетов в банке, ни желания повелевать. Если три человека решат впасть в маразм, машина поправит их холодным расчетом. Заложите эту структуру. Вшейте ее в базовый слой нана. Никакой Асир не сможет пробить железобетонную логику завхоза, помноженную на интеллект ИИ.

Чехов беззвучно пожевал губами, переваривая идею.

— Отличненько... — благоговейно прошептал он, глядя сквозь меня. — Архитектура распределенного влияния. Сдержки и противовесы без политического мусора. Это... это может сработать! Сейчас же прогоню это через симулятор! Если мы зададим вектор...

Он схватил со стола булавку и хищно шагнул обратно к моему измученному дивану.

— Стоп! — я вскочила и мягко развернула профессора на сто восемьдесят градусов, придав ему легкое ускорение. — Я думаю вам будет намного удобнее в своей лаборатории.

— Но нужно визуализировать точки бифуркации! — возмутился он, порываясь вернуться к дивану.

— Визуализируйте их на собственном кресле, Чехов, — я ласково, но непреклонно подталкивала его к выходу. — Научный вандализм в этом доме строго лимитирован.

Профессор что-то пробормотал, но сопротивляться перестал. Я выставила его за порог, прямо под непрекращающийся серый дождь, и с облегчением захлопнула дверь.

Тишина. Я прислонилась лбом к прохладной деревянной панели двери.

Старый мир не хотел сдавать позиций. Он цеплялся за краешек чужими страхами, амбициями Асира и сомнениями Нормана. Он пытался доказать, что без кнута человечество не способно оценить пряник.

Я оттолкнулась от двери и пошла на кухню. Пора заваривать свежий чай. Надо продумать серьезный разговор с одним просветленным гуру.

И что-то мне подсказывает, что кому-то из нас этот разговор категорически не понравится.