Цитаты из книги «Под сенью девушек в цвету», страница 27

Она даже спрашивала, в котором часу обедают мои родители, как будто я еще это помнил, как будто я не так уже сильно влюбился и в состоянии был отдать себе отчет, утратил я аппетит или голоден, как будто в опустошенной моей памяти еще хранились образы моих домашних, а в омертвевшем желудке - ощущение обеда.

"Хто здатний жити для самого себе-правда,це мистці,а я давно переконав себе,що ніколи не стану мистцем,-той має жити для себе;отож-бо,дружба-це звільнення від цього обов'язку,самозречення".

"Назви предметів завжди відповідають розумовим уявленням,які не мають нічого спільного з нашими правдивими враженнями і змушують нас з вражень усувати усе,що цього уявлення не стосується".

"Мабуть,нема такого вчинку,зробленого нами в цей час,якого б не хотілося пізніше зректися.Та,навпаки,ми мали б шкодувати,що нам уже бракує тієї спонтанности,яка нами керувала.Згодом ми бачимо речі практичніше,достоту так само,як бачить решта суспільства,але молодість-це єдина пора,коли ми чогось та навчаємося".

"Людина не зовсім щира,коли запевняє,що їй ніколи вже не захочеться бачити коханої,але вона не зовсім щира і коли запевняє,що їй хочеться її бачити".

"Коли ми кохаємо,кохання наше таке велике,що не вміщається в нас геть усе;воно променіє до коханої істоти,натикається на неї,як на заваду,завада перепиняє кохання і відкидає його назад,і ось цей відбитий удар власної нашої жаги ми і йменуємо почуттям коханої,і вона,ця жага,чарує нас дужче,ніж при випроміненні,бо ми вже не тямимо,що вона йде від нас".

"Про те,що таке-то місце Берма зіграла геніально,люди дізнаються через тиждень,із рецензії,або здогадуються миттю,з оплесків у партері.Проте властиве юрмі щире відчуття збивають на манівці безліч помилкових відчуттів,і тому юрба била в долоні здебільшого даремно,до того ж,цей грім оплесків механічно викликався попередніми,-так море,збурене штормом,жене й жене вали,хоча вітер ущух".

Когда маркиз де Норпуа произносил эти слова, он, как и все, при ком я говорил, что Сван — умный человек, что его родные — почтенные биржевые маклеры, что у него прекрасная семья, все еще полагал, что я и о ком-нибудь другом буду с жаром говорить как об умном человеке, об его родных — как о почтенных биржевых маклерах, об его семье — как о прекрасной семье; это был тот момент, когда человек в здравом уме разговаривающий с сумасшедшим, еще не успел заметить что перед ним сумасшедший.

...его слова, что вкус у меня не изменится и что поэтому я найду свое счастье, заронили в мою душу два мучительных сомнения. Первое заключалось в том, что (ведь тогда я смотрел на каждый день как на канун моей еще не распустившейся жизни, которая расцветет только завтра утром) бытие мое уже началось и последующее будет мало чем отличаться от предшествовавшего. Второе сомнение, в сущности лишь по-иному выражавшееся, заключалось в том, что я не нахожусь вне Времени, что я подчинен его законам...

«Оставь, пожалуйста! — воскликнул отец. — Прежде всего, человек должен любить свое дело. Ведь он уже не ребенок. Он прекрасно отдает себе отчет, в чем его призвание; трудно предположить, что вкус у него изменится; он сам понимает, где он найдет свое счастье». Нашел бы я свое счастье или не нашел, свободу выбора, предоставлявшуюся мне отцом, я в тот вечер воспринимал болезненно. Когда отец бывал неожиданно ласков со мной, мне хотелось поцеловать его в румяные щеки, над бородой, и не исполнял я свое желание только из боязни, что это может ему не понравиться. Сегодня, подобно автору, которого пугает мысль, что плоды его воображения, не имевшие в его глазах большой ценности, так как он не отделял их от себя, обязывают издателя выбирать бумагу и шрифт, пожалуй, чересчур для них красивые, я задавал себе вопрос, выйдет ли что-нибудь из моей страсти к сочинительству и не напрасно ли так много делает для меня отец. А его слова, что вкус у меня не изменится и что поэтому я найду свое счастье, заронили в мою душу два мучительных сомнения. Первое заключалось в том, что (ведь тогда я смотрел на каждый день как на канун моей еще не распустившейся жизни, которая расцветет только завтра утром) бытие мое уже началось и последующее будет мало чем отличаться от предшествовавшего. Второе сомнение, в сущности лишь по-иному выражавшееся, заключалось в том, что я не нахожусь вне Времени, что я подчинен его законам, так же как герои романов, которые именно поэтому наводили на меня такую тоску, когда я читал про них в Комбре, сидя в шалашике из ивовых прутьев. Теоретически мы знаем, что земля вертится, но на практике мы этого не замечаем; почва, по которой мы ступаем, представляется нам неподвижной, и мы чувствуем себя уверенно. Так же обстоит и со Временем. И чтобы дать почувствовать его бег, романисты, бешено ускоряя движение часовой стрелки, заставляют читателя в течение двух минут перескакивать через десять, через двадцать, через тридцать лет. В начале страницы мы расстаемся с полным надежд любовником, а в конце следующей мы вновь встречаемся с ним, когда он, восьмидесятилетний, все позабывший старик, через силу совершает свою ежедневную прогулку по двору богадельни и плохо понимает, о чем его спрашивают. Сказав обо мне: «Он уже не ребенок, его вкус не изменится», и так далее, отец внезапно показал меня самому себе во Времени, и мне стало так тоскливо, как будто я — хотя еще и не впавший в детство обитатель богадельни, но, во всяком случае, герой, о котором автор равнодушным тоном, — а равнодушный тон есть самый безжалостный тон, — сообщает в конце книги: «Из деревни он выезжал все реже и реже. В конце концов он поселился там навсегда», и так далее.