Цитаты из книги «Под сенью девушек в цвету», страница 26

Все это я продумал, но не говорил ей; она бы вообразила, что я делаю вид, будто, так долго с ней не встречаясь, в конце концов разлюбил ее, - делаю вид, только чтобы она как можно скорее пригласила меня к себе. Пока что, желая облегчить себе разлуку, я (чтобы Жильберта поняла, что, вопреки моим уверениям, я по собственному желанию, а не из-за какой-либо помехи, не по состоянию здоровья, лишаю себя встреч с ней) всякий раз, когда мне было точно известно, что Жильберты не будет дома, что ей нужно куда-то идти с

подругой и к обеду она не вернется, шел к г-же Сван (теперь она снова стала для меня той, какою была во времена, когда мне было так трудно видеться с ее дочерью и когда, если Жильберта не приходила на Елисейские поля, я гулял по Аллее акаций). Я надеялся услышать что-нибудь о Жильберте и был уверен, что и она услышит обо мне и поймет, что она мне не дорога. И я еще склонен был думать, как все, с кем случалось несчастье, что моя горькая доля могла бы быть хуже. Я убеждал себя, что двери дома Жильберты для меня открыты, но я и так уже не пользуюсь широко этим правом, а когда почувствую, что мне невыносимо тяжело там бывать, то в любой момент прекращу эту пытку. Мое горе

оттягивалось со дня на день. Впрочем, и это еще громко сказано. Сколько раз в течение одного часа (но теперь уже без тоски ожидания, обволакивавшей меня в первые недели после нашей ссоры, когда я еще не решался снова начать бывать у Сванов) я читал себе письмо, которое Жильберта когда-нибудь мне пришлет, а может быть, даже принесет сама! Постоянное упоение воображаемым счастьем помогало мне переносить разрушение счастья подлинного. Чувство безнадежности, испытываемое нами, когда мы думаем о женщинах, которые нас не любят, или о "без вести пропавших", не мешает нам чего-то ждать. Мы все время начеку, настороже; сын ушел в море, в опасное плавание, а мать каждую минуту, даже много времени спустя после того, как она узнала наверное, что

он погиб, представляет себе, что он чудом спасся, что он невредим и вот сейчас войдет. И это ожидание, в зависимости от силы памяти и от сопротивляемости организма, помогает ей с годами привыкнуть к мысли, что ее сына нет в живых, помогает в конце концов забыть о нем и выжить - или убивает ее.

Я все же пришел к этому приятию, и тогда я понял, что оно должно быть

окончательным, и навсегда отказался от Жильберты, - отказался ради моей

любви к ней, главным же образом потому, что не хотел, чтобы у нее остались

презрительные воспоминания обо мне. Я даже, - чтобы она не думала, что я

испытываю нечто вроде любовной досады, - часто потом соглашался прийти на

свидания, которые она мне назначала, но в последнюю минуту, как я поступил

бы со всяким, кого мне бы не хотелось видеть, писал ей, что, к моему

большому огорчению, прийти не могу. Эти сожаления, обычно выражаемые людям,

к которым мы равнодушны, должны были, как мне казалось, служить еще более

явным доказательством моего равнодушия к Жильберте, чем деланно равнодушный

тон, каким мы говорим только с любимой. Если бы не столько мои слова,

сколько без конца повторяемые действия убедили ее, что меня к ней не тянет,

тогда, быть может, ее потянуло бы ко мне. Увы! То были тщетные усилия: не

видя Жильберты, добиваться того, чтобы ее потянуло ко мне, это значит

потерять ее навсегда: во-первых, потому, что, когда ее снова потянет ко мне,

то не в моих интересах, если только я хочу, чтобы эта тяга не прекращалась,

сразу сдаваться; притом, самое тяжелое для меня время тогда уже пройдет; она

была мне необходима сейчас, и мне хотелось предупредить ее, что когда мы с

ней увидимся вновь, то она успокоит боль, которая и так уже утихнет -

настолько, что это успокоение не послужит, как послужило бы сейчас,

прекратив мои страдания, поводом для капитуляции, для примирения, для новых

встреч. Когда же, некоторое время спустя, я смогу наконец безболезненно

поговорить с Жильбертой начистоту, - такой сильной станет ее тяга ко мне, а

моя к ней, - это явится знаком того, что моя тяга не выдержала долгой

разлуки, и ее уже нет; знаком того, что я стал равнодушен к Жильберте.

Не получив от Жильберты письма в тот же вечер, я объяснил это ее

невнимательностью, ее занятостью, я не сомневался, что мне его доставят с

утренней почтой. Я с сильно бьющимся сердцем ждал его каждое утро, но когда

получались письма от кого угодно, только не от Жильберты, а то и вовсе не

было писем, - и это был еще не худший случай: при виде доказательств

дружеских чувств, испытываемых другими людьми, я еще тяжелее переживал ее

безразличие, - волнение сменялось упадком сил. Теперь я возлагал надежды на

дневную почту. Я не решался выходить из дому даже в промежутки между

разносками почты - ведь Жильберта могла послать письмо и не по почте.

Наконец наступило время, когда уже не могли прийти ни почтальон, ни

посыльный от Сванов, надо было возлагать надежды на то, что следующее утро

принесет успокоение; так, убеждая себя, что мои мучения долго не продлятся,

я, в сущности, все время их растравлял. Боль, пожалуй, была одинаково

сильная, но, в отличие от давнишней, однообразно длившей первоначальное

ощущение, она несколько раз в день возникала вновь, и ощущение боли - боли

чисто физической, вспыхивавшей мгновенно - от беспрестанного повторения

делалось устойчивым; не успевала утихнуть тревога, связанная с ожиданием,

как уже снова надо было ждать; за целый день не было ни одной минуты, когда

бы я не томился, а ведь протомиться один-единственный час - и то тяжело.

Словом, я страдал неизмеримо сильнее, чем в давно прошедшие новогодние

каникулы, потому что на этот раз во мне жило не бесхитростное и простое

приятие страдания, а надежда на то, что я вот-вот перестану страдать.

Если нас опечалил любимый человек, то печаль наша может быть горькой, даже когда она внедряется между заботами, делами и радостями, которые не имеют отношения к этому человеку и от которых наше внимание лишь по временам обращается к нему. Если же такая печаль рождается, — как в случае со мной, — когда счастье видеть любимого человека наполняет все наше существо, то внезапная перемена, происходящая у нас в душе, до сих пор солнечной, безмятежной, спокойной, вызывает у нас страшнейшую бурю, и тут уж мы не можем ручаться, достанет ли у нас сил выдержать ее. В моем сердце бушевала столь свирепая буря, что я пришел домой разбитый, истерзанный, с таким чувством, что смогу перевести дух, только когда вновь проезжу себе дорогу, только когда под каким-нибудь предлогом возвращусь к Жильберте. Но ведь она подумает: «Пришел! Ну, значит, я все могу себе позволить. Чем более несчастным он от меня уйдет, тем более послушным вернется». Моя мысль неодолимо влекла меня к ней, и эти порывы, эти резкие колебания стрелки внутреннего компаса отразились в черновиках моих одно другому противоречивших писем к Жильберте.

"Я слышал от наших общих

друзей, что вы больны. Я очень вам сочувствую. Впрочем, я вам не так уж

сочувствую: я убежден, что у вас есть духовные радости, и, вероятно, они для

вас важнее всего, как для каждого, кто их изведал".

Увы! Я-то знал, что я совсем не такой, что любая, самая высокая мысль

оставляет меня холодным, что я счастлив, когда я просто брожу, счастлив,

если у меня хорошее самочувствие; я - то знал, что жду от жизни чисто

физических наслаждений, знал, как легко было бы мне ни о чем не думать.

Среди своих радостей я не отличал тех, что проистекали из иных, более или

менее глубоких и постоянных источников, а потому, отвечая Берготу, я

подумал, что мне хотелось бы познакомиться c герцогиней Германтской,

хотелось бы почаще ощущать, как в старой податной конторе на Елисейских

полях, сырость, напоминавшую мне Комбре. Ну, а такой жизненный идеал, -

идеал, о котором я не смел заикнуться Берготу, - для духовных радостей места

не оставлял.

- Нет, духовные радости для меня мало что значат, я к ним и не

стремлюсь, я даже не знаю, испытывал ли я их когда-нибудь.

...- я упивался плохим вином восторга публики.

Никогда не следует говорить о себе, ибо вы можете быть уверены, что на этот предмет у вас с любым собеседником будут разные точки зрения.

То, в чем я был уверен, то, что я считал счастьем, — оно-то и принесло мне страдания. В любви счастье — состояние ненормальное, способное мгновенно придать случайности, по-видимому самой что ни на есть простой, всегда могущей возникнуть, огромное значение, какого она на самом деле не имеет. Человек действительно бывает счастлив оттого, что в сердце у него появляется нечто неустойчивое, нечто такое, что он силится удержать навсегда и чего почти не замечает, пока оно не переменит положения. В жизни любовь есть непрерывное мучение, а радость обезвреживает его, ослабляет, оттягивает, но оно в любой момент может стать таким, каким оно было бы давно, если бы чаемое не достигалось, — нестерпимым.

Достигнутое есть лишь толчок для того, чтобы стремиться к большему.

... повторять то, что думают все, является в политике признаком не слабости, а силы.