Читать книгу: «Проклятие безмолвия»

Глава 1

В деревне Зарожье о Савве не говорили вслух. Если кто-то и вспоминал его имя, то шёпотом, глядя через плечо, будто боялся, что стены подслушают. Старики качали головами: «Не зови беду. Он приходит, когда зовут».

А приходил Савва не так, как рассказывают в книжках про вампиров. Он не подкрадывался в плаще, не щёлкал зубами и не впивался в шею. Он просто оказывался рядом — будто тень, которая вдруг стала тяжелее воздуха. И он душил.

Не когтями, не верёвкой, не руками. Он душил тишиной.

Той ночью на мельнице дежурил молодой парень по имени Драган. Он вызвался сам — хотел доказать, что не верит в сказки. Да и деньги были нужны: староста обещал серебряный динар тому, кто просидит на мельнице до рассвета.

Мельница стояла в ущелье, зажатая между двух скал, и река под ней шумела так, что казалось, будто она ругается на всё живое. Внутри пахло сыростью, старым деревом и мукой, которая годами оседала на балках, превращаясь в серую пыль.

Драган зажёг фонарь, сел на ящик у жернова и достал из кармана краюху хлеба. Он нарочно громко хрустел корочкой, будто хотел показать: ему не страшно.

— Тут только я да мыши, — сказал он в темноту и усмехнулся.

И в тот же миг шум реки будто приглушили ватой. Вода продолжала бежать, но звук стал плоским, безжизненным, как эхо в пустой комнате.

Драган замер с куском хлеба в руке.

Тишина была не просто отсутствием шума. Она давила. Она ложилась на плечи, на грудь, на горло — тяжёлая, липкая, как мокрый плащ.

Он хотел встать, хотел подойти к окну и крикнуть в ночь: «Эй, кто там шутит?» Но язык будто прилип к нёбу.

А потом он почувствовал взгляд.

Не сбоку, не из угла — прямо перед собой. Там, где только что была пустота, теперь стоял человек. Или не человек.

Это был Савва.

Высокий, слишком прямой, будто его спина никогда не знала усталости. Лицо бледное, почти серое, а глаза — чёрные, без зрачков, как две дыры в ночи. На плече у него висел старый саван — потрёпанный, в пятнах, будто его много раз снимали и снова накидывали.

Савва не двигался. Он просто стоял и смотрел.

И тишина становилась всё тяжелее.

Драгану вдруг показалось, что воздух в комнате закончился. Он сделал вдох — и ничего не почувствовал. Будто лёгкие наполнились не воздухом, а ватой. Он попытался крикнуть, но из горла вырвался только тихий хрип.

Савва чуть наклонил голову, будто прислушивался к этому хрипу, как к музыке.

— Ты не верил, — произнёс он. Голос был негромким, но звучал сразу отовсюду: из стен, из балок, из самого воздуха. — Ты думал, это сказки для детей.

Драган упёрся руками в ящик, пытаясь встать, но ноги не слушались.

— Я… я не… — прошептал он, но слова рассыпались, не долетев до собственных ушей.

— Ты хотел доказать, — спокойно продолжил Савва, делая один медленный шаг вперёд. — Доказать, что ты смелее других. Что ты не боишься тьмы. Но ты боишься не тьмы, Драган. Ты боишься того, что прячется в тишине.

Драган почувствовал, как невидимая рука сжимает его горло. Не больно — просто крепко, уверенно, будто проверяя, насколько хватит дыхания.

— Пожалуйста… — выдавил он.

Савва наклонился ближе. Его лицо оставалось неподвижным, как маска, но в чёрных глазах будто шевелилась сама ночь.

— Знаешь, почему я не кусаю? — тихо спросил он. — Кровь можно выпить. Её можно пролить. Но страх… страх вкуснее, когда он душит сам. Когда ты понимаешь, что никто не придёт. Что никто не услышит. Что даже река забыла, как шуметь.

Драган закрыл глаза. Ему хотелось, чтобы это оказалось сном. Чтобы он просто задремал на ящике и сейчас проснётся от скрипа половицы.

Но когда он снова открыл глаза, Савва был совсем близко. Так близко, что Драган видел, как на саване шевелится пыль, будто она тоже боится.

Вампир протянул руку — не к горлу, а просто вперёд, будто очерчивая невидимую границу. И в тот же миг тишина стала такой плотной, что Драгану показалось: если он попытается вдохнуть, его рёбра треснут.

Он упал с ящика, ударившись коленями о пол, и потянулся к фонарю. Пальцы скользнули по стеклу, но схватить не смогли.

Фонарь погас.

В темноте стало слышно, как Савва вздыхает — тихо, почти нежно, будто утешая.

— Не сопротивляйся, — сказал он. — Это не продлится долго.

И тут тишина заговорила голосом матери Драгана, той, что умерла, когда он был ребёнком:

— Сынок, не ходи туда. Там, где тихо, живёт зло.

Драган хотел закричать: «Это неправда! Ты не можешь знать!» — но крик застрял где-то между сердцем и горлом.

Савва сделал ещё один шаг.

И в этот момент мельничное колесо внизу скрипнуло — громко, резко, будто кто-то ударил по нему палкой. Звук прорвал тишину, как нож режет ткань.

Савва замер. Его голова чуть повернулась в сторону реки, будто он прислушивался к чему-то, чего не слышал никто другой.

Драган, сам не понимая как, отполз назад, вжался в угол между стеной и ящиком.

Скрип повторился. Потом ещё раз. И ещё.

Савва медленно обернулся к окну. В его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение — или на усталость.

Он снова посмотрел на Драгана. На этот раз в его взгляде не было ни злобы, ни удовольствия — только холодная уверенность.

— Сегодня не твоя ночь, — тихо произнёс он. — Но твоя тишина ещё вернётся ко мне.

Он шагнул к двери, и тень от него растянулась по полу, как чёрная река. А потом он просто исчез — не растаял, не превратился в дым, а будто стёрся из комнаты, как рисунок, смытый дождём.

Тишина осталась. Но теперь она была другой — не глухой, а пустой, как комната после ухода гостя, который слишком долго сидел в углу.

Драган рухнул на пол, хватая воздух ртом, будто учился дышать заново. Его трясло, зубы стучали, а руки дрожали так, что он не мог даже поднести их к лицу.

Когда первые лучи рассвета коснулись мельницы, Драган всё ещё сидел в углу, прижимая колени к груди. Он не слышал, как пришли люди. Не слышал, как они звали его по имени. Он смотрел на пустой порог и шептал одно и то же:

— Он не кусал. Он просто… просто душил.

Глава 2

Драган больше не мог спать в темноте. Стоило комнате погрузиться во мрак, как тишина снова начинала давить на грудь, будто кто-то клал сверху тяжёлый камень. Он зажигал все свечи, какие были, ставил у кровати жестяную лампу, а рядом — кусок старого мельничного жернова, тяжёлый и шершавый: если станет совсем худо, можно сжать его в руках и почувствовать, что ты всё ещё здесь, живой, настоящий.

Через три дня после той ночи староста пришёл к нему сам. Не с расспросами, не с упрёками, а молча сел на лавку, положил на стол потрёпанный кожаный мешочек и сказал только одно: