Читать книгу: «Форма левого ветра»

Ветрового автоматона привезли перед рассветом, когда в низкой мастерской ещё горели ночные лампы, а копоть оседала на потолочных балках чёрной бахромой. Двое артельных грузчиков внесли его на дверном полотне, как несут утопленника: осторожно, но с досадой, потому что вещь тяжёлая, мокрая и чужая.

Автоматон был сделан в форме медного ската. Он лежал на боку, распластав погнутые крылья. Одно парусное крыло было порвано до рёбер, второе вздрагивало от каждого сквозняка. Из трещины в грудной пластине тянуло холодом. Не зимним, не уличным, а таким, какой бывает в пустом колодце: воздух без запаха, но с памятью о глубине.

Марта Лесничая подняла лампу выше.

На пластине ещё держалась печать Егора Клина: клин между двумя завитками ветра. Печать почернела от солёной воды. Под ней мелко дрожали медные рёбра, и в этой дрожи Марта узнала не обычную поломку, а попытку удержать форму.

— В журнал записали? — спросила она у старшего грузчика.

Тот вытер ладонь о мокрый рукав. От него пахло пенькой, рыбьим жиром и ночным страхом, который человек пытается выдать за усталость.

— Записали, что изделие цеха Клина сорвалось с третьего причального крана. Остальное к смотрителю. Нам сказали доставить и не болтать.

— Кто сказал?

— Артельный десятник. А ты, девка, чинить будешь или допрашивать?

Марта промолчала. Она не имела права допрашивать. У неё не было печати, только набор тонких ключей, три собственноручно переплетённых щупа для ветровых жил и долг в цеховой книге, занимавший две строки плотным почерком смотрителя.

Долг за обучение. Долг за жильё над мастерской. Долг за инструменты, которые ей выдавали каждое утро и забирали на ночь, будто руки Марты тоже были имуществом цеха.

Грузчики ушли, оставив на полу лужу с волокнами пеньки. За дверью гудели канаты: город просыпался, и крыши Сырого Венца отвечали ветру короткими деревянными стонами.

Марта опустилась рядом с медным скатом. В наряде на поставку он значился как «Прибойный помощник номер семь». Богатые заказчики любили длинные названия, чтобы вещь казалась послушнее.

— Номер семь, — сказала она, проверяя замки пластины. — Я открою грудную раму. Если сердечник цел, ты ещё полетаешь.

Крыло дрогнуло. Из трещины вышел сухой шорох, похожий на звук, с каким кожа мехов расправляется после долгого сжатия.

— Марточка, не доставай свет.

Ключ выпал у неё из пальцев и звякнул о медь.

Так её называла мать, когда Марта была совсем мала и ещё думала, что всякая игрушка хочет летать сама, а взрослые только помогают ей подняться. Мать умерла до того, как Марта пришла в цех. В мастерской этого имени не знал никто: здесь она была Лесничая, подмастерье, иногда «руки», если Егор Клин торопился.

Марта знала, что повреждённые сердечники иногда хватают ближайшее живое тепло, как мокрая ткань хватает дым. Целый сердечник держал только заданный поток. Треснувший начинал хватать всё живое рядом. Но одно дело — запах, движение, обрывок голоса. Другое — имя, которым её называла только мать.

— Кто тебя так настроил? — тихо спросила Марта.

— Пахнет мокрой пенькой, — ответил автоматон.

Голос не шёл из горла. Его собирали меха в грудной раме, проталкивая воздух через треснувшие щели.

— Он снова поднимает левую балку. Скажи ему, пусть не тянет. Узел скользит.

Марта не двинулась. Мокрая пенька лежала у порога, принесённая сапогами грузчиков. Ветровой помощник не мог нюхать. У него не было ноздрей, лёгких, языка. Были меха, стеклянный сердечник и ветровые жилы, которые помнили форму потока.

Но страх в его голосе был не механическим.

Дверь мастерской распахнулась, и вместе с дождём вошёл Егор Клин. На нём был тёмный плащ с медной застёжкой мастера. Борода намокла и сбилась в острые пряди. Он оглядел пол, автоматона, Марту на коленях, выпавший ключ.

— Уже говорил?

Марта подняла ключ.

— Он назвал меня именем, которого не мог знать.

— Обрывок из чьей-то настройки. После грозы сердечники хватают всякий мусор.

Клин снял перчатки и бросил их на верстак.

— Наряд на разборку у смотрителя. До полудня от изделия должны остаться узлы, меха и стекло. Городская служба придёт к вечеру, а нам не нужно, чтобы они нашли в нашем механизме чужие руки.

— Чужие?

Клин посмотрел на неё так, как смотрят на ученицу, забывшую своё место при посторонних.

— Пристань перегружает краны третий месяц. Артель экономит на противовесах, а потом валит на цех. Ты сделаешь опись повреждений. Я подпишу.

— Если есть признаки вмешательства после сдачи изделия, их надо показать службе.

— Ты теперь служба?

Он сказал это негромко. От негромких слов Егора в мастерской обычно становилось теснее. Марта почувствовала на языке соль: то ли от морского воздуха, то ли от того, что прикусила губу.

— Я могу описать, что вижу.

— Можешь. В моём черновике. Под моей печатью.

Клин подошёл ближе и положил ладонь на грудную пластину автоматона, закрыв пальцами потемневший знак.

— А можешь наконец получить свой угол. Смотритель вчера спрашивал, готова ли ты к малой печати. Я сказал: почти. Не заставляй меня менять ответ.

Почти.

Это слово жило в Марте шесть лет. Почти мастерица. Почти свободна. Почти имеет право брать заказ не от имени Клина, а своим именем. Она представляла собственную вывеску столько раз, что могла вспомнить каждый гвоздь в воображаемой двери: «Марта Лесничая. Ветровые игрушки, малые механизмы, ремонт почтовых журавлей».

Медный скат под ладонью Егора затих. Только левое крыло продолжало мелко дрожать.