Цитаты из книги «Валькирия», страница 29

Во сне раскрывается око души

и зрит невидимое наяву. Крепкое тело до срока прячет недуг, а заснёшь - и

помстится, что заболел. Бывает, во сне громким кличем кличет беда, прихватившая

кого-то в чужом далеко. Разгадаешь увиденное - быть может, узнаешь судьбу. Или

задумаешься, в себя глянешь поглубже. Не ведаю, что и важней.

Такие сны шлют хранители-Боги. Иного хлестнуть по рукам, отшибить охоту к

злодейству. Иного предупредить и спасти. А иного ещё - наказать, отплатить за

давнее малодушие, быть может, не ведомое никому. И толку нет ни с оберегов, ни с

жирного жертвенного гуся. Не молятся этому Богу, и у каждого он свой. Малый или

великий, смотря по тому, каков сам человек.

Лыжи с размеренным шорохом несли по ровному полю и в то же время как

будто вниз с немыслимой кручи: воет в ушах, летят за спину кусты и деревья, а

сердце мрёт ужасом и ощущением то ли падения, то ли полёта, и не остановиться,

не повернуть, не повременить... Всё прежнее кончилось безвозвратно; меня ждал неведомый грозный мир за

пределами рода и неведомая страшная жизнь. Для неё следовало умереть и родиться

вновь подобно младенцу, зарёванным, одиноким и голым.

Вот ведь чья воля будет теперь

надо мной! Соболька!.. Я вспомнила, как он метал нож в Злую Берёзу. Покорюсь - и

сама переломлю в себе что-то, чему уже не срастись. А не покорюсь... У нас так

об умерших говорили: ушёл из рода совсем!

Дядька Ждан тогда проводил свою сорок шестую осень, и к

его волосам прилипло уже порядочно снега.

У каждого случаются дни, когда ну ничего не выходит. Срывается с крючка

красавица щука, почти уже вынутая из воды, клёкнет пышное тесто, из рук падает

любимый горшок, и хорошо, если не с горячими щами. Невольно покажется, будто

желают тебя не то чтобы сгубить - донять, довести до злых слез... предупредить?

В прежние времена, когда мир был моложе и краше теперешнего, люди лучше умели

разгадывать, о чём вещали им из-за черты.

Я лежала и думала. В детстве мне метилось - у каждого есть Тот, кого он

всегда ждёт. Потом подросла, поняла: не у каждого, лишь у немногих. Спроси семерых, шестеро брови сведут - что ещё за диво неслыханное? Моё вешнее солнце

было бы им огоньком на болоте, ведущим в трясину с проторённой, надёжной тропы.

А мне их ясная жизнь была вовсе не жизнью - сном тяжким.

Хороша баснь, покуда баешь её впотьмах малым сестрёнкам. А наяву

поди так поживи! Зря, что ли, в

любой басни реки огненные вброд переходят, сапоги железные стаптывают, короваи

медные изгрызают?.. Так-то вот. Торной тропкой и легче оно, и много бесстрашней.

И, как он, никогда не ударил бы ради бахвальства. Таков

должен быть воин...

Видели вы спесивого, осанистого молодца, оступившегося в лужу у добрых

людей на глазах? Закричит ведь, отряхивая узорчатый плащ, на ком ни попадя

сорвёт обиду и зло. А случись поблизости человек кроткий да безответный - кабы

ещё не прибил...

Весь наш род был теперь похож на такого спесивца, извалявшегося в грязи и

не чающего найти виноватых.

Я поспешно утёрлась. Варяг придирчиво оглядел меня в густевших потёмках, нашёл пятнышко на щеке, стал стирать его пальцем. Долго стирал. Я бы вымыться за это время успела.

Тот, кого я всегда жду, он был... что каменная скала, при которой надёжно расти клонящемуся вьюнку. Твёрдый камень, тёплый от солнца. И не бывает такого, чтобы скала отворачивалась, стряхивая чьи-то слабые корни. Если рушится, значит, рушится весь мир. Весь мир маленького вьюнка...

Неужто сказать Славомиру - ан есть другой на уме, только я его ещё не встретила? Такого, чтобы подле него мои крылья не изломались, но стали вдвое сильней, чтобы вместе выше лететь?