Читать книгу: «Маскарад Мормо»

Name: Маскарад Мормо
Author: Мария Понизовская
ISBN: 978-5-04-237714-3

Шрифт:

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Пролог

Полтора года назад

Он бежал так быстро, что маска то и дело съезжала, снова и снова загораживая обзор. Платок пропитался потом и лип на затылок, сквозь тонкую намокшую ткань в голову впивались ремешки. Мальчишка на ходу цеплялся за них, пытался затянуть, но пряжки выскальзывали из пальцев.

«Так не должно было случиться!»

Его лёгкие горели. Он уже не разбирал дороги. Нёсся сквозь вялый поток прогуливающихся людей. Здесь была ресторанная улица – старая, узкая, с неровной брусчаткой посредине и гладкой плиткой на тротуарах. Мальчишка несколько раз поскользнулся на подсыхающих каплях чьего-то напитка, едва не выронил куклу, которую прижимал к груди. Но не упал.

Ему нельзя было падать.

Прохожие оборачивались, сбитые с толку то ли его бегом, то ли самим обликом, но быстро теряли интерес. Но это мало его утешало. Одним предкам известно, что будет, если в Крипте узнают, что его хоть кто-то здесь видел.

А его видели многие.

Мальчишка пролетел один ресторанчик, второй, третий – свет их вывесок, ярко сияющих в ночи, бил по глазам. Приглашающе распахнутые двери обдавали улицу жаром и целой вереницей запахов: мяса, хлеба, тёплого сыра. Мальчишка замечал их, вдыхал вперемешку с городской пылью, забившейся во все прорези маски, и с запахом собственного пота.

И собственного страха.

Бежать оставалось недолго. За очередной витриной он свернул налево, снова едва не навернушись. Грудь ныла так, что ему казалось, лёгкие вот-вот лопнут – и он точно не знал, от слишком ли быстрого бега или потому, что он провёл здесь так много времени. Так долго дышал этим отравленным воздухом.

Белая плотная косоворотка липла к спине, а шерстяные брюки жгли и без того разгорячённую кожу. В таком виде здесь нельзя было появляться.

Таким, как он, здесь нельзя было появляться. Но ему было так любопытно…

Слева снова тянулась вереница едальных и питейных заведений, а справа – дорога – просто огромная! По ней сновали желтобокие монструозные ма-ши-ны. Красивые и пугающие.

Ему просто хотелось узнать правду.

Мягкие серые сапоги мальчишки гулко стучали по тротуару. Эти удары, загнанный ритм сердца и сбивчивое дыхание было почти всем, что он сейчас слышал.

«Осталось чуть-чуть, – утешал он себя. – Совсем немного!»

Он бежал из последних сил, уже видя перед собой купола церкви, перед которой нужно свернуть.

Мальчишка оглянулся, и маска съехала от резкого движения. С мгновение он не видел совсем ничего, кроме черноты изнанки, но быстро вернул личину на место.

Они всё ещё гнались за ним. Трое взрослых. Рослые фигуры в длинных чёрных одеждах. Они, наверное, все вместе представляли престранную картину со стороны.

Дорога впереди раздваивалась, обнимая обеими своими частями церковь. И чем ближе она была, тем сильнее у мальчишки темнело перед глазами. Успев добежать до развилки, он резко свернул во дворы. С обеих сторон над ним нависли торцы старинных домов. Невысоких, всего три этажа, с белой массивной лепниной, обрамляющей окна, и стенами, выкрашенными в светлый зелёно-голубой. Сейчас они казались почти серыми, бесцветными – настолько уже было темно.

Он почти добежал до заделанной железными листами арки, расположенной прямо под табличкой с номером дома – «3». Он почти очутился в катакомбах, укрывающих главный подъёмник… где ему не стоило появляться! Но другого выбора не было.

Глухой хлопок и сильный толчок между лопаток случились одновременно. Мальчишка споткнулся и упал, проехался коленями и ладонями по асфальту. И маленькая тканевая кукла, которую он сжимал всё это время, вылетела из рук.

Сперва он ничего не почувствовал. Все звуки – и собственное тяжёлое дыхание, и чужие быстрые шаги, и далёкий гул ночного города – не его города – на миг пропали. Будто он совсем оглох.

«Больно…»

Он просто хотел немного погулять. Принести Быкову сувенир в доказательство. Раздобыть одежду, в которой можно было бы провернуть всё это ещё раз. И ещё. И ещё. Тайком. Незаметно. Он хотел знать, что от него скрывали. От них всех. Он так ценил знания… Никто не должен был узнать. Никто не должен был его заметить.

Никто не должен был преследовать его.

Локти подломились, и мальчишка с размаху врезался головой в асфальт. Маска снова съехала, и вместо улицы в глазных прорезях он опять увидел изнанку. Липкий жар растёкся по спине и груди. Косоворотка налипала на кожу. А в ушах будто было полно воды.

Чьи-то пальцы вцепились в плечи. Мальчишку рывком перевернули на спину. Но он никого не увидел. Перед ним была только чернота. Только внутренняя сторона собственной маски.

– Может, нам просто закопать тебя, а? – раздался голос откуда-то сверху. Мальчишка почти его не слышал. Он уже не слышал почти ничего. – Вернуть туда, откуда выполз…

Он закрыл глаза. И мягкий, успокаивающий голос мамы еле слышно прошелестел у него в голове:

«Волшба – это дар, милый. Такой бесценный дар, за который можно и умереть».

Глава 1
Солнцева

Полтора года назад

Её маской было солнце – железное лицо, переходящее в высокое очелье кокошника. По всему его полукругу – острые солнечные лучи. В темноте они сияли тусклым жёлтым. На маске – литые черты: нос, рот и губы. Овалы румянца на железных щеках, в барельефных глазах – круглые прорези вместо зрачков. В детстве маска была так велика, что делала её похожей на подсолнух – огромная голова и тонкое, хрупкое тельце.

– Внимательнее! Солнцева!

Солнцева.

Она оглянулась через плечо на кузину-погодку. Их маски были почти идентичными. Разве что лучи у кузины на кокошнике были волнистыми.

– Следите за огнём, Солнцева, – недовольный голос господина Надеи катился по залу будто раскаты грома. – Ближайшая ко мне.

Она резко выпрямилась, затылком ощущая недобрый учительский взгляд.

Их с кузиной имена были одинаковыми. Одежды – тоже: сапоги, чулки, платки, сарафаны, рубахи – всё такое белое, до рези в глазах. И маски, если особенно не присматриваться, были тоже одинаковыми. О, эта досадливая идентичность – причина, по которой обе старались избегать друг друга большую часть жизни. Стояли по разные стороны залы приёмов на семейных собраниях и криптских праздниках, переходили на другую сторону улицы при встрече в городе.

Они были совершенно разными людьми – это очевидно. Но не для окружающих, не для Крипты, не для семейного совета, возможно, даже не для собственных родителей. И уж конечно, не для господина Надеи. Пока нет.

– Солнце-ва-а-а… – едва ли не промурлыкал учитель.

И Солнцева резко отвернулась от кузины, сжимая в руках тканевую болванку. От обманчиво ласковой интонации в голосе господина Надеи на руках и шее проклюнулись мурашки. Не поднимая на него глаз, Солнцева послушно подкрутила дрожащими пальцами вентиль, вынуждая пламя горелки почти затухнуть. Она всё ещё чувствовала учительский взгляд, и про себя молила предков, чтобы он наконец вернулся на мужскую половину зала.

Солнцева положила перед собой болванку тряпичной куклы. Упёрлась ладонями в чёрную столешницу и прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Прийти в себя, наконец. С самого утра болела голова. И сейчас, с каждым стеклянным звоном, шипением выплеснувшейся эссенции и стуком молотка давление на лоб только нарастало.

Ей было не по себе здесь. Жутко от слишком ровных рядов парт, от порядка, в котором были рассажены восемнадцатилетние неофиты – всё так вылизано, выверено, не по-настоящему, неправильно. От отсутствия рядом Лады или хотя бы Дары, от самого огромного пространства алхимической лаборатории, её высоченных потолков. От пестроты чужих масок, почти светящихся в полумраке. И от мужской половины зала, где из ядовитой суспензии выплавляли кинжалы – от холодного лязга металла её подташнивало.

Солнцева смотрела на болванку Берегини. А в голове было совсем пусто. Она готовилась ко всему этому очень долго, вероятно, полжизни: академический диагностике, Дню П., Наречению, но… Но, когда пришло время, всё необходимое, нужное просто… испарилось из головы.

«Соберись-соберись-соберись…»

Она вчера так и не смогла уснуть. Она совсем не спала.

Сделав два коротких вдоха и долгий выдох, пытаясь не поддаваться ни панике, ни усталости, Солнцева заставила себя вернуться к белой тканевой заготовке на гладкой и чёрной столешнице. От бессонной ночи в глазах рябило, а в голову лезла бессвязная ерунда. От волнений пальцы тряслись, а вместе с ними и болванка будущей куклы.

Берегиня – что может быть проще? Они сделали с Ладой их сотни. Старшая сестра натаскала Солнцеву так, что та могла бы скручивать Берегинь с закрытыми глазами, даже подскочив среди ночи. По крайней мере, она так думала…

На кукле не должно быть швов, никаких швов, только и всего.

«Милая, от этого зависит твой День П., – пронёсся в голове голос старшей сестры. – Не облажайся».

Солнцева со злостью сорвала со столешницы красный треугольный лоскут и обернула его вокруг безликой головы болванки. Всё было правильно, Крипта задери! Как нужно. Берегиня уже обретала необходимые очертания: тело, обтянутое чёрным сарафаном, голова в багряном платке, руки – рукава белой сорочки, набитые ватой. Всё было как надо. Но пальцы Солнцевой отчего-то мелко подрагивали. И хотелось ударить ими по столу, чтобы этот нелепый тремор прекратился. Она же всё испортит… Артефакторика – не самое сложное в предстоящей череде испытаний. А Солнцевой всё никак не удавалось собрать в стройный ряд расползающиеся мысли.

«День П. День П. День-П-День-П-День-П».

В огромной алхимической лаборатории, с высоким крестовым сводом потолка и узкими стрельчатыми окнами, было необъяснимо душно. Сизые клубы пара, поднимающиеся над колбами, не собирались рассеиваться. Разъедали глаза сквозь прорези масок, стелились по каменному полу. В них тонули ноги неофитов, их длинные кафтаны – одинаковые светло-серые. Тонули табуретки и столы лаборатории, безликие куклы на женской половине и заготовки кинжалов – на мужской, лежащие между алхимических стоек, пробирок и мензур.

Солнцевой казалось: ещё немного, и все они задохнутся, похороненные навечно в этих ядовитых парах.

– Испортила, – шепнул голос прямо у неё в голове.

Солнцева вздрогнула так сильно, что задела столешницу, и склянки на ней задребезжали. Она бросила взгляд на другую половину зала – через широкий проход, по которому взад-вперёд расхаживал господин Надея, словно конвоир.

Проклятый Лисов, он напугал её.

В мужской части лаборатории – такие же раздражающе-ровные ряды парт и неофиты в бело-серых одеждах, рассаженные через одного друг за другом. Они, как и девицы, различались лишь масками. Медведи, вороны, бесы, луны, соболи…

– Закройся, – чужой голос зазвенел в голове так громко, что стало больно, что потемнело в глазах. – Дура!

Лисов – мерзавец в рыжей маске, занимавший парту через широкий проход – любил помучить её. Развлекался этим всё детство. Сейчас его фарфоровая лисья морда была обращена прямо к Солнцевой, а в прорезях клубилась темнота – слишком мало света, чтобы разглядеть глаза. Но она знала: они смотрят прямо на неё. Насмешливо.

Солнцева, зажмурившись на мгновение, вернулась к своей эссенции. Остывая, та становилась мутно-охристой: совсем не того оттенка, что должен был получиться.

– Испортила, – весело повторил голос Лисова в голове.

И словно эхом ему виски сдавила новая порция боли.

«Проклятье! – Солнцева отбросила недоделанную Берегиню, и та, проскользив по столешнице, упала на пол. – Займись своей работой, отстань от меня!»

Собственная черепная коробка взорвалась чужим хохотом.

Солнцева резко вывернула вентиль, и пламя взметнулось над горелкой, слишком высокое, облизнувшее стенки колбы почти до самого горлышка. А Солнцева вцепилась в столешницу, уставившись на собственное варево. Будто взглядом могла заставить его обрести нужный цвет и консистенцию.

Без эссенции Берегиня – бесполезный комок тряпья. Кукла, не напитавшаяся в нужный момент правильными парами, – выброшенные на ветер силы. Солнцева знала это, потому что ей не раз и не два раньше доводилось портить раствор. И получать за это от Лады по рукам. Но это было давно, они были детьми. Разве возможно, чтобы она напортачила с ним сейчас, спустя столько лет практики? На проклятом экзамене, от которого зависело абсолютно всё?

Солнцева напряжённо вглядывалась в белёсую плёнку, успевшую затянуть поверхность варева. Мелкие точки перед глазами – белые и чёрные – стали крупнее. Но Солнцева почти не обратила на это внимания, не сводя взгляда с эссенции. Плёнка на ней медленно трескалась, расходясь хлопьями, как… Было ли дело в головной боли, спутанном от долгих волнений сознании или парах, клубящихся над колбами, но Солнцева, заворожённая, загипнотизированная этим зрелищем, не заметила, как пальцы соскользнули с вентиля. Как вдруг пропали все звуки лаборатории, в уши будто хлынула вода. Как от поднявшегося пара заслезились глаза, а дышать стало совсем тяжело. Почти невозможно.

Лоскуты плёнки, трещины между ними, становившиеся всё шире и шире, проклёвывающиеся на поверхности пузыри – всё это напоминало ей то, что скрывалось под собственной маской. Под масками всех собравшихся здесь неофитов.

– Подорвёшься, дура! – снова раздался смех Лисова в голове.

И Солнцева дёрнулась, стряхивая наваждение. И тут же все звуки лавиной обрушились на неё – свист газовых горелок, стук молотков на мужской половине, шелест ткани и высокий и… холодный стеклянный звон.

«Проклятье!»

Её колба подрагивала, а горлышко дребезжало в чугунном хвате алхимической стойки.

Солнцева в отчаянье оглянулась на Лисова, будто тот мог что-то сделать. Его ладно сделанная фарфоровая маска, повёрнутая к ней, разумеется, не выдавала никаких эмоций. Но мальчишка в любопытстве склонил голову набок, глядя на Солнцеву глухой чернотой сквозь глазные прорези на лисьей морде.

Стеклянное дребезжание сделалось громче, острее. И обездвиженная собственной паникой Солнцева только и смогла, что скосить глаза обратно на колбу.

– Во славу предкам! – ехидно произнёс голос Лисова в голове.

– Да хранит нас их сила, – вырвался машинальный ответ.

И лишь спустя мгновение Солнцева поняла, что именно сказала. Она обречённо прикрыла глаза, вновь слыша раскаты чужого хохота, звучащие среди собственных мыслей.

* * *

Осознание произошедшего настигло Солнцеву, лишь когда она оказалась дома.

– Во славу предкам, – дверь ей открыла сестра. – Ты рано.

Секундное удивление, отразившееся на лице Лады, почти сразу сменилось насторожённостью. А затем и… разочарованием? Страхом?

– Да хранит нас их сила, – пробормотала Солнцева, избегая смотреть ей в глаза.

– Где Дара?

Лада застыла на пороге и нахмурилась.

Дара – служанка, без которой такой девице, как Солнцева, нельзя было ступить и шага.

«Я оставила её в здании Высших наук…»

– Пустишь? – спросила Солнцева, переминаясь с ноги на ногу на открытой лестничной площадке.

За её спиной высилась громада подземного города. За пределами каменного клочка перед дверью, на котором она стояла, разверзлась сама бездна. Далеко внизу по узкой улице сновали редкие пешеходы.

Лада отступила на шаг, освобождая проход. А затем резко поддела пальцем луч сестрицыной солнечной маски, заставляя Солнцеву поднять голову. Их глаза встретились, и боль тисками сжала виски.

«О, предки…»

Лада вглядывалась в прорези маски напротив. Солнцева почти физически ощутила давление чужой волшбы. И пока не стало слишком поздно, проскользнула в квартиру, пытаясь спрятаться, улизнуть, закрыть глаза… Но сестра обогнула её, отзеркалив каждое движение, вновь оказываясь напротив, не позволяя разорвать зрительный контакт.

«Проклятье…»

Чем дольше Лада смотрела ей в глаза, тем бледнее становилось её лицо. У Лады было лицо. И Солнцева видела, как краска сбегает у неё со щёк.

Лада открыла беззвучно рот, потом закрыла его. Снова открыла и снова закрыла. А у Солнцевой от стискивающей голову боли заслезилисць глаза.

– Вот же… дерьмо! – разом осипшим голосом выдавила сестра.

Солнцева дёрнулась от непривычной грубости, слетевшей с Ладиных губ. И наконец сумела отвести глаза. Принялась молча стягивать белые сапоги, затылком чувствуя чужой взгляд.

– Прости, – бесцветно ответила Солнцева, боясь даже поворачиваться к сестре.

Кафтан оказался на вешалке.

– Тебя… выгнали. – Лада не спрашивала, нет. Утверждала. – Ты шла одна. Какого чёрта?!

К счастью, никого из родителей не было дома. Отец работал до вечера, дед – тоже, а мать… мать, вероятно, отправилась в город. Быть может, в женский круг. Быть может, за покупками.

– Солнцева! – окликнула её сестра.

«Солнцева», – собственное имя отозвалось ноющей болью где-то под рёбрами.

Неужели она потеряет и его?

Солнцева так и не поняла, как доплелась от «Веди» – здания Высших наук, где проходили «дисциплинарные испытания зрелости» – до Восемнадцатой линии. Когда успела пройти все эти огромные каменные здания, упирающиеся в купол города. В детстве они казались ей бесконечными. Они не были таковыми, просто терялись в призрачном голубоватом тумане далеко над головой. Все фасады изрисованы сияющими буквами криптского алфавита, оплетены железными путами рельс подъёмников, выдолбленными прямо в стенах ступенями лестниц и линиями пневмопочты. Все увиты толстыми корнями священного дерева.

Она не помнила, как миновала городской парк камней с озером, слишком погружённая в мысли, всё ещё не осознающая всю реальность случившегося. Не знала, как прошла мост через реку и одну из высотных контор Жандармерии, и сиротливо пустующий приземистый домишко – когда-то отделение пневмопочты, в котором работала старшая сестра. Теперь – просто заброшенная двухэтажка: Лада устроилась работать, разумеется, тайно, а дед их был слишком влиятелен, чтобы отделение продолжило функционировать после того, как вскрылся сестрицын секрет.

«Что будет с Днём П.?» – В голове на протяжении всего пути пульсировала лишь эта мысль.

Когда Солнцева застыла у подножия каменной высотки – своего дома – то обнаружила, что расчесала руку до крови по самый локоть. И даже не заметила.

Бесконечное здание перед ней – её убежище и темница. Серое, с выдолбленными на фасаде лестницами без перил, открытыми площадками перед дверями, трубами пневмопочты и рельсами подъёмника. Солнцева редко покидала его, а уж в одиночку – никогда. Оно нависало тёмной громадой, изрезанной синевой криптских букв, одновременно любимое и ненавистное. И Солнцевой сделалось жутко от подкравшейся вдруг мысли, что она, быть может, больше никогда его не увидит.

Наблюдая за спешным падением корзины подъёмника, Солнцева собиралась с остатками храбрости, с мыслями. Может, ей не возвращаться домой? Просто сбежать?

«Конечно, нет».

– …всего лишь Берегиня, ты, чёрт, серьёзно?!

Лада следовала за Солнцевой по анфиладе гостевого этажа, не отстала ни на витой лестнице, ни даже в спальне – совершенно белоснежной спальне, с белой мебелью, стенами, полом, покрывалом кровати и балдахином. Даже свечами.

– Поговори со мной! – потребовала она уже в который раз, с размаху садясь на кровать.

Солнцева забралась на письменный стол прямо с ногами. Скрестила их, кладя ладони на лодыжки. И подол её шерстяного белого сарафана, не длинного – едва до середины голени – натянулся между коленей, как кожа на барабане.

– Да, он выгнал меня – просто сказала она, обводя пальцем огарок свечи на столе.

Фитиль задымился, затем вспыхнуло пламя – совсем слабенькое, крошечное, будто бусина речного жемчуга.

– Господин Надея, – сказала сестра.

Солнцева кивнула, хоть это и не было вопросом.

– Ты… почему ты не смогла сделать Берегиню? Как это возможно вообще?

От этих слов… от самого Ладиного тона захотелось удавиться. От чувства собственной ничтожности. Но Солнцева сдержалась и лишь снова молча кивнула.

– Дерьмо! – скривилась Лада. – Где Дара? Почему ты вернулась одна?

Солнцева опять вздрогнула, а затем неопределённо повела плечами, скользя взглядом по сестрицыному лицу:

– А Солнцев-младший где? – спросила, хотя ответ не то чтобы вообще интересовал её.

Лицо сестры было красивым, даже когда Лада кривилась – вот так, как сейчас. Солнцевой нравились её хитрые раскосые глаза и едва заметные коричнево-серые веснушки на носу. Лада была смышлёной. Лада сумела пройти все испытания. Сумела выжить. И ни День П., ни Наречение её не погубили. Лада больше не носила маску.

А Солнцева… Солнцева провалила первый же экзамены.

И возможно, она скоро умрёт.

– Ладно, знаешь что? – Сестра уткнулась лбом в столб балдахина на кровати. – Ничего страшного.

Солнцева уставилась на неё, сбитая с толку резкой переменой настроения.

– Я разберусь с Дарой. И мы… – Глаза Лады под полуопущенными ресницами лихорадочно блестели в жёлтом сиянии свечи.

Она выглядела напуганной и злой одновременно. А потом выражение её лица стало жёстким. Решительным.

– Я поговорю с Николкой, – заявила она. – Я думаю… я думаю, он сможет помочь.

Солнцева склонила голову к плечу:

– Как?

Лада шумно втянула носом воздух и откинула косы за спину. Потом резко повернулась к младшей сестре, хмуро уставилась прямо в тёмные прорези маски.

– Он – Лисов, – произнесла она так, будто это всё объясняло. – Кроме того, его дядя заместитель директора Высших наук, ты не знала? Очень… удачно. Сдаётся мне, он сможет уладить эту… это недоразумение.

– Да?

– Да, – выплюнула сестра.

– И он станет помогать? – вяло полюбопытствовала Солнцева. – С чего бы?

– Проклятье, Солнцева! – рявкнула Лада. – Я сделаю всё, что смогу, ясно?

Солнцева снова повела плечами и потянулась к ещё одной свече.

– Не кричи, – буркнула она. – Я прекрасно тебя слышу.

– Как вообще можно было так облажаться?! – зашипела Лада в ответ.

В комнате, такой однотонной, что в вечном полумраке все детали сливались друг с другом, воцарилось молчание. И было хорошо слышно даже, как потрескивали фитили зажжённых свечей, как из приоткрытого окна доносились далёкие скрипы кораблей, смех и голоса прохожих.

Солнцева смотрела в глаза сестры. Лада злилась и, в общем-то, имела на то право. Вот только не хотелось бы, чтобы их, возможно, самый последний разговор был таким.

– Хватит! – Лада подскочила с кровати, и Солнцева вздрогнула от резкости её вопля. – Не смей об этом думать, ясно?

Солнцева лениво отвернулась, скрещивая на груди руки.

– Мы не скажем отцу, – твёрдо и невпопад сообщила старшая сестра, совершенно игнорируя укоризненную позу младшей. – У Николки… Его дядя сможет договориться. Они помогут нам, ты пересдашь и…

– Ну, а если нет? – раздражённо перебила Солнцева.

– Солнцева…

– Просто всё это – вилами по воде и…

– Ох, ну прости, что пытаюсь хоть что-то придумать, милая! – разозлилась Лада. – Николка…

– А если ничего не получится?

– Тогда для тебя всё закончится! – рявкнула Лада. – Это ты хочешь услышать? Тогда завтра будет последним днём, когда ты всех нас увидишь!

Солнцева ничего не ответила, только продолжила молча смотреть на сестру.

– О, Великие Предки! – прошептала та и села на кровать. – Иногда я тебя так ненавижу…

У Лады было такое хорошенькое лицо… Сейчас всё пунцовое то ли от гнева, то ли от волнений. Не чета маскам, по которым невозможно было прочесть ничего и никогда. И это было прекрасно, очень красиво – все эти эмоции…

Николка был ей женихом. Пронырливый, знатный парень, на год старше, выпустившийся из «Веди» в минувшем году. Солнцева не раз слышала от сестры, что тот мог бы уболтать кого угодно, если б захотел. А ещё он был Лисовым. Ещё одним Лисовым. Солнцева оценивающе оглядела сестру с ног до головы.

– Никому не нужно родство с Отверженными, – сообщила Лада словно невзначай.

«Пожалуй».

– Ты не только себя подставила, милая. – Сестра натянуто улыбнулась. И выпрямилась, обвивая руками столбик балдахина. – Так что он должен помочь. А ты… Не говори ни-ко-му. Ясно? Ни отцу, ни деду, ни…

– Да, – быстро ответила Солнцева. – Никому. Прости меня. Надеюсь… у тебя получится.

– У нас нет выбора. Я всё исправлю. А ты молчи, просто пока молчи, прошу. И не думай! – Сестра прикрыла глаза на мгновение, явно пытаясь успокоиться. – Не думай так громко, а ещё лучше вообще забудь про сегодняшний день.

Солнцева только молча кивнула в ответ.

– И упаси тебя предки выдать нас отцу или деду…

Лада всегда делала это – спасала её. Всю жизнь. Перетягивала все дедовы подозрения, брала на себя вину, терпела наказания, которые должны были достаться совсем не ей. И Солнцеву всё детство разрывало между чувством вины и благодарности, и ей всё хотелось, чтобы Лада прекратила, хоть раз позволила Солнцевой самой встретиться с последствиями собственных ошибок. И в то же время… ей этого совсем не хотелось

Лада прикусила щёку и с тяжёлым вздохом откинулась на перину. И Солнцева тоже опустилась на кровать. Растянулась рядом, прижимаясь к сестре.

– Спасибо, – прошептала она, хотя знала, заранее не благодарят.

Лада повернулась на бок и, мгновение помешкав, обняла младшую за плечи:

– Всё будет в порядке, – прошептала она. – У нас ещё есть время. И… думай-ка лучше пока о том, что у тебя осталось. Какой следующий экзамен?

– Волхование.

Лада резко выдохнула. А потом принялась с преувеличенным интересом и молча разглядывать созвездия, серебристой нитью вышитые на изнанке балдахина. Солнцева знала, о чём она думает. Солнцева думала о том же. Все последние годы.

Она слишком слабая – для волшбы, для всей их общины. Для Крипты. Если Солнцева даже каким-то чудом и справится с волхованием, то обязательно облажается на психургии. Или любом другом испытании.

Или на Дне П.

«Крипте не нужны слабаки».

– Ладно, милая, – протянула Лада спустя долгие минуты безмолвия, всё ещё не отрывая взгляда от вышитых созвездий перед собой. – Тогда… вставай. И занимайся, поняла?

– Я занималась всю свою жизнь, – отозвалась Солнцева.

Она знала, что из себя представляет. И Лада тоже об этом знала, да и вообще все: и Солнцев-младший, и отец с матерью, и дед, и служанка-Дара, и кузина, и даже проклятый Лисов. До Дня П. доходили совсем не все дети Крипты, и будь всё так просто, как пыталась изобразить Лада, не было бы столько Отверженных в лабиринтах Трущоб на окраине города. Не было бы столько погибших в Урожайную неделю.

– Ты справишься, – прохладно сообщила сестра в ответ на её мысли. – Ты должна.

«Должна».

Солнцева, нехотя поднявшись, направилась к заваленному тетрадями столу.

Белые часы на белой книжной полке показывали полдень, а за окном клубилась темнота. Бесконечная ночь, древняя, как сам подземный город. Её мрак разгоняли только голубая вязь криптских букв на зданиях, брусчатке и куполе, да факелы летучих кораблей; тусклый свет в окнах домов да слабые уличные фонари. Круглосуточно.

Солнцевой всегда казалось ироничным носить лик дневного светила и никогда не знать его тепла.

Лада в конце концов с тихим шорохом встала с кровати и направилась к двери. Она больше ничего не сказала, только звучно хлопнула дверью, поглощённая темнотой коридора. И тишина, в которой оказалась Солнцева, была такой оглушительной, что бешеное биение сердца показалось непозволительно громким.

Солнцева медленно втянула затхлый воздух спальни, тяжёлый, с привычными нотами медового воска и гари. Из окна на неё молча пялился подземный город. Крипта. Знавшая все тайны Солнцевой, все провинности. Опасная и насмешливая – она могла бы раздавить её и не заметить.

Крипта именно так всегда и поступала. Со слабаками.

Глава 2
О студенческих братствах и языческих культах

Наши дни

«…Поляне же жили в те времена сами по себе и управлялись своими родами…»¹

Гвалт и суета в лектории стояли ужасные, но Лене они не мешали. Напротив, все эти хаотичные звуки и смазанные очертания не давали сосредоточиться на главном – отдельных деталях. Прекрасно. Преподавательская кафедра; ряды амфитеатра, убегающие вверх и вниз двери, ходившие из стороны в сторону и коричневая меловая доска – особенно она – всё это сейчас одновременно и существовало и нет.

«… а у древлян было свое княжение, а у дреговичей свое, а у славян в Новгороде свое»².

– …так ему всё-таки тоже порезали горло?

– Да, вроде да. Но прикол не в этом, ты слышал же…

– Про подпись на стене?

Лена повела плечом, стараясь сфокусироваться на книге. Общий гул вокруг начинал расслаиваться на слова. И сейчас это было совершенно без надобности.

«Все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, каждое – свои обычаи»³.

Позади, ярусом выше скрипнула скамья, едва не заставив Лену дёрнуться.

– …В комментах пишут, что «Мормо»…

– Что такое «мормо» вообще?

Ей не нужно было вслушиваться, потому что все они говорили об одном и том же вот уже какой день подряд. Ходили по кругу, будто муравьи в смертельной петле из собственного следа. Трещали об этом из каждого угла, из каждого коридора. А уж после вчерашней новости…

– …но всё равно, какой дебил нарисовал это на доске?

Лена заметила, что нервно теребит бровь, только когда в пальцах осталась пара вырванных волосков. Дурацкая привычка. Альбина каждый раз говорила, что если Ларина не отучится так делать, то в итоге останется и вовсе без них. Лене бы этого не хотелось. Она очень ими гордилась, вообще-то – своими широкими и густыми бровями. И всё её лицо – маленькое и острое, обрамлённое коротенькой смешной чёлкой и рыжевато-русым каре – очевидно, пострадает, если лишится того, что занимало довольно солидную его часть.

Лена потёрла виски. Книжные строчки плясали перед глазами, громкие слова, лавиной сходящие с верхних рядов амфитеатра не давали сосредоточиться.

Доска. Маньяк. Обряд. Аспирант. Следствие.

Диль.

Мормо.

Всё это уже немного раздражало. И отвлекало, а ей нужно было хорошо ответить сегодня. Как и всегда. И темой занятия были вовсе не псевдоритуальные убийства, совершённые всякими «фанатиками греческой мифологии» – как вчера окрестила преступника пресса.

«…А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили…»⁴

– Добрый день.

Стоило этим словам, самому голосу, что произнёс их – тягучему и глубокому – тронуть пространство аудитории, как вокруг повисла тишина. Так стремительно, будто кто-то просто отключил звук.

Лена оторвалась от «Повести временных лет». Заложила карандаш между страниц и небрежно захлопнула книгу. Она молча смотрела, как Алексей Диль неторопливо располагается за кафедрой – уже без пальто и перчаток, он никогда не позволял себе заходить в лекторий в верхней одежде. Никогда не приветствовал студентов иначе, чем «добрый день», даже если за окном была темень, а на часах – шесть вечера. Или девять утра.

Лена, да и все остальные, впрочем, оставались безмолвными. Неподвижно наблюдали, как доцент методично раскладывает на лекторской стойке рукописные конспекты. Он был завораживающим, этот их преподаватель истории и этнографии. Настолько же завораживающим, насколько и пугающим, если честно.

Ноздрей коснулся запах горячего шоколада, и Лена бросила быстрый взгляд на край парты. Альбина Сафаева выглядела совершенно потерянной, сжимая чёрный бумажный стакан в одной руке и второй механически копаясь в портфеле. Она не отводила глаз от доски. От огромной буквы «m» – то ли латинской, то ли русской прописной. Хотя в свете последних событий большинство склонялось к первому варианту.

– Всё в п-порядке? – спросила Лена.

Альбина была бледнее мела.

– Альбина, – голос преподавателя заставил Лену на миг отвлечься от соседки. – Сафаева, будьте добры…

Алексею Дилю не нужно было повторять дважды или даже заканчивать фразу. Его понимали с полуслова.

Альбина, казалось, побелела ещё больше. Но в следующее мгновение подорвалась с места, едва не расплескав шоколад. Портфель свалился со скамьи, на пол просыпались ручки и карандаши. Лена машинально выставила ногу вперёд, останавливая катящуюся к краю помоста помаду. А Сафаева уже трусцой сбежала по лестнице амфитеатра. Она схватила с преподавательской кафедры губку и, даже не намочив, ринулась стирать с коричневой доски за спиной Диля огромную «m». И в аудитории повисло такое безмолвие, что этот сухой шорох, казалось, эхом отражался от стен. Только ветер тихо завывал в оконных щелях да стёкла дребезжали в старых деревянных рамах.

– Я узнаю, кто это сделал, – сказал Диль, когда Сафаева закончила.

И от его безэмоционального тона у Лены за шиворотом проступили мурашки. Она подняла глаза на часы, висевшие над доской. Без семнадцати девять. И Диль, конечно, не начнёт раньше, чем они покажут 8:45. Педантичный, если не сказать дотошный, хладнокровный элитарист. С застывшим и гладким, как эмаль, белым лицом, подозрительно молодым для его должности. Диля обожали: его странноватую, зловещую харизму; одержимость предметом, который преподавал; ненормально правильные, какие-то ненастоящие черты лица. И вообще весь архаичный облик – от накрахмаленного воротника сорочки и острых стрелок на брюках до блестящих тёмно-русых волос, зачёсанных набок и напомаженных. Его боготворили. И это могло бы показаться милым. Забавным. Вот только…

Скамья рядом скрипнула. Альбина принялась собирать с пола рассыпавшиеся вещи. Лена подняла помаду и молча положила на стол рядом с соседкой.

– Спасибо, – шепнула та.

Лена коротко улыбнулась.

Часы наконец показали без пятнадцати девять, и Алексей Диль ожил. Престранное зрелище – секундой назад он казался застывшей в вечной юности огромной фарфоровой куклой. А теперь был артистом моноспектакля, вещающим не из-за кафедры, а будто прямо со сцены. Полный завораживающего обаяния, ироничный и увлечённый.

Живой.

И всё равно какой-то искусственный.

У Лены заболела голова.

– За сто пятьдесят лет язычества на Руси, – говорил он, неспешно подчёркивая волнистой линией тему занятия, – сформировалось целое влиятельное сословие – жрецы. «Волхвы», «чародеи»: их называли по-разному. И их влияние было так сильно, что и через столетие после принятия христианства иной раз жрецы могли привлечь целые города на свою сторону, сопротивляясь князьям или христианским священнослужителям. Но вы ведь уже знаете, о каких событиях я говорю…

Диль повернулся к амфитеатру. И Лена, игнорируя головную боль, послушно подалась вперёд, нависая над партой. Она смущённо подняла руку, прилежно делая вид, будто очарована, любуется. Как Альбина Сафаева или их староста – Миша Акимов. Как абсолютно все в этой аудитории.

«Какой-то чёртов культ», – в который раз подумала она, через силу удерживая на лице заискивающую улыбку.

– Новгородское восстание. – Альбина начала говорить одновременно с тем, как подняла руку: Лена заметила краем глаза её стремительное движение. – Тысяча семьдесят первый.

Ларина повернула голову и снова столкнулась взглядом с Сафаевой. У соседки были большие чёрные глаза, похожие на продолговатые пуговицы – такие же миндалевидные, такие же глянцевые. И красные-красные губы.

Боль прострелила виски, и Лена отвернулась, тут же натыкаясь взглядом на яркий затылок Миши Акимова. Ещё одного фанатика господина доцента, а ещё члена его занятного «тайного» клуба. В этой аудитории таких было несколько.

– Верно, – Диль дёрнул уголками губ в поощрительной улыбке. – Но не только оно. Новгород, Киев, Белоозеро – «Вѣ свѣмы, кто обилье держить»⁵, и это только за названный год… На сторону епископов становились князья и дружина, но вот простые люди всё ещё шли за волхвами. А ведь с крещения прошёл почти век.

Его взгляд скользил по лекторию, задерживаясь на каждом, но не более пары мгновений. Глядя на всех и ни на кого одновременно.

– Удивительно, насколько слепо люди доверяли волхвам, да? Безропотно делали всё, что им было сказано, даже… – Диль облокотился на преподавательскую кафедру, хитро прищурившись. – Приносили в жертву своих родных. Да-а. Если кудесник обвинял их… скажем, в неурожае: «И привожаху к нима сестры своя, и матери и жены своя»⁶. И если вы заглядывали в список дополнительной литературы, то конечно, уже поняли, о ком идёт речь. Не так ли?

Лена подняла руку, украдкой бросив взгляд на соседку. Та нахмурилась, пялясь стеклянными глазами в пространство перед собой.

– Да, Елена, – Диль благосклонно кивнул, позволяя Лариной говорить.

– Ярославские во‑олхвы. – Она медленно поднялась, сосредотачиваясь на словах, пытаясь подавить заикание. – Т-т-от же год, что и Но-оновгород, семьдесят первый.

– Верно. Поделитесь подробностями? – мягко поинтересовался Диль, впрочем, уже скользя взглядом по нижним рядам амфитеатра. – Или, может, хочет кто-то ещё?

Лена открыла было рот, но в это мгновение Сафаева подскочила с места. Их общая столешница дрогнула, карандаш, сорвавшись на пол, со стуком запрыгал по помосту.

– Восстание смердов⁷ в Ростовской земле! – выпалила Альбина. – В тот год был сильный неурожай и, как следствие, голод. Воспользовавшись ситуацией: недовольством, волнениями… ярославские волхвы внушили крестьянам, что во всём виноваты зажиточные женщины, – она говорила быстро, запинаясь и заикаясь.

Лена раздражённо стиснула зубы, опускаясь на место. Сафаева была выскочкой. Это не мешало им нормально общаться в свободное от учёбы время, но на занятиях… иногда хотелось её придушить.

– Хорошо. – Диль покровительственно улыбнулся. – И мы всё это знаем, потому что?.. Да, Михаил?

Лене с высоты пятого ряда было хорошо видно, как внизу дёрнулся староста. Миша Акимов, как Ларина поняла из разговоров с Альбиной, получил своё назначение не то чтобы заслуженно. Но в итоге справлялся неплохо. На удивление.

Миша встал:

– Эти события описаны в «Повести временных лет», – легко подхватил он слова Сафаевой. – К волхвам вели женщин, и «ярославские кудесники» разрезали им спины, делая вид, будто достают еду прямо у них изнутри. Хлеб, рыбу. К ним приводили даже своих родственниц. Люди верили, будто это настоящее колдовство.

Его волосы были медными. И на остром люминесцентном свету, а может из-за нарастающей мигрени их цвет казался Лене таким ярким – почти красным, почти кровавым – что резало глаза.

– Очень хорошо, – Диль довольно кивнул. А Акимов неловко рухнул обратно на скамью. – Любопытно, не правда ли? Верования строились вокруг культа предков и природных явлений. Многие божества, хотя у разных племён они могли называться по-разному, воплощали собой силы природы. Это не удивительно, потому что от природы зависел урожай. А от урожая – жизнь всего племени. Так что неурожайный год значил для них лишь одно – боги разгневаны. Ведь им больше не воздают жертв, подаяний. Волхвы ловко спекулировали на этой теме, ведь люди были в отчаянии.

Лена снова скосила глаза на Альбину. Сафаева на преподавателя больше не смотрела – покрывала бисерным почерком листы тетради. С такой фанатичностью и скоростью, что тряслась вся их столешница.

Мигрень стала сильнее и глубже. В аудитории стояла сырая прохлада. На потолке стрекотали длинные лампы. Их острый белый свет заставлял мёрзнуть только больше. Было одновременно холодно и душно. И Лену не согревал даже шерстяной жилет. Мужской, крупной вязки, с бежево-коричневыми ромбами – она носила его каждый день. Её любимая и единственная тёплая вещь.

Лена перевела взгляд на Акимова. Тот, в отличие от Альбины, конспектов не вёл. Но смотрел на Диля с выражением болезненной сосредоточенности. Внимал каждому его слову.

«Как древние славяне своим ужасным волхвам», – подумала Лена

За окнами почти рассвело. Небо нависало одной сплошной цинковой тучей. И из неё лениво валил снег. От искусственного света щипало глаза, а от голоса доцента, расходящегося эхом по аудитории, голова гудела уже почти невыносимо. И Лена запустила руку под парту и нашарила портфель – некрасиво и до отказа набитый кучей барахла, будто тюк с зерном. Он был потёртым, старым, но кожаным. Добытым на одной из барахолок. Здесь у многих были какие-нибудь подобные вещицы «с историей». В конце концов, ведь они учились на историков и все были такими позёрами.

Лена потёрла руками лицо – лоб был горячим, а пальцы, скользнувшие под короткую чёлку – ледяными. Ларина зажмурилась, машинально приглаживая волосы.

Она вытащила из портфеля термокружку. Стоило приторной, немного остывшей жиже скользнуть в горло, как стало полегче. Лекарство было гадким, но действенным.

– Лена, – едва слышно прошипела Альбина. – Потише.

Лена послушно обернулась к ней, выдавив пристыженную улыбку.

Чёрт возьми, Сафаева была куда приятнее, когда в ужасе пялилась на нарисованную «эм» на доске. Кстати, об этом.

Лена открыла тетрадь и, бросив быстрый взгляд на преподавателя, написала:

«Слухи про него правда в итоге?»

– Взгляните сюда. В чём может быть смысл дерева? Все мёртвые – это корни: они в земле. – Мелок Диля скрежетал по доске. – Живые – это само дерево. Дети – листья, плоды; мужчины и женщины – ветви, старики – ствол. Живые ходят по земле, мёртвые покоятся под ней…

Лена мягко подтолкнула тетрадку к соседке. Та не обратила внимания, и Лариной пришлось тихонько кашлянуть. Лишь после этого Сафаева, оторвавшись от конспектов, недовольно зыркнула в ответ.

– …Почитание предков было очень важно, ведь дерево крепко и могуче, лишь пока крепки и могучи его корни. Если корни исчезнут – дерево умрёт. И опять всё сводится к природе, да?

Лена настойчиво постучала пальцем по своему вопросу. Альбина вскинула брови. Их двухсекундный обмен взглядами вышел напряжённым. И Лена сдалась первой: закатив глаза и придвинув обратно тетрадку, послушно дописала:

«Диль и следствие – я про это. Что Акимов говорит? Диль консультирует их или нет?»

Альбина раздражённо вздохнула, едва только взглянув на записку. Лена состроила умоляющую гримасу. И приятельница устало прикрыла глаза.

«Я не знаю», – всё же написала она. И подчеркнула слова с таким остервенением, что остриё стержня прорвало лист.

Ларина цокнула.

– Тише! – одними губами прошипела Сафаева.

– Д-да ладно тебе, – шепнула Лена, игнорируя её негодование. – Ра-а-расскажи.

– …Языческие культы, с «кудесниками» во главе были невероятно массовы. Невероятно жестоки со всеми их этими… весёлыми ритуалами. Дикими…

Лена мельком взглянула на преподавателя. Но, услышав шорох бумаги, снова выжидающе уставилась на соседку. Альбина неуверенно теребила краешек тетради.

– Пожалуйста, – прошептала Ларина.

И на этот раз Сафаева капитулировала, с судорожным выдохом принявшись покрывать бисерным почерком листок.

– …и невероятно влиятельными. К счастью, со временем они… – В голосе доцента явно проступили весёлые нотки: – Были искоренены.

Лена подняла на него взгляд и послушно улыбнулась, хотя он в её сторону и не смотрел. Не было никаких сомнений в том, что Диль выбрал его намеренно – это последнее слово. Доцент был всё время таким драматичным, будто стоял не за кафедрой, а на сцене. Культ природы, культ предков – всё вырвано с корнем. Их древо погибло. Лена заправила за ухо прядь волос. Алексей Диль и его студенты, вовсе не изучали древних славян. Нет-нет. Они их препарировали.

Тетрадка, отправленная по столешнице с такой силой, что вздыбились страницы, пронеслась перед глазами. И Лена хлопнула по ней ладонью прежде, чем та сорвалась на пол.

– Да тише! – шикнула Альбина.

Ларина её проигнорировала. И жадно вчиталась в аккуратные и ровные строчки:

«К нему приходили из-за аспиранта, да. Потому что он был его аспирантом, очевидно. Это я знаю точно. А консультирует он следствие или нет – официально или неофициально, – я понятия не имею. А даже если и да, маловероятно, что мы об этом узнаем наверняка. Очевидно, что это держалось бы в тайне, нет?»

Очевидно. Лена хмыкнула. С тех пор, как нашли изувеченное тело пропавшего полгода назад Виктора Лыкова, весь университет стоял на ушах. А исторический факультет – особенно, и едва ли их в этом можно было винить. Виктор был аспирантом, Алексей Диль – его научным руководителем. Но когда на прошлой неделе был найден ещё один труп… но когда в прессу просочились подробности обоих убийств – оккультные символы, перерезанное горло и огромная кровавая «m», выведенная прямо на лбу – все просто сошли с ума. Неважно, что вторая жертва с университетом никак не была связана. После того, как слухи о ней разнеслись по аудиториям и коридорам, к ним на кафедру всё время приходили… посторонние. Так стоило ли удивляться осторожным и восторженным шепоткам, будто Диль помогает расследованию? Его монографии о языческих ритуалах и культуре древних славян расходились огромными тиражами.

Ларина перевернула страницу и, хмыкнув, написала:

«Как думаешь, кто нарисовал эту штуку у него на доске? И зачем?»

Альбина нервно застучала носком ботинка по полу, когда прочитала.

«Поиздеваться? – написала в ответ. – Я не знаю, люди тупые. Это отвратительно и жестоко».

Лена придвинула тетрадь обратно и покусала губу, собираясь задать следующий волнующий вопрос – про «Кентавристов» и успехи Альбины в попытках вступить в их ряды. В конце концов, это стремление было общим. И именно оно их в итоге и сблизило. Но Сафаева вдруг подвинула к ней собственные конспекты. И среди бесконечных схем, выделенных разными цветами пёстрых предложений и рисунков в уголках, Лена не сразу заметила трижды подчёркнутую надпись на полях:

«Закрыли тему, окей? Ты мешаешь».

Ларина поджала губы, но благоразумно решила отступить.

Доцент закончил с теоретической частью, когда до конца лекции оставалось меньше десяти минут. И, как за ним всегда и водилось, переключился на блиц-опрос. Студенты выпрямлялись, разминая пальцы или растирая уставшие глаза. Многие оживлённо тянули руки – что было ни к чему, потому что Диль спрашивал по списку. Он никогда никого не стыдил за невнимательность, но у большинства материал всё равно отскакивал от зубов. Просто потому, что все хотели ему угодить.

Почти все.

– Иван… – Диль оторвался на миг от списка и окинул недолгим взглядом аудиторию, а затем цокнул. – Снова не с нами. Передайте господину Мицкевичу, что в следующий раз без благословения деканата всё, что ему светит, – поцеловать мой порог.

У Лены дрогнули уголки губ – Диль напомнил ей кое о чём отрезвляюще-важном: в этих стенах ещё остались люди, способные не поддаваться его жуткому очарованию. Эта мысль была приятной.

Ларина перевела взгляд на ёрзающую на скамье Альбину. Та, как и всегда, тянула руку. Она, как и всегда, хотела ответить. Хотела ему угодить. Хотела стать для него такой же избранной, как Миша Акимов. Попасть в его закрытый студенческий кружок. Лена тоже хотела. Правда, причины у неё были куда достойнее.

Доцент начал допрашивать с конца списка. Лена откинулась на деревянную панель задней парты на вышестоящем ряду, отстранённо уставившись перед собой и нетерпеливо теребя бровь.

Диль дошёл до Сафаевой. И та нервно зашуршала конспектами.

«Собралась его же цитировать», – с весельем подумала Ларина.

Альбинина одержимость доцентом порой казалась пугающей. Как и одержимость его… «братством».

Внеурочный кружок доцента – на первый взгляд, обычный клуб по интересам, где обсуждают первоисточники, разные теории, философские трактаты, какие-то монографии. Вроде как. Заурядная межфакультетская группка ботанов-отличников, остающаяся на дополнительные занятия любимого учителя. Вроде как. Только что тогда там делали такие, как Акимов? На самом деле никто точно не знал, чем именно они занимаются. И эта волнующая завеса тайны, что окружала их крошечное студенческое общество, конечно, не могла не будоражить сознание сама по себе. Однако было и кое-что ещё. Что-то весьма любопытное – во всех них, ровным строем шагающих после занятий в маленький кабинет Диля на кафедре. То, как они говорили, то, как они выглядели, то, на какие закрытые мероприятия – по слухам — их приглашали. То, каким важным людям – по слухам – Диль мог их представить. И то, чем именно Диль руководствовался, выбирая себе студентов. Состав его кружка был… интересный.

Лена нашла взглядом напомаженный и глянцево-блестящий рыжий затылок Акимова.

Многие в университете считали Дилевских «фарфоровых мальчиков и девочек» – накрепко прилипшее к ним прозвище – позёрами или фанатиками. А другие спали и видели, как доцент пригласит их в свой закрытый клуб, посчитав избранными и достойными. У этого занятного студенческого общества даже было название – официальное или нет, чёрт их знает. Но, по крайней мере, Альбина часто использовала именно его. «Братство Кентавристов» – настолько же претенциозно, насколько и непонятно. И достаточно смешно, чтобы никто лишний и влиятельный – вроде ректората – не воспринимал их всерьёз.

– Альбина, – позвал Диль после того, как оповестил аудиторию об окончании пары. – Подойдите сегодня после занятий, пожалуйста.

Лена, потянувшаяся было сложить вещи, так и замерла с занесённой над «Повестью временных лет» рукой. Ларина повсюду таскалась с этим увесистым синим томиком. Демонстративно читала перед парами, в коридорах и столовой в каком-то самонадеянном порыве, что это, в конце концов, поможет привлечь внимание Диля. Но, кажется, стратегия Альбины сработала лучше. Что было невероятно. Она же откровенно подлизывалась! Лена осознанно избегала подхалимства – это слишком грубо и стыдно. А оно почему-то оказалось действенным. Как… неприятно.

Ларина досадливо поджала губы. Но в следующий миг одёрнула саму себя и ободряюще улыбнулась Сафаевой. У той было такое испуганное лицо…

– П-поздравляю, – весело сказала Лена, проходя мимо.

В тот же миг пальцы Альбины вцепились ей в рукав, вынуждая остановиться.

– Думаешь, – прошептала Сафаева, неверяще вытаращив свои пуговицы-глаза. – Это… то самое?

– Приглашение? – уточнила Ларина, осторожно выворачиваясь из её хватки. – Ну, Альбина, на-надеюсь.

– Быть не может…

– Д-да брось. – Лена улыбнулась, упрямо игнорируя неприятно закручивающееся внутри чувство раздражения. – Ты за-заслужила.

Сафаева порозовела, её глаза увлажнились. Это выглядело одновременно мило и как-то нелепо. Что ж, она действительно очень этого хотела – стоило бы порадоваться. Наверное.

Лена не могла при всём желании.

– Ра-расскажешь потом, к-как всё прошло? – спросила она, когда они вышли из аудитории.

Альбина чуть сбавила шаг, почему-то заозиравшись по сторонам. И только когда Лена повторила вопрос, неловко произнесла:

– Да… – Она нервно облизнула губы. – Ну только…

Ларина почувствовала, как на смену раздражению приходит что-то совершенно иное. Очень неприятное и очень ощутимое. Её внутренности словно медленно замерзали.

Она картинно подняла брови, заглянув приятельнице в глаза:

– Серьёзно?

– Прости, – пробормотала Сафаева, уставившись на свои ноги. – Но если это и правда приглашение, то… ну, я имею в виду, что «Кентавристы» обычно не особенно распространяются, что у них там и как…

«Мило», – подумала Лена, натянуто улыбнувшись.

Это было ожидаемо. И всё же неприятно.

– Да, к-ко-онечно. – Ларина нарочито беззаботно кивнула, разглядывая совершенно несчастное лицо подружки. – Я п-по-понимаю.

Удивительно, как легко Диль вбил первый клин между ними. Забавно, как быстро разрасталась от него трещина, отдаляя их друг от друга. А ведь ни одна из них ещё не была уверена до конца, что Сафаеву и правда сегодня пригласят в клуб загадочных и исключительных.

Альбина выдавила извиняющуюся улыбку и пробормотала:

– Ладно, у меня античная эпиграфика.

– Ага. Встретимся у «к-ку-кубков»? – снова попробовала Ларина. – После пар?

Сафаева неловко переступила с ноги на ногу:

– Ну… не хочу тебя задерживать, если честно. Лучше не жди меня, ладно?

– А. – Вопреки творящейся внутри буре неприятных эмоций, Лена улыбнулась так широко, что заболели щёки. – К-ко-конечно.

Альбина с облегчением выдохнула и, вежливо кивнув на прощание, зашагала прочь. Наблюдая за её удаляющейся ненормально ровной спиной, Лена прикусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что ощутила медный привкус на языке. Чёрт. Она не считала Сафаеву какой-то близкой подругой, однако та была едва ли не единственной, с кем Лена вообще здесь общалась. И вопреки ожиданиям, помимо очевидной досады из-за того, что приятельница получит приглашение быстрее, Ларина вдруг ощутила эфемерное, но унизительное чувство ненужности. И в конечном итоге этот нелепый винегрет эмоций окончательно её разозлил.

Глава 3
Семья

Полтора года назад

Когда-то давно, ещё в детстве, Солнцевой часто снился сон. Один и тот же, довольно странный. Повторяющееся видение – оно всегда одновременно завораживало и пугало её. Наутро Солнцева едва ли помнила подробности, но из раза в раз чувствовала одно и то же – растерянность и остаточный страх. Несколько мгновений после пробуждения не узнавала собственную спальню и была уверена, что должна быть не здесь. И хотя никаких деталей сна вспомнить не удавалось, в голове ещё долго звучал один и тот же тревожный вопрос: «Я спала или нет?»

– Ну как, выбрала? – Ладино дыхание опалило шею.

Солнцева вздрогнула.

«О…»

Её глаза расширились, а перед ними проступили очертания расшторенного окна. За ним – буквенная криптская вязь на стенах домов напротив и пылающие факелы на башнях летучих кораблей.

Солнцева ощутила под собой мягкую подушку стула. Она задумалась так крепко, что на несколько минут перестала видеть собственную комнату. Не слышала, как скрипнули дверные петли, как подошла Лада, сейчас застывшая за спиной и положившая ладонь ей на плечо.

Сегодня Солнцевой опять приснился этот сон. Впервые за много лет. Она смотрела перед собой, тщетно пытаясь вспомнить хоть что-то из увиденного. Но о странном видении напоминал лишь повторяющийся вопрос в голове – «Я спала или нет?» И низкий, чужой дребезжащий голос, чей отголосок до сих пор стоял в ушах. Он кричал: «Всё мертво!»

– Солн-це-ва-а, – напомнила о себе сестрица.

Солнцева бросила взгляд на стол. Тот был завален тетрадями, угольными карандашами… Полный бардак. Как и вся её жизнь, впрочем.

– Что, даже никаких криков? – В голосе Лады проступили озабоченные нотки. – «Это не твоё дело, Лада», «Что ты опять пришла, Лада»?

Солнцева запоздало захлопнула книгу – толстенький фолиант, который держала на коленях. Он был обтянут белой кожей, а инкрустированная жемчугом обложка блеснула в тусклом сиянии свечей.

– Это не твоё дело, – вяло ответила она, – Лада.

И нехотя обернулась. Лада с хитрой улыбкой отступила на шаг, поднимая руки в капитулирующем жесте:

– Прости, – сказала она. – Не наседаю.

В окно ударил усиленный волшбой свет корабельного факела, разукрасил тёплым цветом Ладино лицо, сгоняя с него тени, делая его ещё красивее. Солнцева, зацепившись взглядом за родные черты, обнаружила, что не может от них оторваться. Снова изучает серые прозрачные глаза, нос в блёклых веснушках и острые скулы. И так по кругу. Таращится на них, словно заговорённая, будто видит впервые.

Тонкие кожаные ремешки собственной маски будто сильнее врезались в затылок сквозь почти невесомую ткань платка. Тот был длинный и белый, падал на плечи будто распущенные волосы… У Солнцевой не было волос – как и у всех детей Крипты, ещё не прошедших Наречение. А вот у Лады – уже были. Заплетены в две косы, а голову венчал низкий ярко-синий кокошник. Её сарафан – тоже синий, а сорочка под ним – бледно-жёлтая. Столько красок! Сестра была настоящим цветным пятном среди белоснежного убранства спальни. Будто зимородок в снегу в матушкиной картинной галерее. И весь этот Ладин пёстрый облик одновременно и воодушевлял, и расстраивал.

Солнцева молча отвела взгляд. Сдвинула пальцами ремешки маски выше по затылку, ослабляя их хватку.

– Наверное, я выбрала, – медленно проговорила она, пытаясь отвлечься. – Хотя не знаю, хорошее ли.

Лада облокотилась на стойку балдахина.

– Это нормально. – Её тон был утешающим, но Солнцеву это почему-то раздосадовало. Наверное, всё дело в нервах. – Имя – слишком важное решение, тебе и не должно быть просто. Никому не было.

– Даже тебе? – Солнцева опустила взгляд на фолиант, затем снова посмотрела на сестру.

Они раньше никогда об этом не говорили. Вообще много о чём не говорили. Лада, да и все в Крипте, никогда не обсуждали подробности Дня П. и Наречения с неофитами. Так что и Солнцевой, и другим, не прошедшим ещё инициацию, на самом деле было совсем мало известно про День П. Лада позволяла себе потихоньку делиться урывками сведений с младшей сестрой только теперь, когда обряд с каждым днём становился всё ближе. По крупицам складывала полноценную картину у Солнцевой в голове.

Вот только этого всё равно было недостаточно.

Лада перебросила одну косу за спину и лукаво улыбнулась:

– Да, – игриво сказала она. – Удивлена?

Солнцева неопределённо повела плечами.

– Но у меня было много запасных вариантов, – сообщила Лада.

Солнцева хмыкнула.

– И какие?

Лада потеребила пальцами нижнюю губу, разглядывая младшую сестру. Солнцевой хотелось бы знать, о чём она думает, но психургия не была самой сильной её стороной. У Солнцевой вообще, вероятно, сильных сторон не имелось.

– Назову одно, если поклянёшься его не брать, – хитро отозвалась Лада, и её взгляд стал оценивающим.

Солнцева прищурилась.

– Это ведь часть испытания, – нравоучительно протянула Лада. – Вы должны до всего дойти сами. Не хочу влиять на тебя.

– Клянусь, что не буду брать твоё запасное имя, – едко сказала Солнцева, раздражённая очередным вторжением в голову. – Могу уколоть палец.

– Не нужно. – Веселье и лёгкость слетели с Лады так быстро, будто их и не было. Она недобро прищурилась. – Не разбрасывайся кровными обетами, сколько раз тебе повторять, дурочка?

– Так какое? – Солнцева поднялась со стула и потянулась.

«Криптская книга имён» была бесцеремонно отброшена на столешницу, будто Солнцева и не мечтала предыдущие несколько лет хотя бы просто коснуться этой реликвии.

– Малина.

Солцнева поперхнулась воздухом:

– Малина? – Она уставилась на сестру. – Как Лисову?

– Мелкая дрянь просто украла его, подслушала, – сообщила Лада, а на лице её заиграла снисходительная улыбка. – Но я не в обиде, не всем повезло с мозгами.

Солнцева фыркнула.

– Что? – Лада вскинула брови в делано-вежливом любопытстве.

– Предки… серьёзно? Может, она просто тоже обожает её? – Солнцева подошла к канделябру, привинченному к стене. – Ну, знаешь, эту певичку Малину Соболеву. У тебя вот куча открыток с ней и…

– Ну, кто бы говорил. – Ладин тон сделался совсем недружелюбным. – Беляна.

Солнцева резко обернулась, а в следующий миг подушка, сорвавшись с кровати, врезалась прямиком в её железный лик.

– Лада! – Она вцепилась в маску, что больно врезалась в кожу.

Сестрица насмешливо глядела в ответ. Подушка, вновь ведомая лишь движением её пальцев, вернулась на кровать.

– Слишком громко думаешь, я уже говорила, – сказала Лада. – Не моя вина, милая.

Солнцева вцепилась в подол сарафана, и плотная ткань скрипнула между пальцев.

Беляна было отличным именем! Чистым и светлым. Как сарафаны, сорочки и сапоги, которые Солнцева носила с самого детства. Белый — цвет всех детей подземного города, не снявших ещё масок. Беляна – имя из «Криптской книги имён», а ещё из любимых сказок Солнцевой: «Ночь под куполом». Беляна Чудесная… Это имя знали все, за ним стояло так многое…

Света от канделябров, развешанных по стенам, было достаточно для маленькой спальни. Она утопала в их оранжевом свете, казалась уютнее, чем была на самом деле. Тёплые отсветы делали даже лицо Лады, что приобретало с каждой секундой всё более злорадно-хищное выражение, не таким угрожающим.

– Не лезь в мою голову! – Солнцева отвернулась так быстро, что маска съехала набок.

– Тебе стоит получше готовься к психургии, – без капли сожаления заявила сестрица. – Когда она, кстати?

– Скоро.

– Вот-вот.

И без того маленькая спальня показалась вдруг совсем тесной. Будто высокое стрельчатое окно над столом сжалось до размеров бойницы. Кровать сдвинулась ближе, едва не задевая спину белым балдахином, а книжный стеллаж занял всю стену.

– Я не обязательно возьму это имя, – сказала Солнцева, обнимая себя за плечи. – Я не определилась.

– Я знаю, не спеши. – Голос Лады смягчился. – В любом случае, у тебя есть ещё время. Но мне нравится. Беляна Чудесная и Ирия Хитрый… – поддразнила она.

Солнцева ничего не ответила, глядя в окно. За стеклом, расчерченным ромбовидным узором латунной сетки, раскинулась Крипта. Подземный город во всей своей ужасающей красе. Солнцева не сводила глаз с исполинских каменных зданий, уходящих в темноту городского купола. Смотрела, как туда-сюда по их фасадам снуют подъёмники. Как пестрят в вышине летучие корабли с длинными башнями, золочёными маковками и раздутыми за кормой парусами. Огромные ладьи плыли по воздуху, лавируя между высотных домов и колонн, удерживающих далёкий купол подземного города.

Солнцева откинулась на спинку кресла. Ей будет сложно расстаться со всем этим. Пускай и ненадолго. А может и навсегда..

«Веди» тоже было отсюда видно. Семья Солнцевой забралась на один из самых верхних этажей их бесконечно-высокого дома. Впрочем, монструозное главное здание Высших Наук тянулось ещё выше – острая башня центрального корпуса обрубалась лишь городским сводом. Но Солнцева знала, здание Высших Наук не заканчивается и на этом: тянется дальше, пока не проклёвывается там, на Поверхности. Но становится чем-то… совершенно иным.

Она не заметила, как сестра покинула комнату. В голове было слишком много мыслей. А собственная маска снова казалась непосильно тяжёлой. Давящей. Неподъёмный железный солнечный лик и ремешки, что стискивали голову так, будто пытались раздавить, располовинить.

«Имя и лицо. – думала она. – Так легко и так невообразимо сложно. Но почему?»

Тёмный город перед глазами, освещённый бесконечным узором буквенной вязи, никогда ещё прежде не выглядел таким… чужим. Призрачным в своём вечном бледно-голубом сиянии. Над дверями, бежавшими ровными рядами ввысь по фасадам домов, горели факелы. Такие же пылали на башнях парящих кораблей. А света всё равно было недостаточно, чтобы разогнать вечный полумрак Крипты. Солнцева выросла здесь. Она останется здесь до конца своих дней.

Если, конечно, после Дня П. ей удастся вернуться. Если, конечно, День П. для неё вообще наступит.

Солнцевой думалось, что это всё ужасно несправедливо – заставлять детей подземного города проходить через День П., и Поверхность, и Наречение… И ни о чём заранее не рассказывать. Бросать их во взрослую жизнь, будто слепых котят овинников в воду.

Лада вернулась в комнату, когда на башне напротив забили часы. Их звонкий бой расколол даже тот монотонный уличный гул, в который сливались голоса прохожих, скрежет подъёмников и скрип летучих кораблей. Башня была не слишком хорошо видна отсюда. Её тёмный силуэт, наполовину скрытый домами, тянулся ввысь и терялся под самым куполом города. А вот огромный циферблат, горящий ярким алым, было сложно не замечать. Он таращился в окно Солнцевой, как огромный кровавый глаз. Подглядывал сквозь зазор между зданиями. Всегда напоминая о том, что она не одна. Что этот город присматривает за ней. За ними всеми.

Бом-бом. Бом-бом.

Восемь раз.

Солнцева опоздала на ужин.

– Идём, – позвала сестра, застывшая в дверях. – Не заставляй его злиться ещё больше.

Следуя за Ладой по длинному коридору к внутренней, спиральной лестнице, Солнцева всё гадала – кого именно? Отца или деда? Впрочем, вероятно, обоих.

Двухэтажные апартаменты в детстве казались Солнцевой огромным дворцом. Длинный и тёмный коридор на втором этаже, где располагались спальни, будто умел удлиняться, становясь бесконечным. Особенно в те мгновения, когда Солнцевой не хотелось спускаться вниз – как сейчас. Его стены, до середины обитые деревянными панелями, а выше – оклеенные тканевыми обоями, казалось, могли сужаться, могли раздавить её. А вышитый на обоях примитивный ботанический орнамент хоть и не был каким-то особенно пугающим, но если долго смотреть на переплетение бутонов, стеблей и шипов, можно было увидеть глаза. Солнцева не была уверена, что их видят все. Но она точно видела. И младший брат. Когда тот был совсем крошечный, бывало, ревел, не желая выходить из собственной комнаты. Он говорил, что боится; говорил, стены всё время таращатся на него.

Солнцева тоже всегда видела их глаза.

– Николкин дядя всё сделал, как надо, – шепнула Лада, кладя руку на литые перила винтовой лестницы. – Даже взамен особенно ничего не просил. Я про… то недоразумение с твоим экзаменом.

– Он…

– Никто лишний не знает, – предвосхитила вопрос старшая сестра. – Включая их.

Она кивнула вниз – туда, куда убегали ступени винтовой лестницы. Очень крутой и очень красивой. Если спускаться слишком быстро – закружится голова. Солнцева знала – она часто так делала.

– Ты отлично держишься, – несколько снисходительно похвалила Лада. – Вдох-выдох. И не забудь не думать про Берегиню за столом. Как и всегда.

– Я знаю.

– Вот и хорошо, милая. – Лада вдруг прищурилась, вцепляясь взглядом в солнечную маску. – Что не так?

Милая старшая сестра, она всегда видела её насквозь.

– Ничего. – Солнцева отвернулась. – Просто…

– Просто «что»?

– Просто – а как же… остальные? Все, кто был в лаборатории…

Там ведь было тьма народа. Кузина и Лисов. Другие неофиты в разных масках и одинаковых одеждах. Их было так много – эти выверенные, ровные ряды парт. Они, вероятно, ещё долго будут сниться ей в кошмарах.

– Не беспокойся об этом.

– Но их было много, – возразила Солнцева и стушевалась, услышав панику в собственном голосе. – И слухи…

– Мы обо всём позаботились, милая! – отрезала Лада. – Всё уже в порядке, ладно? Просто хватит думать об этом, о, Крипта!

Солнцева неподвижно стояла с пару мгновений, прежде чем просто кивнуть. Если Лада говорит, что со всем разобралась… значит, она со всем разобралась. Но внутри всё равно ещё было неспокойно. И Солнцева не знала, пройдёт ли это когда-нибудь.

Они спускались не быстро, так что она не почувствовала даже лёгкого головокружения. И это было скверно. Ничто так не помогало очистить голову от мыслей, как качающиеся пол и стены перед глазами.

Первый этаж был противоположностью верхнему. Просторный и светлый – свечи здесь горели повсюду: на люстрах, в напольных канделябрах, бра, торчащих из стен. «Первый этаж» – длинная вереница залов, переходящих один в другой. Им с сестрой пришлось миновать библиотеку, матушкину оранжерею, игровую, музыкальный кабинет, галерею и зал приёмов, прежде чем анфилада закончилась. И они, наконец, не оказались перед стеклянными дверьми столовой.

– Во славу предкам, Солнцева, – холодно приветствовал отец. – В следующий раз останешься без ужина.

Солнцева не смотрела на него, но чувствовала, как отцовский взгляд прожигает её маску. Она присела в быстром полупоклоне и, пробормотав «Да хранит нас их сила. Простите, отец», направилась к своему месту – почти на краю стола, рядом с младшим братом. Лада опустилась на стул по другую руку от неё. За столом всегда царила иерархия. Как и в их семье. Как и в любой другой.

Скоро – возможно – она получит своё лицо, храни Крипта Ладу и её жениха. И своё имя. Но иерархия не изменится. Зато, когда Солнцев-младший подрастёт и снимет маску, то подвинет и Солнцеву, и Ладу, и даже мать, оказываясь подле отца. Отец, казалось, и жил только ради этого момента. Его единственный настоящий наследник…

Солнцева мельком взглянула на младшего брата. Его солнечную маску – такую же, что у неё самой, только без тиары кокошника. Те же прямые лучи, расходящиеся в разные стороны, те же барельефы радужек вокруг прорезей для зрачков, те же острые углы губ.

«Интересно, какое имя ты выберешь?»

Всю жизнь проведя под родовым «Солнцева», она хотела и не хотела становиться кем-то другим. Впервые решать за себя сама. Это ощущение… выбора было столь же прекрасным, сколь и ужасным. Страшным.

Солнцева изучала расставленные на белой скатерти блюда – лёгкий пар, что призывно танцевал над румяной уткой и золотистыми боками картофеля. В хрустальном графине томилось вино – тёмное, как венозная кровь. А в голове тяжело перекатывались мысли.

– Не рановато ли? – Скрежет дедова голоса, разнёсшийся над столом, едва не заставил её подпрыгнуть. – Для имени.

Солнцева поёжилась, опуская взгляд в тарелку. Всё ещё пустую. И подумала, что лучше бы так пусто было в собственной голове.

Дед хмыкнул. Его нож отвратительно скрежетнул по блюду из материнского приданого, разрезая кусок утки.

– Для имени никогда не бывает рано, – вступилась за сестру Лада заискивающим голосом.

Солнцева подняла голову и оглядела наконец всех собравшихся. Дед безмятежно разминал вилкой картофель в тарелке, будто Лада ничего и не говорила. Матушка цедила вино из бокала, братец с небывалым усердием изучал узор скатерти перед собой. А отец… отец недобро смотрел прямо на старшую дочь.

И она быстро стушевалась под тяжестью его взгляда.

– Простите, дедушка. – Она тоже уткнулась в тарелку. Но, опустив руку, сжала под столом пальцы Солнцевой.

Та едва заметно благодарно кивнула в ответ.

Отец вернулся к своему ужину, больше не глядя ни на кого. Его лицо сделалось совсем бесстрастным. Казалось ничто, кроме трапезы, его больше не интересует. И только жёсткий скрежет ножа о тарелку выдавал, насколько отец был недоволен.

Как бы Лада ни старалась, она была таким же для него разочарованием, как и Солнцева.

Мать повела пальцами, отправляя младшей дочери на тарелку картофель и утиную ножку. Срывающиеся с неё капли жира медленно растворялись в воздухе, так и не достигнув скатерти, режущей белизной по глазам. Такая простая и красивая волшба – Солнцева на миг забыла даже все свои тревоги. Она любила волхование, любила свою родную Крипту за то, что та давала им всем. И в то же время… Ненавидела.

Над столом повисло молчание. И в нём казались оглушительно громкими и звон бокалов, и стук столовых приборов. Солнцева была почти уверена, что может расслышать их эхо, отражающееся от высокого потолка и пустынных стен. Она старалась расправиться с ужином как можно тише. Будто лишний скрежет, лишний скрип стула, слишком громкий вдох разрушат иллюзию мирного семейного вечера. Взорвут над столом колбу с гремучей ртутью.

Ей бы не хотелось быть той, на кого спустят всех собак. Её и так не слишком здесь жаловали.

– Артемий, – вдруг обратился к отцу дед.

Его голос прозвучал так неожиданно, что рука Солнцевой дёрнулась. Зубцы вилки насквозь продырявили мясо, и брызги горячего сока окропили бесстрастный лик её железной солнечной маски.

«Проклятье».

– …у твоих детей помои в голове.

Солнцева не смотрела по сторонам, но чувствовала взгляд каждого члена семьи. И занервничала, несмотря на то, что мысленно приказывала себе этого не делать. Твердила про себя «успокойся-не-страшно-успокойся-не-страшно», и всё равно суетилась. Она заёрзала на стуле, сначала протянув руку к льняной салфетке, затем отдёрнув.

«Все смотрят…»

Она пыталась сосредоточиться. Сконцентрироваться на каплях, сползающих вниз по железным лучам маски, но… Одна сорвалась и упала прямо на мамину белоснежную скатерть, медленно расползлась по ней уродливой охристой звездой.

«Проклятье!»

Солнцева зажмурилась и подняла руку. Махнула ладонью перед солнечным ликом, желая убрать, испарить, уничтожить остатки позора. Пальцы закололо, и Солнцева почувствовала слабое натяжение волшбы между ними. Это было правильно, хорошо. Это поможет избавиться от утиного жира, реабилитирует её в глазах отца и деда.

И они просто продолжат милый семейный ужин.

Руку свело, и Солнцева стиснула зубы. Волшба больше не ощущалась приятной тяжестью в жилах, скорее разъедающей кислотой. Пальцы будто склеились патокой…

– Они все окажутся такими бесполезными? – Голос деда был насмешливым.

И Солнцевой не нужно было его видеть, чтобы знать – он снова обращался к отцу. И снова в словах его сквозил потаённый укол. В сторону матери. Они всегда во всём винили мать, в основном. Её кровь. Будто она виновата, что родила двух девиц, будто она виновата, что её дочери слабые.

Солнцева открыла глаза. И увидела, как побелела собственная ладонь. Кожа сделалась такой серой, будто она держала руку в ведре со льдом.

– Ты молодец, – шепнула в ухо сестра. – Ты всё отчистила.

Солнцева медленно повернула голову, убирая руки под стол, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Она заглянула Ладе в глаза, сама не зная, что хочет там отыскать. На дне сестрицыных зрачков плескалось много эмоций. Вот только сильнее всех видна была жалость.

Не это. Солнцева хотела увидеть совсем не это.

– Вот. – Лада тихонько пододвинула к ней стакан с водой.

Солнцева машинально поднесла его к прорези, рассекающей нарисованные губы маски. Та, ведомая волшбой, расширилась, позволяя сделать глоток.

Столовую, вновь погружённую в недолгую тишину, расколол металлический звон – дед бросил вилку с ножом на пустую тарелку. Стянув белую салфетку с колен, он промокнул ею рот.

Солнцева напряжённо уставилась на него, зная, что их всех ожидает. Каждое окончание ужина – очередная дедовская мудрость, вывод о минувшем дне, какое-то умозаключение.

Или насмешка.

– В нашем роду никогда не было Отверженных, – сказал он, бросая взгляд на противоположный конец стола. – Но у твоей сестры есть все шансы нарушить эту традицию. Так что учись прилежнее, Солнцев-младший.

Солнцева выпрямилась на стуле, ощущая, как вновь холодеют пальцы, только-только обрётшие чувствительность. Она уставилась перед собой – на единственный в столовой гобелен, темнеющий за материнским плечом. Солнцева смотрела на него до рези в глазах и не видела ничего совершенно. Вышивка, повествующая об одном из мифических криптских сюжетов – царевна-лебедь, ступающая из морской пены, будто вдруг выцвела. И всем, что застыло у Солнцевой перед глазами, было дедово насмешливое лицо. И жалость, тлеющая на дне Ладиных зрачков.

Она смогла выйти из-за стола, только когда с ужином расправились все остальные. Кусок не лез в горло, так что Солнцева украдкой наблюдала за младшим братом. Он не обронил ни слова на протяжении вечера. Солнцев-младший вообще был молчаливым.

Что очень нравилось деду. Он считал это признаком ума.

Ей бы хотелось знать, каково это – всю жизнь быть единственной надеждой отца. И вместе с тем не хотелось. Обида на Солнцева-младшего, травящая её большую часть детства, давно потускнела, оставляя вместо себя лишь пустоту. Брат был не виноват.

Ей бы хотелось оградить его от всего этого – давящих отцовских надежд, завышенных ожиданий деда. Но она не могла защитить от них даже себя.

Поднявшись вместе с Ладой и братом на спальный этаж, Солнцева коротко пожелала им добрых снов. И лишь очутившись за дверью спальни, смогла дать волю эмоциям.

– Почему? – прошептала она в полумрак комнаты, стискивая кулаки.

Ответом ей служило потрескивание свечных фитилей да стрёкот часов на полке.

Солнцева пнула ножку кровати. Та была крепкой, та повидала уже немало истерик. И только едва заметно дрогнули четыре столба, держащие балдахин.

Она сорвала покрывало и швырнула на пол, взмахом руки заставила накрениться книжный стеллаж. Фолианты, древние и толстые, посыпались на пол.

– Почему?

Солнцева сорвала с себя маску и швырнула на стол. Прохладный воздух лизнул обнажившуюся тонкую, изувеченную кожу. Солнцева рухнула на кровать и уставилась в переливающуюся звёздную вышивку на изнанке балдахина.

Почему волшба её так ненавидела?

Она подняла руки и уставилась на ладони. Она не понимала, что с ними было не так. Что не так было с ней самой.

Волшба брата казалась чудесной. Солнцев-младший был таким сильным, творил такие вещи, которые до сих пор ей самой и не снились. Он умел перекидываться в собаку. Он умел поднимать мертвецов – пока только крыс или другое мелкое зверьё. И всё же…

Он умел видеть блуждающие огоньки.

Она гордилась им. И ужасно завидовала.

«А вы знали, что у полкана два сердца? – мог сказать он вдруг между делом, отрываясь от очередной книги. Он так много читал… – Одно в человеческой части тела, а другое в лошадиной. Если перестанет работать одно, он всё ещё не умрёт».

Солнцев-младший, вероятно, забрал всё благословение предков. Не оставил старшим сёстрам ни капли.

«Раньше все книги оборачивали кожей идропости⁸. – Голова младшего брата вмещала, казалось, всю библиотеку целиком. – И потому их осталось так мало, что теперь их найти можно только на уровне заповедника, в подвале “Веди”».

Солнцева уронила руки на перину. Распласталась на кровати, будто звезда. Лёгкое дыхание ветра из окна ласково касалось оголённой кожи лица. Нет, не лица.

Того, что было вместо него.

Отец с дедом считали слабой и Ладу. Волхование той давалось не многим лучше, чем младшей сестре. Но у Лады всегда было славно с психургией – ясновидением, гипнозом, чтением мыслей. Слабое утешение для их семьи, но у Солнцевой не было и этого.

Их отец был целителем. Хорошим, если судить по обилию драгоценностей у матери на шее. Такие красивые, они почему-то всё равно всегда казались Солнцевой удавкой.

Дед тоже был целителем. И прадед.

Солнцева разглядывала изнанку белого полога. За всю свою жизнь ей удалось повидать только такие звёзды – ненастоящие, вышитые на балдахине кровати, или чёрные, графичные – на иллюстрациях в трактате Валтасара Бесова «О небе и его светилах». И никогда – настоящие. Серебряная вышивка на белом бархате в полумраке спальни казалась тёмными горошинами, хаотично рассыпанными по ткани. И Солнцева таращилась на них, будто заговорённая, почти и не моргая.

Мать тоже посещала слушательницей базовый целительский курс «Веди». Её отец был прогрессивных взглядов – учёным, артефактором. Девиц в Высших Науках было мало – только самые сильные ведьмы. Крипта уважала сильных, сполна одарённых волшбой, а потому скрывать от «Веди» могущественных ведуний воспрещалось. Они должны были обучаться, отдать себя подземному городу, служить ему. Но мать Солнцевой сильной никогда не была… А всё равно её отправили осваивать мастерство. Солнцева всегда думала, что Лада с её острым языком и крутым нравом пошла именно в него – деда по материнской линии, Бориса Волкова. Тот, вероятно, мечтал о многом для своей дочери, желал ей незаурядного будущего. Но Веселина просто… влюбилась в сокурсника. Стала такой же, как и все остальные женщины Крипты. Веселина Волкова не проработала ни дня, оказавшись замужем раньше, чем закончился её первый год обучения. И ушла из «Веди».

Видимо, всем детям суждено разрушать родительские надежды.

Солнцева оторвалась от балдахина, невидящим взглядом окидывая комнату. Обида и бессильная злость, стискивающие её изнутри, притупились. Солнцеву вновь затапливала пустота.

Свечей в спальне горело мало, за окном гасли окна, один за другим с горизонта исчезали летучие корабли. Комната погружалась в ещё больший мрак, чем обыкновенно. А пламя на редких свечах казалось всё ярче с каждой минутой.

Лада оказалась для целительства «слишком никчёмной». Дед не хотел пускать её в Высшие Науки вообще, но… им с Солнцевой повезло, что отец уродился таким самоуверенным. Слишком крепко укоренилось в обществе мнение, что девицы-академистки – одарённые ведьмы. Слишком любил Артемий Солнцев пускать пыль в глаза. Слишком сильно хотел компенсировать то недоразумение, что его первенцем оказалась девчонка. Ладе разрешили рисовать свои Таро, посещать вольным слушателем курс по артефакторике и изредка гадать материнским подружкам из женского круга. Дед смотрел на это сквозь пальцы лишь потому, что Лада сумела сделать хоть что-то полезное – обзавестись смазливым лицом. Ни для кого не было секретом, что он хотел скорее сбагрить её замуж, превратить в проблему для другой семьи.

Дело отца продолжит Солнцев-младший, сомнений тут не оставалось.

Какое будущее же ожидало Солнцеву, не знал никто.

«В нашем роду никогда не было Отверженных», – прогремело в голове эхо дедова голоса.

Солнцева тихо выдохнула.

«Ты не только себя подставила, милая», – сказала ей Лада на прошлой неделе.

Солнцева заставила себя сесть на кровати. Уставилась на темнеющий за окном город, на редкие огни факелов и окон, рассыпанные по нему как бисер по платку. На кровавый циферблат, подглядывающий сквозь расщелину между высотных каменных домов.

«Чёрта с два!»

На настенном канделябре вспыхнули свечи. Не все – как бы Солнцевой того ни хотелось. Но их утешающий свет окропил комнату, сделал всё вокруг, даже, казалось, саму жизнь, каплю… приятнее.

Она поднялась на ноги и направилась к столу. За окном пролетел, плавно снижаясь, летучий корабль. Факелы на его расписанных рунами башнях на миг окрасили стены спальни ярко-красными полосами.

Солнцева заставила портьеры резко сомкнуться. Отгородить своё подобие лица, избавленное от маски, от вечно бодрствующего подземного города.

Она опустилась на стул и рывком придвинулась к столу. Ножки царапнули паркет, жалобно скрипнула спинка.

– Я не бесполезная, – прошептала она белому бархату штор.

И с остервенением распахнула первую попавшуюся книгу, лежащую на гладкой столешнице.

Глава 4
О маньяках и сказках

Наши дни

Внутренний двор университета походил на колодец – окружённый корпусами из серых каменных блоков, будто стенами крепости. Здесь было довольно многолюдно, несмотря на январский холод. Студенты высыпались во двор в единственный большой перерыв между занятиями – покурить, поболтать, побродить из корпуса в корпус по плохо расчищенным от снега асфальтовым дорожкам. Небо над их головами казалось приветливее, чем обыкновенно – где-то сквозь истончившуюся тучу угадывались бледные солнечные лучи. И всё равно всё вокруг было таким… монохромным.

Лена лавировала между весёлыми компаниями, уткнувшись носом в ворот пальто, избегая случайных столкновений и перешагивая корки льда, покрывающие выбоины на дорожках. Направляясь к самому дальнему корпусу университета, выискивала у его подножья кошку: свою приятельницу и прикрытие.

Акимов и Сафаева тихо переговаривались, стоя у забитого досками люка подвала. Они и раньше время от времени вместе курили в перерывах. Но теперь их встречи участились. Видно, на прошлой неделе Альбина всё-таки была представлена кружку «кентавристов». Не то чтобы Лена в этом сомневалась, просто у неё не было возможности получить стопроцентное подтверждение. Они с Альбиной теперь почти не разговаривали.

Лена присела у пластиковой крышки от стакана для кофе, импровизированной миски Овсянки. Облезлая и хромая кошка, когда-то белая, но теперь скорее серо-жёлтая, заискивающе боднула колено, торчащее из-под юбки. Овсянка обитала в университетских подвалах, и Лариной нравилось подкармливать её время от времени. К тому же не было бы кошки, и пришлось бы искать какую-то другую причину здесь ошиваться.

– …но на твоём месте, – донёсся до неё голос Сафаевой, и в следующий миг Ларина услышала тихий выдох, с которым та выпустила дым изо рта. – Я бы не стала лезть в это.

Они не видели Лену, скрытую сугробом и голым раскидистым клёном. А ведь их однокурсница на самом деле подобралась совсем близко.

«Курение убивает, – подумала Ларина, опускаясь на корточки. – Все ваши секреты».

– Да почему? – Акимов явно был недоволен. – Это будет полезно, всё равно мы изучаем…

– Потому что это слухи! – резковато перебила его Альбина.

– Да ладно, – он фыркнул. – К нему постоянно приходят. И довольно очевидно, кто приходит.

– Да, потому что Виктор…

– Да-да, Виктор! – саркастично бросил Акимов, повысив голос. – Они наведываются к нам едва ли не каждый день! Конечно же всё из-за Виктора. Чушь! Ты сама себя слышишь?

Виктор Лыков – настоящая университетская знаменитость. Сенсация, что никогда не потеряет своей актуальности. Без всяких сомнений, в этих коридорах память о нём будет жить вечно. Вечно молодой, вечно загадочный аспирант-историк Виктор. В каком-то смысле это подарит ему бессмертие. Он был найден в конце августа – в гараже, что достался ему от деда. Мёртвый, с перерезанным горлом. И весь сентябрь университет разрывало от теорий и слухов, связанных с этим событием. Половина студентов находили эту новость просто ужасной, вторая – ужасно волнующей. К ноябрю все успокоились. А в декабре история получила новый виток. Дмитрий Васильев – молодой актёр и восходящая звезда – был убит тем же способом и, как недавно выяснилось, при схожих обстоятельствах. Между Васильевым и Лыковым едва ли была какая-то связь. Но это не помешало прессе объявить, будто в городе появился серийный убийца. Но это не помешало следователям снова и снова приходить к Дилю – они всё беседовали и беседовали с ним за закрытыми дверями кабинета. И университет захлестнула настоящая истерия.

– Ты замечала, как они вообще обращаются к Дилю? – взволнованно шептал Акимов. – Обратила внимание на то, что вместо того, чтобы вызывать его к себе, они таскаются в университет? Сами. Да они же смотрят на него, словно псы на хозяина. Диль – часть следствия, а не просто контакт, близкий к Виктору. Это, блин, суперочевидно! И раз это касается непосредственно нас…

– Нет, – оборвала его Сафаева. – Не касается. Всё это – просто домыслы. Но даже если и нет, это глупо – совать нос в чужие дела. Особенно такие дела. Кем ты себя возомнил? Детективом? Алексею Эдуардовичу это не понравится!

Её слова, пропитанные странной смесью гнева и страха, заставили Лену слабо улыбнуться. «Алексею Эдуардовичу это не понравится». Альбина была хорошей ученицей – умной, усидчивой, старательной, очень начитанной. И такое её фанатичное, слепое почитание Диля просто не укладывалось в голове. Словно у неё разом притуплялись все умственные способности. Альбина его боготворила. Что ж, стоило ожидать, что теперь, когда Сафаева получила заветное приглашение в клуб избранных, всё станет только хуже.

«Почему ты, а не я?» – снова раздражённо подумала Ларина.

– И что? – Судя по его тону, Миша скорчил страдальческое лицо. – Девиз братства «Единство, верность и знания», мы не можем просто отсиживаться…

– Как раз можем. Это будет разумно.

– Да блин, Сафаева! – Он снова повысил голос, а затем, будто опомнившись, заговорил гораздо тише: – В чём проблема? Я же заплачу!

Лена видела Виктора – раз или два на фотографиях в прессе; однажды – на групповом снимке «Кентавристов», что висел в коридоре на исторической кафедре. И на огромном плакате, что несли другие аспиранты, следуя за его гробом – на похороны Виктора пришёл весь исторический факультет и ещё пара сотен человек. На всех этих снимках Виктор выглядел совершенно непримечательно, он казался заурядным. И каждый раз, когда Ларина видела его лицо, в голову почему-то лезла одна и та же странная мысль: «Умереть было лучшим и единственным, что он мог сделать, чтобы хоть кем-то стать».

– Знание – сила, Сафаева. – Миша Акимов тем временем начинал по-настоящему злиться. – Они лишними не бывают. И Виктор… Виктор был одним из нас.

– Алексей Эдуардович ясно дал понять, чтобы мы не лезли во всё это. И я уважаю его правила. Особенно потому, что Виктор был одним из нас!

– Диль что-то скрывает от нас, Альбина, как ты не понимаешь? Я не говорю, что надо искать маньяка. Я просто хочу узнать правду. Я хочу дать Дилю понять, что мы достойны. Достойны ближнего круга. Что мы достаточно осведомлены и преданны. Что нам можно доверять. Потому что мы понимаем, что значит быть «Кентавристом». Потому что мы умны, мы ценные кадры. Ничем не хуже Рыковых или Алиева!

Ларина с такой жадностью вслушивалась в их разговор, что не сразу заметила, как Овсянка нетерпеливо покусывает ей пальцы. Расправившись с угощением, она ждала добавки. И Лена неловко выудила из кармана остатки печёночной котлеты.

«Кентавристы» заговорили ещё тише. И Лариной пришлось почти выползти из-за сугроба. Чёрт, её почти разрывало от досады и любопытства.

– Твои попытки выслужиться, Акимов, – шипела Сафаева. – Это просто жалко.

– О, да ладно? – протянул Миша в очевидно наигранном удивлении. – Какое потрясающее лицемерие, Сафаева.

– Что?

Передние кошкины лапы упёрлись в колено, оставляя снежные следы на чёрных колготках. Лена подтолкнула Овсянку в сторону, чтобы положить остатки котлеты на пластиковую крышку.

– «Что»? – переспросил он и сухо рассмеялся. – Разве это не ты только и делаешь, что пресмыкаешься перед ним, сладкая? Я…

– Я не…

– Я, – резко повысил он голос, – предлагаю сделать так, чтобы он по-настоящему тебя заметил. Сделал частью ближнего круга.

«Виктор наверняка был частью ближнего круга Алексея Диля, – с мрачным весельем подумала Лена. – И к чему его это привело?»

– Господи, да я ещё и заплачу за это! – Голос Акимова звучал почти истерично. – Что за фигня, Сафаева? В чём проблема?!

– «В чём проблема?» – едко переспросила Сафаева. – Ты предлагаешь выставить себя кончеными идиотами. Алексей Эдуардович не просто «по-настоящему заметит нас», он подумает, что мы следим за ним и потворствуем слухам! И будет прав, ты, блин, именно это и предлагаешь мне делать!

– Я предлагаю исследовательскую работу! – прошипел он. – Не в этом ли смысл всех наших занятий? Всегда докапываться до истины? Быть настоящим братством, в конце концов! Если мы узнаем, что случилось с Виктором, то станем полезными. Мы историки и…

– Акимов, они и без тебя разберутся…

– Он был моим другом! – вдруг рявкнул Миша.

«Видимо, у него кончились аргументы», – подумала Лена. Честно говоря, Акимов не выглядел человеком, у которого хоть когда-то были друзья.

У Лариной, впрочем, их тоже почти не было.

– Что?

– Моим «проводником», – неловко поправился он. – Господи, Сафаева, да чего ты упёрлась?! Я уже два года покупаю у тебя рефераты! Половина факультета покупает их у тебя! В чём разница? Я прошу сделать то же, что и всегда. Просто маленький внеклассный проект. Какая, блин, проблема? Сколько ты хочешь? Тридцать? Сорок тысяч?

– Даже не пытайся…

– Ты окажешься в выигрыше в любом случае. При деньгах, как минимум. А если идея выгорит, то мы не только узнаем, что случилось на самом деле, но и станем частью ближнего круга, я тебе гарантирую! – Акимов перевёл дыхание и с жаром прошептал: – Рыков скоро получит нашивку, неужели тебе не хотелось бы тоже?

– Ого, как гладко мы стелем, Акимов! – Альбина фыркнула. – А как же подвох? Если эта затея не выгорит, ты всё свалишь на меня, да?

Он вдруг рассмеялся:

– Господи, что за паранойя…

– Тогда зачем я тебе?! – рявкнула Альбина. – В чём проблема заняться «исследовательской работой» самому, Акимов? Или купить этот реферат у кого-то другого? Потому что ты не хочешь привлекать чужаков! Потому что этого Алексей Эдуардович точно не оценит. Потому что тебе нужен кто-то свой, надёжный, на кого в случае чего можно будет свалить…

– Сафаева…

– Я знаю, что ты пытаешься сделать. Избежать ответственности. Ты всё время ищешь кого-то, кто сделает всю работу за тебя. – Она выдержала многозначительную паузу, прежде чем продолжить: – Но это не дурацкие рефераты. Это может стоить мне членства в братстве. И ты просто перестраховываешься.

– Что за чушь?

– Ну, давай, скажи, что не так.

Повисла недолгая пауза, и Лариной оставалось только гадать, как они оба сейчас выглядели. Лене думалось, Альбина перегнула со своими подозрениями, но нельзя было отрицать, что какой-то смысл в её словах всё же был. Акимов явно не занимал какую-то важную позицию в странной иерархии «кентавристов». И пытался найти способы подняться повыше, но кажется, его родословная сама по себе не играла никакой роли. Впрочем, дело могло быть не только в этом.

Но Сафаева, казалось, до смерти боялась даже просто лишний раз расстроить своего преподавателя. И это было… ненормально.

Наконец из-за сугроба донёсся наигранный мужской смех.

– Я скажу, – протянул Акимов. – Что тебе стоит сходить к врачу.

Лена склонна была с ним здесь согласиться.

Овсянка с громким чавканьем доедала оладью. Казалось, можно было даже расслышать эхо, перекатывающееся по двору. Лена сдирала зубами корки с высушенных морозом губ, слишком взбудораженная, чтобы себя остановить.

– Vale⁹, Акимов.

Лена увидела, как в мусорку рядом летит недотушенная сигарета, осыпая яркими искрами грязный сугроб. А следом из-за него вынырнула и сама Альбина.

– Сафаева! – Насмешливый оклик Акимова был таким громким, что эхом прокатился по двору. – Знаешь, что остальные про тебя говорят?

Стайки ещё не вернувшихся в корпуса студентов на мгновение затихли. Их головы одна за другой повернулись на шум. Альбина, отошедшая всего на пару шагов, застыла на месте. Она медленно обернулась, и Ларина успела заметить гримасу ужаса, промелькнувшую у той на лице, прежде чем Сафаева взяла себя в руки. Альбина поджала губы и с деланым безразличием вздёрнула подбородок, словно разрешая Акимову продолжать.

– Что ты и ботинки ему оближешь, если попросит, – охотно поддался он. – Только это тебе не поможет, слышишь, Сафаева? Он ценит амбиции. Мозги. Связи. Самостоятельность. Ему не нужны домашние животные. Прошу прощения, что решил, будто тебе хочется кем-то стать.

Тяжёлая тишина, повисшая между ними, продлилась недолго. И всё же Лене, согнувшейся в три погибели на корточках и едва не теряющей равновесие, она показалась вечностью.

– А я уже «кто-то», Акимов, – звенящим то ли от злости, то ли от обиды голосом сказала Албина. – В отличие от тебя.

– Да ну?

– Он пригласил нас обоих, – прошипела она. – Он выбрал меня. А у меня нет папули в мэрии. Я заслужила это сама.

Акимов расхохотался. Лене не было видно из-за сугроба его лица, но этот смех звучал необъяснимо искренне. И как-то противоестественно. Неуместно.

– Да у тебя, насколько я слышал, вообще папули нет, – весело заявил Акимов. – Тебя поэтому на нём так заклинило? На Диле. Восполняешь нехватку мужского авторитета?

Альбина едва заметно дёрнулась, но ничего не ответила. Только молча и не мигая пялилась на Акимова, без какого-либо выражения на лице. Без какой-либо эмоции в глазах. Будто статуя, такая же бледная и неживая. Только пальцы нервно теребили манжеты выцветшей зелёной куртки – громоздкой и явно доставшейся с чужого плеча.

А потом Сафаева просто развернулась и пошла прочь. Так и не проронив больше ни слова.

Овсянка поддела носом Ленину ладонь, отвлекая от одиноко удаляющегося силуэта новоиспечённой «кентавристки». Ларина смахнула снежинки с кошкиной головы.

Перерыв почти подошёл к концу, и двор опустел. Снег повалил сильнее, рваной завесой отрезая друг от друга редкие студенческие группки. Ларина обошла сугроб по дуге и неспешно двинулась к старосте, смаргивая липнущие на ресницы снежные хлопья.

– Эй, А-акимов, – негромко позвала она, оказавшись прямо у него за спиной.

Миша обернулся, а в следующий миг отшатнулся от неожиданности – так близко она стояла.

– Ну, т-ты и мразь, – широко улыбнулась Лена ему прямо в лицо.

И отправилась в университет.

* * *

Кабинет, где проходили занятия по исторической цивилиографии¹⁰, был таким крошечным, что касаться коленками друг друга под партами стало чем-то привычным. Это место – переделанный чердак центрального корпуса – по праву носил прозвище «скворечник». И Лена приходила в необъяснимый восторг каждый раз, когда лезла сюда по узкой деревянной лестнице. Но вообще-то заниматься здесь было не слишком удобно. «Скворечник» был тесным, пыльным и тёмным. Зато из единственного окна, занимавшего практически всю неширокую стенку, виднелась ярусная панорама Тверского района. Сейчас мрачная и почти неживая: в середине дня эти красивые старые улицы всегда оставались полупустыми, да и на них уже успели опуститься зимние сумерки.

Студенты-второкурсники, забившись в душную каморку, пытались как можно компактнее расположиться за общей длинной столешницей. Они все ёрзали и толкались, осторожно отпихивая вещи друг друга. Занятие ещё не началось. Но преподавательница – тоненькая и невысокая Ирина Михайловна, сама напоминавшая скворца – всё время опаздывала. Так что им предстояло ещё долго сидеть в полумраке, занимаясь каждый своими делами. Но в этом всегда была какая-то своя прелесть.

Историческая цивилиография – факультатив, который Ларина посещала исключительно из-за «Кентавристов». «Фарфоровые мальчики и девочки Диля» с разных курсов и разных факультетов набирали так много дополнительных занятий, что было неясно, когда они вообще спят или едят. Или живут. Лена старалась быть к ним как можно ближе. По возможности ходила на те же факультативы, что и они. Всё время подсматривала и подслушивала. А что ещё ей оставалось делать? И её расписание было почти таким же ужасающе плотным, что и у них.

Альбина сидела так близко, что их локти соприкасались. Её нога мелко тряслась, и эта дрожь, словно зараза, перекидывалась на парту, и на секционные стулья, скреплённые друг с другом алюминиевой трубой, и на всех сидящих рядом, в конце концов. Но Сафаева таращилась в книгу, совершенно не замечая недовольства соседей. Её губы беззвучно шевелились.

Лена бросила скучающий взгляд на полустёртые от времени печатные буквы на жёлтых страницах соседкиного учебника. И снова бездумно посмотрела в окно. Небо было высоким и на удивление чистым. Ларина медленно моргнула и вдруг резко выпрямилась.

«Погоди-ка…» – пронеслось в голова.

Она повернулась обратно к Сафаевой:

– Это что… – выпалила, наклоняясь над соседкой книгой так низко, что едва не уткнулась в неё носом. – С-с-ска-азки?

– А?

Альбина подняла глаза и тут же прикрыла страницы ладонями. Осоловело уставившись в ответ, она пробормотала:

– Нет, в смысле…

Лена отпихнула её руки и, не обращая внимания на вялые попытки сопротивления, вслух зачитала:

– «Прибежала ведьма, о-открыла печку, вытащила свою д-дочь Алёнку, съела, кости о-обглодала. Потом вышла на д-двор и стала кататься-ва-валяться по траве. Катается-валяется и п-приговаривает: – П-по-покатаюсь я, п-поваляюсь я, Терёшечкина мясца на-наевшись». – Ларина быстро взглянула на покрасневшую Сафаеву и весело продолжила: – «А Терёшечка ей с дуба о-отвечает: – Покатайся-поваляйся, Алёнкина мясца наевшись!»¹¹ Мило. Так вы этим там занимаетесь? Читаете Дилю сказки?

– Что? Нет, не совсем, но… – Альбина, опомнившись наконец, вдруг вырвала у неё книгу и с силой захлопнула. – Это не твоё дело!

– Так т-ты теперь полноценный член, п-получается, – Ларина хмыкнула, обрадованная, что так просто смогла поймать Сафаеву.

Альбина промолчала, но до побелевших костяшек стиснула несчастную потрёпанную обложку с выцветшей надписью «Сказки». Но Лене её ответ и не был нужен.

После того как на прошлой неделе Альбина осталась у Диля после занятий, её поведение заметно изменилось. Ни на следующий день, ни позже Сафаева и словом не обмолвилась об итогах той загадочной встречи с Алексеем Дилем. Приятельница вообще теперь всячески избегала обсуждений тайного элитного студенческого общества. Хотя раньше они с Леной только о нём и говорили.

– Я думала, вы за-анимаетесь чем-то п-поинтереснее, – протянула Лена, бросив на «Сказки» нарочито насмешливый взгляд.

Альбина поджала губы, явно в этот раз не собираясь поддаваться на провокацию. Но Ларина не спешила сдаваться:

– Так с чего вдруг т-тебя заинтересовали ска-сказки?

Сафаева её совершенно проигнорировала, демонстративно уставившись в окно. Но руки всё ещё мёртвой хваткой стискивали книгу.

– П-почему не греческие мифы? – поддразнила Лена, забавляясь реакцией приятельницы. – Думала, они д-должны вас больше и-интересовать.

Альбина раздражённо зыркнула на неё:

– При чём тут греческие мифы вообще?

– Ну, не знаю. – Лена заговорщически улыбнулась. – Р-разве «Мормо» не персонаж г-греческих ми-мифов? В газетах писали, что да.

Ноздри Сафаевой забавно дёрнулись. А в следующий миг она прошипела с какой-то совершенно неожиданной злобой:

– Что за бред?! По-твоему, мы…

– …охотитесь на маньяка, п-по-окромсавшего Виктора Л-лыкова? – подсказала Лена. – А п-почему нет? Он тоже был «к-кентавристом». Вы ведь такие сплочённые, на-настоящее братство…

Альбина пихнула её ногой под столом и нервно огляделась. Но остальным немногочисленным студентам до них не было никакого дела. Парочка тихо переговаривались между собой, ещё парочка шёпотом учили английские выражения, пялясь в самодельные словари-тетрадки. Нина Семёнова – тоже «кентавристка», судя по внешнему виду и некоторым слухам, – могла бы их услышать. Но сидела за другим концом стола, отстранённо глядя в окно и отстукивая какой-то ритм ластиком карандаша.

– Для этого есть следователи, – наконец сухо ответила Сафаева.

– И вам что, с-со-овсем не хочется…

– Нет! – перебила Альбина. – Каждый должен заниматься своей работой. У нас и без того дел по горло. Мы не успеваем даже…

– Могу помочь, – тут же встрепенулась Лена. – За-замолвишь за меня словечко – и б-будем вместе как раньше…

– Нет.

– П-почему? – Ларина изо всех сил старалась прозвучать слегка обиженно, а не раздражённо. – Две головы лучше о-одной. И мы…

– Нет, – повторила Альбина, переворачивая книгу и аккуратно размещая её на столешнице названием вниз.

– Почему? – отбросив наигранное дружелюбие, спросила Ларина. – Т-ты могла бы по-омочь.

– Не могла бы, – Сафаева коротко вздохнула и спокойно встретила её взгляд. – Он должен пригласить тебя сам. Это нужно заслужить.

Лена почувствовала, как дёрнулась верхняя губа. Лёгкое раздражение превращалось в откровенную злость. Упрямство Альбины было впечатляюще. И абсурдно.

– А я слышала, он п-по-орой п-прислушивается к советам других. Р-разве не так Акимов…

– Акимов и старостой стал, потому что папочка замолвил словечко, – едко сказала Сафаева.

Ларина скрипнула зубами.

– Ну, так и в чём п-проблема? – прошипела она.

– В том, что это нечестно, – отрезала Сафаева.

Лена едва удержалась от того, чтобы пнуть её под столом.

«Ой, как удобно!» – почти сорвалось с языка.

Но в следующий миг громко взвизгнули дверные петли «скворечника», и по дощатому полу застучали острые каблучки:

– Опять в потёмках сидите! – цокнула Ирина Михайловна и щёлкнула выключателем.

Ржаво-жёлтый свет озарил кабинет, превращая стекло единственного окна в полупрозрачное зеркало. Лена отвернулась от приятельницы и уставилась на перекошенное злобой лицо собственного отражения. Стоило успокоиться. Но в голове пульсировало лишь «Лицемерная стерва!». Ещё пару недель назад они божились друг другу, что та, у кого раньше получится попасть к Дилю в заветный кружок, обязательно поможет второй. Сама Альбина не раз и не два пыталась сблизиться с Ниной Семёновой именно по той же причине. Да и писала рефераты Акимову, как и курила с ним во дворе, не просто так.

Лена пробежалась глазами по аудитории, отразившейся в окне – длинной парте, свежепобелённым стенам, профилям однокурсников и приближающемуся силуэту Ирины Михайловны. Даже походка преподавательницы была какой-то птичьей – порывистой, дробной и быстрой. Но Ларина не успела толком поразмышлять об этом, потому что наткнулась наконец на тёмные, пуговичные глаза Сафаевой. И в них успело промелькнуть столько всего – и стыд, и неуверенность, и напускная бравада – прежде чем Альбина не выдержала и потупилась.

– Ну что, котятки, все готовы? – Ирина Михайловна примостилась на краешек стула во главе стола. – Сегодня поговорим об античной глобальной цивилизации.

Лена, нехотя оторвавшись от отражения приятельницы, открыла конспекты. Настроение было ужасным. И оставалось только надеяться, что вдохновляющий рассказ Ирины Михайловны о древних мировых империях чуть скрасит ситуацию. В конце концов, осознание того, что и сотни, и тысячи лет назад уже жили люди и строили свои государства, всегда вызывало в ней какую-то нервную дрожь и странное благоговение. Это было так странно. Настолько, что – если честно – Лене почти не верилось, что все те события и персоны, которых они изучали – не одна сплошная грандиозная выдумка.

Глава 5
Цена удачи

Полтора года назад

Солнцевой нравились торговые ряды. Нравилось теряться среди их пёстрых прилавков, бродить по лабиринтам крытого базара. Пальцы трогали шёлк и медвежьи шкуры, мохнатые ковры и золотые самовары. Глаза слезились от обилия цветов и деталей. А в голове не оставалось ни одной тяжёлой мысли. Будто вся остальная жизнь замирала, исчезала под звоном монет, гулом голосов и ослепляющими бликами витрин.

– Идём же! – Лада тянула её за руку, воровато оглядываясь на мать и стражника.

Те вместе с Солнцевым-младшим застыли у посудной лавки. Это было славно, потому что мать могла провести в окружении конфетниц, пиал и бокалов целую вечность. Но было подозрительно, что ни младший брат, ни стражник Святослав не обратили никакого внимания на пятившихся от них девиц.

– Путанник мыслей? – озвучила своё предположение Солнцева в затылок старшей сестры.

Лада в высоком кокошнике и зелёном сарафане утаскивала Солнцеву в боковой ряд крытого рынка. Мимо расписных самобранных скатертей, от ярких орнаментов которых резало глаза. Мимо бренчащих гуслей-самогудов, чьи мелодии, быстрые и медленные, сливались в какофонию, от бешенства которой начинало подташнивать. Мимо алхимиков и аптекарей, парфюмеров и старьёвщиков, заклинателей огня и ювелиров.

Лада обернулась и ответила что-то, ускоряя шаг ещё больше, так и не выпуская сестрицы. Но её слов было не расслышать в общем гвалте толпы. Зелень Ладиного сарафана терялась в многоцветии торговых рядов, калейдоскопе одежд их посетителей, сияющей буквенной вязи, бегущей по стенам, и ярких всполохах факелов. Острый пик кокошника тонул среди десятков таких же, взволнованное лицо – среди других лиц, а ещё деревянных, железных и фарфоровых масок детворы. И если бы они с Ладой вдруг расцепили пальцы, людской поток разнёс бы их в разные стороны базарной площади. Так что Солнцева лишь сильнее сжала горячую ладонь сестры.

Ей нравилось всё это. Анфилада торговых рядов с высокими сводами и колоннами. Обилие масок и лиц. Весь этот гул, запахи, звон, цвета – от них кругом шла голова. И это было невообразимо прекрасно.

Они уходили всё дальше от центрального ряда, но людей становилось едва ли меньше. Позади столов с пряностями тянулись стеклянные витрины галереи – здания, что очерчивало по периметру всю базарную площадь. Галерея была таким же высоким сооружением, как и всё в Крипте, её витрины тянулись до самого купола, а в галерее – магазины совсем дорогие, крупные. Лада тащила Солнцеву мимо прилавков со свитками заговоров, прямиком к чёрной и неприметной двери. Та темнела в самом углу здания галереи. На фальш-фрамуге выгравировано «Артефактория». И Солнцева на миг задумалась, бывала ли она здесь когда-нибудь раньше. Она ведь знала торговые ряды почти наизусть – столько времени и мыслей успела убить в этом месте. Но базарная площадь – что живой организм – всё время менялась. По мелочи, но здесь всегда появились новые мелкие лавки, изобретения, люди.

Над головой раздалась трель колокольчика, когда Лада отворила дверь и пропихнула младшую сестру внутрь.

Лавка была длинной и узкой настолько, что если раскинуть в стороны руки, кончики пальцев коснутся стеллажей, бегущих вдоль стен. Полки до отказа забиты миллиардом вещей, один неосторожный поворот – и что-то точно полетит на пол. Место чудное. Солнцевой уж точно не приходилось бывать здесь раньше.

– Во славу предкам! – раздался голос сестры из-за спины. – А вот и мы.

Лада протиснулась вперёд, едва не задев свисающий с полки шипастый шар моргенштерна.

– Лада, – сухо отозвался кто-то в ответ, игнорируя привычное приветствие.

Солнцева оторвалась от изучения стеллажей и посмотрела поверх сестрицыного плеча. Она сперва и не заметила лавочницу, совсем теряющуюся среди книжных башен, свечей и пробирок на прилавке. Девица стояла в тени, и не разглядеть было даже лица – лишь невысокий силуэт с дугой кокошника на голове.

– Ляля, – приветствие Лады было кислым, как алыча.

– Я уж решила, не придёте. – Голос торговки был низким и сиплым, как у завсегдатаев пабов с паровыми коктейлями.

Она наконец вышла из-за стойки, ловко проскользнув между книжными башнями и ритуальными кинжалами, что торчали из стеллажа. Девица вышла на свет, и у Солнцевой пересохло во рту.

– Давай-ка сразу к делу, – сказала Лада, и голос её донёсся до Солнцевой будто сквозь толщу воды.

Лавочница… Ляля Котова шла прямо на Солнцеву, но, казалось, миновала целая вечность, прежде чем можно было разглядеть её целиком. Или вернее… осознать увиденное. Ляля была невысокой девицей тех же лет, что и Лада. С жёсткими чёрными волосами, убранными назад, и двурогим кокошником, обтянутым тёмной кожей. Ничего примечательного, но вот её лицо…

Солнцева зябко повела плечами. Ей хотелось уйти отсюда.

Чёрные линии, бегущие прямо по лицу Ляли Котовой, напоминали корневище деревьев. Странный, ветвистый рисунок, будто тёмные вены. Татуировка – одна из причин, почему дед запретил Ладе общаться с Котовой. Это было некрасиво и странно. Ляля вообще была некрасивой и странной – вся целиком.

«Что мы здесь делаем?»

– Ну, привет. – Ляля застыла в каких-то двух шагах, насмешливо оглядывая Солнцеву с ног до головы. – Малая.

– В-во славу предкам, – едва сумела выдавить Солнцева из себя.

– А ты шуганная, – прокомментировала лавочница, начисто игнорируя приветствие.

Она окинула гостей равнодушным взглядом, но ничего так и не спросила, застыв напротив каменным истуканом.

– Так и будешь пялиться? – преувеличенно вежливым тоном поинтересовалась Лада. – У нас не так много времени.

Ляля растянула губы в натужной улыбке. Губы, выкрашенные в чёрный цвет и кажущиеся одним большим продолжением рисунка на лице. Она выглядела так жутко…

– Ах да. – Словно Ладе назло, Котова вдруг запустила руку в карман сарафана. И, выудив оттуда крохотный бумажный свёрток на палке, принялась его разворачивать. Никуда совершенно не торопясь. – Вдруг маменька хватится, что ж мы тогда будем делать, что скажем…

– Ляля, пожалуйста.

Та в ответ только хмыкнула. И, избавив от обёртки янтарного петушка, сунула леденец в рот.

Солнцева скосила глаза на сестру. Когда та шепнула за завтраком, что на базаре они встретятся «кое с кем», но «маме и мелкому об этом – ни слова», Солнцева ожидала увидеть Николкиного дядю. Или, может, самого Николку. Обсудить детали сделки, может дать какой-нибудь лёгенький обет.

Но девица с разрисованным лицом Николкиным дядей явно не была. И у Солнцевой не возникло ни единой идеи, что они забыли в этом месте.

– Ляля! – Лада шипела не хуже змеи, что пару лет назад тайком держал в спальне их младший брат.

Лавочница подняла руки в капитулирующем жесте, оставив петушка в зубах.

– Ладно-ладно, Лада, – нечётко выговорила она и снова схватилась пальцами за торчащую изо рта палку. – Хорошо подумали?

– Хорошо подумали, – сухо ответила Лада. – Тащи уже проклятого кролика.

– Зайца, – плотоядно улыбнувшись, поправила Котова. – Когда мне ждать колоду?

Солнцева с трудом проглотила густую слюну, совершенно не в состоянии следить за нитью разговора. Она отвернулась, принимаясь изучать стеллажи, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. На полках вокруг было всего полно: сушёные человеческие руки, плавающие в банках глаза, сейчас сосредоточенно наблюдающие за прилавком. Ожерелья из косточек и зубов на бархатных подушках, стеклянные шары, наваленное друг на друга оружие. И ужасно богатая коллекция ювелирных изделий – бусы, перстни, браслеты, кокошники, брегеты…

– Солнцева, – окликнула её сестра.

И Солнцева, еле оторвавшись от украшений, заметила, что в лавке они остались одни.

– А…

– Когда Ляля вернётся, – прервала её Лада. – Ты внимательно выслушаешь всё, что она скажет. И запомнишь каждое слово. Каждое, ты поняла?

– Да, а…

– Мы нарушим кое-что, – сообщила сестра так беззаботно и весело, будто собиралась рассказать какую-то шутку. – Но… В нашем случае это уместно. Я никогда не говорила тебе… вообще никому, как прошла испытания. Но главное, что я прошла, правда?

– Да-а? – неуверенно протянула Солнцева.

– Вот и ты пройдёшь.

Солнцева обняла себя руками, ей вдруг стало так холодно… Хотя в тесной «Артефактории» было душно и влажно. На лице старшей сестры застыло злое веселье. Она хмурила брови и улыбалась. Солнцева хорошо знала это выражение, частенько появляющееся у Лады после того, та сняла маску. После того, как та вернулась домой.

«Я никогда не говорила тебе, как прошла испытания, – мелькнуло в голове. – Но главное, что я прошла, правда?»

Солнцевой было не по себе. Ей всё это не нравилось.

«Мы можем уйти?» – хотелось спросить, но вместо этого Солнцева тихо сказала, пытаясь не выказывать своего состояния:

– Не знала, что ты жульничала.

– О, ещё как, – раздался безэмоциональный Лялин голос. – И не без моей помощи. Приятно знать, что скоро стану вашим «семейным поставщиком».

Солнцева обернулась и увидела лавочницу, вылезающую из тёмного хода за прилавком. Котова придерживала одной рукой край отодвинутого ковра, что раньше скрывал проход. И держала на сгибе другой…

«О, проклятье! – весь мир на миг померк перед глазами. – Только не это».

– Крипты ради, Ляля! – процедила Лада.

– Вопреки всеобщему мнению, быть слабой ведьмой – это не смертельно, – сообщила Котова, не обратив на возглас никакого внимания. – А вот слабой и глупой – уже да. Ты же не хочешь умереть, правда?

По мере того как Ляля выходила на свет, Солнцева чувствовала себя всё хуже. В руках лавочницы, белых, что материнская самобранная скатерть, сидел огромный и серый рогатый кролик.

«Заяц», – машинально поправила она себя.

С ветвистыми, как у оленя, рогами и мелкими, как у воробья, крыльями между лопаток.

– Они в книге редкостей Крипты, малая, – предупредила Ляля, вновь запихивая в рот петушка на палочке. – Так что не отсвечивай…

Котова бесцеремонно сбагрила зайца Ладе. Тот вяло повёл ушами и прикрыл глаза, не выказывая к происходящему, впрочем, никакого интереса. Солнцева оглядывала его, не совсем уверенная в здравости собственного рассудка. Сестрица молча приняла редкую зверушку, толком на него и не взглянув.

– В ведьмин час проведёшь ритуал, – сказала Ляля и с резким хлюпом вынула леденец изо рта, снова привлекая к себе внимание. – Замочишь лапу в…

Солнцева на мгновение обречённо прикрыла глаза.

«Пусть это будет сон. Только сон».

Ляля продолжала монотонно пересказывать инструкцию ритуала, а Солнцева только таращилась в ответ. В голове никак не хотело укладываться ничего из происходящего. И среди прочих разрозненных мыслей чётко и явно проступала лишь одна: «Я знаю, что будет дальше. Я не хочу…»

– В ведьмин час, запоминаешь? Три часа ночи.

Солнцева видела, как шевелятся её губы, но слова доносились будто с задержкой в пару мгновений. Лицо Котовой было совершенно незаинтересованным. Только чёрные губы шевелились, очерчивая слова, только слегка покачивались бусины на чёрной коже кокошника, когда Ляля вынимала изо рта леденец. А тёмные глаза были холодными и пустыми, и голос казался таким раздражённым…

– Ладушки, – закончила она наконец и вдруг потянулась к Солнцевой. – Теперь давай руку.

Та отшатнулась.

Котова бросила на Ладу насмешливый взгляд. Та поджала губы в ответ, а потом коснулась пальцами младшей сестры и преувеличенно мягко сказала:

– Милая, делай, что говорят.

Солнцева не привыкла перечить старшим, особенно в критических ситуациях. Никогда не ставила под сомнения их решений, даже Ладиных. И всё же подняла на Лялю испуганный взгляд, не спеша подчиниться.

– А ты как хотела? – услышала она раздражённый голос лавочницы.

Солнцева не хотела никак. Вернее, Солнцева бы хотела, чтобы ей кто-нибудь объяснил, что вообще происходит. Потому что то, что в голову не приходило ничего хорошего.

Лада снисходительно смотрела на неё, наглаживая рогатого зайца. А пальцы Солнцевой дрожали, а вместе с ними и какая-то дребедень на ближайшей полке. По лавке катился едва слышный звон.

– А как же… колода? – едва слышно спросила она. – Таро?

Разве не об этом они вначале говорили с Ладой?

– За запрещённую к убою зверушку? За мою помощь? – Ляля фыркнула и швырнула леденец на прилавок. – Карты за мои риски, заяц стоит чутка дороже, малая. И твоя плата – клятва. Ну, и ещё десять зорцев¹².

Лада хмыкнула:

– Помнится, зорцев не было в уговоре.

– Разве? – с преувеличенным интересом переспросила лавочница. – Что ж… теперь есть.

Солнцева сжала кулаки. И Лада встретила её пылающий обидой взгляд с ласковой улыбкой на лице. Она почёсывала подбородок рогатого зайца. И тот доверчиво вытянул шею, прикрыл глаза и едва заметно заходил челюстями, выставляя напоказ острые клыки.

– Что ты делаешь? – спросила Солнцева одними губами.

«Спасаю тебя», – прогремел в голове сестрицын голос. И боль, эхом последовавшая за ним, ударила в виски.

– А как же «не разбрасывайся кровными обетами»? – едва не простонала Солнцева, ослеплённая внезапным приступом.

– Не разбрасывайся, – кивнула сестра. – Сейчас особый случай. Выбор у тебя маленький. Клятва жизни или смерть.

– Рада знать, что веришь в меня.

– Не будь дурой, – весело оскалилась Лада. – Ты завалила первый же экзамен. У нас нет столько связей и денег, чтобы выбивать пересдачи каждый следующий раз. А если кто-то из преподавателей окажется не так сговорчив? Или кто-то лишний узнает? А что ты будешь делать после? В День П.? На Поверхности?

– Я готовилась к этому, – упрямилась Солнцева, щурясь от нового приступа головной боли, уже понимая, что эту битву ей не выиграть. – Всю жизнь и…

– Я знаю. – Тон сестры сделался вкрадчивым, успокаивающим. – Но этого недостаточно. Твоих сил недостаточно. Ты слышала деда, давай не будем превращать его слова в пророческие.

«…у твоей сестры есть все шансы нарушить эту традицию», – тут же пронеслось в голове.

Солнцева зажмурилась, изо всех пытаясь вытолкать его голос из мыслей.

«Они все окажутся такими бесполезными?»

– Пожалуйста, прекрати! – взмолилась наконец Солнцева, хватаясь за голову.

Лада крепче прижала к себе рогатого зайца. И строго глянула на младшую сестру:

– Делай, что тебе говорят, Солнцева.

Солнцева прикрыла глаза, вдыхая затхлый воздух лавки. Прислушиваясь к стрекотанию артефактов, треску факелов. Подавляя в себе и обиду, и страх, и злость.

Если родители узнают, им обеим конец. Впрочем, родители были не самым страшным. А вот если узнают ягинцы…

Ляля вдруг бросила взгляд поверх головы Солнцевой. И та, проследив за ним, обернулась. Увидела крохотный раскрытый брегет, подвешенный под потолком на ту же цепочку, что и дверной колокольчик.

– Живее, – услышала она нетерпеливый голос Лады за спиной.

И Солнцева… покорно вытянула руку. Она даже не понимала – осознанно или нет. Ведомая зашедшим в бешеном ритме сердцем, страхом, привычкой подчиняться старшим… или Ладиной волей.

Солнцева почувствовала, как чужие холодные пальцы обхватили запястье, почувствовала нарастающую пустоту в голове, изгоняющую совершенно все мысли. Может, это и к лучшему.

Солнцева всё ещё не сводила глаз с бегущей стрелки часов над дверным проёмом, когда острая боль полоснула ладонь. Она не вскрикнула и не вздохнула. И только на миг прикрыла глаза, когда ощутила покидающее руку тепло собственной крови.

– Где вы были?

– Тш-ш. – Лада приложила палец к губам и сжала другой рукой плечо младшего брата, когда они оказались наконец у посудной лавки.

Солнцева покосилась на мать, но Веселина, не отрываясь, смотрела на фарфоровые чашки. Лицо казалось безмятежным, а глаза не двигались, уставившись в одну точку. На чайный сервиз, расписанный танцующими гусями.

И Солнцев-младший, и мать со стражником Святославом обнаружились там же, где их и оставили – в посудной лавке.

– Так где вы были? – упрямо повторил брат, понизив голос.

– Девичий секрет. – Лада хитро улыбнулась.

Солнцев-младший сбросил её руку и угрожающе шагнул на сестёр.

– Вы обязаны рассказать, – сообщил он, растягивая слова на отцовский манер. – Я мужчина.

От его тона Солнцеву передёрнуло. Она испытывала что-то странно-мерзкое, когда он начинал делать это – копировать отца. Солнцев-младший остановился так близко, что задел своей солнечной маской луч её маски. И едва не заставил ее слететь, резко запрокинув голову.

– Говорите же, ну! – приказал он. – Я отвечаю за вас.

Солнцева вцепилась в свой железный лик, удерживая на месте. Видит Крипта, брат был ещё слишком мал для подобного тона.

– Прикупили исподнего, – громко ответила Лада, ничуть не впечатлённая его угрожающей позой. – Показать?

Она вдруг пихнула ему пергаментный свёрток – тот самый, в который лавочница посадила уменьшенного рогатого зайца. И у Солнцевой на мгновение земля ушла из-под ног.

– Не нужно! – Брат отпрянул, будто ошпаренный.

Он обиженно отвернулся, и Лада заговорщически подмигнула сестре над его головой. Солнцева сумела выдавить лишь невесёлый смешок.

– Ладно. – Голос мальчика был всё ещё недовольным, но с расспросами он больше не лез. – Помогите вывести мать отсюда, она меня вообще не слушает. И мне нужны сладости для Гриши.

* * *

Они вернулись домой к полднику. Солнцева-младшего уже ожидал учитель волхования, мать же сразу отправилась в оранжерею. Ни деда, ни отца в это время дома никогда не бывало, так что сёстры, закрывшись у Солнцевой в спальне, принялись готовиться к предстоящему ритуалу без всякой опаски.

Лада притащила из своей комнаты гору свитков, ритуальные свечи чёрного воска и лебяжье перо, которым рисовала Таро. Солнцева вновь залезла с ногами на стол, держа в руках увеличившегося до прежних размером рогатого зайца. Его воробьиные крылья чуть подрагивали от наслаждения, когда она чесала его за ухом.

Солнцева не могла отделаться от ощущения, что старшая сестра её предала.

– Ты уже всё это делала, – бесцветно сказала она, рассматривая Ладу, чертившую на белом паркете чёрную цепочку криптских букв.

Ей не особенно хотелось с ней говорить. И в то же время… она жаждала объяснений, извинений. Старшая сестра ведь даже не пыталась как-то оправдать своё решение, это принуждение переступить закон.

Лада подняла голову, не выпуская угля из пальцев.

– Раз поняла уже, – сказала она и не глядя довела линию до угла пятиконечной фигуры. – Зачем спрашиваешь?

– А это и не вопрос, – угрюмо отозвалась Солнцева, удобнее перехватывая редкую зверушку.

Лада фыркнула и села на колени. Придирчиво оглядела буквы, вытирая руки о подол сарафана.

– Я не могу понять, знаешь, – снова начала Солнцева. – Ты не говоришь мне про День П. Ни слова… Про Наречение или Поверхность…

– Это запрещено, – быстро отозвалась сестра. – Я не могу.

– А это?! – рявкнула Солнцева, указав пальцем на символы на полу. – Это не запрещено?

– Ты не понимаешь…

– За это могут посадить в катакомбы, Лада! Какого чёрта?!

– Это поможет тебе. – Голос Лады звучал устало. – В смысле, точно поможет, понимаешь? Тебя это спасёт… И я делала всё то же самое, так что…

Солнцева скрипнула зубами. Пара свечек, стоящих подле руки на столешнице, вдруг вспыхнули.

– Ну, может, тогда и расскажешь уже про Поверхность? Знаешь, что-то полезное, – сказала она. – Раз мы зашли настолько далеко.

– Нет.

Свечи закоптили. Солнцева сжала кулаки так сильно, что почувствовала, как ногти входят в ладонь.

– Держи себя в руках, – проворчала Лада.

Солнцева её проигнорировала.

– Я вообще ничего не знаю про Поверхность, Лада!

– И думать про неё тебе ещё рановато, не находишь? Сдай все экзамены для начала и…

– Я хочу знать! Расскажи мне, чёрт тебя побери! Мы уже переходим все границы дозволенного. Я не понимаю! Просто расскажи мне!

Под конец голос сорвался на крик, и заводнило горло. Солнцева шумно сглотнула, уставившись на сестру. И та наконец подняла глаза:

– Нет, – извиняющимся тоном сказала она. – Прости, милая. Но я не могу. Правда, просто не могу, понимаешь?.

– Почему?

Лада не ответила. Она снова смотрела на криптские буквы, что усеивали пол, вдоль граней пятиконечной фигуры. И Солнцевой потребовалось несколько секунд, чтобы унять прошившую тело ярость. Лишь когда её перестало колотить от злости, Солнцева заметила, как сильно сжаты сестрицыны губы. До белизны. У Лады дрожали пальцы. И лишь тогда Солнцева всё поняла.

– А-а, – вяло протянула она. – Клятва? С нас требуют клятву, серьёзно?

Это было невероятно. У Солнцевой мурашки забегали по спине. Вот почему никто не говорил о Поверхности. Вот почему после Наречения все будто о ней забывали.

Ей стало не по себе.

– «Что случится в Урожайную неделю, да останется там же», – пробормотала Лада.

– Что?

– Ничего, – ответила сестра.

– Ты до сих пор её носишь? – спросила Солнцева, резко меняя тему. – Свою заячью лапу.

Лада в упор посмотрела на младшую сестру. Она ничего не сказала, только растянула губы в подобии улыбки.

– Я бы никогда не подумала… – Солнцева покачала головой, не решаясь продолжить, но понимая, что она провоцирует. Ей и хотелось спровоцировать. – И ты не боишься?

– Что кто-то узнает? Не узнали же до сих пор.

Солнцева обняла себя руками. В комнате, душной и освещённой лишь стоящими на столе и полу свечами, вдруг сделалось холодно. Они с Ладой зашторили окно, чтобы никто лишний ничего не увидел: соседи любили докладывать Жандармерии обо всем подряд. И без раскинувшейся за стеклом громады подземного города спальня казалась тесной, будто могила.

– Успокойся. – Сестра забрала зайца и посадила в клетку. Потом опустилась на колени и задвинула её под кровать. – У меня довольно нужных знакомых, чтобы избежать проблем, если что.

– Она вызывает привыкание.

Солнцева изучала сестрицын затылок – гладкий шёлк волос, заплетённых в две косы, и изнанку кокошника, обтянутую зелёным шёлком.

«Зачем ты так со мной? – хотелось спросить ей. – Зачем ты так с собой?»

– О, правда? – Лада, так и оставшись сидеть на полу, обернулась и глянула на сестру снизу-вверх. – А я-то не знала.

– Нужно было избавиться от неё.

– Не надо учить меня, милая, – Лада оскалилась.

– Как скажешь. – Солнцева отвернулась и уставилась на танцующее пламя свечей в настенном канделябре. – Вырежем это на полене для твоего костра, когда помрёшь лет в тридцать.

– Природа не любит напрасных жертв, Солнцева, – осклабилась Лада. – Сожгу талисман, и заяц окажется умерщвлён зря. Это наказуемо кое-чем похуже Жандармерии.

– Хорошая отговорка. Часто повторяешь её себе?

– Хватит.

– Твой талисман, приносящий удачу, сжирает людей изнутри, – зло выплюнула Солнцева.

– Знаешь, милая, – легко отозвалась та. – В мире вообще полно вещей, которые сжирают нас изнутри.

На стене у окна вдруг истошно затрезвонил маленький колокольчик. Так внезапно, что обе они подскочили на месте. Что-то с размаху врезалось в окно, заставив сестёр уставиться на белый бархат штор, такой глухой, что за ним не было видно ни единого огня подземного города. За шторами дребезжали стёкла.

– Ждёшь почту? – поинтересовалась сестра.

Солнцева покачала головой.

Удар повторился, и Солнцева отползла ближе к кровати, пока не упёрлась лопатками в боковину. Лада перегнулась через столешницу и вытянула руку, заставив шторы разъехаться. За стеклом мельтешил оловянный почтовый тубус, размером с материнскую шкатулку для украшений.

Солнцева судорожно перебрала в голове всех знакомых: Лисов, Быков, Жуков, Коровьева и, конечно, кузина. Другая Солнцева. Все – дети дружественных семей. Они были вынужденными приятелями, пересекающимися на приёмах по случаю каких-нибудь важных событий, не более. Мог ли кто-то ей написать?

Лада заставила створки с грохотом распахнуться. И оловянная капсула шмыгнула в спальню. А затем рухнула на столешницу.

– Ну? – Сестра провела ладонью над тубусом. – Что это?

Полые железные трубы пневмопочты увивали всю Крипту, шли чуть выше рельсов подъёмников. Были ещё одним звеном, связующим воедино всё подземное братство. Ещё одними жилами города. Солнцева пользовалась ими редко – получала именные приглашения на празднества, уведомления о предстоящих экзаменах, редкие выпуски журналов. Но не было никого, кому она могла написать. Кто мог бы писать в ответ.

– Может, просто городская корреспонденция? – с вялой надеждой спросила она.

– Здесь нет оттиска, – сообщила Лада, покрутив в руках тубус. – Откроешь?

Солнцева покачала головой:

– Ты.

Сестра коротко и снисходительно улыбнулась и принялась развинчивать капсулу. В ней оказался свёрнутый в трубку лист.

Солнцева молча смотрела, как сестра вынимает и разворачивает послание.

За спиной Лады поскрипывали на ветру оконные створки, убегали в голубоватый полумрак купола увитые рунической вязью строения Крипты и медленно плыли по воздуху крылатые корабли.

Напряжение на сестрицыном лице быстро сменилось злостью:

– Солнцев-младший… – отрывисто произнесла она.

Солнцева подалась чуть вперёд, чувствуя, впрочем, как накатывает облегчение. Лада швырнула ей вновь свернувшийся в трубку лист.

«Не опоздайте снова на ужин», – значилось в нём.

А под аккуратной фразой в завитушках были нарисованы две карикатурно нелепые курицы.

Лада быстрым шагом пересекла комнату и резко распахнула дверь. Солнцева оглянулась на неё, но в дверном проёме никого не увидела. Зато услышала быстрый топот и катящийся по коридору весёлый смех младшего брата.

* * *

Глаза у рогатого зайца были винно-карими. А в тусклом освещении спальни казались совсем чёрными. Они смотрели безо всякого выражения, а на дне зрачков отражалось трепещущее пламя свечи. Солнцева не сводила с него взгляда, пытаясь убедить себя в том, что диковинная зверушка из криптской книги редкостей мало чем отличалась от кролика в рагу или утки в ломтях картофеля.

Но заяц был всё ещё живым.

«Проклятье!»

Белый бархат штор снова плотно занавешивал окна. Серебряный узор из стеблей и маковых бутонов, бежавший по обоям, переливался в танцующем пламени свечей. На книжной полке оглушительно громко тикали часы. Занятно, что Солнцева замечала их звук лишь в моменты, подобные этому. Но она знала: стоит расслышать их стрекотание, и на ближайшие минуты перестать обращать на него внимание не получится. Оно было раздражающим.

Солнцева нервно глянула на них. Минутная стрелка замерла на одиннадцати, часовая почти доползла до трёх. Скоро наступит ведьмин час.

«В нашем роду никогда не было Отверженных, – громко, словно часовая башня напротив, прогремел дедов голос внутри черепной коробки. – Но у твоей сестры есть все шансы нарушить эту традицию».

Солнцева резко выдвинула ящик из тумбочки стола и выудила оттуда стопку старых журналов. Здесь была пара не самых свежих выпусков «Криптского листка», уведомляющих о событиях полугодичной давности. Солнцева держала их из-за литографии Константина Куликова, репортёра, в которого была тайно влюблена. Здесь были «Журнал для хозяек» со схемами рукоделия для лёгеньких бытовых артефактов и несколько разворотов «Биржевой Ведомости», которые она таскала у деда из-за забавных головоломок в конце.

Она расстелила журналы и газеты на столешнице, освобождённой от вечных завалов книг и тетрадей. И взяла на руки рогатого зайца, намереваясь посадить его на импровизированную подстилку. Зверёк заворочался в руках, словно только сейчас заподозрив неладное. Он был тёплым и мягким, пах чем-то кислым. Его рога со скрежетом царапнули по железному лучу маски, когда он резко мотнул головой. Солнцева перехватила его удобнее и машинально погладила свободной рукой по спине.

До ведьминого часа осталась минута.

«Это не должно быть так сложно», – пронеслось в голове. В конце концов… в конце концов, она ведь ела кроличье рагу…

Солнцева усадила зайца на пожелтевший газетный разворот. Прямо под «Головоломным талисманом» – плохо пропечатанной картинкой с числами и треугольником посередине.

Где-то далеко на улице пробили три раза башня-часы. Гул от их ударов прокатился, казалось, по всему городу. За спиной взвизгнули дверные петли. И, хотя Солнцева их и услышала, отчего-то не обратила никакого внимания, продолжая таращиться в газету.

«Я не смогу», – вдруг чётко осознала она.

Рогатый заяц сидел на развороте «Биржевой Ведомости», несколько ворсинок шерсти упали на треугольник головоломки. Пора было приступать к ритуалу, но всё, о чём могла думать Солнцева, о чём хотела, были цифры, окружающие фигуру.

– Нужно начинать, – раздался вдруг голос сестры. Прямо за спиной.

Солнцева вздрогнула.

Сестры в комнате не должно было быть. Но она была.

На краю стола лежал ритуальный кинжал. Длинное тонкое лезвие и зелёный пятиугольный камень на рукояти. Солнцева даже видела его уголком глаза, впрочем, не придавая ему значения. Она судорожно складывала в уме числа. В тот миг казалось, что не существовало ничего важнее головоломки из «Ведомости». Той, что она решала уже множество раз.

– Солнцева, – позвала Лада.

Сестра дотронулась до плеча, и Солнцева опять вздрогнула. Чёрный треугольник головоломки качнулся перед глазами вместе с кричащими заголовками газеты и вообще всем столом.

– Быстрее начнёшь, быстрее закончишь. – Лада развернула сестру маской к себе.

У Лады в руках поблёскивал кинжал – едва заметная в полумраке спальни игра света на лезвии. В голове Солнцевой всё ещё по какому-то остаточному принципу крутились цифры. Странное тревожное чувство, что разрасталось под рёбрами весь сегодняшний день, вдруг… вырвалось из-под контроля, заполнило её целиком. Солнцева знала, чем всё закончится, знала, что всего один шаг, и жизнь её больше не будет прежней. От осознания неизбежного на глаза наворачивались слёзы, руки холодели.

Сестра взяла её за запястье и вложила в безвольную ладонь ритуальное оружие. Оно едва не выпало из ослабевших вдруг пальцев, и Лада заставила Солнцеву сжать их, обхватив своими.

Стрёкот часов на книжной полке сделался невыносимым.

Горло перехватило, а рука с кинжалом мелко затряслась.

– Давай, приступай, милая.

От её ласковых слов за шиворотом Солнцевой словно забегали муравьи. Она перевела взгляд на рогатого зайца.

Глава 6
О фарфоровых мальчиках и фарфоровых девочках

Наши дни

«ДИЛЬ РАССКАЗЫВАЕТ ПРО МОРМО!

ДОЦЕНТ И ПРЕПОДАВАТЕЛЬ ИСТОРИИ И ЭТНОГРАФИИ А. Э. ДИЛЬ РАСКРЫВАЕТ ДЕТАЛИ РИТУАЛЬНЫХ УБИЙСТВ.

ГДЕ: АУД. 227

КОГДА: 20 и 21 января»

– Т-те-ебе помочь?

Лена несколько минут украдкой наблюдала за Альбиной с другого конца коридора, прежде чем подойти. Сафаева носились по этажу и срывала расклеенные объявления. От гнева она была ещё бледнее, чем обыкновенно. Чёрный пучок развалился, волосы падали на лицо, и она безостановочно сдувала с глаз длинные пряди. Альбина выглядела почти безумной.

– Нет, – отрезала она, даже не обернувшись.

Лена натянула на лицо сочувственную улыбку, прижавшись плечом к стене. За четыре дня это стало своего рода ритуалом: предлагать приятельнице помощь, получать резкие отказы, стоять и смотреть, как Альбина в одиночку воюет с листовками.

Ларина перевела взгляд на Акимова. Их мальчик-староста держался в стороне, делая вид, будто погружён в конспекты. Только глаза его совсем не двигались, пялились в одну точку. Помогать Сафаевой он не собирался. Разумеется. Ему было позволено выражать свою приверженность студенческому братству иначе. Мишины волосы были зачёсаны набок, направо: по-старинному, с ровным и чётким пробором. Гладкие тёмно-медные волны, блестящие на свету, казались ненастоящими, керамическими. Лена ещё помнила непослушные крупные кудри, обрамляющие Мишино лицо в самом начале года. До того, как и он присоединился к «кентавристам». Милые кучеряшки, придающие ему сходство с малышами-купидонами на картинах эпохи ренессанса, давно исчезли. И теперь причёска Акимова была совершенно такой же, какую носил Алексей Диль.

Лена задумчиво теребила пальцами нижнюю губу. Почему-то все мальчики и девочки из внеурочного культа господина доцента рано или поздно начинали выглядеть именно так. Одинаковыми, упрощёнными копиями своего предводителя – напомаженные волосы, белоснежные сорочки, тёмные жилеты и до такой остроты накрахмаленные воротники, что они оставляли на их шеях длинные и ровные розовые полосы. «Кентавристы» очень выделялись из общей студенческой массы. И выглядели одновременно впечатляюще и немного нелепо.

Впрочем, Лене скорее нравилось.

– Снова подрядили тебя, да, бедняга?

Знакомый голос и знакомые интонации заставили взгляд Лены метнуться в противоположную сторону. Альбина добралась до конца коридора и пыталась выдрать листовку из-под руки Андрея Свиридова, небрежно облокотившегося на стену.

Сафаева, нужно отдать ей должное, умудрялась совершенно этого не замечать.

– Больше ни на что не годишься? – Он всё продолжал насмехаться, пока Альбина молча комкала сорванное объявления.

Свиридов не зачёсывал волосы набок архаичной глазированной волной, но только слепой бы не заметил, как сильно он стремился попасть в закрытый дилевский «кружок по интересам». И как тщетны были все его попытки.

«Ха-ха, как и твои», – раздражающая мысль, промелькнувшая в голове, заставила Ларину скрипнуть зубами.

– Моргни три раза, если тебя держат в заложниках, – насмешливо бросил Свиридов, прежде чем оставить Альбину в покое.

Его издевательские замечания, пусть и не лишённые зависти, были вполне себе к месту. Сафаева, словно одержимая, изо дня в день продолжала свою самозабвенную битву с объявлениями. А вот Акимов, её тайный дружок по курилке и студенческому братству, эти листовки будто и вовсе не замечал.

Лена задумчиво кусала губу.

Четвёртый день подряд, пока фарфоровые мальчики-«кентавристы» занимались заданиями явно поважнее, Альбина и ещё несколько малочисленных студенток из «братства», включая Нину Семёнову с исторической цивилиографии, пытались побороть анонимного шутника. Они всё срывали и срывали объявления, но те продолжали появляться – менялись лишь кабинеты.

Сам же Диль, когда появлялся в коридорах, сохранял совершенную бесстрастность. Оставался подчёркнуто вежливым, когда прогонял всех любопытствующих из очередной аудитории, где проводил лекции. Но по едва заметно подрагивающим ноздрям и раздражению, тлеющему в глазах, чёрных и блестящих, как хитиновые крылья жука, было понятно: его терпение не бесконечно. Руководству университета пришлось сделать официальное обращение, но, как часто бывает, они добились лишь обратного эффекта. И вместо исчезновения листовок разовая шалость превратилась в стихийную забаву. Развлечение «Доведи до белого каления преподавателя истории и этнографии» стало самым популярным за последнюю неделю. И хотя никто совершенно не питал иллюзий, что доцент действительно что-то расскажет, студенты всё равно продолжали являться в указанный кабинет. Смеха ради.

Альбина, скомкав последнее объявление, с остервенением швырнула его в переполненную корзину в углу коридора. Достав из портфеля флакончик антисептика, щедро сбрызнула руки, после чего принялась приводить волосы в порядок. Сафаева теперь тоже выглядела немного иначе. А сегодня – особенно. Ларина пока не могла сказать, в чём именно дело, но было в нынешнем Альбинином облике что-то необъяснимо нервирующее. Лена прищурилась. Месяцы наблюдений за другими новобранцами-«кентавристами» многому её научили. Картина всегда была одна и та же. Одновременно восхищающая и тревожная.

«Так что сегодня не так»?

Позволив размышлениям увлечь себя, Лена совсем не заметила, когда именно возле приятельницы появился высокий светловолосый студент. Он, возникший будто из ниоткуда, доверительно склонился к Альбине. Ларина заторможенно моргнула, вглядевшись в его лицо. Оно показалось знакомым, только…

– О, а вот и куратор, – хитрый мальчишеский голос, раздавшийся уже над её собственным ухом, заставил Ларину дёрнуться.

«Чёрт возьми…»

Рука машинально потянулась к сумке. К середине дня Лена всегда становилась рассеянной.

– Ты всё ещё хочешь к ним присоединиться?

Уловив поддразнивающие нотки, Ларина наконец медленно повернула голову. Ваня Мицкевич – один из способнейших и умнейших студентов их потока, ужасный разгильдяй и злостный прогульщик – облокотился на стену рядом и приветливо ей улыбался. Они с Леной приятельствовали. В те редкие дни, когда он вообще появлялся в университете.

– А ты всё ещё нет? – в тон ему ответила она.

– К этой славной маленькой секте? – Ваня рассмеялся. – Нет.

Мицкевич посмотрел в конец коридора, и улыбка на его губах угасла. Лена проследила за его взглядом. Смутно знакомый белобрысый студент всё ещё что-то тихо втолковывал Сафаевой. А она всё ещё послушно, безмолвно и неподвижно внимала.

– Но они, конечно, занятные. – В голосе Вани, впрочем, снова зазвучало веселье. – Тут не поспоришь. Кстати, Диль реально не пустил меня на прошлую пару, прикинь? Пришлось идти в…

Лена слушала его вполуха, снова задумчиво разглядывая приятельницу. Вся её одежда с недавних пор была мужского кроя и сидела слишком свободно. Длинные вельветовые брюки, коричневая сорочка и глухой чёрный свитер. Высокий блестящие пучок на голове выглядел таким тугим, что на него было больно смотреть. Лене понадобилось ещё несколько секунд, чтобы понять наконец, что же всё-таки её так нервировало в облике Сафаевой. В чём заключалось это незначительное, а вроде и очевидное нововведение. Лена прищурилась. Вот оно. Сафаева больше не красила губы. Обычно малиново-красные, они были самой яркой и контрастной деталью её бледного лица. А теперь оно казалось почти чёрно-белым – из-за тёмных глаз и бровей. Впрочем, возможно, так было даже лучше, просто…

«Забавно».

Это была всего лишь помада, но без неё Альбина Сафаева словно становилась кем-то другим. Теперь уже окончательно. Она выглядела так похоже на остальных «Кентавристов», что издалека их друг от друга, возможно, уже и не отличить. Это впечатляло. И немного пугало.

– Это Кирилл Рыков, кстати, – сообщил Мицкевич, заметив, куда она смотрит. – С юридического. Моя подруга с ним учится.

Ларина заставила себя перевести взгляд на… как он назвал его? «Куратор»? Кирилл Рыков был явно взрослее Альбины, с какой-то почти военной выправкой и белобрысыми волосами, уложенными на манер остальных мальчиков-кентавристов. Лена вдруг вспомнила, когда уже его видела.

– Д-да, – протянула она, отводя от него глаза раньше, чем тот почувствует лишнее внимание. – Он болтался рядом с Акимовым какое-то время.

– Болтался? – Ваня фыркнул. – Скорее уж стерёг.

Ларина бросила на Мицкевича весёлый взгляд:

– Ладно. – Она кивнула на высокие двустворчатые двери аудитории. – Зайдём пораньше, и Диль, может, не заметит тебя.

– Диль? Не заметит? – Ваня рассмеялся.

Лена только понимающе улыбнулась в ответ.

Алексей Диль почтил лекторий своим присутствием спустя пару минут, после того как они разложили вещи. И то ли действительно не заметил Мицкевича, то ли просто проигнорировал. Лена с весельем подумала, что, кажется, господин доцент был сегодня не в духе. Обычно он подкалывал прогульщиков вроде Вани. Это было чуть ли не обязательным ритуалом в начале занятий. Сегодня же Диль промолчал.

Когда Ларина вышла во двор, уже стемнело. Овсянки нигде не было видно, но в этот раз у Лены не было необходимости искать себе прикрытие. После лекции она остановилась перекинуться парой слов с Альбиной в коридоре – чтобы лишний раз убедиться, что она всё ещё в ссоре с Акимовым. Так и было: Ларина несколько раз бросала короткие взгляды в окно, пока не заметила одинокую, затянутую в длинное чёрное пальто, фигуру сокурсника. Он направлялся к подвальному люку, на ходу вытаскивая из кармана сигареты. А за Сафаевой вскоре снова явился её белобрысый «куратор». Альбина явно не собиралась привычно составить компанию Акимову в их импровизированной курилке.

«И славно», – подумала Лена, мягко перепрыгивая покрытые наледью выбоины в асфальте.

Она сжимала в руке термокружку, делала мелкие и неторопливые глотки. И настроение с каждым мгновением становилось всё лучше и лучше. Она была почти уверена, что новый план сработает.

– Пока!

Мицкевич прокричал прощание ей в самое ухо, едва не заставив Ларину облиться подостывшим травяным сбором. Когда она обернулась, Ваня уже успел отойти на пару шагов.

– Орать было н-не-необязательно, – беззлобно проворчала она ему вслед.

– Ага, а то вдруг доведу тебя до заикания, – хохотнул он.

– Д-дебил! – Вопреки сказанному, она улыбнулась. – До завтра!

– Ну, может, и не до завтра, – весело бросил Мицкевич через плечо.

Лены хмыкнула, провожая его взглядом.

Мицкевич был приятным. Из того сорта людей, которые почти всем умудряются нравиться, при этом будто бы ничего особенно не делая. И Лена знала, что Диль уже давно пытается его обработать. Даже несмотря на то, что Ваня – олицетворение слова «разгильдяй». «Если бы не ваши лень и легкомыслие, Иван, – однажды сказал ему доцент, – вы бы уже поднялись очень высоко». Лена была готова поспорить, что Мицкевич тогда так до конца и не понял, что доцент имел в виду. И как многое ему предлагает.

«Возможно, – думала Лена, приближаясь к подвальному люку. – Раз не получилось с Альбиной и если не получится с Акимовым, то… получится с тобой?»

Она полагала, что сможет найти слова и убедить его присоединиться к «кентавристам», если потребуется. В конце концов, Мицкевич был таким же любопытным, как она сама.

– Привет! – Лена дружелюбно улыбнулась, остановившись у Акимова за спиной.

Затянутый в чёрное до подбородка, он напоминал красноголового дятла. В неярком сиянии фонарей и окон корпусов его прилизанные волосы напоминали цветом венозную кровь.

Когда Миша обернулся, на его лице застыла забавная смесь удивления и раздражения. Он смерил Лену странным взглядом и затянулся, так и не удостоив ответом.

Ничего страшного.

– Сегодня все н-не-немного в‑взвинчены, – обронила Лена, главным образом, имея в виду их преподавателя истории.

Акимов никак не отреагировал. Честно говоря, у Миши отлично получалось делать вид, что он здесь один. Но Ларина не сдавалась, решив пойти напролом:

– Как д-думаешь, по-очему маньяк вдруг решил по-подписаться?

Она пристально вглядывалась в лицо Акимова и лишь потому заметила, как дёрнулась его верхняя губа. Всего доля мгновения. Но Лене большего и не было нужно. Ухватившись за предоставленный шанс, она с жаром продолжила:

– «Мормо» – злобный д-дух из э-эллийского¹³ фольклора, кусающий н-не-епослушных детей, – она почти процитировала энциклопедию. – В новостях п-писали, что маньяк – фанат г-греческой мифологии. Странно, да?

Лена чуть помолчала, разглядывая Мишу. Потом с весельем продолжила:

– Странно, что следователи по-постоянно приходят к Дилю. С-специализация Диля разве не сла-авистика? Но точно не-не греческие мифы, да? Может, они п-приходят к нему из-за Виктора? – Она театрально нахмурилась, продолжая рассуждать вслух. – Да нет, зачем п-приходить так часто? Тут что-то д-другое.

Акимов перестал меланхолично вглядываться вдаль и наконец встретил её взгляд.

– Что тебе от меня надо? – Его голос звучал совсем не дружелюбно.

– По-помочь?

Акимов нахмурился и вдруг отбросил сигарету, так и не докурив. Заискрившись, она упала прямо в сугроб.

– Помочь? – переспросил он и презрительно скривил губы. – Сафаева рассказала тебе?

Ларина мягко улыбнулась, предоставляя ему прийти к ложным выводам самостоятельно. Зачем врать, когда собеседник всегда может додумать что-то своё.

– Чёртова дура, – вопреки сказанному голос Акимова прозвучал совершенно безразлично.

«Чёртов дурак», – мысленно парировала Лена, позволив улыбке стать шире.

Миша злился на Альбину, а ведь в утечке информации были виноваты они оба.

Повисшее вновь молчание немного нервировало, но Лена старалась не подавать виду. Вместо этого окинула двор нарочито скучающим взглядом, упрямо и безмолвно намекая «фарфоровому мальчику» Диля, что никуда не собирается уходить.

Зимняя вечерняя темень делала всё вокруг чёрно-белым. Со всех сторон – только сугробы и мрачные стены университета. И лишь редкие яркие шары фонарей привносили хоть какой-то цвет в этот унылый пейзаж. В длинных лучах оранжевого света танцевали снежинки.

Внимание Лены привлёк угол шестого университетского корпуса. Он был совсем рядом, и все они – студенты-историки – проходили здесь по сто раз на дню: рядом располагался один из входов в университет. Эти извечные блёклые рисунки и нецензурные надписи, бегущие по бетонной стене – головная боль дворников и деканата, – для Лены были так привычны, что она уже их почти и не замечала. А сейчас они будто притягивали её взгляд. Впрочем, с такого расстояния сложно сказать наверняка, почему. Лена прищурилась, пытаясь рассмотреть получше и ёжась от неприятного ощущения, которое вдруг её охватило. Альбина Сафаева и её красная помада – точнее, её отсутствие – уже вызвали сегодня в Лариной нечто подобное. Что-то было неправильно на этой стене.

– И чего ты хочешь?

Недовольный голос, разорвавший наконец тишину, отвлёк её. И Лена быстро повернула голову к Мише.

– Помочь т-те-тебе, – с готовностью повторила она. – Я уже на-начала маленькое исследование. Мо-ожем объединить силы.

«Я всё сделаю за тебя, не придётся и напрягаться». – Лена не говорила этого вслух, но они оба знали, что подразумевала. Акимов вообще редко когда делал что-то самостоятельно.

Он хмыкнул, сунув руку в карман пальто. Пачка сигарет, которую он оттуда достал, оказалась пустой. Миша раздражённо смял её в кулаке.

– Ты назвала меня мразью, – напомнил он.

– Да, – просто кивнула она. – Извини.

Это было недальновидно с её стороны. Но кто же думал, что Сафаева действительно её кинет.

Акимов вскинул брови.

– …но это было за-заслуженно, разве н-нет? – не дав ему и рта раскрыть, весело закончила она.

– Ты охренела? – Он недобро прищурился.

Ларина подняла руки в капитулирующем жесте, хотя и знала, что не выглядит раскаивающейся. Акимов был забавным. Избалованным и, очевидно, сам же от этого страдающим. Ленивым, но честолюбивым. Наверняка у него были открытые конфликты с отцом. Возможно, Лене давно уже стоило попробовать подружиться не с Сафаевой, а с ним.

– Так что? – спросила Ларина.

– Думаешь, я не найду кого-то получше? – поинтересовался Миша.

– Д-думаю, нет.

– Как самонадеянно. – Акимов фыркнул. – Но допустим. И что хочешь взамен?

– Может, сможешь за-замолвить за меня с-сло-овечко, – прямо ответила она.

Если он и удивился её внезапной честности, то ничем себя не выдал. Только смерил непроницаемым взглядом, прежде чем скучающе уставиться в сторону.

– Это не гарантирует членства, – немного помолчав, сообщил он. – Ты ведь это имеешь в виду? Чтобы я помог попасть на наши дополнительные занятия?

Лена едва не фыркнула от выбранной им формулировки – дополнительные занятия, ну да, конечно. Она окинула его насмешливым взглядом – вдруг приосанившегося и задравшего подбородок.

– Ничего не получится без личного приглашения. – Акимов сделал акцент на предпоследнем слове.

– Н-но с чего-то же на-надо начать, – легкомысленно отозвалась она.

– Зачем тебе вообще это нужно?

– А тебе?

Он понимающе хмыкнул и обронил:

– Престижно.

Лена оскалилась:

– П-по-полезно.

Это заставило Акимова наконец ухмыльнуться, показав зубы. А потом он вдруг ехидно и совершенно неожиданно спародировал старческий голос их декана Савелия Павловича:

– «Кем вы видите себя через пять лет?» – Миша откашлялся и добавил уже от себя: – Кем-то важным, да, Ларина?

Лена только натянуто улыбнулась, предпочтя не отвечать. А кто не хотел бы стать «кем-то важным»?

– Так что? – снова спросила она, начиная понемногу раздражаться от этих хождений вокруг да около.

Господин староста снова одарил её бесстрастным взглядом, прежде чем заносчиво протянуть:

– Я подумаю.

Лена прикусила внутреннюю сторону щеки, но не позволила саркастическому комментарию сорваться с языка.

– Дай знать, ч-что ре-решишь, – она кивнула с абсолютно неискренней признательностью.

А Миша, словно только вспомнив о сжатой в кулаке пустой пачке, молча выбросил её в ближайший сугроб. Разговор был окончен. И Ларина сделала глоток из термокружки, чтобы отвлечься от клокочущего внутри раздражения.

Поднявшийся ветер слизывал снежную пыль с сугробов. Позёмка вилась под ногами, пока Лена разочарованно брела в сторону шестого корпуса. В голове вяло перекатывались мысли о том, что жизнь была бы легче, не считай Акимов нужным демонстрировать характер по любому поводу.

«Он согласится», – сказала она себе. Она заставит его, если понадобится.

Чёртовы «Кентавристы» достали её. Было странно наблюдать, с каким важным видом, совершенно ни от кого не скрываясь, они расхаживали по коридорам, но при этом с таким отчаянием защищали свои секреты. Почему в их ряды попасть было так сложно? Они привлекали всеобщее внимание – одним своим одинаковым видом, – но близко никого не подпускали.

«Это нелепо, – Лена злилась. – Это какой-то абсурд».

Она приблизилась к углу шестого корпуса и рассеянно провела пальцами по шершавому бетону блоков.

«Тайное студенческое братство, о котором все знают. Клуб для исключительно умных и особенных, в чьих рядах ходит Акимов-мажор и Альбина-подлиза».

Это было обидно.

Ларина раздражённо мотнула головой, уставившись на стену. Пальцы застыли в паре сантиметров от символа, которого – она была готова поклясться – ещё утром не было на этой стене. Он был большим, даже очень. И он был здесь лишним. Совершенно неуместным. Заметить эту странную закорючку среди бесчисленных имён, дат и матерных надписей было одновременно и сложно, и нет.

«А ты что здесь делаешь?» – прищурилась Лена.

«» – знак, выведенный белой краской, выглядел здесь довольно зловеще. Ларина сглотнула. Она знала это любопытное переплетение завитков, она его уже видела. Округлые закорючки – слишком характерные, чтобы не узнать в них глаголицу. Лена прикрыла глаза, прокручивая в памяти алфавит, что был древнее, чем весь этот город.

– «Он»¹⁴, – пробормотала она, со странными благоговением отслеживая кончикам пальца замкнутую линию.

Лене было любопытно, кто нарисовал здесь это. Когда? И зачем?

– Алёна?

Голос – девчоночий, низковатый и настойчивый – вырвал из размышлений. Ларина обернулась, немного рассеянно оглядывая заснеженный и тёмный университетский двор. Тот больше не был пустынным. Лена не поняла, как могла пропустить появление такой толпы – видно, слишком сильно увлеклась размышлениями. Она бегло осмотрела собравшихся: парни и девчонки – но вторых, конечно, в несколько раз больше – примерно одного с ней самой возраста. С раскрасневшимися щеками и с бумажными стаканами в руках. У нескольких из них между распахнутыми полами курток проглядывали пёстрые толстовки с эмблемами разных университетов.

«Конференция», – запоздало вспомнила Лена.

– Алёна!

Лариной потребовалось несколько мгновений, чтобы сфокусировать взгляд на девчонке, застывшей в паре шагов от неё. Та выглядела… одновременно ошарашенной и напуганной.

– Ой, – вдруг выдавила она, стоило их взглядам столкнуться. – Я…

Ларина с любопытством разглядывала странную девицу – вероятно, одну из студенток, приглашённых на конференцию. Черты её лица показались смутно знакомыми, но Лена не стала копаться в памяти. Вместо этого мягко улыбнулась, вопросительно вскинув брови.

– Я… – повторила студентка, нахмурившись. – Я – Рената и… Ты меня не знаешь, да?

Последние слова были произнесены с таким сомнением, что Ларина не поняла – вопрос это или утверждение.

– П-про-ости, – осторожно покачала она головой.

Девица – Рената – открыла и закрыла рот, с какой-то болезненной сосредоточенностью вглядываясь в Ленино лицо. А потом неловко отступила, пробормотав:

– Чёрт. Извини, перепутала. – Она отвернулась, но в тот же миг снова повернулась обратно. – Ты просто так похожа на мою знакомую, я… Чёрт. Это прозвучит очень странно, но… у тебя нет сестры?

Лена вновь мотнула головой, чувствуя себя несколько неловко.

– Ладно. – Взгляд, которым Рената окинула её с ног до головы, был снова полон сомнений, и это почти раздражало. – Прости.

– Ничего с-страшного, – тем не менее заверила её Ларина.

Рената наконец развернулась и неровной походкой направилась прочь. Лена ещё с пару мгновений смотрела ей вслед. А потом оглянулась и бросила последний взгляд на глаголическую «о», выведенную на стене.

«Сегодняшний день такой странный», – подумала Ларина, опрокидывая в себя остатки травяного настоя из термокружки.

Глава 7
Безликие

Полтора года назад

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный!

Солнцева сидела на кровати Лады, с ногами забравшись на перину. И сжимала дрожащими пальцами амулет удачи сквозь ворот сорочки.

– Суженый-ряженый, приди ко мне… О-о-о-о!

Комната взорвалась смехом и улюлюканьем, и Солнцева наконец смогла сфокусировать взгляд. Оторвавшись от балдахина – пёстрого, лоскутного, висевшего на раме и столбах, увитых живым плющом – она смогла наконец посмотреть на собравшихся девиц. Ладин женский круг. Скоро Солнцева и сама сможет вступить в такой.

Она стиснула заячью лапу, которую носила уже девять дней. Она всё ещё не могла в это поверить.

– Давай, Лада, теперь твоя очередь! – бойко сказала Малина Лисова.

С тех пор как сестра рассказала о своём женском круге, они часто собирались здесь, в её комнате. Занимались всякой ерундой, которая в любое другое показалась бы Солнцевой весёлой.

Но близился День П.

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный! – затараторила Лада, поставив свечу между двух настольных зеркал. – Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный!

Портьеры на окнах были плотно зашторены. На всю комнату горела одна лишь ритуальная свеча. Неспокойная горошинка пламени оживляла жутковатые тени у Лады на лице, когда она склонилась над зеркалами.

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный, – ласково прошептала сестра.

Все молчали, нетерпеливо наблюдая за ней. Пока вдруг в отражении не появилось ещё одно лицо. Чужое. Но знакомое.

– О-о-о-о! – затянул хор голосов.

Солнцева – другая, их двоюродная сестра завизжала, как поросёнок:

– Это Николка! Николка! Малина, это твой брат!

– О, я не удивлена, – снисходительно откликнулась Лисова, откидывая за спину длинную медную косу.

Солнцева перевела взгляд на Ладу. У той горели глаза. Она улыбалась так широко, что губы побелели.

– Во славу Предкам! – сказала сестрица и задула свечу.

В тот же миг несколько других вспыхнули на настенных канделябрах. Лада прижала ладони к щекам. И довольно зажмурилась. Но лишь на пару секунд. Прежде, чем её глаза нашли младшую сестру.

– Иди сюда. – Лада подскочила с пола и схватила Солнцеву за рукав. – Теперь ты.

Та попыталась вывернуться. Ей не хотелось этого делать. Прошлым летом никто так и не пришёл в её зеркальный коридор. Они тогда гадали только вдвоём. И ей всё равно было стыдно. А теперь здесь была целая куча посторонних людей.

– Дава-ай! – Лада не сдавалась.

В конце концов, у неё получилось стащить Солнцеву на пол. Та приземлилась коленями на толстоворсный фиолетовый ковёр. Всё в комнате Лады было таким цветным…

«У меня тоже так будет, – поклялась себе Солнцева. – После Дня П.»

– Так… – Лада всучила ей свечу. – Поджигай.

– Я не хочу… – начала было Солнцева.

– Хватит!

Солнцева вздохнула и посмотрела на фитилёк. Ей вдруг захотелось заглянуть под кровать. В прошлом году младший брат – этот маленький монстр – прятался там, пока они с Ладой гадали на женихов. И когда у Солнцевой ничего не вышло, вылез из своего укрытия. Сперва ей хотелось его отлупить. Ей было так обидно! Но этот несносный ребёнок не стал над ней смеяться. Увернувшись от тяжёлой Ладиной руки, он обнял Солнцеву за плечи. И прошептал: «Не тревожь будущее».

Странные прошлогодние слова младшего брата эхом зазвенели в ушах, когда Солнцева зажмурилась и призвала волшбу. Свеча вспыхнула.

– Молодец! – ободряюще шепнула Лада и щелчком пальцев погасила остальной свет. – Всё будет в порядке.

Зеркала, образующие коридор отражений, замерцали, стоило свече оказаться между ними.

«Не тревожь будущее».

Когда она пересдала свой экзамен по артефакторике, она подарила Солнцеву-младшему Берегиню. Новую, ладную. Та вышла такой хорошенькой. И очень сильной. Она будет оберегать его очень долго. Хотя ему это и не было нужно. Младший брат был намного сильнее их с Ладой вместе взятых. Но он всё равно принял подарок.

– Ну, – поторопила Малина Лисова, когда Солнцева замерла в нерешительности. – Говори.

Та ссутулилась. Здесь было слишком много людей. Она не хотела видеть этих девиц.

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный, – пробормотала Солнцева. – Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный.

Остальные затихли. Она почти физически могла ощутить их взгляды, сверлящие затылок. Молчание было гнетущим. Или ей просто казалось?

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный!

Свеча закоптила. Солнцева всматривалась в зеркальный коридор. Но видела лишь острые концы железных лучей собственной маски. Из груди вырвался прерывистый вдох.

– АЛИК!

Солнцева отшатнулась.

– АЛИК!

– Что? – Она резко обернулась на голос – истеричный, громкий, женский.

И от этого стремительного движения свеча вдруг погасла. Комната погрузилась во мрак.

– Что? – тупо повторила Солнцева.

Она всё ещё озиралась, но не видела ничего, кроме сплошной темноты. И больше не слышала странного вопля.

– Ты задула свечу, – надменно протянула Малина. – Бестолочь!

– А ну заткнись, Лисова! – это была Лада. – Ты что-то видела, милая? Солнцева?

Она щёлкнула пальцами, и спальню залил тёплый свет канделябров. Лада взяла сестру за плечо и развернула к себе:

– Что-то видела? Слышала?

– Я… я… – пробормотала Солнцева. – Да, то есть нет. Ничего.

Брови Лады дёрнулись, чуть нахмурившись. Но она быстро вернула лицу прежнее жизнерадостное выражение. И мягко улыбнулась, погладив Солнцеву по руке.

– Говорю же – бестолочь, – фыркнула Лисова. – и жениха у неё нет, потому что она просто помрёт на…

Лада вскочила и залепила Малине такую пощёчину, что даже у Солнцевой зазвенело в ушах.

«…потому что она просто помрёт».

Солнцева поднялась на ноги и молча вышла из спальни.

* * *

Комната, залитая ярким серым сиянием, была крохотной. Широкая полоса света падала на стены и пол сквозь незашторенные окна. Тянулась по столу, под стеклянной подложкой которого лежал календарь и детские рисунки; скользила по комоду возле не разложенного, но застеленного дивана. Что-то в этой комнате было не так.

На диване спал кто-то. Темноволосая макушка торчала из кокона одеяла. Было тихо. Гармошка кружевного тюля, сдвинутого к самому краю оконного карниза, едва заметно покачивалась. Из-за неё по полу тянулся ковёр теней, узкий и узорчатый.

Солнцева с трудом оторвала от тюля взгляд и посмотрела в окно. Белое идеально круглое пятно, полное и яркое, висело между труб и крыш домов. Оно было похоже на рисунки в криптских учебниках. Только лучше, как настоящее. Это, конечно, должна была быть луна.

«Луна?»

В Крипте не бывает ни луны, ни солнца, только тёмная полусфера высокого купола…

С дивана донёсся шорох, кто-то заворочался под одеялом. И всё, что могла делать Солнцева, обездвиженная, будто окаменевшая, – наблюдать. Белый кокон раскрылся, кто-то сел на постели, спустил ноги с перины. Они не доставали до пола. Мальчик. На диване сидел мальчик. На его белой пижаме много раз повторялся один и тот же рисунок: мелкие цирковые медведи кружили на одноколёсных велосипедах вокруг маленькой обезьяны с крохотным барабаном. У малыша были тёмные всклокоченные волосы, а щека – разрисована полосами от наволочки. Его так хорошо можно было разглядеть в ярком лунном сиянии… Он медленно повернул голову к окну, затем – к двери. И, наконец, посмотрел прямо перед собой – на Солнцеву. Она всё ещё не могла пошевелиться. Не могла даже дышать, будто лёгкие склеились. Она смотрела на мальчика на диване, его лицо: осоловевшие заспанные глаза, приоткрывшийся рот. И чувствовала, как от иррационального ужаса сводит живот.

«У него есть лицо…»

Соскользнув с дивана, малыш медленно, крадучись, направился прямо к ней. Его глаза с каждым шагом становились всё шире и шире. Солнцева хотела попятиться, рвануть к двери. Но не могла пошевелить и пальцем, будто собственное тело больше ей не принадлежало. Она не могла дышать…

Мальчик приблизился почти вплотную. И, когда их взгляды наконец пересеклись, он открыл рот.

И истошно закричал…

…Солнцева вздрогнула и распахнула глаза. Сердце заг- нанно трепетало в груди, а дыхание было судорожным. Тело горело, ткань сорочки неприятно льнула к спине и груди. А перед глазами всё ещё стоял образ мальчишки в белой пижаме, его искажённое ужасом лицо. Солнцева, ощущая каплю пота, бегущую по виску, заворочалась под одеялом. Затем сбросила его. И села на кровати.

«Какой странный сон», – подумала она, складывая руки на коленях.

По ним скользнула дорожка яркого серого света.

Что-то было не так.

Солнцева спустила ноги с кровати, но ступни так и не коснулись пола. Она повернула голову на свет. Над письменным столом было не её окно. Огромное и пустое, за ним высились тёмные силуэты труб и покатых крыш. А между ними висела луна.

«Луна…»

Солнцева обернулась на дверь, она тоже оказалась чужой. Всё здесь было чужим: падающая от окна кружевная дорожка теней, письменный стол и комод. Солнцева отстранённо провела ладонью по ногам. Они были обтянуты тканью белых пижамных штанов с нелепым, бесконечно повторяющимся рисунком.

Солнцева соскользнула на пол, почувствовала под ступнями липкий холод. Покрытие на полу было непривычным, странным.

У стены напротив стоял шкаф с ростовым зеркалом. И ноги сами понесли её к нему.

От лунного света кололо глаза. Узорчатый ковёр из теней на полу качался из стороны в сторону, вторя движениям тюля. Он коснулся босых ног Солнцевой, когда та приблизилась к шкафу почти вплотную.

В голове было пусто.

Она с мгновение изучала простое деревянное обрамление зеркала, краем глаза замечая собственный силуэт, застывший в отражении, но не спеша заглянуть в его лицо. Солнцева пыталась вслушиваться в тишину комнаты, желая обнаружить раздражающее тиканье часов. В нём, обычно нервирующем, сейчас она искала успокоение. Но стрёкота не было, как бы она ни пыталась его уловить.

Солнцева заставила себя посмотреть в зеркало. Встретилась взглядом с чёрными, как сама бездна, глазами, влажно блестящими в лунном свете. Они смотрели в ответ из глубоких впадин глазниц.

У неё перехватило горло.

У двойника в зеркале не было лица. Не было носа – только два тёмных грушевидных провала, не было рта – только безгубая прорезь, тянувшаяся от щеки к щеке. Кожа, серая и местами бугристая, тонкая, как тетрадный лист, белела ярким пятном в полумраке.

Резко скрутило живот. Боль такая внезапная, но такая острая – будто кто-то полоснул по нему ножом.

Два глаза, чёрных и блестящих, как панцири жуков, таращились из темени тоннелей глазниц в отражении.

Рот сам собою раскрылся, и, прежде чем Солнцева успела о чём-то подумать, отражение повторило её движение. Белая тонкая кожа двойника потрескалась, растягиваясь вокруг тёмного провала, раздвигающего прорези рта.

Из горла Солнцевой вырвался истошный вопль. Такой силы, что вспорол глотку, что от него заложило уши. Она не могла слышать ничего, кроме него – собственного надсадного воя.

Зеркало вторило ей. Но беззвучно.

Солнцев кричала и кричала, не в силах отвести глаз от твари в зеркале. Кричала, пока дыхание не закончалось.

– Алик? – раздалось вдруг где-то вдалеке.

Голос… мужской или женский – понять было сложно. Солнцева не могла и пошевелиться, не могла отвести глаз от зеркальной поверхности, слишком напуганная собственным отражением. Пот катился по спине, щекоча кожу. А она таращилась в зеркало, и зеркало таращилось в ответ.

– Алик!

Ручка двери скрипнула где-то за спиной. И в следующий миг, а может через целую вечность, дверь распахнулась.

Из груди вырвался новый вопль, такой же истошный и такой же болезненный.

– Солнцева!

Чьи-то пальцы вцепились в плечи. Ногти вошли в кожу так глубоко, что заставили Солнцеву распахнуть глаза. Она вскрикнула.

– Солнцева!

Её всю трясло. И не в состоянии сориентироваться в пространстве, она с несколько мгновений не могла понять, почему перед ней нет никакого зеркала, почему саднит плечо и локоть. И где она вообще находится.

Чьи-то руки трясли её. И Солнцевой потребовалось время, чтобы признать в белом и взволнованном лице перед собой – Ладино.

– Проснулась?

Она моргнула один раз, второй. И, наконец, села, медленно оглядываясь.

– Ч-что… Почему ты здесь? – спросила Солнцева, только теперь осознав, что сидит на полу, а подушка и скомканное одеяло валяются поодаль.

– Ты кричала. – Лада всё ещё крепко держала её за плечи. – Очень громко. Солнцев-младший был у двери, но я его не пустила. Моли предков, чтобы сюда не пришли дед с отцом.

У Лады был всклокоченный вид.

– Всё в порядке, – сказала сестра с таким неуверенным лицом, что оставалось загадкой, кого она пытается убедить в этом больше: сестру или себя. – Просто сон.

Но это был не просто сон.

Солнцева аккуратно высвободилась из чужих пальцев и поднесла руку к вороту, коснулась пальцами талисмана, хорошо прощупывающегося сквозь ткань сорочки. Заячья лапа, теперь вечный спутник и сама удача. Она уже успела принести ошеломительный успех на академической диагностике.

– Да, – пробормотала Солнцева. – Просто сон,

Вот только её видение было слишком уж реалистичным, подробным – она помнила каждую чёрточку мальчишкиного лица. И ещё луну… Луну, которую она не видела никогда прежде.

Лада призвала с пола подушку и одеяло. Она всё не сводила глаз с младшей сестры, которая ссутулилась под чужим взглядом. Окончательно проснувшись, Солнцева почувствовала себя рядом с Ладой совсем неуютно. Они так ни разу и не поговорили о ритуале жертвоприношения. Заячья лапа работала, экзамены, сданные на редкость удачно, остались позади. А Солнцева… почему-то больше не могла находиться рядом со старшей сестрой. Да Лада и сама с каждым днём отдалялась всё больше. Они почти не оставались наедине. Даже гадали вчера вместе с её женским кругом. Чем ближе был День П., тем меньше они разговаривали, хотя Неделя тишины ещё официально не началась.

Лада вдруг быстро и натянуто улыбнулась и перекинула косу за спину.

– Ну… – неловко сказала она. – Ладно, уже поздно.

– Да. – Солнцева опустилась на кровать. – Спасибо, что…

– Да не за что. – Лада спешно развернулась и направилась к двери, прежде чем смешливо добавить: – Кричи потише в следующий раз.

Кончики её кос подпрыгивал на каждом шагу. Это казалось смешным и пугающим одновременно. Лада в широкой и длинной ночной сорочке и с разболтанной причёской была будто другим человеком. Обманчиво неопасным.

Солнцева смотрела ей вслед, теребя шнурок заячьей лапы. Она должна была испытывать к сестре благодарность, но всё больше ощущала разрастающуюся пустоту.

– Лёгкой ночи, – бросила Лада, так и не обернувшись.

– Лёгкой ночи, – едва слышно отозвалась Солнцева, когда дверь за сестрой затворилась.

Она откинулась на подушки и прикрыла глаза. Но прежде чем успела сосчитать до ста – как делала всегда, чтобы уснуть, – в голову снова прокралась мысль о вчерашнем вечере и женском круге. Они гадали вчера.

Они гадали вчера.

Солнцева распахнула глаза. «Алик!» – женский крик, который она слышала вечером, был похож на тот, что раздался во сне.

«Просто я впечатлительная, это совпадение».

И всё же вчера вечером они гадали на суженого. И хотя к Солнцевой так снова никто и не пришёл, она точно знала, что слышала. И что видела во сне.

«В этом нет никакого смысла», – растерянно думала она.

Наверняка сон был просто сном, пусть детальный, пусть странный – это всего лишь разыгравшееся воображение. Это ничего не значит – по крайней мере она пыталась себя в этом убедить.

Но тревожные мысли так и не дали ей уснуть до самого утра.

А через два дня наступила Неделя Тишины. «Самые страшные дни», «затишье перед бурей» – такие слухи про неё ходили среди критских детишек. Солнцева помнила, как Лада проходила через всё это несколько лет назад. Она не высовывала носа из комнаты, словно княжна, запертая в змеиной пещере. Никто не подходил к ней и не заговаривал, и тогда всё это виделось Солнцевой чем-то кошмарным. Жутким. Но на самом деле всё было не так уж плохо. Поначалу. Солнцевой даже нравилось. Никаких учителей, самостоятельной работы, уроков – небывалая роскошь после десятилетия непрерывных занятий. Никаких походов в чайные салоны или купель с матерью, приёмов и часов молчаливого вышивания вместе с дочерями других членов материнского женского круга. Дни лишились привычного распорядка, появилось много свободных часов, никто лишний раз не тревожил, не разговаривал, не тащил на семейный ужин в столовой. И это было прекрасно. Сперва.

На пятый день Солнцевой хотелось лезть на стену.

Она слонялась по анфиладе нижнего этажа уже с четверть часа. Ходила на цыпочках туда-сюда по коридорам, глядя под ноги и пытаясь не наступать на стыки между половицами. Сегодня дома не было вообще никого, кроме младшего брата и служанки. А Солнцевой было скучно настолько, что она была готова отправиться на кухню и просить у Дары хоть какой-то работы.

Но это было запрещено. Ей нельзя было ничего делать. Нельзя было ни с кем разговаривать. Неделя Тишины – неделя наедине с собой. Монотонное и бесконечное ожидание Дня П.

Она оказалась пыткой.

Всё ещё глядя под ноги и избегая тёмных линий между досками пола, Солнцева вошла в картинную галерею – зал между музыкальным кабинетом, где их с Ладой годами мучили игрой на гуслях, и залом приёмов. Вдоль одной стены здесь тянулись высокие и стрельчатые окна в человеческий рост, вдоль второй – пейзажи с морями, горами и небом или сказочные криптские сюжеты. Особенно эта комната нравилась Ладе, мать рассказывала, что та могла часами в детстве сидеть на полу и рассматривать полотна, вышедшие из-под кистей самых именитых творцов подземного города. Солнцева тоже любила эту галерею, особенно те картины, что изображали Крипту, до того, как люди с Поверхности её прокляли: бескрайнее море или высокие горы и узкий тракт между ними. Пылающий в небе жёлтый шар солнца или сияющий свет звёзд и луны.

На ходу меняя правила игры, она решила перепрыгивать по две половицы. Наступать на швы между ними было также нельзя, и задача усложнилась, даря ещё несколько минут досуга. Впрочем, скоро ей надоест и это.

– В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жили-были старик со старухою, – донёсся до неё голос младшего брата.

Солнцева замерла, уставившись перед собой – в глубь залов, бесконечно переходящих один в другой. Рука сама собой потянулась к спрятанному под сарафаном и сорочкой талисману. Стоило пальцам сомкнуться на заячьей лапе, обхватить её пусть и сквозь ткань, и ладонь прошили мягкие импульсы, будто в кожу вошли тонкие иглы – нежно и неглубоко. Жар понёсся по венам, а сердце затрепетало, как в самые счастливые моменты в жизни. От исходящей от него волшбы даже голова немного кружилась. Приятно, как если быстро спускаться по винтовой лестнице.

– …и было у них три сына, первые два – умники, а младший – дурак-дураком. Иваном его величали. – Голос Солнцева-младшего стелился по анфиладе гостевого этажа.

Она позабыла о дурацкой игре, и вообще обо всём на свете, рванув в глубь анфилады на сказку младшего брата – будто медная моль на пламя факела. Они не виделись четыре дня, пусть и жили в соседних комнатах.

«Неофитов надобно оставить наедине с собой, окружить тишиной и бездельем, чтобы все мысли их были лишь о Дне П.», – так звучал наказ предков, передающийся из уст в уста. Его ежегодно за неделю до Дня П. печатали все криптские газеты и журналы. Солнцева знала его почти наизусть. «Наступает Неделя тишины… И да помогут Предки будущим нашим братьям и сёстрам, пусть обучатся они уживаться с самими собой, прежде чем отыскать имя своё и своё Отражение. Путь сами отыщут они ответы на все вопросы. Оставьте их, так завещали Великие предки. Оставьте их».

Солнцева едва не бежала на мягкий шелест братцевых слов, прямо в матушкину оранжерею, и не могла поверить собственной удаче. От перевозбуждения у неё стучали зубы.

– …И обещал тогда царь, что выдаст за того дочку свою, Елену Прекрасную, кто подарит ему корабль. – Голос брата был всё ближе, всё громче. – Да такой, что и по морю плавать сможет, и по земле ходить, и по воздуху летать…

Солнцева бесшумно вошла в оранжерею – зал, который встретил привычными сыростью и теплом. Она с жадностью слушала сказку Солнцева-младшего, лавируя между кадок с деревцами, столами для выращивания растений – длинными, с глубокими желобами, доверху наполненными землёй. Глаза быстро привыкали к лиловому сиянию рунической росписи, бегущей по стенам, потолку и вообще всему убранству комнаты. А солнечная маска брата, темнеющая между широких листов лопуха, казалась совсем чужеродной в сиреневом и влажном полумраке этого места.

Она была рада видеть его. Слышать его.

– …И прилетел тогда Иван-дурак на корабле летучем во дворец, а царь и знать не знал, что же ему делать с ним. Зачем царю простолюдин в зятьях? – Солнцев-младший склонился над кафедрой, где мать обыкновенно вела дневники наблюдений.

Перед ним лежала раскрытая книга и стояла пузатая банка, примерно на две трети заполненная янтарной жидкостью. Увидев её, Солнцева не смогла удержаться и фыркнула, тут же выдав своё присутствие. Брат тут же оторвался от чтения и одарил её быстрым взглядом.

– Не мешай, – только и сказал он, а затем снова вернулся к книге, погладив пальцем стеклянный бок банки.

В ней был Гриша, и Солнцева снова фыркнула, позабавленная нелепым нежным жестом младшего брата. Он читал старые криптские сказки, читал вслух. Грише.

Солнцева скрестила на груди руки, прислонившись плечом к одному из стеллажей, доверху заполненных горшками с зеленью. Чего здесь только не было…

Брат продолжил чтение, вычерчивая пальцем невидимые рисунке на стекле банки. А Солнцева молча разглядывала его солнечный лик, впервые задумавшись о том, каково это будет – остаться последним безликим в семье?

Пальцы машинально нашли на сорочке выпуклость талисмана удачи. Дисциплинарные испытания, начавшиеся из ряда вон плохо, обернулись для неё головокружительным успехом. За него даже от деда удалось получить скупую похвалу. Господин Надея, приняв Солнцеву в лаборатории во второй раз, был в восторге от плавности её речи и глубины познаний в предмете. У Солнцевой получилась чудесная Берегиня – аккуратная и сильная. А ещё получилось произвести впечатление на учителя, оказавшегося падким на чужое влияние. Николкин дядя, посетивший господина Надею, превратил экзамен Солнцевой в детскую забаву.

– …И тогда, получив от Елены Прекрасной волшебных детей, Иван-дурак, который вовсе дураком не был, зарыл жену свою заживо в землю. И всё племя её царское, колдовское тоже зарыть приказал, – говорил брат, снова выводя ногтем невидимые завитки на банке. – А чтобы дети Ивана-дурака, и внуки, и правнуки никогда не узнали, откуда у них силы невиданные, да откуда лица прекрасные, Иван-дурак так крепко жену свою и родичей её проклял, что лица их стёрлись. Долго-долго стали потом дети Ивана-дурака, его внуки и правнуки на Поверхности царствовать. Ведь сильней они были всех остальных в государстве, потому что кровь хоть чуть-чуть, да волшебная. А всех прочих колдунов всё проклинали и проклинали, да под землю их изгоняли…

– Грибы не такие умные, чтобы понимать тебя, Солнцев-младший, – не выдержав наконец, поддразнила его Солнцева.

– И что с того? – Брат резко повернулся к ней, но руку от банки так и не убрал.

Солнцева отстранилась от стеллажа. На полках, потревоженных её движением, зашелестели цветы и травы. Она сделала шаг в сторону младшего брата, и тот обеими руками вцепился в свою драгоценную банку.

– Главное не сказка, – буркнул мальчик. – А то, что я рядом. Грише нравится, когда ему читают.

– Ну, конечно, – насмешливо отозвалась сестра, старательно копируя интонации Лады.

Гриб – круглая и плотная коричневая субстанция – плавающий в банке, вдруг сжался, словно вторя напряжению своего хозяина.

– Никому не нравится одиночество, Солнцева, – серьёзно проговорил младший брат. Из уст одиннадцатилетнего мальчишки, обнимающего банку с грибом, это прозвучало совершенно нелепо.

Солнцева хмыкнула в ответ. А затем резко подалась вперёд и сдёрнула с кафедры старую книгу криптских сказок, которую братец читал.

– Эй! – воскликнул он. Но прежде чем успел что-либо предпринять, Солнцева отправила книгу парить высоко под арочный потолок. Раскрывшаяся в воздухе, та принялась выписывать ленивые спирали, хлопая страницами, будто птица – крыльями.

– Ну и зачем?

Солнцева тихо рассмеялась, всё ещё наблюдая за вольным полётом бесценной семейной реликвии. Было в этом зрелище что-то одновременно ужасное и прекрасное.

– Прекрати это! – Мальчик поднял руки к потолку, но криптские сказки его жесту не подчинились, продолжая порхать под арочным сводом. – Зачем ты это делаешь?

– Затем, что кто-то больно много умничает, – весело отозвалась Солнцева.

– Хватит! – не выдержал братец, отталкивая от себя кафедру. Банка с Гришей опасно задрожала на ней. – Иди в свою комнату!

– Уже побежала, – фыркнула она, а затем, окинув банку нарочито долгим взглядом, лукаво спросила: – Твой гриб там засиделся, не думаешь? Может, ему тоже полетать?

Она не успела даже сделать вид, что собирается ворожить, как брат налетел на неё, отталкивая подальше от кафедры.

– Не трогай его! – крикнул мальчишка. – Великие предки, Солнцева! – С каждым словом он толкал её всё сильнее и сильнее. – Отстань! От! Меня!

Она перехватила его руки. Братцевы удары стали под конец слишком ощутимы, настолько, что после них неприятно тянуло под нижними рёбрами.

– Ну всё, всё, остынь, – сказала Солнцева, всё ещё сжимая его запястья. – Я же просто играю с тобой.

– Ты достала меня! – крикнул брат и вывернулся из её хватки. – Ты должна сидеть в своей комнате. И готовиться. Я расскажу отцу! Ты нарушаешь Неделю Тишины!

Солнцева выпрямилась, а затем по-птичьи склонила голову к плечу, точь-в-точь, как делал Лисов, прежде чем совершить какую-то гадость:

– Правда?

– Да, – откликнулся мальчик, задрав голову к потолку. – Ты нарушаешь наказ предков. Ты умрёшь.

Солнцева закатила глаза, едва подавив в себе желание снова дотронуться до талисмана. Нет-нет, она не умрёт. Братец ошибается. Вернее… просто не знает её новых возможностей. Новых обстоятельств.

– Ты даже близко не представляешь себе, что такое настоящее одиночество, – заявила она, сама не понимая зачем. – Неделя тишины… это кошмарно.

– Крипте не нужны слабаки. Имя и лицо достанется лишь лучшим.

– Пытаешься оскорбить меня? – Солнцева хотела было отвесить ему лёгкий подзатыльник, но брат увернулся и ухитрился больно ударить её по руке.

– На правду не обижаются, – заявил он. – Уйди, Солнцева, серьёзно. Не знаю, что у тебя на уме, но что бы ни было, ты не права. Вернись в комнату! И соблюдай наказ!

– Или расскажешь отцу? – поддразнила она.

– Или ты умрёшь.

Солнцева хмыкнула.

– Волнуешься за меня?

Младший брат не ответил, не сводя с криптских сказок гипнотизирующего взгляда. И Солнцева с минуту молча разглядывала его, гордо задравшего солнечный лик к потолку, заложившего руки за спину, сцепившего пальцы в замок. А затем, едва слышно фыркнув, заставила книгу опуститься обратно на кафедру.

Солнцев-младший переживал за неё. Эта мысль грела сердце, когда она нехотя возвращалась на спальный этаж, избегая наступать на стыки между половиц.

Глава 8
О дураках, еловых ветках и болтливых ртах

Наши дни

Диль вошёл в аудиторию ровно за две минуты до начала занятия. И Лена выпрямилась. Он опять сказал лишь «Добрый день», заставляя на миг смолкнуть разнородный галдёж. Но впервые ненадолго. События этой недели – бесконечные листовки в коридорах, призывающие брать штурмом аудитории доцента – слишком всех будоражили. Так что, на мгновенье затихнув, студенты вновь загудели.

Часы над доской показали ровно четыре, когда Алексей Диль отмер.

– Господа-дамы, – его снисходительный взгляд мазнул по первому ряду. – Поразборчивее в выражениях.

«Ого», – Лена чуть подалась вперёд.

Обычно Диль был более сдержанным, а если и делал замечания, то скорее ехидно, чем так серьёзно. Но, кажется, аноним – или, вернее, уже анонимы – так и не оставившие свою шутку с объявлениями, наконец вывели его из себя. И Лене стало любопытно: неужели они все смогут увидеть капитуляцию – хоть каплю человеческих эмоций у преподавателя на лице.

– А что такого? – громко фыркнул со своего места Свиридов.

Любопытно было не ей одной.

Андрей навис над столешницей и стал похож на гончую, готовую вот-вот вцепиться доценту в глотку. Милый Свиридов – он был Дилем просто одержим:

– Разве мат – не одна из древнейших составляющих современного языка?

Аудитория встретила его слова весёлым гудением напополам с недовольным роптанием.

Лена бросила быстрый взгляд на доцента. Глаза его казались стеклянными, как у трупа. Впрочем, доброжелательная улыбка всё равно зазмеилась по губам спустя пару мгновений.

Андрей оглядел амфитеатр, победно расправив плечи. Словно полководец, приветствующий своё славное войско.

– Не то чтобы это оправдывало его использование в моём присутствии, Свиридов, – выражение на лице преподавателя являло привычную и пугающую смесь вежливости и отрешённости. – Или касалось наших занятий.

– Ну, мат – такая же часть истории и этнографии, как и суеверия, например, которые мы здесь проходим. – Лена не видела лица сокурсника, но различала бахвальство, сквозящее в каждом слове. – Мы ведь обсуждаем, откуда всё это взялось, разве нет? Тыща лет прошло, а бабки всё шепчут на воду и гадают на цветочках. И кто им что сделает? Почему тогда мат под запретом?

Андрей многозначительно умолк, снова оборачиваясь к верхним рядам амфитеатра. Оттуда спускались одобрительные шепотки – будто вода по горным порогам.

– Да? – окликнул его Диль. – Продолжайте, Свиридов. Docendo discimus¹⁵, не смею мешать.

Он вышел из-за кафедры и пригласительно кивнул на неё. Андрей, развернувшись, медленно расправил плечи. Лекторий притих в ожидании представления. Диль улыбнулся так ласково, что бледное лицо его стало откровенно жутким. А голос, прозвучавший в следующий миг, был приторным, будто патока:

– Если вам есть, чему научить меня, то прошу. Не сидите же там, не нужно стесняться.

Краем глаза Лена отметила, как довольно поджимает губы Сафаева. Альбина ненавидела Свиридова. Закономерно, они ведь были ужасно похожи.

Молчание было недолгим:

– Я прошу вас выйти, Свиридов, не задерживайте занятие. – Доцент снова указал на кафедру. – Или сюда, или за дверь. У нас свобода выбора, так что вы вольны решить сами.

Парочка девочек на первом ряду услужливо хихикнули. А Лена потянулась к сумке под столом. От стрёкота ламп и их яркого света, а может, от внезапных волнений начинала болеть голова.

Андрей всё же соизволил спуститься и встал за преподавательской кафедрой, воинственно вскинув голову. Он, наверное, старался казаться уверенным. Но его голос дрожал, а на белой ткани рубашки в подмышках разрастались серые пятна.

Острая мигрень стиснула голову, заставив Лену на пару минут выпасть из происходящего. Ларина уставилась в одну точку – на древесный узор, что украшал коричневую столешницу полукруглыми штрихами. Их рисунок был похож на глаза. Она гипнотизировала его, отпивая маленькими глотками травяной сбор из термокружки, в надежде, что станет лучше. А глаза на столешнице гипнотизировали её в ответ.

– …Я пытаюсь сказать, что раньше в этом не было ничего такого!

Громкий голос Андрея эхом отдавался от стен. Он практически кричал. Стоял на самом дне колодца и кричал.

– Ну, в древние времена и…

Ларина оттянула ворот жилета и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки.

– И вы, конечно, как поборник традиций, предпочли бы, чтобы мы все туда вернулись, – насмешливо ввернул доцент. – Ах, эта ностальгия по древним временам, о которых вы, похоже, совсем ничего не знаете.

Лена оторвалась от причудливого рисунка столешницы. Свиридов и Диль стояли всё там же внизу: ученик и его учитель. Первый – за кафедрой, второй – перед рядами амфитеатра, убегающими далеко вверх.

– Что? Нет! – Свиридов так сильно вцепился в боковины столешницы, что его побелевшие костяшки было видно даже Лене. – Я просто говорю…

– Для чего язычники использовали мат, Свиридов? – Диль перебил его: легко и играючи, не повышая голоса. Он вообще никогда не кричал.

– Э-э, – Андрей потёр переносицу.

От развернувшейся внизу экзекуции Лену отвлёк внезапный шёпот. Она повернула голову как раз вовремя, чтобы успеть увидеть злорадное выражение, промелькнувшее на лице Сафаевой.

– Это слова обрядов, – повторяла Альбина. – Слова заговоров. Ритуалов.

Лена закатила глаза. Приятельница говорила достаточно громко, чтобы было слышно паре ближайших рядов. И при этом слишком тихо, чтобы слова действительно сошли за подсказку. Она просто выпендривалась.

– Ну, так что, Андрей? – мягко поторопил доцент своего ученика.

– Слова заговоров, – снова прошептала Альбина.

«Да, мы поняли, что ты очень умная», – Лене хотелось одёрнуть её. Но она промолчала, только крепче сжала термокружку.

– Я не знаю? – промямлил Свиридов.

– Вы спрашиваете?

– Нет, – он хмуро уставился на доцента. – Я не знаю.

– Ну, так почитайте, Свиридов. – Диль качнул головой в сторону амфитеатра, веля студенту вернуться на место. – Почитайте, а на следующем занятии обязательно нам расскажете.

– Но… – Андрей, шагнувший было из-за кафедры, резко повернулся к преподавателю. – У нас ведь будет лекция про…

– Ничего страшного, Свиридов. Как ваш научный руководитель я не могу не поощрить такое стремление к знаниям. Уступлю вам в четверг пятнадцать минут выступления. Кто знает, может, и тему проекта вам поменяем?

– Но я не лингвист!

– Неужели? Да бросьте, «обсценная лексика – такая же часть истории и этнографии» – это ваши слова. И вы правы, конечно.

Диль бегло осмотрел аудиторию, и Лена выдавила почтительную улыбку, когда преподавательский взгляд мазнул по пятому ряду. Альбина зашуршала тетрадными страницами, что-то довольно урча себе под нос. Её приподнятое настроение нервировало.

Внизу под Свиридовым звучно скрипнула скамья, когда тот опустился на своё место. Он проиграл.

Диль отвернулся от амфитеатра, занося мелок над доской. И все звуки разом стихли, знаменуя начало лекции. Ларина скосила глаза на соседку. Та записывала тему занятия с таким показушно-усердным видом, что стало тошно. Честно говоря, за последние дни Сафаева стала просто невыносимой. В ней, конечно, и раньше проглядывали зачатки заносчивости, но тайное студенческое общество умудрилось всего за пару недель превратить Альбину в настоящего монстра. Она уже была даже хуже Акимова.

Лена задумчиво разглядывала приятельницу – её волосы, обрамляющие лицо чётко очерченной рельефной волной и собранные в тугой пучок на затылке; до хруста накрахмаленный воротник белой сорочки; отутюженный костюмный жилет. Даже удивительно, что, несмотря на всё это, Альбина выглядела не очень. С каждым днём всё хуже и хуже, если совсем начистоту. Тени под глазами были почти чёрными, тусклый румянец на щеках казался болезненным. Губы – бесцветные и обкусанные. Она стала часто барабанить пальцами по столешнице, чем изрядно раздражала. А ещё таскалась повсюду со своими сказками, читала их при каждом удобном случае, словно одержимая. И они почти перестали разговаривать. Это уже не расстраивало, а по-настоящему злило.

Ларина перевела взгляд на доцента. И поразмыслив немного, решительно подняла руку:

– П-простите!

Поймав её взгляд, Диль кивнул, но не прервался. По аудитории разносился скрип ручек и клацанье клавиатур. Никто не обратил внимания ни на Ленин оклик, ни на её руку. Ларина покладисто дождалась, пока доцент закончит мысль.

– У вас есть какой-то вопрос?

Она поднялась, виновато улыбнувшись. Краем глаза заметила, как резко вскинулась Сафаева.

«Прости», – без грамма сожалений подумала Лена.

– Да, – сказала она, машинально отмечая, что опять теребит бровь. – Это не п-по-по теме, то есть не совсем. Можно?

– Говорите, – мягко разрешил Диль, откладывая мел на кафедру.

Ларина заставила себя отнять от лица руку. И заискивающе уставилась на доцента.

– Вы ра-рассказывали про… – она бросила короткий взгляд на доску, – хозяйственный календарь и вообще быт, и я п-подумала, а ч-что насчёт с-сказок?

Шипение, раздавшееся справа, было красноречиво. Лена не обратила на него никакого внимания. Зачем? Куда интереснее было наблюдать за Дилем. За тем, как его взгляд метнулся к Сафаевой, а потом и Акимову. Всего на долю мгновения, прежде чем вернулся обратно, но Лена всё видела. И внутри заворочалась мрачное торжество.

– А что насчёт них? – поинтересовался доцент, прислонившись бедром к преподавательскому столу.

– Устное на-народное творчество, – медленно проговорила она, прикидывая, как бы лучше сформулировать вопрос. – Оно ведь то-тоже отражает быт с-своего времени, верно?

Вежливая улыбка, появившаяся у него на лице, не затронула глаз. Пронизывающий взгляд Алексея Диля кого угодно мог заставить почувствовать себя неуютно. Но Лена не собиралась поддаваться.

– В той или иной степени, – чуть помолчав, ответил он.

– Но по-почему мы почти не г-говорим о них?

– Потому что сказки – не хроника. – Доцент побарабанил пальцами по столешнице. – Они связаны с обрядами и магическим мышлением – да, безусловно. Но это слишком узкая и времязатратная тема, наша задача – взять шире и…

– Но ведь мы и-изучаем ре-религиозное устройство, – перебила она.

На миг его губы сжались, и Ларина почти увидела проступающее на лице недовольное выражение.

– Сказки – не самый надёжный источник, Елена. – В голосе явно звучало снисхождение, но сам доцент снова казался бесстрастным. – Они довольно трудно поддаются интерпретации спустя столько веков, если у вас, конечно, уже нет достаточных знаний для их анализа. Но для чего вам вообще это нужно? Чтобы изучить быт и религиозный уклад того времени, можно обратиться к учебной литературе.

Лена прищурилась, не впечатлённая его речью. Диль странно хмыкнул:

– Хорошо, давайте предметно. Мы знаем, что дошедшие до нас сказки тянутся корнями к временам глухого язычества. – Он снова бросил короткий взгляд на Сафаеву. – Возьмём «Дурака и берёзу»¹⁶. Вы читали её?

Она отрицательно мотнула головой. Он кивнул:

– Дурак, вместо того чтобы продать на рынке быка, привязал его к волшебному дереву. Ночью волки съели скотину, после чего дурак получил деньги. Здесь довольно прямолинейный сюжет. О чём он? Конечно, о жертвоприношении. Вы проанализировали сказку и поняли, что язычники приносили жертвы силам природы. Мои поздравления. А могли бы просто открыть учебник.

– То есть изучать их – б-бессмысленно?

– Я этого не говорил. – Он приблизился к первому ряду амфитеатра и навис над партой, уперевшись руками в столешницу. – Я пытаюсь вам объяснить, что использовать их как основной источник информации – всё равно что микроскопом забивать гвозди. Зачем так усложнять себе жизнь? Сказки – это совсем другой уровень, требующий базы, подготовки. Они служат совсем другим целям. И сколько бы захватывающим вы себе ни представляли изучение летучих кораблей или инициации Ивана-дурака… это очень долго и трудоёмко. И, скажем так, не всем нужно.

Лена рискнула скосить глаза на Сафаеву. В его последних словах крылся подтекст – она была готова поклясться.

«Намекает, что у кого-то слишком болтливый рот?» – весело подумала Ларина.

– Инициация? – тем не менее переспросила она, не собираясь так просто отпускать тему.

Доцент выпрямился. Он стоял на самом дне колодца-аудитории, смотрел в упор, снизу вверх, но так, что Лене стало неуютно. Так, будто она была досадным недоразумением, изрядно ему надоевшим.

– Ряд испытаний, которые герой проходит во время сюжета, – с некоторой ленцой пояснил Диль спустя пару мгновений тишины. – Инициация.

Ларина открыла было рот для следующего вопроса, но тут в разговор встрял Свиридов.

– Почему он всегда «дурак»? – крикнул он, даже не удосужившись подняться. – Иван-дурак, берёза и дурак?

– Может, потому что другой? – Диль к Свиридову даже не повернулся. – Не такой, как остальные?

Он всё ещё не сводил с Лены кукольных чёрных глаз. И ей стало настолько не по себе, что она не сразу уловила смысл следующих слов.

– Пользуется колдовскими предметами. Разговаривает с животными. – Диль улыбался шире с каждой фразой. – С деревьями. С нечистью. Так кто он? Глупец?

Лена нахмурилась.

– Язычник? – Его тон стал вкрадчивым. – Дурак?

«Что за чёрт?»

– Колдун?

Она неловко опустилась на место. Спрашивать у доцента что-то ещё резко перехотелось. А он всё таращился на неё. С таким спокойным, каким-то мёртвым, неестественном выражением на подобном кукольному лице, что у неё мурашки побежали по спине. Лена вцепилась обеими руками в термокружку, не в силах разорвать зрительный контакт. В ушах зазвенело.

Неожиданный и болезненный пинок под столом заставил её вздрогнуть.

– Какого чёрта?! – прошипела Сафаева.

Лена ошарашенно уставилась на Альбину, поджимая ушибленную ногу. Сафаева выглядела…

«Она в бешенстве», – подумала Ларина.

– …с вашего позволения, хотел бы продолжить занятие.

Лена бросила быстрый взгляд на преподавателя. Диль, к счастью, больше не сверлил её взглядом. Он отвернулся к доске.

– Возвращаясь к хозяйственному календарю, – он второй раз подчеркнул ранее написанные слова. – Он, как и большинство примет, к слову, базировался на…

Лена сглотнула тягучую слюну и прикрыла глаза.

«Ну вот, привлечь его внимание наконец удалось», – только это мысль отчего-то совсем не радовала. Она с запозданием отметила, как сильно стучит сердце.

«Что это было, чёрт возьми?»

Едва слышный шелест заставил распахнуть глаза. В следующий миг перед Леной приземлился бумажный комок. Она не стала поворачиваться к приятельнице, прекрасно понимая, что обнаружит внутри.

«На фига ты это делаешь???»

Лена раздражённо дёрнула плечом. Она не собиралась отчитываться, так что толкнула развёрнутую записку обратно соседке. И снова посмотрела на спину доцента.

Однако Сафаева сдаваться не спешила.

«Пытаешься меня подставить?» – значилось в следующем послании.

Ларина стиснула зубы, но, подхватив ручку, быстро написала:

«Многовато чести».

Альбина строчила ответ с таким остервенением, что Лена услышала, как стержень прорывает бумагу. И Ларину внезапно это сильно разозлило. Она повернулась к соседке как раз в тот момент, когда Сафаева с остервенением швырнула скомканную записку ей прямо в лицо.

Громкий хруст раздался над головой так внезапно, что Лена не успела уклониться от точного броска Альбины. Бумажный комок отлетел от подбородка, когда Ларина испуганно вскинулась.

– Осторо…

Длинный плафон лампы взорвался снопом осколков. Они оглушительным градом обрушились на весь пятый ряд. Лена инстинктивно закрыла руками голову, и в следующее мгновение локоть ошпарило болью.

Испуганные вопли, вмиг наполнившие аудиторию, почти оглушали. Второкурсники повскакивали со своих мест, пялясь то на потолок, то на амфитеатр. Лена прижала к себе ноющую руку, отстранённо осматривая скамью и столешницу, усеянные битыми кусками плафона. И лишь когда шум в ушах понемногу стал утихать, она подняла глаза на Сафаеву.

– Т-ты в‑в-в по-порядке? – У Лены стучали зубы.

Альбина медленно моргнула и оторвалась от созерцания осколков. Она даже не выглядела напуганной, скорее изумлённой. И, кажется, её не задело. Поймав Ленин взгляд, Сафаева только кивнула.

– Елена, вам нужно в медпункт.

Голоса доцента раздался совсем рядом, заставив дёрнуться их обеих. Ларина повернула голову. За всем этим гомоном и всеобщей суетой она даже не заметила, когда Диль успел подняться.

– Елена, – позвал он её.

Лена посмотрела мимо него, избегая встречаться с этими жуткими тёмными глазами. Не сейчас.

– У тебя кровь, – вдруг сказала Альбина.

Ларина недоверчиво покосилась на неё.

– Из носа, – уточнила Сафаева.

Лена машинально подняла руку и вправду ощутила тёплую влагу под пальцами, когда прижала их к губам.

«Странно», – подумала она, тем временем не сводя взгляда с Альбины.

Сафаева была белее мела. И вообще-то…

– У т-тебя, – едва слышно сказала Лена, нахмурившись. – Тоже.

Глаза приятельницы расширились почти комично. И в следующий миг она почти отзеркалила жест Лариной, недоумённо дотрагиваясь до лица.

– Вам нужно в медпункт, – вмешался доцент. – Обеим. Я отправлю Акимова вас проводить.

Сафаева зашуршала под столом сумкой. А Лена нехотя перевела взгляд на Диля. Он возвышался над ними с видом взволнованного родителя. И хотя обеспокоенное выражение лица казалось ужасно искренним, Ларина почему-то совсем ему не верила.

– Не н-надо, – спустя долгую паузу сказала она, отвернувшись. – Я сама.

– Уверены?

– Да.

– А я останусь. – Сафаева достала салфетки из сумки. – На.

Лена качнула головой, не принимая протянутую пачку. Она зажала нос рукой и посчитала, что этого будет достаточно.

– Альбина… – начал было доцент.

– Нет, я в порядке, – заискивающим голосом заверила она его. – Пожалуйста, я хотела бы дослушать лекцию.

Ларина едва удержалась от того, чтобы закатить глаза.

«А я лучше пойду», – сказала она про себя, снова мельком оглядывая куски плафона на столе и битое стекло на полу.

Ларина схватила термокружку, смахнула вещи в портфель и протиснулась к лестнице, каким-то чудом сумев избежать соприкосновения с преподавателем. Сбегая по ступеням амфитеатра, она старалась ни на кого не смотреть. Второкурсники успокаивались понемногу, но сам воздух в аудитории всё ещё казался каким-то густым, давящим. Было нечем дышать.

Лена с силой толкнула двери, и створки громыхнули о стены коридора. Дразнящее эхо всё ещё разносило по этажу звук их удара, когда Ларина выскользнула из лектория.

* * *

В ранних зимних сумерках двор казался чёрно-белой графикой. От него веяло неуютной древностью. Впрочем, именно ею он и был. Пустынный в это время суток, угрюмый и тёмный, обступающий редких учеников высокими стенами, нависающий над ними. Здесь было так тихо, что Лена слышала запоздалое эхо собственных шагов – хруст снега, такой громкий, что заглушал даже мысли.

Овсянка уже хромала к ней, неуклюже выбравшись из люка. Там на крышке между раскисших от влаги досок чернела овальная дыра. Вечно-голодная кошка всегда чувствовала приближение Лариной. И неизменно вылезала из подвала, забавно растопырив лапы, подтягиваясь почти по-человечески.

Сегодня Овсянке повезло, Лена принесла её любимое блюдо, вместо медпункта отправившись в столовую.

Двор-колодец огласил хруст торопливых шагов. Свежий снег на дорожках скрипел под чьей-то быстрой поступью, но Лена едва обратила на это внимание.

Рука побаливала. Но на ней – как Ларина уже удостоверилась, закрывшись в холодной кабинке женского туалета – не было ни царапин, ни синяков. Едва ли здесь требовался врач. Во время занятий в туалетную комнату редко кто заходил, а особенно в расположенную у внешней стены, со слабым радиатором и щелями в старых оконных рамах. В ней было невозможно долго находиться. Ларина просидела там двадцать минут, в спасительном одиночестве, на корточках, стуча зубами и прижимая ушибленную руку к ледяной, облицованной кафелем стене. Пытаясь прийти в себя и от взорвавшейся лампы, и от странных слов доцента, и от гнева Сафаевой. После чего смыла кровь с лица такой холодной водой, что пальцы свело, и отправилась в университетскую столовую. Лене хотелось увидеть Овсянку. Потому что должно было в этот день произойти хоть что-то хорошее, правда?

Щелчок зажигалки эхом отразился от стен корпусов. И Лена, дёрнувшись, машинально отступила назад, скрываясь за подтаявшей горкой сугроба и голыми ветками клёна. И лишь потом сообразила, что в том, чтобы прятаться, вообще-то нет необходимости, ведь…

– Блин! – донеслось до неё шипение Альбины.

Ларина инстинктивно согнулась сильнее. И услышала новый щелчок. Потом ещё один. И ещё.

– Господи, дай уже мне! – Это был Акимов.

«Они снова общаются?» – Лена невидяще уставилась на сугроб.

Оба голоса звучали ужасно взвинченно. И Лена нахмурилась, опускаясь на корточки. Овсянка нетерпеливо ударила лапой по пальцам. Из-за холода, уколы когтей были почти неощутимы, но оладьи едва не выпали на снег. Ларина оскалилась на кошку, всем видом веля угомониться.

– Господи боже, ну и что это было?! – прошипел Акимов. Его голос звучал одновременно злобно и испуганно.

Ларина не понимала, почему эти двое снова вместе. И неизвестность нервировала.

– Что это было? – едко передразнила Альбина. – Что это было?! Последствия, вот что это было!

Её слова тоже сочились паникой.

«Страх, – с отстранённым весельем подумала Лена. – Сближает».

– Последствия? – выплюнул Акимов. – Последствия чего? С меня хватит, я расскажу отцу!

– Не вздумай, придурок! Не хватало ещё…

– Сафаева! – рявкнул Миша, а затем его голос упал почти до свистящего шёпота. – Я не твоя подружка. Думай, будь так любезна, дважды, что ты говоришь и кому. Поняла?

Невнятная возня и еле слышные шепотки, последовавшие за этими словами, звучали довольно пугающе. И Лене пришлось прикладывать усилия, чтобы не высунуться из-за сугроба.

– Ты поняла?

До неё донеслась пара сдавленных ругательств, прежде чем Сафаева выплюнула:

– Да, блин! Да!

– Очень хорошо, только попробуй обозвать меня ещё раз. – Акимов издал долгий выдох, явно вернувшись к сигарете, а затем сказал уже куда спокойнее: – Тебя не было в прошлый раз. Они уже приходили, нас уже допрашивали!

Лена посмотрела прямо на сугроб, отделяющий от сокурсников.

«О чём они говорят?»

– Ну, это логично, – Альбина фыркнула. – Они имели полное право, потому что Виктор…

Лена слушала их, рассматривая проталины перед собой. В них виднелся тёмный, покрытый ледяной коркой асфальт. Пальцы механически рвали печёночные оладьи на мелкие кусочки. И Овсянка вся извелась, бодаясь и покусывая Ленины руки.

– А я в таком случае имею полное право на адвоката! Это переходит все границы, мой отец…

– Едва ли обрадуется, если ты его втянешь, разве нет? – насмешливо перебила его Альбина. – Как и Алексей Эдуардович. Ты это знаешь, и не станешь ничего делать. Так к чему тогда эта истерика?

Лена как можно тише опустила печёночное крошево на пластиковую крышку, пытаясь осмыслить услышанное. Кто-то приходил в университет. Кто? Следователи? К ним на пару? Или… к «кентавристам» Диля? Почему единственный раз, когда ей пришлось отлучиться…

– К тому же ты сам виноват, – добавила Альбина.

– Что прости?!

– Метки убийцы на доске, – со злым весельем прошипела Сафаева. – Объявления в коридорах. Бесконечные слухи. И что ты сделал?

– Я? При чём тут я?! Не мне поручили избавиться от листовок!

– Но ты мог бы помочь! Мы могли справиться с этим быстрее! Конечно, нас пришли снова допрашивать, весь наш университет дискредитирован!

Бровь заныла, и Ларина отдёрнула руку. Чёрт, она опять перекручивала и выдёргивала волоски.

– …и они реально подозревают студентов! – Голос Акимова звучал одновременно испуганно и оскорблённо. – Нас! Это просто…

«Логично». – Лена провела по кошачьей голове подрагивающим от волнения пальцем, чтобы хоть чем-то занять руки. Овсянка громко и одобрительно затарахтела.

– …нелепо!

– Конечно, они подозревают нас! – рявкнула Альбина. – Ты слышал, что я только что сказала вообще?

Лена поняла, что сдирает зубами корки с нижней губы, лишь когда на языке появился солоноватый привкус. Свежие ранки закололо от морозного воздуха.

– К тому же его первая жертва, – тон Сафаевой стал отвратительно-приторным, – наш аспирант.

– Да, но они не опрашивают всех! – взвился Акимов. – Они, эти канцелярские крысы, какого-то хрена уже второй раз заявляются именно к…

– А думаешь, это так уж невозможно? – насмешливо поинтересовалась Альбина. – Что маньяк – «кентаврист»? Виктор был «кентавристом»!

«И с учётом вашей внутренней конкуренции, – подумала Лена, ловя каждое их слово, – вы были бы первыми, кого на месте следователей я бы стала подозревать».

– Мы углублённо изучаем историю, древние цивилизации, обряды разных народов. Думаю, каждый из нас неплохо подходит под портрет потенциального убийцы.

Ларина была с ней согласна.

– Что? – прошипел Акимов. – Ты…

Он шумно выдохнул, явно снова пытаясь успокоиться:

– Серьёзно, Сафаева? – раздался новый щелчок зажигалки. – Ты подозреваешь нас? Может, мне стоит поднять этот вопрос на следующей встрече, как думаешь?

– Думаю, на следующей встрече лучше я расскажу ему о твоём милом исследовании? – ласково спросила Альбина. – О том, как ты суёшь нос туда, куда нам велели не лезть.

– Ну, попробуй, – протянул Миша. – Посмотрим, кто тебе поверит. Кстати, о «милом исследовании». Просто чтоб ты знала, Сафаева, слухи о языческом характере ритуалов Мормо и их связях с древними сла…

– Я не хочу ничего знать!

– …вянами – не то чтобы беспочвенны, – упрямо продолжил Миша, не обращая на неё внимания. – Он засовывает еловые ветки в рот жертвам.

«Ох, чёрт…» – Лена выпрямилась.

По спине пробежал холодок.

– Чего? – вырвалось у Альбины, но она быстро спохватилась. – Мне нет дела до этого.

– Ну, конечно, нет, – поддразнил Миша. – Кстати, ель – неотъемлемая часть поминальных обрядов. Ты знала? Раньше принято было кидать лапник на землю за мёртвыми. Так провожали, чтобы те вернулись.

– Но никто не засовывал ветки покойникам в рот!

– И ель считалась… – Он вдруг осёкся. – Что? Нет?

– Нет!

– Уверена?

– Уверена, Акимов! Это никакая не часть поминального обряда, ветки в рот не засовывали!

Лена поёжилась, но совсем не от холода. Честно говоря, она уже не чувствовала кончик носа и верхние фаланги пальцев из-за мороза. Но противное, липкое чувство тревоги, растекающееся внутри, было хуже. А ещё Ларина ощутила вдруг странное предвкушение. И от этого стало совсем неуютно.

– Но в этом есть что-то ритуальное. – В голосе Миши зазвучало сомнение.

– Но к славянам это не имеет никакого отношения!

– Хм… – Акимов что-то задумчиво и неразборчиво пробормотал, а затем бойко и самодовольно сказал: – Ладно, спасибо за информацию. Может, всё-таки присоединишься к исследованию?

Сафаева проигнорировала последний вопрос и снисходительно уточнила:

– Кто вообще тебе это рассказал? – Она фыркнула. – Кто твой источник, а? Первокурсница-сплетница?

– Мой источник очень надёжен, – надменно заявил Акимов. – В отличие от тебя, у меня есть… нужные знакомые.

– А, ну, конечно.

– Конечно. – Он чуть помолчал, прежде чем нарочито сокрушённо сообщить: – Знаешь, Сафаева, когда ты увязалась за мной, я уже решил было, ты передумала.

– Вообще-то ты меня сам позвал, – едко ответила она. – Когда бился в истерике после допроса, помнишь?

Акимов пропустил последнее заявление мимо ушей:

– Жаль, жаль, конечно. Альбина Сафаева… такая начитанная и такая неамбициозная. Может, мне… – он говорил так, будто Сафаевой вообще не было рядом, – … всё-таки привлечь твою недалёкую колхозную подружку?

– Что?

Лена дёрнулась и только сейчас заметила, что кошка пытается влезть на колени.

– Я про Ларину.

Она отпихнула Овсянку рукой.

– Ларину? При чём тут…

«Недалёкая колхозная подружка?» – Лена поджала губы. Тон Акимова звучал уничижительно.

– Кажется, ей очень хочется в наш внеурочный кружок, – насмешливо продолжал он. – И кстати! Она ведь не совсем тупая вроде? Подружка твоя. Так странно, почему же Алексей Эдуардович не пригласил её тоже, хм… Раз уж занялся благотворительностью …

– Да мы не…

– …Но ничего. – В голосе Миши была слышна усмешка. – Кто знает, вдруг я стану тем, кто сможет помочь твоей подружке добиться успеха?

– Да она мне не подружка! – рявкнула Альбина.

– Правда? Странно, мне показалось, вы очень близки.

Ларина гипнотизировала сугроб. Это было неприятно, но всё же немного забавно. Хотя желание убраться подальше от них обоих росло с каждой секундой. К тому же становилось холоднее, и она уже почти не чувствовала кончики пальцев.

– Тебе показалось.

С неба повалил снег. Сначала редкие, мелкие снежинки быстро превратились в настоящие хлопья. Лена чувствовала, как они цепляются за ресницы, тают, обжигая холодом глаза. А из-за сугроба раздался хруст шагов. И Лена могла сказать почти наверняка, что это Альбина решила покинуть наконец своего приятеля.

Ларина осторожно поднялась с корточек. Охватившее её чувство было мерзким и противоречивым. Вернувшись к корпусу, Лена рывком открыла дверь.

«Недалёкая колхозная подружка, – со злым весельем повторила Ларина. – Да она мне не подружка».

Она пересекла коридор, узкий и пустой. Такие пространства – безлюдные и тихие, где эхо собственных шагов кажется оглушительным – нравились Лене. Покинутые места, где обычно кипела суета и мельтешили толпы людей, в моменты опустения были совершенно завораживающими.

Оказавшись на лестнице, Ларина остановилась ненадолго, вслушиваясь в затихающее эхо собственных шагов. Ему на смену вернулась тишина.

На третьем этаже свет уже не горел. Коридор был узким и тёмным. И он совершенно не пугал: ни одиноким окном в дальнем конце, ни лунной дорожкой, что падала на паркетную ёлочку, ни даже тёмными зёвами приоткрытых дверей, бегущими по обеим стенам. Лена ступала по нему, не обращая особого внимания ни на скрипы, ни на странные шорохи, которые могли быть чем угодно: слуховой галлюцинацией, эхом с других этажей или просачивающимися звуками улицы.

Она была совсем одна в темноте.

И это было прекрасно.

Ларина толкнула дверь, второй рукой нашаривая выключатель. Холодный свет – не жёлтый и не белый, нечто среднее – не сразу озарил женскую туалетную комнату. Сперва лампы тускло померцали, разогреваясь. Лена по-хозяйски огляделась. Плитки на стенах – голубоватые, а ровные швы между ними давно уже почернели от плесени. Здесь пахло сыростью. Две мёртвых мухи лежали в разных концах подоконника. Окно было распахнуто почти настежь, как и двери трёх кабинок, исписанные замазкой и карандашом с внутренней стороны. Из одного крана капала вода, раздражающе громко хлюпала, попадая в лужу, скопившуюся на дне фаянсовой раковины. Кап-кап. Кап-кап.

А на зеркале красовалась одна из листовок, которую кентавристки сегодня так и не заметили.

1.Нестор. Повесть временных лет (1110-е). Подготовка текста, перевод и комментарии О. В. Творогова, 1997.

2.Там же.

3.Нестор. Повесть временных лет (1110-е).

4.Нестор. Повесть временных лет (1110-е). Подготовка текста, перевод и комментарии О. В. Творогова, 1997.

5.«Вѣ свѣмы, кто обилье держить» – «Мы знаем, кто урожай держит» (Повесть временных лет. Подготовка текста, перевод и комментарии О. В. Творогова).

6.«И привожаху к нима сестры своя, и матери и жены своя» – «И приводили к ним сестёр своих, матерей и жён своих» (там же).

7.От др. – рус. «смьрдъ» – категория населения по «Русской Правде»; крестьянин на Руси IX—XIV веков, земледелец.

8.Выдуманное парнокопытное животное, похожее на лань.

9.Vale (лат.) – классическое латинское прощание. Буквальный перевод – «будь здоров».

10.Историческая цивилиография – дисциплина об эволюции и особенностях различных цивилизаций в историческом контексте.

11.Из русской народной сказки «Терёшечка» в пересказе А. Н. Толстого.