Читать книгу: «Московский вальс»

© Метлицкая М., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть первая

1

В тот вечер муж не вошел – влетел.

Алена с удивлением смотрела на его возбужденное радостное лицо. Что такое? Повышение в должности, прибавка в жалованье? Что может так возбудить и обрадовать спокойного, сдержанного человека?

Обычно он приходил усталым: что поделать, не мальчик. Хотя, чего там – всего-то слегка за пятьдесят, и все же годы брали свое. Алена, как умная и опытная жена, с вопросами не приставала. По крайней мере, первые час-полтора. Ждала, когда он придет в себя – плотно поест, выпьет кофе, пролистает газету, переберется на диван к телевизору, пощелкает пультом, повозмущается мировыми событиями, расстроится от плохих новостей (хороших теперь было мало), а уж потом обратится к ней:

– Аленка, ну что у нас нового?

«Аленка».

Иногда он звал ее так. Так, как звали ее в Москве – далекой, почти забытой Москве, – где она прожила свои самые счастливые и самые страшные дни: дни своего студенчества. Дни обретения новых друзей и нового, казалось, навеки любимого города. Самого красивого города на земле. Города, вошедшего в душу и сердце, навсегда изменившего жизнь и судьбу. И, как ни странно, радость и боль были так тесно связаны с этим временем и этим городом, что прекрасно существовали. Радость и боль. Навсегда.

– Учиться в Москве? – удивилась она тогда. – Как это, папа? Уехать из Братиславы на целых пять лет? Уехать из дома, от вас?

Алона расплакалась.

– Нет, ни за что! Что вы такое придумали?

Она плакала и качала головой: мол, и не уговаривайте!

– Зачем мне это «прекрасное образование и потрясающая перспектива»? А что, здесь, дома, я не смогу получить хорошее образование? Советский диплом больше ценится? Ну и черт с ним! – кричала она. – Значит, мой, чехословацкий, будет цениться меньше! Зато я буду дома, рядом со своими близкими и друзьями! И, папа, прошу тебя: закрой эту тему. Ни в какую Москву я не поеду!

Скандал был страшный. Следом заплакали мама и младшая сестра Дана. Все уговаривали отца забыть «эту дурацкую затею» и оставить девочку в покое. Но главным в семье был отец. Главным и упрямым – как осел, так говорила мама: если что вобьет в свою ослиную голову – ни за что не откажется.

Вечером, у себя в комнате, сестры снова ревели. Не включая света, обнявшись, сидели на диване и поочередно всхлипывали, ругая отца. Потом к ним зашла мама, села рядом и обняла дочек.

– Не делай трагедии, – сказала она, – отец хочет тебе добра! Да и потом: что тут плохого? Новая жизнь, новые впечатления! Говорят, Москва – красавица. Огромная, необъятная красавица! А театры, выставки, культурная жизнь? Сколько ребят мечтают учиться в Москве! Одна ты, дурочка, не можешь оторваться от старых привычек!

– Дом, семья, друзья – это ты называешь старыми привычками? А разве не это самое главное? Я думала, ты будешь за меня! – с обидой сказала Алона. – А ты, как всегда, на его стороне. И у тебя, как всегда, нет своего собственного мнения. Папа, папа! Как скажет папа. Как решит папа. Папа знает лучше… Мам, вы так хотите от меня избавиться? – всхлипнула она.

– Ложитесь спать, – махнув рукой, вздохнула мама. – При чем тут «нет своего мнения»? Просто я с ним согласна! С дипломом Московского института нефтехимии тебя с радостью возьмут на хорошую должность. Русский у тебя замечательный. Знаешь, как ценится советское образование? Ты талантливый химик, а у нас химфакультет слабенький, тебе там будет неинтересно. Это твое будущее, Алонка! Да и вообще ты глупенькая: у тебя же будет полная свобода! Ты только представь – никакого отцовского надзора, никаких «домой до десяти», никаких запретов на косметику, короткие юбки и челку до бровей!

Мама лукаво улыбнулась.

– Не знаю, лично я бы… – Она оглянулась на дверь и перешла на шепот: – Такой шанс ни за что бы не упустила! Учиться в Москве… – мечтательно повторила она. – Только дурочка может отказаться от этого! Да и потом, ты не будешь одна: там большое чехословацкое землячество, куча твоих соотечественников – умных и перспективных ребят. Там и найдешь жениха, не сомневаюсь!

Мама хихикнула, снова посмотрев на дверь.

– Кафе, танцевальные вечера… Музеи, театры, Алонка! А Ленинград? Эрмитаж, Русский! Ты же всегда интересовалась русской историей! А просторы, дочка! Сядешь в поезд – и едешь! Неделю, две, а страна не кончается!

– Ладно, ты просто подумай. А там разберемся. Все, по местам: время двенадцать.

Девочки молчали. Нарушила молчанье младшая Дана.

– А ведь правда, Алонка! – вдруг сказала она. – Я к тебе буду приезжать. А на каникулы будешь приезжать ты! И папа не будет над тобой командовать. – Дана громко вздохнула. – И вся его опека перейдет на меня… Меня бы он ни за что не отпустил: я не такая, как ты.

– А какая я? – удивилась Алона.

– Тебе доверяют. Ты скромница. На танцы не бегаешь, с мальчиками не встречаешься. Отличница, спортсменка. В общем, ты кругом положительная, Алонка! К тебе и придраться не с чем. Папа всегда говорит: бери пример с сестры. Думаешь, приятно?

Алона улыбнулась:

– А ты, оказывается, обижалась… На что, Данка? Я же не специально хорошо училась, просто мне было интересно. И математика интересна, и история, и литература. Но больше всего химия. А на мальчиков не заглядывалась, потому что…

Она вдруг замолчала, а потом выпалила:

– Да потому что комплексовала! Я выше всех в классе: то шваброй обзывали, то пожарной каланчой, то телебашней. Вот и… – Она махнула рукой. – К тому же отличница, а значит – выскочка…

Дана слушала сестру с изумлением.

– А я тебе завидовала, – продолжала Алона. – Ты симпатичная, изящная, невысокая. Ты кокетливая, остроумная, всегда можешь ответить. Не то что я: вечно теряюсь… Смущаюсь, краснею, вжимаю голову в плечи – и только бы проскочить, скорее проскочить и выбежать на улицу…

Алона смотрела в темное окно и не ждала никакого ответа.

– А может, папа прав? – сказала она, подумав. – Вдруг я избавлюсь от своих комплексов? Поступлю в институтскую баскетбольную команду и буду как все, а? Еще и наглой стану, надменной! Подбородок кверху – и никого не вижу, а? И меня зауважают.

– Да тебя и так зауважают, глупая! Ты умная и красивая. У тебя же ноги от ушей! Синие глаза и черные волосы… Ты начитанная и воспитанная – словом, достойный представитель своей страны! – засмеялась Дана. – Ну, что ты вылупилась? Что глазами хлопаешь? Да, ты представитель своей страны и должна этим гордиться! Ты едешь представлять Чехословакию! И за тебя, Алонка, не стыдно! Потом привезешь красный диплом – и страна будет тобой гордиться. Ну правда, не таких же, как я, посылать! Такие, как я, – усмехнулась Дана, – в первую очередь узнают адреса близлежащих баров, дискотек и прочих злачных мест. Закрутят романы, начнут прогуливать лекции, курить в туалетах и заваливать сессии… В общем, езжай, сестричка, езжай. Благословляю! И не забудь: на Рождество я у тебя! Это не обсуждается!

– Разные ее девочки, – вздыхала пани Ковачова, – как от разных родителей. Старшая, Алона, с рождения была ангелом. Не ребенок – подарок Божий! А как младшая, Данка, родилась, так вместе с ней родились проблемы, тревога, беспокойство, неловкость и даже стыд. Данка дралась, отнимала игрушки, кидалась песком детям в глаза. Завидев ее, мамаши хватали малышню и убегали с детской площадки.

– Пани Ковачова! Пани Эва! – неслось со всех сторон. – Да успокой ты своего чертенка! Пани! Ваша Дана сломала любимую дочкину куклу! Эй, мадам! Это не ваш ребенок в синей куртке? Не ребенок, а дьявол какой-то! Вы бы сходили к святому отцу!

Пани Ковачова хватала младшую дочь и убегала домой.

Дома давала волю слезам. За что ее наказал Господь? За какие грехи? Ведь они с мужем образцовая семья – ни скандалов, ни пьянок, ни измен. Первая дочь – золото, а вторая… Дерется, плохо ест, ломает игрушки. Орет и скандалит: попробуй зайди с ней в магазин! Причем в любой – продуктовый, одежный, не говоря об игрушечном! Истерики везде. Хочу то, купи это, ты жадина! Может и на пол упасть, и ногами засучить – типичная истеричка. Люди оборачиваются и качают головами. А ей, маме, стыдно, боже, как же ей стыдно…. Вот и бежит она опрометью, только б исчезнуть.

А мужу не жалуется, не говорит. Заранее знает его ответ: сама виновата, избаловала.

Вечером, узнав об очередном Данкином поступке, сам начнет читать лекции, а бубнить он может часами. Дочка зевает, канючит, еле стоит на ногах – что с нее взять, ребенок! А он – бу-бу-бу, да еще за руку дергает, мол, стой и слушай! Я из тебя человека сделаю! Бери пример со старшей сестры!

– Алона! – кричит он. – Алона, где ты застряла?

Алона появляется через три минуты, но отец недоволен.

– Где ты застряла? – повторяет он. – Ты что, гонец за смертью?

– Уроки делала, – лепечет Алона, – математику.

– Подождет твоя математика! – злится отец. – Сестрой займись! Мать уже с ног падает, а этой хоть бы хны! Бери ее и втолковывай, что надо делать, чтобы стать человеком! Совсем распустилась!

– Пап, да она маленькая, – отвечает Алона. – Что она понимает!

– Что понимает? – Отец взбешен. – Она что у нас, дебильная? Тогда на учет – и в специнтернат! Поняли? – Он обводит глазами жену, старшую дочь и напоследок младшую. – А ей, похоже, все равно, посмотрите на ее наглую физиономию!

Дане действительно было все равно: ну, побурчит отец и перестанет. Ну, лишит сладкого. Алона все равно принесет. И мама супом накормит, еда к наказанию отношения не имеет. А не накормит – опять же потихоньку принесет сестра. Сэндвич с колбаской, кусок курочки, помидорку…

А конфеты и печенья есть у них к комнате, в тайнике. А тайник в пианино. Это придумала Дана. Алона тогда удивилась – она, мол, ни за что бы не догадалась! А все просто: открываешь широкую нижнюю крышку (там, где педали) – и прячешь что хочешь.

Туда же, по соседству с печеньем и конфетами, отправился и старый папин ремень, которым иногда, если не видела мама, папа шлепал младшую дочь. Ремень был старый и вытертый, мягкий, как тряпка, к тому же без пряжки: пряжка была утеряна, но все равно было обидно, когда папа приступал к экзекуции. Правда, и экзекуция не очень-то удавалась – Дана петляла по квартире, как заяц, а потом пряталась за диваном, попробуй достань!

А вообще-то с папой старались не связываться. Как начнет читать лекции! Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Уснуть можно. Папа был занудой, но человеком хорошим: как все говорили – все для семьи.

И семья их считалась положительной и даже образцовой. Мама – хозяйка и чистюля, папа – на приличной должности и при высокой зарплате. Дача, машина, девочки прекрасно одеты. В отпуск ездят на море, по выходным за город – в гости к бабушке. Мама нарядная, красивая, в узких брючках и светлой кофточке, в руках корзинка с провизией, прикрытая накрахмаленной салфеткой. А из-под салфетки вырывается запах – замечательный запах теплого пирога со сливой из бабулиного сада.

Машина у папы блестит, переливается – нежно-голубая, ни пылиночки, ни царапинки: папа следит за машиной, полирует ее бархатной тряпочкой. И девочки чистенькие, глаз радуется, даже старенькие соседушки на лавочке перешептываются: сестры-то – в одинаковых платьицах, с большими бантами в косах, в лаковых туфельках! Куколки, а не девочки! Пани Ковачова вежливая, милая, всегда поздоровается, спросит про здоровье. А пан Ковачов – молчаливый, можно сказать, нелюбезный. Оно и понятно – начальник!

Бабуля жила в Смоленицах, недалеко от старинного Смоленицкого замка. Вокруг Карпаты, и воздух такой, что, выйдя из машины, мама замирает и закрывает глаза. Наслаждается.

К бабуле ездят с ночевкой, хоть папа и бурчит, что спать надо в своей постели. Мама делает «страшные» глаза и цыкает на папу. И тот, как ни странно, смиряется: бабуля для мамы святое.

Пани Ковачова, для своих Эва, считала себя женщиной счастливой. Да и кто может возразить? Трехкомнатная квартира в хорошем районе Ружинове, машина, бабушкин дом в Смоленицах, который для них просто дача. Муж человек строгий, но порядочный: не гуляка и не пьяница, хороший отец. Ну а две девочки, Алона и Дана, ее главное счастье. Младшенькая, Данка, конечно, непростой ребенок – непослушный и слишком активный, но разве от этого она перестает быть любимой? К тому же Бог наградил старшенькой: вот, кто точно был ангелом! И глупо просить у Господа двух ангелов – ей, Эве Ковачовой, и так досталось с лихвой.

У мужа был сложный характер. А у кого он легкий? Эва таких не встречала. Зато человек он ответственный, а для мужчины это самое важное. Да и ко всем можно приноровиться, к самым сложным и непредсказуемым людям, считала она. Но при одном условии: если есть ради чего.

А у нее, Эвы Ковачовой, это ради чего, безусловно, было.

* * *

«Значит, все решено, – думала Алона. – Все решено за меня. Меня не спросили, преподнесли как факт: ты едешь в Москву».

А разве она не взрослый человек? Разве она не может, не должна принять участие в обсуждении? Это же важно! И это касается именно ее, а не кого-то другого. Выходит, что ее мнение не имеет никакого значения? Получается, так…

Все эти знакомые фразы – «папа знает лучше», «мы прожили жизнь», «своим детям мы желаем только добра», «потом ты скажешь спасибо» – она слышала часто. Но все предыдущие родительские решения были не очень-то важными, они не меняли Алонину жизнь, не поворачивали ее на сто восемьдесят градусов, поэтому она легко принимала то, что требовали родители, и в споры старалась не вступать.

Например – перевестись в другую, лучшую школу, пусть и добираться до нее на сорок минут дольше. Или поехать летом в спортивный лагерь, хотя она рассчитывала на море с родителями… Или купить на зиму не легкую модную куртку, а теплую длинную дубленку, которой, по утверждению мамы, сноса не будет. А в дубленке она выглядит как взрослая женщина, и длинная, до середины голени, дубленка только удлиняла и без того высокую девочку.

Но глупо было спорить и обижаться: дубленка стоила кучу денег и была в три раза дороже короткой модной куртки.

На день рождения ей подарили портфель. Черный, из натуральной кожи, на золотых замках. С такими ходили солидные министерские дяди – зачем ей, выпускнице, дорогой и пафосный, бросающийся в глаза, портфель? Одноклассницы носили яркие легкие сумки, рюкзачки или пакеты с учебниками. Портфель оттягивал руку, и Алона шла в школу как на эшафот. Больше всего ей хотелось провалиться сквозь землю.

Алона видела, какими насмешливыми взглядами ее провожают одноклассники, и в этот момент ей хотелось зашвырнуть дорогой и блестящий черный портфель подальше, да хоть за забор. Или за облака: чтобы он летел, крутился в воздухе, а потом свалился в кучу вонючего тухлого мусора. Может, сделать вид, что она его потеряла? Или что украли? А что, это мысль! Но как неудобно перед родителями, которые потратили кучу денег…

Но с того дня появилась мечта: чтобы портфель действительно украли, банально сперли.

И Алона небрежно швыряла портфель на подоконник, на скамейки, но портфель никому не был нужен – никто на него не зарился.

– На черта ты носишь такую тяжесть? – как-то спросила ее одноклассница.

– Папа подарил, – тихо ответила Алона.

Одноклассница пожала плечом:

– Ну и что? Тебе же неудобно, а не ему! Скажи, что тяжело таскать, и вообще, он какой-то… – одноклассница на минуту задумалась. – Неуместный. Даже мальчишки с такими не ходят! Оставь его, возьми легкую сумку. Сейчас модно холщовые, как у меня!

И она похлопала свою легкую серую полотняную сумку.

– Папа обидится, – вздохнула Алона. – Он же хотел как лучше.

Одноклассница смотрела на нее с сожалением.

– Ну-ну, – сказала она. – Ты и дальше будешь слушаться папу?

Алона пожала плечами.

– Ну ты и дура! – засмеялась одноклассница и пошла прочь.

С того дня Алона стала ей неинтересна.

Впрочем, и всем остальным она тоже была неинтересна. Молчаливая скромница, отличница – что там у нее в голове? На вечеринки не ходит, танцами не увлекается, на переменах застывает с книгой. На заднем дворе не курит, и парни ее не интересуют, да и одевается странно, не как современные девчонки. В школу ее подвозит папаша – видно, тот еще чувак: в строгом черном костюме и всегда при галстуке, наверняка какой-то чиновник.

Дома у нее никто не был. День рождения у Ковачовой летом, так что никому побывать у нее не довелось.

Вот младшая сестра у нее вроде нормальная, симпатичная, бегает на переменках, ржет во весь рот. А старшая ее, беднягу, отлавливает, хватает за руку и начинает отчитывать. Шепчет что-то, а сама красная, как сваренный рак. Стыдно ей за сестру. А чего стыдного? Вся малышня на переменах носится как ужаленная, все орут, тоже мне событие!

Да, странная эта Ковачова. Вроде и симпатичная, синеглазая, волосы красивые, черные, с отливом. Носик милый, вздернутый, с конопушками. Ротик бантиком, брови как нарисованные, но все равно желающих на нее нет. Потому что странная. Непонятная. Пресная. А зачем непонятные, когда есть куча понятных?

«Чего я боюсь? – спрашивала себя Алона. – По русскому я в классе лучшая».

Да нет, все понятно: кто б не боялся? Чужая страна, чужой язык. Как ее примет Москва? Говорят, люди там нетерпеливые, хамоватые и вечно куда-то спешат. Это нормально – большой город, большие расстояния, всем надо успеть. Да и с продуктами там непросто, Алона слышала, что за всем жуткие очереди. Правда, в институте есть столовая, и, говорят, хорошая. Но Алона не привыкла есть в общепите. Еще говорят, что иностранные студенты могут посещать магазин при посольстве и покупать знакомые продукты. Кажется, пару раз в месяц, но это не точно.

А готовить эти самые знакомые продукты? Алона не умеет готовить, совсем не умеет, потому что всегда готовила мама.

Но не это волнует ее, не еда. Говорят, что иностранца селят к советским студентам – ну да, дружба народов. К тому же иностранный студент быстрее учится русскому языку, а он сложный, хоть и есть в словацком и чешском знакомые слова. Да, еще ведь курсы и дополнительные занятия по русскому…

А еще говорят, что у них очень дружное землячество: ребята помогают девочкам, не оставляют новичков, и вообще все не так страшно.

Зачем она так удачно написала ту самую конкурсную работу по химии, после которой ее признали самой сильной ученицей города? Наверное, это и сыграло роль в предложении об учебе в Москве… Ни одной ошибки, нестандартное решение сложных задач. Вот ошиблась бы пару раз, напортачила, и ничего бы этого не было… Но разве она знала о последствиях? И разве могла написать по-другому?

Оказалось, что в Москву едут еще два соотечественника, парень и девушка: девушка едет поступать в театральный (по слухам, у нее необыкновенные способности), а парень – художник и едет учиться в главном художественном училище Москвы. Может, подружатся? Будут хоть два знакомых человека, два земляка…

Поезд отходил вечером.

Провожали Алону всей семьей. Данка хлюпала носом, терла красные от слез глаза и бросала на родителей ненавидящие взгляды.

– Бросаешь меня на съедение волкам? – прошипела она. – Как я с ними справлюсь? Они же меня совсем умучают, представь, а! Со свету сживут!

– А ты закончи школу и уезжай в Прагу! – шепнула в ответ Алона. – Поступи там и….

Данка замотала головой:

– Меня не отпустят, я же не ты. Мне нет доверия. Папа сказал, что будет держать меня на коротком поводке, представляешь! И не отпустит до самого замужества! А потом и мужа предупредит, что за мной глаз да глаз! Вот позор! И вообще, Алонка! Я не хочу учиться, не хочу получать образование! Зачем мне это?

– А что ты хочешь? – испуганно спросила сестра. – Сразу замуж?

Дана расхохоталась и поймала на себе обеспокоенный взгляд отца.

– Ну, это не сразу, лет через пять! А пока уеду в Прагу, пойду работать. Может, выучусь на косметичку или парикмахера, а может, на продавца в магазине косметики! Сниму квартиру, а уж потом буду искать жениха, чего торопиться? Хочу свободы, воли хочу!

И Данка мечтательно прикрыла глаза и раскинула руки.

– К тебе приеду! Может, там найду жениха! Или ты мне присмотришь, а, Алонка?

– Да ну тебя, – буркнула Алона, косясь на родителей.

В эту минуту раздался сигнал – объявили, что посадка в поезд номер пятьсот сорок четыре Братислава – Москва открыта: просьба предъявить билеты и заходить в вагоны.

Алона вздрогнула, испуганно посмотрела на маму и шагнула к вагону.

Папа внес чемоданы и устроил их в отделении под полкой.

Сумку с провизией мама примостила под столиком у окна: там было прохладнее.

Алона плюхнулась на полку и закрыла лицо руками.

Мама и Данка обняли ее. Отец говорил о чем-то со старшим проводником.

– Все будет хорошо, – шепнула мама, – я тебе обещаю. И не забудь: хорошенько поешь, слышишь, Алона?

И в который раз начала перечислять, что в сумке с едой.

Алона ее не слушала. Сердце бухало, как колокол.

– Ты трусиха, – шепнула ей сестра. – Ох, как бы я хотела быть на твоем месте!

Монотонный голос диктора объявил, что провожающие должны покинуть вагон.

В эту минуту в купе влетела девушка.

Девушка выглядела странно. Ярко-рыжие, в красноту, волосы, на глазах стрелки до самых висков, оранжевая помада, ногти в темном, почти черном лаке. Джинсы клеш с несвежей бахромой, майка с огромным вырезом спереди и сзади, и еще куча колечек, браслетиков, цепочек и кулончиков, которые мелодично позвякивали при любом движении.

Она закинула красный рюкзак на верхнюю полку, плюхнулась на нижнюю, напротив Алониной, и выпустила огромный надутый пузырь из бабл-гама. Пузырь надулся и со звуком схлопнулся, оставшись на губах. Но моментальным привычным движением рыжеволосая сняла его языком, показав ослепительно-белые зубы и наконец кивнув:

– Луция, – сказала она. – Можно Луцка.

– Алона, – прошелестела растерянная Алона.

Луция окинула взглядом соседкину семью и слегка скривилась.

Зашел папа и, увидев Луцию, вместо ответа на ее приветствие побагровел. Но Луция не обратила на это никакого внимания.

Всхлипывая и лепеча о приятной дороге, продуктах и звонках, мама тоже бросала недоверчивые взгляды на Луцию, которой все было по барабану. Луция с удовольствием листала журнал.

Папа стоял в коридоре и поторапливал.

Алона и Дана обнялись – и все наконец вышли.

Алона смотрела в окно. Папа, не оглядываясь, шел к выходу, и было понятно, что он расстроен и даже зол: это чувствовалось по его резкой походке. Мама махнула Алоне и поспешила за мужем.

На перроне стояла зареванная сестра, провожая глазами поезд, пока он не скрылся из виду.

2

Реветь было стыдно. Алона села поудобнее и достала книжку.

О чем говорить с этой странной девицей?

Неужели она и есть будущая актриса уникального дарования? Чудеса, да и только.

Через пару часов Алона проголодалась, но есть одной ей было неловко.

Рыжая соседка спала и даже похрапывала.

Алоне стало смешно.

Достав сумку с провизией, она разложила на столике куски жареной курицы в сладкой красной паприке, копченый овечий сыр, банку с любимым картофельным салатом и коробочку с ореховыми рогаликами, которые назывались «Братиславские». В фольге лежал хлеб с тмином. Мама не забыла положить и квадратную льняную салфетку с бабулиной вышивкой. Глядя на салфетку, Алона всхлипнула. Достала вилку, нож, пластиковые стаканчики и бутылку томатного сока, который очень любила. В отдельном пакете лежали два розовых яблока и две золотисто-янтарные груши, все из бабулиного сада, из любимой Смоленицы. И тут Алона не сдержалась и разревелась, закрыв рот рукой, – ах, как же стыдно…

Несмотря на все ухищрения, соседка проснулась и села на койке: смешная, с всклокоченными волосами, размазанной тушью и помадой, похожая на потрепанного клоуна.

– Ух ты! – хриплым от сна голосом вскрикнула она. – Столько жратвы!

Она громко сглотнула слюну и потерла руки.

– Ну что, приступим? – И, схватив куриную ножку, тут же откусила большой кусок. – Не возражаешь?

Алона не возражала.

Обглодав ножку, Луция хлопнула себя по лбу: вот же дура!

И полезла в рюкзак.

– Забыла, – сказала она, стащив рюкзак с верхней полки. – У меня тоже жратва! Правда, не такая, как у тебя, не домашняя… Зато самая вкусная!

И, бросив на столик палку копченой колбасы, уселась по-турецки. Колбаса была острой, об этом говорил ее насыщенный красный цвет.

– Не любишь? – спросила Луция.

Алона пожала плечами:

– Не знаю, мы дома колбасу не едим. Мама говорит, вредно.

Луция во весь голос расхохоталась.

– Жить вообще вредно, не слышала? Да и чего там вредного? Острота? Острое полезно, убивает микробы. А как вкусно, м-м-м! Попробуй, мамы сейчас рядом нет! И вот интересно, – Луция сдвинула брови, – а чем вас кормили? Кашками и супчиками, да? Могу себе представить!

«Хамка. Ест приготовленное мамой и еще ржет как кобыла. Ладно, ссориться не буду, дорога длинная. Но какая невоспитанная девица! Фу, противно. И ест руками, и пальцы облизывает. Посмотришь на нее – и есть расхочется».

И Алона отвернулась к окну.

– Знаю я таких правильных девочек! – усмехнулась Луция. – С виду паиньки, а в душе чистый ад! Только и думают о том, чтобы…

Алона не дала ей договорить.

– Чтобы что? – выкрикнула она. – По себе судишь?

Луция покачала головой:

– Нет, просто видела таких, как ты. При первой возможности бросались во все тяжкие, пили как лошади, трахались налево и направо… В один миг, вырвавшись на свободу, творили такое! И не остановить, не удержать. В общем, готовься. Скоро свобода, никаких предков рядом и никакого контроля! Ух, полетишь с самой высокой горки! Только смотри, не разбейся! Без опыта сложно.

– Ты ничего про меня не знаешь, – спокойно ответила Алона. – Тем более – что у меня внутри. Судишь всех по себе, а люди разные. И вообще, – она усмехнулась, – ешь мою еду, а говоришь гадости!

– Еду пожалела? – удивилась Луция. – Так все равно все бы назавтра стухло. А чего сама не ела, из-за меня? Я тебе настроение испортила?

«Дура к тому же, – подумала Алона. – Что с ней говорить».

Она аккуратно завернула остатки еды, убрала их в сумку, расстелила постель, переоделась в пижаму, заплела волосы в косу и легла.

Соседка еще долго чем-то шуршала, пару раз выходила в коридор, в купе запахло косметикой, лосьоном и кремом, – и вот наконец улеглась и она.

– Спокойной ночи, – сказала Алона.

– И тебе сладких снов, – буркнула та.

Через пару минут Луция уже сопела. А вот Алоне совсем не спалось.

«Хамка и грубиянка, раскрашенная развязная кукла, – не могла успокоиться Алона. – И как она поступит в театральное училище? Говорят, там конкурс пятьсот человек на место! А уж в России красивых девушек море! А здесь – ну никакой красоты! Рот до ушей, глаза уползли к вискам, нос курносый. Да и как там что разглядишь за тонной косметики! В цирк ей надо, рыжим клоуном, а не в театр! Наверняка и талантами Советская страна не обеднела. Очень странно, очень. Ну и бог с ней, завтра распрощаемся и больше никогда не увидимся. А жаль, я думала, что моя соседка окажется нормальной девушкой и у меня в незнакомой Москве будет подруга…»

Алона вспоминала дом в Смоленицах и квартиру в Братиславе. Уютную кухню со шторами в незабудках, большой цветной телевизор в гостиной и удобный диван, где они помещались втроем – мама, Данка и она. Папа сидел в глубоком кресле и цыкал на девочек, что они мешают слушать. Девочки прыскали, но замолкали.

Мама вязала свитер или платье, папа шуршал газетами, пахло кофе, ванильными булочками и теплом. Пахло домом, а что может быть слаще запаха дома?

Алона повздыхала, всплакнула и повернулась к стене. Поезд шел ровно, подрагивая на стыках, то притормаживая, то набирая скорость, яркие фонари придорожных станций на мгновение освещали купе, но тут же все гасло, и поезд вновь погружался в темноту. Что ждет ее там, за всеми этими километрами, полустанками, городами и городками, полями и лесами, мимо которых они проносятся?

Вскоре Алона уснула.

Проснулась она рано, потому что поезд резко затормозил. Алона поняла, что это остановка. Может, граница? Алона посмотрела в окно. Ничего не понятно: длинное желтое здание без опознавательных знаков, по перрону пробежали несколько мужчин в военной форме – не разглядеть, еще свои или уже чужие.

– Граница! – объявила проводница. – Приготовили паспорта! Граница, проверка! Потом доспите!

На часах было шесть утра.

– Эй, – сказала Алона соседке. – Эй, просыпайся! Граница!

Луция заворочалась и что-то заворчала.

В коридоре послышались громкие шаги.

В дверь постучали и тут же открыли. На пороге стояли чехословацкие пограничники – два молодых парня. Увидев сонных девушек, они разулыбались. Было видно, что они с удовольствием поболтали бы с девчонками.

Алона, натянув одеяло до подбородка, протянула паспорт, мечтая об одном: чтобы эти симпатичные и милые ребята поскорее ушли. А сонная Луцка, протирая глаза, села на койку, спустила ноги, ничуть не стесняясь своей «полуголой», на тонких бретельках, майчонки и голубых шелковых трусиков.

Смутились и Алона, и ребята, а Луция долго копалась в рюкзаке, чертыхаясь, и наконец выудила свой паспорт.

– Поспать не дают, – бурчала она, абсолютно не робея перед представителями власти.

Паспорта проверили, и Алона поймала взгляд одного из пограничников: покрасневший как рак, тот пялился на длиннющие стройные и красивые Луцкины ноги, на ее крепкую круглую маленькую грудь, на ее живот с ровным темноватым пупком, в котором торчало маленькое серебряное колечко.

– Все в порядке, – смущенно буркнул он, положив паспорта на столик. – Но укладываться не советую: сейчас придут советские пограничники!

Луция выругалась, легла и закуталась в одеяло. Ей, кажется, было плевать на советских пограничников. А Алона, как только закрылась дверь, тут же вскочила, протерла лицо влажной салфеткой, причесала волосы и надела спортивные брюки, лифчик и майку. Аккуратно застелила постель и села у окна. Почему-то дрожали руки.

И снова в коридоре раздались шаги и послышались разговоры. Теперь это был не чешский и не словацкий язык.

«Русский, – поняла Алона. – Мы въезжаем на территорию СССР».

Стало так тревожно, что она крепко сжала дрожащие руки. По спине потекла струйка пота.

«Вот и все, я в СССР. И почему мне так страшно? Это же самая лучшая в мире страна! Страна, первой построившая социализм, страна, спасшая мир от фашистов, страна, где все равны и царит всеобщая справедливость! Чего я боюсь? Да ничего! Просто я страшная трусиха, трясусь по любому поводу. А пример надо брать с этой, – она глянула на уютно спящую Луцию. – Вот это нервы и самообладание! На все плевать, даже на пограничников!»

Дверь открылась, и возникли два молодца, очень похожие на предыдущих.

Один из них – высокий, светлоглазый, с белесым чубом, падающим на глаз, – широко улыбнулся и громко сказал:

– Хорош ночевать!

Алона не поняла, но инстинктивно вздрогнула.

От его окрика проснулась и Луция. Неохотно повернулась, широко зевнула и протянула:

– Опя-я-ять?

С недовольным видом она села, взяла со стола паспорт и с кривоватой улыбкой протянула чубатому.

Тот листал документ, долго сверял фотографию с оригиналом, хмурил брови, снова листал, а потом улыбнулся и протянул паспорт владелице.

– Чего в Москву-то? – спросил он на русском.

На русском же услышал ответ. Луция скорчила гримаску и выученно, по слогам, отчеканила:

– На о-бу-че-ни-е!

– Хорошее дело, – усмехнулся чубатый. – На кого учиться-то?

Луция не поняла и пожала плечами.

Чубатый небрежно открыл паспорт Алоны, тут же хлопнул печать, козырнул и буркнул:

– Удачи!

И молодцы вышли из купе.

Алона громко выдохнула. Оказалось, что ничего страшного: парни как парни, улыбаются, шутят.

Луция зевнула и спросила:

– Чего он болтал?

– Спрашивал, на кого едешь учиться, – ответила Алона.

– А ты русский знаешь? – удивилась соседка.

– В школе учили, – ответила Алона. – А вы разве нет? Кажется, во всех школах был русский.

– Может, и был, – равнодушно ответила та. – Только я не ходила. Думала, зачем мне русский? Сейчас бы вот пригодился… Я вообще много пропускала. Болела много.

Алона кивнула, но уточнять ничего не стала. Не очень-то интересно.

Поезд стоял несколько часов. Пограничники ходили вдоль поезда, бродили по вагонам, курили на перроне, куда-то бегали, возвращались, – но и это закончилось.

По коридору прошла проводница.

– Все, скоро двинемся! – повторяла она, стучась в закрытые купе. – Кто хочет чаю и кофе?

Ох, как хотелось горячего кофе! Большущую чашку, а туда четыре ложки сахара! Да с мамиными ореховыми рогаликами! Алона достала любимую чашку – синюю, в желтых звездах, и пошла к проводнице.

– И мне прихвати! – крикнула вслед Луция.

«Ага, ни “спасибо”, ни “пожалуйста”! Интересно, где ее воспитывали? Пусть поднимается и сама идет за кофе! А то нашла прислугу! Невоспитанная нахалка».

Но по доброте душевной кофе соседке взяла.

Они сидели друг напротив друга и во все глаза смотрели в окно. За ним другая страна – интересно же! Но пока ничего интересного не было. Мимо проплывали поля и речушки, серебрившиеся на только взошедшем, еще беловатом солнце. Сверкали зеркальной гладью озерца, темнел густой еловый лес. Все так же, как и у них, на родине. Пока все так же.

Но после Польши и Чехословакии деревни оказались другими. Домики низкие, темные, а заборы во многих местах высокие, но покосившиеся и некрашеные. Палисадники заросшие, неухоженные. Да, деревня очень отличалась от той, которую они видели на родине. Алона вспомнила Смоленицы, и ей стало грустно.

Теперь она хорошо разглядела свою соседку, благо та наконец предстала без боевого раскраса.

«А она красивая, – подумала Алона. – Лицо тонкое, нежное. Кожа фарфоровая, прозрачная, глаза с бирюзовым отливом, высокий чистый лоб… Словно девушка с полотен девятнадцатого века».

Ох, если бы не красно-рыжая грива! Но сейчас волосы были забраны – и взору открылось прелестное, нежное и грустное лицо.

– А кто тебя провожал? – спросила Алона. – Прости, я просто не видела.

Луция грустно усмехнулась:

– Да никто. Я сирота, детдомовка. С года в детдоме. И где мои так называемые родители, не знаю и знать не хочу! Пьянь деревенская, бутылка дороже ребенка, зачем мне они?

– Прости, – пролепетала Алона. – Прости, я не знала.

Луция небрежно махнула рукой. Но в глазах блеснули слезы.

Вот оно как… А Алона думала, что она просто девочка-оторва: интернат, ранее взросление, выпивка, сигареты, мальчики. Свобода, о которой так мечтали все юные люди. Без претензий, долгих и нудных лекций, дурацких разговоров о девичей чести, страшилок и пугалок. Свобода – не только от вечного занудства, называемого воспитанием, а от всего. Во всем! В одежде, музыкальных пристрастиях, прическе, выборе друзей… Во времени, наконец! Никаких ограничений, вроде «домой ровно в девять, и ни минутой позже». Или: «С кем ты идешь, из какой она семьи?», «А мальчики, там будут мальчики?».

Этот контроль и недоверие вызывали только одно – стойкую злость. Хотелось закричать: «Вы что, меня не знаете? Не знаете, как я учусь, не знаете о моих победах? Не в курсе, что я в городской команде по волейболу? Не знаете моих подруг наперечет?» Впрочем, какие там подруги, настоящих подруг у Алоны не было. Да и чем с верной подругой делиться? Делиться было нечем, только обидами на родителей. Кому это интересно?

Была сестра – она же, наверное, и подруга. Но и сестра посмеивалась над Алоной: говорила, что ее сломали, а вот она, Дана, хотя бы сопротивляется. Только сопротивление заключалось в том, что короткую юбку она запихивала в сумку, а переодевалась в подъезде. Там же и красилась. И так же боялась отца.

– Интересно, какая она, эта Москва? – тихо спросила Луция. – Говорят, огромная – с одного конца до другого пару часов, представляешь? А я, кроме Крумлова и Братиславы, нигде не была. В самом детстве нас возили в Прагу, на экскурсию, но я тогда заболела и мне было не до красот. Спала все время, даже из автобуса не выходила. Потом еще на какой-то курорт возили: озеро, деревянный дом, неудобные кровати, куча москитов. Мы ходили покусанные и расчесанные до крови, то еще удовольствие… А нескольким нашим повезло, их отправили в «Артек»! Знаешь, что такое «Артек»?

Алона мотнула головой:

– Кажется, слышала, но не помню.

Луция небрежно махнула рукой, типа, эх ты.

– «Артек» – это лагерь на берегу моря! Огромный лагерь на тысячи человек! В основном, конечно, советские, но много и иностранцев. Отбирают по успехам и немножко из сирот, но тоже отличников. Как понимаешь, я не попала, – засмеялась она. – Но ребята рассказывали такое!

И Луция сделала большие глаза.

– Какое? – заинтересовалась Алона. – Что-то страшное?

– Дурочка ты, – вздохнула соседка. – При чем тут страшное? Прекрасное, а не страшное! Песни под гитару, концерты, народные танцы в костюмах… Костер по ночам, а вокруг костра – огромного, до неба! – все собираются и разговаривают, поют, танцуют… Но самое главное – море! Прикинь, они купались в море! И ракушек набрали, потом нам раздавали. Я в своей ракушке иглой сделала маленькую дырочку и носила на веревочке, представляешь?

Алона кивнула. Ракушка на веревке, бедная Луцка. А ей на четырнадцатилетние родители подарили золотые сережки и тоненькую цепочку с буковкой «А» – первой буквой ее имени. А в пятнадцать – настоящие взрослые японские часы. А в шестнадцать… В шестнадцать они поехали на неделю в Париж – вот такой был подарок. Но об этом она, разумеется, умолчала.

– Перед моим отъездом братец явился. Старший, Вроцик. Всем же сообщили, что я еду в Москву! Вот он и сообразил, что мне денег дадут. И тут же явился, гад. Идет, шатается, вот-вот рухнет. Морда синяя, под глазом фингал. Брюки драные, на ногах резиновые шлепанцы… Короче, стыдоба. Стоит и ноет: есть, типа, нечего, голодаем, пожалей. Пить – есть на что, а есть – нет! А у него, между прочим, двое детей. Канючит, ноет, противно… А я понимаю, что деньги-то мои не на детей пойдут, а на пьянку! Ну и послала его подальше. А перед этим сказала: отдай детей в интернат, придурок. Там они голодать не будут. А он – нет, никогда, я не сволочь какая-то! Ну и поковылял обратно. Все они, эти родственнички, позор мой и страх…

Алона молчала.

– А знаешь, какая у меня мечта? – вдруг оживилась Луция. – Выучиться и остаться в Москве! Найти там хорошего парня, например режиссера, выйти за него замуж и остаться! На черта мне возвращаться? Ничего у меня там нет, даже угла своего, да и подальше от этих родственничков, правильно?

Алона кивнула:

– Конечно, правильно. И дай бог, чтобы все сложилось!

– Но еще надо поступить, сдать два экзамена. У нас, иностранцев, другая программа. Потом получить комнату в общежитии – и обязательно заработать стипендию! Ну здесь уж я постараюсь, не сомневайся! Без стипендии мне не выжить…

Алоне, между прочим, тоже нужна стипендия: папа сказал, что без стипендии никакой помощи, мол, пойдешь побираться, в России нищих любят, всегда подадут. Мама тогда глянула на него и покачала головой, типа, думай, что говоришь! А дурочка Данка расхохоталась: «Алонка просит милостыню! Вот это картина!»

Да нет, за стипендию она не волновалась, стипендия у нее будет, должна быть. Недаром она, Алона Ковачова, лучшая по химии и физике во всей округе. Ведь не зря именно ей предложили поехать в серьезный вуз в Москве. Хотя брали ее и в Прагу, и в Братиславу – да в любой институт, где профилирующими были физика и химия. Только, к несчастью, папе пришла в голову мысль отправить ее в Москву. И кто его надоумил?

– Химия и физика? – скорчилась Луция. – Ой, хуже и страшнее нет ничего! Я в них вообще ни гу-гу! Хоть сто раз мне объясняй, все равно мимо! Да и математика тоже, – призналась она.

– Ну ты же гуманитарий, – утешила ее Алона. – У тебя другой склад ума.

– Да нет у меня никакого ума! – засмеялась Луцка. – И нет никакого склада! Просто кривляться умею, притворяться: жизнь научила. Ну и пою неплохо. На конкурсе один раз первое место взяла, – смутилась она. – И два – второе.

И через минуту добавила:

– И четыре раза третье!

Луция закатилась от смеха, но тут же посерьезнела.

– Хочешь, спою тебе свою песню? Или не свою, какую-нибудь известную. Ты кого любишь?

Алона смущенно пожала плечами. Кого она любит? Да тех, кто выступает по радио и телевидению: Карела Готта, Ивету Бартошову, Гану Загорову, Гелену Вондрачкову, Петера Надя с его группой.

Она несмело принялась перечислять.

– С тобой все ясно, – вздохнула Луция. – А группу «Фламинго» слышала? А Алеша Брихту? А Далибора Янду?

Алона покачала головой. Ей стало стыдно.

– Ну тогда слушай! – обрадовалась Луция и достала из чехла гитару.

Минут пять она настраивала ее, припадала ухом, кривилась, мотала головой, потом лицо ее посветлело, разгладилось, она кашлянула и провела пальцами по струнам.

А дальше она запела.

Такого хрустального – негромкого, но при этом звонкого – голоса Алоне слышать не доводилось. Луция пела о несчастной девушке, оставленной парнем. Слова песни были несложными, если не сказать примитивными, высокой поэзией там и не пахло, но это было трогательно и, главное, достоверно. Перед глазами на морском утесе стояла брошенная девушка – с длинными темными волосами, серыми, как у косули, глазами, глядящая вперед. Перед ней расстилалось серое Балтийское море, на которое было холодно и страшно смотреть.

Неожиданно песня оборвалась.

Алона вздрогнула и хрипло спросила:

– Она… Бросилась с утеса, прыгнула?

Луция пожала плечом:

– Не знаю. Каждый додумает сам. Может, дойдет до нее, что парень этот козел и топиться из-за него большая глупость? – рассмеялась она.

Улыбнулась и Алона, хотя губы слушались плохо.

После минутного перерыва Луция запела следующую песню.

Это была совсем другая песня: не жалостливая, а резкая, отчаянная, призывающая к свободе. Песня о Яне Палахе и Рышарде Сивеце, которые совершили самосожжение.

Алона испуганно вздрогнула и посмотрела на дверь.

«Сейчас нас услышат и… Прощай, Москва, прощай, институт».

Слава богу, песня закончилась, и Алона выдохнула.

Луция с интересом смотрела на соседку.

– Понравилось?

– Да, – замялась Алона, – но все-таки я больше люблю что-то лирическое, ну ты поняла…

Луция усмехнулась и запела Yesterday группы «Битлз».

Эту песню Алона знала и принялась подпевать.

В дверь постучали, и Алона вздрогнула.

На пороге стояла немолодая проводница с нахмуренными бровями.

– Девочки! Время послеобеденное, люди отдыхают. А вы тут концерт устроили! Пойте после пяти вечера, когда буду разносить чай, договорились? – И она улыбнулась. – А поете вы хорошо, душевно!

И закрыла дверь.

Луция пела не просто «хорошо, душевно». Луция пела… божественно. Алона, не понимающая в музыке, прекрасно это почувствовала. Ее случайно-неслучайная соседка, смешная детдомовская Луцка, была настоящим талантом.

«Хорошо бы ей повезло, – подумала Алона. – Хватит с нее горя и неприятностей. И хорошо бы, если бы исполнились ее мечты, хотя бы некоторые…»

Спать легли притихшие, встревоженные. Назавтра была Москва. Что она принесет таким разным девочкам, какие сюрпризы приготовит? Примет ли их этот большой, незнакомый и пока непонятный город? Чужой город, с другими правилами, привычками, запахами…

Как ни странно, Алона уснула тут же. А у Луции со сном всегда был полный порядок: только валилась на узкую интернатскую койку – и моментально уплывала в неизвестные дали. А иногда эти самые дали были такими прекрасными, что просыпаться не хотелось…

И главное – они разительно отличались от привычной жизни.

3

Утром выпили кофе, съели пачку печенья, принесенную проводницей, оделись, причесались и замерли у окна.

За окном проплыли какие-то склады промзоны, потом начался пригород. Обычные малоприглядные пяти- и девятиэтажные дома, магазинчики. Работала техника, копошился рабочий люд: торопящиеся в детсады мамы с малышами, спешащие к автобусным остановкам мужчины и женщины. Обычная городская жизнь.

Поезд шел медленно, как будто устал.

По вагону прошлась проводница. Теперь и она была тщательно причесана и накрашена: синие ресницы, перламутрово-розовые губы. Проводница заглядывала в открытые двери купе и кивала, мол, готовы – молодцы! Затем барабанила в последнее купе, в котором, видимо, никак не могли прийти в себя после бурно проведенного вечера.

– Как русские – всегда пьянка! – негромко возмущалась проводница. – Никогда не добудишься!

– Ага, – усмехнулась Луция. – А как чехи – так сплошное общество трезвости!

И девочки рассмеялись. Уж пить-то чехи умели, что говорить.

И вот давно тормозивший состав наконец дернулся, вздрогнул и остановился на перроне.

– Тебя встречают? – тревожно спросила Луция и быстро добавила: – Меня нет.

– И меня нет, – вздохнула Алона. – Но у меня есть адрес папиных знакомых. Придется ехать туда… А неохота, я их не знаю.

– Так езжай сразу в институт! Вернее, в общежитие! Места для нас приготовлены, мы почти приняты, зачем тебе к каким-то незнакомым людям?

Алона задумалась. А ведь Луцка права! Что городить, терять время, беспокоить людей? Место в общежитии есть, даже номер комнаты сообщили. Надо приехать, принять душ, разложить вещи, обустроиться, перекусить, сходить в деканат, а к вечеру она позвонит этим самым знакомым и скажет, что у нее все нормально. Молодец Луцка, спасибо, что подсказала! Это все папины выдумки, а надо привыкать жить без опеки сразу, с первого дня. А ведь она бы поехала! И в голову бы не пришло сделать то, что предложила Луция! Послушная девочка, смиренная дочь… Даже здесь, в другой стране, за тысячи километров, родители продолжали ее контролировать.

Москва огорошила. Алона и Луция стояли на вокзальной площади растерянные и потерянные, как жители деревенской глубинки, впервые попавшие в крупный город. Нет, не крупный – огромный! Широченные улицы, по которым неслись разноцветные машины и торопливые люди, не замечавшие, казалось, ничего вокруг… Высокие, солидные, монументальные дома с глубокими арками, и – вывески, вывески, вывески…

«Гастроном», «Почта», «Булочная-кондитерская», «Рыбный», «Кулинария», «Детская одежда», «Спортивный инвентарь», «Ресторан», «Кафе», «Кинотеатр». На первом этаже почти каждого дома – кафе, магазин, банк или кинотеатр.

– Ничего себе, – повторяла обалдевшая Луция. – И как нам во всем разобраться? Мы же тут потеряемся, Алонка! А как тут не потеряться? Где метро, и как там, в этом метро?

Оказывается, и она, бойкая Луцка, бывает растерянной.

– А поехали на такси! – с деланым задором сказала Алона. – Деньги у меня есть, не волнуйся. Адреса есть – сначала тебя завезем, а потом меня. Заодно и Москву посмотрим, мы же с тобой немного туристы?

За свободным такси отстояли минут сорок.

Протянули таксисту бумажки с адресами. Он громко вздохнул:

– Ох, девочки! Это ж в разных концах! Одно на Ленинском, на Бутлерова, – это юго-запад, а второе около ВДНХ – север, понимаете?

И он обернулся назад, где застыли окончательно раздавленные «туристки».

– Ну, что сникли? – снова вздохнул он. – Впервые в столице?

Девочки дружно кивнули.

– А денег-то хватит?

Алона открыла сумку и достала кошелек с пачкой обменянных в банке купюр: красных десятирублевых, сиреневых двадцатирублевых и нескольких зеленых – номиналом в пятьдесят рублей.

– Понял, хватит, – испуганно оглядевшись, быстро кивнул шофер и добавил: – Ехать будем долго, зато Москву посмотрите. Вы откуда? Из Прибалтики? Вильнюс, Таллин? В Таллине я был, служил там. Классный город! А какие товары!

– Мы из Чехословакии, – тихо сказала Алона. – Приехали в Москву учиться. Я – в институт Губкина, а она, – кивнула на Луцку Алона, – в институт театра.

– А-а-а! – удивленно протянул водитель. – Молодцы, девчонки! А моя балда учиться не захотела. Замуж захотела. Вот и вышла сразу после школы. И через год родила. А муженька в армию загребли, а из армии он не вернулся.

Алона ахнула:

– Как не вернулся? С ним что-то случилось?

Шофер молча кивнул:

– Случилось. То, что в армии случается. В гробу его привезли, в цинковом. А эта осталась вдовой в девятнадцать. Да еще с малым на руках.

Шофер от отчаяния крякнул и нажал на газ.

– И как она? – спросила Алона. – Извините, я задаю бестактные вопросы…

– Как? Да нормально. Внука на нас повесила. Жена с работы ушла, ро́стит его. Я вкалываю. А дочка жизнь молодую устраивает. Пока что-то не устроила. А слушала бы родителей – окончила бы техникум или какое училище, получила профессию, погуляла бы, а уж потом, лет в двадцать, можно и замуж… Правильно?

Алона задумалась.

– Да рано в двадцать. Это почти то же самое.

Вступила Луция, до того молчавшая и неотрывно смотревшая в окно:

– Зачем вообще замуж, что там хорошего? Одной точно лучше.

– Эх, девонька… – вздохнул шофер. – Это как сказать. Вот я со своей… Ой, вон, глядите! Направо, направо! Знаете, что это? Поэт наш великий, Александр Сергеевич Пушкин, слыхали? То-то! Ну, молодежь, как вам столица?

Девочки с восторгом загомонили.

– То-то же! – довольно сказал шофер. – Лучший город земли! А вы не пугайтесь: привыкнете! Привыкнете и полюбите, это я вам обещаю! В этот город нельзя не влюбиться. Я сам из приезжих. Правда, приехал давно, в пятидесятые, после смерти усатого. Другая она тогда была, Москва. Свободная, просторная, люди лбами не сталкивались, плечами друг друга не задевали. Машин было мало, наперечет. Воздух был чистый. Нет, ей-богу! Липы везде, ясени, тополя… А сирени сколько! Море сирени. Акация, черемуха! Ну и потянулись людишки. Заводов понастроили, фабрик. Моя на парфюмерной работала, духами пахла. Не знаете, что такое парфюмерная? А где пудру разную делают, ну, поняли? А по-русски вы хорошо говорите, в школе учили? И правильно, великий язык! И, вишь, пригодился!

Шофер засмеялся и вздохнул:

– Одно плохо: далеко вы друг от друга, в разных концах. Ну, ничего, в центре встречаться будете, посередине, чтоб никому не обидно, правильно? А центр у нас… – Он на секунду зажмурил глаза. – Центр вселенной! Не верите? Потом убедитесь! Красная площадь, Царь-колокол, Царь-пушка! А Оружейная палата? А Алмазный фонд, а Грановитая? Дух замирает – какие богатства в нашей стране! А музеев сколько, а театров? – Он покачал головой. – Да где еще такое есть? Говорю вам: влюбитесь – и уезжать откажетесь, вот увидите! Вспомните еще дядю Мишу!

– А в магазинах как? – с ехидцей спросила Алона.

Детдомовку Луцию это не очень интересовало.

– В магазинах? – переспросил дядя Миша. – Как, как… Хреновато!

Он рассмеялся.

– По-чесноку говорю: хреновато. С колбасой плохо, с мясом. С сыром не лучше. За всем очереди, это да. Но голодных нет, да и участки дачные для чего даны? А чтоб ро́стить, правильно? Мы со своей ростим, а потом закатываем. Огурцы, помидоры, ягоды всякие… Все, что растет! Так и живем, на природных, так сказать, богатствах родных просторов!

Дядя Миша бросил взгляд в зеркало и примолк: девчонки дремали. Вернее, дремала тощенькая рыжуха, смешная и пестрая. А высокая, дородная и красивая, держалась, но и ее глаза тоже были полузакрыты.

«Воспитанная, – подумал дядя Миша. – Силится, чтоб не уснуть: у нас же диалог…»

Он замолчал, приглушил радио и стал ехать плавнее. Пусть, мол, девчонки поспят, с поезда ведь.

«Хорошие девки, – думал дядя Миша. – Неглупые. За сто верст едут, чтоб образование получить. А моя – дура, тьфу! Все под боком, мамка, папка, а она…Тьфу, непутевая!»

Стало обидно.

Девчонки еще спали, когда дядя Миша затормозил у общаги на Бориса Галушкина возле ВДНХ.

«На выставку сходят, увидят, что да как в Стране Советов, – мелькнуло у него. – Эх, молодость! Пролетает, как…»

Слова не подобрал, ну и черт с ним. Просто любил он этот город и эту страну. Любил и гордился.

«Не за колбасу ж любят отечество, правильно? А за…»

– Приехали? – сбил его с мысли сонный голос смешной рыжухи.

– Станция Березай, кому надо – вылезай! – пошутил дядя Миша.

– Какая станция? – нахмурилась рыжая. – Мне такую не надо!

– Эх, иностраночки… Не понимаете нашего народного творчества! – вздохнул дядя Миша и подбодрил: – Твоя улица, не робей! Читай, – кивнул он на угол дома. – Вишь, что написано? Улица Бориса Галушкина! Ну, разглядела?

Читала по-русски Луция не очень, да и говорила куда хуже Алоны.

«Ну, ничего, подтянется, куда денется…»

– Алонка, – Луция потрясла подругу за плечо. – А я приехала…

Голос дрожал. Смелая-смелая, а страшно… С Алоной было спокойнее. Да и привыкла она к ней. Детдомовские привыкают быстро, а прикипают, глупенькие, еще быстрее.

Алона проснулась, огляделась, охнула и выбралась из машины.

– Я тебя провожу, – твердо сказала она. – Провожу и устрою, а потом спокойно уеду. Да, и самое главное – телефон! Мне надо знать твой телефон! Ну не твой, общежития!

Луция кивнула. Губы ее дрожали, хотелось расплакаться. А это бывало нечасто…

«А она, эта избалованная домашняя девочка, – подумала Луцка, – сильнее меня».

И они вошли в здание.

4

Общежитие Керосинки, как называли институт нефти, оказалось старым и довольно обшарпанным, хотя сам дом солидным – с высокими потолками, большими окнами и приличными комнатами.

Алоне дали ключи от комнаты улучшенной, для иностранцев. Правда, иностранного студента селили со студентом местным, то есть советским, – так сказать, для укрепления дружбы братских народов и быстрого проникновения в суть и особенности русского языка, – то есть с носителем этого самого языка.

Улучшенная комната располагалась в конце коридора: вблизи туалета, душевых и подальше от кухни, с которой разносились разнообразные запахи. К тому же комната была угловой, а значит, соседи – одни, через стенку.

В комнате стояли две кровати – с одеялами в крупную красную клетку и стопками белья. Справа от двери был одежный шкаф. У окна – облезлый стол, шаткий стул и настольная лампа.

На окне криво висели давно не стиранные, кое-где прожженные шторы. Свежеокрашенный подоконник пыталась украсить стеклянная ваза с грязно-желтым ободком засохшей воды. На левой стене висело мутное, без рамы, зеркало, под ним – деревянная табуретка с забытой расческой.

На полу елочкой лежал паркет: крупный, настоящего дерева, но неухоженный и потертый.

– Выбирай! – кивнув на кровати, сказала суровая комендантша. – По мне так лучше левую, угловую: не будешь слушать соседей.

Алона покорно кивнула и шагнула к левой кровати.

– Вещи разберешь – чемодан приноси мне, уберу в кладовую. Хотя… – Тетка с сомнением покачала головой. – Сопрут, больно хороший! Лучше засунь под кровать!

«Что такое “сопрут”?» – не все поняла Алона, но снова кивнула.

– А холодильник? Он у вас есть? – спросила она.

– Есть, как не быть, – тяжело вздохнула комендантша. – На кухне. Но засранный, предупреждаю! Что они, моют его? Засирают только, а помыть некому!

И тетка махнула рукой.

– А ты что, продукты привезла? – И тут же, настороженно: – Как у вас там с продуктами?

– Нормально, – ответила Алона. – Нет, продукты все съели в дороге. Так, конфеты, печенье… По мелочи мама положила. Но им холодильник не нужен.

– Не нужен, – задумчиво повторила комендантша и оглядела новую абитуриентку с головы до ног. – Да и вряд ли ты будешь готовить. В столовку будешь ходить. Да и в очередях стоять не станешь, верно? Зачем тебе холодильник?

Алона растерянно кивнула.

– Душ неплохой, чиненный, – продолжала комендантша. – Туалет так себе, но привыкнешь, куда деваться.

– А кто у меня в соседках, вы знаете? – спросила Алона.

Комендантша кивнула.

– Тоже мне секрет. Маринка Антипова со второго курса, заедет сегодня. Шустрая девка, ловкая, тебе поможет. Но проходимка! Без мыла залезет!

Последние предложения Алона не поняла. Куда залезет? В душ? А почему без мыла? Грязнуля, что ли? И что такое «проходимка» Алона не знала, но это можно было посмотреть в словаре.

– Устраивайся и отдыхай! – сказала комендантша. – Чего надо – обращайся, Таисия Гавриловна я. Слушай…

И, понизив голос до шепота, как будто их мог кто-то услышать, Таисия Гавриловна наклонилась:

– У меня дочка – твоя ровесница, Нинка. На повара учится. Ну, в общем, если чего там… Ну, поняла?

Алона растерянно хлопала глазами: что поняла и при чем тут дочка, если она учится на повара?

Таисия Гавриловна оглянулась на дверь.

– Если чего… не нужно… Джинсы там, или кофта, или белье – ну и все остальное, поняла? Или деньги нужны – дуй ко мне! Только по-тихому, поняла? Чтоб никто! Я все возьму! И не обману! У нас же со шмотками плохо, – грустно вздохнула она, – а девке одеться-то надо! Ну, чтоб выглядеть поприличнее, врубилась?

Алона не врубилась. Ни про джинсы, ни про все остальное, ни про по-тихому. Сразу не поняла. Потом-то дошло, сообразила – вспомнила, что легкая промышленность в СССР так себе, тяжелая – да: военная, нефтяная, газовая, и золотодобыча на уровне, и меховая отрасль… А вот легкая – нет, это им говорили в школе. И намекала комендантша на ее, Алонины, вещи.

Ничего себе! Если чего не нужно или деньги нужны… Когда поняла, кинуло в жар. Ничего себе, – прямо так, с порога! Еще не хватало торговать своими вещами! Да и нечем ей торговать: все нужное, ничего лишнего.

Но стало как-то… противно. Или так: неприятно.

Потом-то узнала, как фарцуют в общагах иностранцы – все поставлено на поток. Возят и джинсы, самый ходкий товар, и кофты, и косметику. И сигареты возят, и даже спиртное, ликеры необычные, советскому человеку незнакомые. Возят все, потому что все в дефиците.

Да и выгодно обеим сторонам: иностранные студенты зарабатывают неплохие деньги, а покупатели, профессиональные фарцовщики-перекупщики и обычный люд, покупающий вещи для себя, тоже не внакладе.

Иногда иностранцы снимали вещи с себя: ношеное, но импортное, заграничное, – поэтому все равно ценное.

Знали наперечет и тех, кто занимался этим профессионально, с размахом. Знали и покупатели, и органы. Договаривались с последними, но были и показательные дела: то есть иностранных фарцовщиков выгоняли из вузов и страны, но было это крайне редко, так как невыгодно.

Алона почувствовала, что очень устала. Вроде и подремала в такси, и устать было не с чего, а силы покинули – и она, не раздеваясь, упала на незастеленную кровать и тут же уснула.

Проснулась Алона от громкого стука двери и громкого же смеха:

– Ну ничего себе! Дрыхнет среди бела дня, без всякого зазрения совести!

Алона испуганно подскочила, села на кровати, потерла глаза и увидела перед собой высокую худую девицу с длинными волосами – гладкими, блестящими, белыми – и яркими зелеными глазами.

– Ну, привет! – рассмеялась девица. – Проснулась, спящая красавица? Я – Марина, твоя соседка.

Алона старательно улыбнулась и протянула руку.

– Очень приятно, Алона Ковачова!

Марина изумленно приподняла брови и почему-то вздохнула.

– У нас, Алона Ковачова, женщина женщине руку не пожимает, поняла? Руки пожимают мужчины. А женщины называют свое имя – заметь, имя! – без всякой фамилии…

Алона смущенно кивнула и быстро убрала протянутую руку.

– В общем, учить тебя и учить, – усмехнулась Марина. – Ну ничего, справимся! Ты вроде из понятливых.

У ног соседки стоял старый потрепанный чемодан, и Алона поняла, что имела в виду комендантша.

– Ну что? – спросила Марина, оглядев комнату. – Вполне прилично! Ага?

Алона не очень поняла, но на всякий случай кивнула.

– Так, моем пол и все остальное. Срываем, – Марина кивнула на окно, – эти сраные занавески, выбрасываем весь хлам, а потом разбираем чемоданы! Согласна?

Алона закивала:

– Да-да!

– Кстати, а ты жрать хочешь? Ну, в смысле, есть? – Марина поняла, что слово «жрать» иностранке может быть незнакомо.

– Да, – растерянно проговорила Алона. – Можно кофе и какой-нибудь сэндвич.

– Сэндвич! – передразнила ее Марина. – Забудь! Бу-тер-брод, поняла? А то будешь смешить народ, сказала тоже… Сэндвич – он же бутер – не обещаю, но сыр в холодильнике, кажется, есть. Если его, конечно, не сперли. А вот кофе – увы, закончился. Растворимый у нас дефицит, да и молотый тоже… А в столовке не кофе, а кошачья моча.

Сообразив, что такое «кошачья моча», Алона поморщилась и рассмеялась. А эта Марина шутница! Что ж, неплохо, сама она точно не из шутниц.

Через десять минут Марина притащила ведро, огромный металлический таз (Алона таких и не видела) и кучу тряпок.

Набрали воду и начали. Самым трудным было большое, высокое – под потолок – окно и его старые деревянные двойные рамы: с трудом открывающиеся, рассохшиеся, скрипучие.

– Хорошо, что мы с тобой не дюймовочки, – смеялась Марина, – а две коломенские версты!

– А что это? – по ходу дела спрашивала Алона.

– Дылды, вот что.

Разумеется, последовал вопрос о дылдах.

Окно, подоконник, шкаф, зеркало, пол… Выкинули старые грязные занавески, отмыли вазу.

– Пригодится, – сказала Марина. – Вдруг подарят цветы?

«Кто?» – подумала Алона, но вслух не сказала. Вдруг Марина догадается, что у соседки еще не было парня. У самой наверняка ухажеров – как перьев в подушке! Так говорила бабуля, и Алона грустно вздохнула.

После уборки (во время которой раз пять заглянула Гавриловна – как ее, явно по-дружески, называла Марина) плюхнулись на кровать. Красные, потные, уставшие, но очень довольные.

Марина улыбнулась:

– Не грусти. Купим шторы, поставим в вазу цветы, скатерть купим, – а что, слабо? И покрывала, обязательно покрывала! Застелем кровати – и будет у нас красота! Вот увидишь! Хотя… – она вздохнула. – Я понимаю, ты-то жила в других условиях… Но, мать, привыкай! Такая вот социалистическая реальность! Сплошной дефицит… Зато – Москва, институт! Театры, концерты! Ты любишь театры?

Алона радостно закивала.

– Ну вот, – почему-то грустно протянула Марина, – и я люблю. Достать бы билеты…

Сходили в душ.

Да уж, еще одно сильное впечатление… Алона вспомнила их с Данкой ванную – в розовой плитке, с зеркалом в золотистом ободе, с ковриком возле унитаза – и снова захотелось заплакать.

Переодевшись, решили перекусить. Марина обрадовалась половине банки растворимого кофе, оставшейся у Алоны, а еще больше – печенью и конфетам от заботливой мамы.

По коробке печенья и конфет Марина отложила в сторону – Гавриловне.

– Она так в руки и смотрит. Но и без нее мы никак, – объяснила Марина. – Гавриловна тут царь, бог и воинский начальник, с ней надо дружить и потихоньку подкармливать, поняла?

Алона поняла не очень, но на всякий случай закивала:

– Да-да, конечно! Она еще… – Алона замялась. – Про какие-то вещи говорила – для дочки, ну, продать… Но у меня лишнего нет, только все самое необходимое!

– Для ее дочки? – расхохоталась Марина. – Ты б ее видела! Маленькая и жирная, чистая бочка! Нет, дорогая, никаких дочек! И, если уж тебе что-то не очень, – то вот она я! Худая и длинная, мне-то с тебя в самый раз! Хотя ты, Алена, меня покрупнее.

«Алена».

Именно Марина впервые назвала ее Аленой. А потом уже все остальные. Даже свои, чехи. Так и повелось.

На кофе позвали и Гавриловну.

– Нам холодильник нужен, – намекнула Марина.

Алона кивнула, уловив связь между Гавриловной и холодильником…

Гавриловна пила кофе с «прихлебом» («А потому что вкусно!»). Хрупала печеньем и конфетами. И все удивлялась чистоте и порядку, наведенному девушками. А уж когда вручили сладости – захлебнулась от счастья.

– Господи, обычные печенье и конфеты, – удивилась Алона. – Ничего особенного.

– Да, наши не хуже, а может, и лучше, – согласилась Марина. – Только поди их достань! И у этих упаковка красивая, заграничная, а на яркое наши – как сороки…

За эти скромные дары к вечеру у них появился маленький холодильник – пусть без морозилки, да и зачем она им!

И еще коврик, потертый и страшноватый. Даже не чистили, сразу убрали, зачем эта гадость?

– Держись Маринки! – на прощанье шепнула Гавриловна. – С ней не пропадешь!

Это Алона уже поняла. И еще, всего за один день узнала много новых слов. Да уж, носители языка, не поспоришь…

5

Ну и зажили дружно. Конечно, верховодила Марина – оно и понятно, местная. Ловкая и практичная.

Да и Алону-Алену это устраивало: лидером она не была.

Марина приехала из Сибири, маленького городка Алзамай.

– Медвежий угол, – вздыхала Марина. – Делать там нечего.

Что такое «медвежий угол», Алена не очень поняла. Неужто по улицам ходят медведи?

– Ага, – рассмеялась Марина, – и по Москве ходят, не видела?

А потом добавила:

– Вообще-то могут забрести, было такое…

В Алзамае у Марины оставалась семья – мать, бабушка и две младших сестры.

– А папа? – спросила Алена.

– Отродясь не было! – усмехнулась Марина. – Я, Аленка, от проезжего молодца! Ну, врубилась?

На всякий случай Алена кивнула.

Не врубилась, но догадалась: от случайного мужчины, значит.

Про сестер не спросила, неловко. Раз нет у девочек отца – значит, тоже от случайной истории. А может, и историй…

Марина показала блеклые черно-белые фотографии. Мать – маленькая, кургузая, с широким скуластым лицом: ничего общего с красавицей-дочкой. И сестры в мать, на Марину непохожие.

– Кто мой папаша – точно не знаю, но бабка как-то проговорилась, что мать познакомилась с ним в Нижнеудинске. Вроде как командированный. Связь была короткой, и вскоре красавец-литовец из Сибири уехал… Повезло мне, да? Видно, в папашу пошла…

– И больше ничего про него не знаешь? – осторожно спросила Алена.

– Откуда? – мотнула головой Марина. – Мать молчит как рыба. Бабка тоже… Да и мать, думаю, сама про него ничего не знает. Она тогда в Нижнеудинске в гостинице уборщицей работала – ну, видимо, и переспали. Может, раз, а может, пару, она и залетела…

Марина помолчала, размышляя.

– Почему решила рожать? Время пришло, двадцать пять ей было, по-нашему – перестарок. А этот литовец наверняка ничего и не знает, давно забыл девушку из Нижнеудинска… Вот такие дела.

Алена слушала затаив дыхание.

– Мать даже имени его не помнит, у нее память плохая. А бабка, возможно, что-то путает: может, он латыш, а не литовец, – да и какая разница? Мамке спасибо, что родила, не вытравила. А прибалту – за гены спасибо, к нему точно никаких претензий!

У Марины была мечта – остаться в Москве. Доучиться, устроиться на хорошую работу, в институт или даже в министерство… И выйти замуж за москвича: солидного, не сопливого, при должности, с квартирой и машиной. Она была уверена, что все получится. Во всяком случае, возвращаться в «медвежий угол» Марина точно не собиралась.

Алена сдала единственный экзамен, даже не экзамен, а собеседование.

Преподаватели были дружелюбны и улыбчивы, девушка произвела на них прекрасное впечатление. Да и аттестат ее, и грамоты с олимпиад внушали уважение. Новоявленной студентке Ковачовой пожелали успешной учебы и обретения новых друзей.

Теперь Алона вполне официально числилась студенткой первого курса Института нефти и газа имени Губкина.

До начала занятий оставались считаные дни: последние свободные деньки, полные счастливых впечатлений.

По вечерам девушки гуляли по Москве, и Марина, словно завзятая москвичка, щедро делилась с подругой знаниями о городе.

Иногда заходили в кафе, ели мороженое и пили кофе, ловя на себе мужские взгляды. Конечно, больше смотрели на красотку Марину, да и слава богу: от повышенного внимания Алена смущалась.

Но кавалеров Марина решительно отвергала:

– Зачем нам нищие студенты, какой от них прок? Падать – так с высокого коня!

Ни с какого коня – ни с высокого, ни с низкого – Алена падать не собиралась: она собиралась учиться. Да и Марина не спешила заводить знакомства. Успеется.

Познакомилась Алена и с земляками – вошла в чешское землячество. Раз в месяц ребята из Чехословакии собирались в свободной аудитории и болтали, делились новостями, девочки приносили национальную выпечку. Пили чай и украдкой – вино. Все скучали по дому.

Звонила Алена и Луции, но застать ее было сложно.

«Интересно, где она прохлаждается, все ли у нее в порядке?» – беспокоилась Алена.

Решила, что съездит на ВДНХ и оставит на вахте письмо.

Но все откладывала… Да так и не собралась.

* * *

Родителям Алена звонила раз в неделю.

Рассказывала, что все хорошо: город прекрасный, народ замечательный, учеба интересная. И язык улучшается, и комната – большая, светлая, с удобной кроватью, а уж как повезло с соседкой, нечего и говорить!

На вопрос, где питается, Алена отвечала, что в столовке, при общежитии. Мама почему-то вздыхала.

В столовку и правда иногда ходили, Алена не врала. Но все-таки предпочитала питаться дома, у себя в комнате, всухомятку, – страстно полюбив плавленые сырки «Дружба» и бородинский хлеб. Еще ей нравилась докторская колбаса, но за ней надо было отстоять приличную очередь.

Запахи в столовке были не ахти: всегда пахло вареной капустой и горелым молоком.

– Что морщишься? – злилась Марина. – Подумаешь, цаца! Все очень даже неплохо. Уж лучше, чем твои плавленые сырки! Возьми вот перловый суп и голубцы, ей-богу, вкусно!

Алена брала, пробовала, но не ела. Марина подвигала Аленину порцию к себе.

– Какие мы нежные и избалованные! – фыркала она. – Как же, мы ж – иностранцы!

И презрительно хмыкала.

– Иностранцы-засранцы. Привыкай, иностранка, к нашей суровой действительности! А то заработаешь гастрит от своей сухомятки, помяни мое слово!

Марина была права, но… Есть перловый суп!.. Нет, спасибо.

Зато недалеко от института была замечательная шашлычная – стекляшка, как называли ее студенты. И, кроме шашлыка, который Алене очень нравился, там были замечательные чебуреки: большущие, сочные – съешь такой чебурек, и полдня сыт. И цены там были нормальные, не кусачие. Правда, тем, кто жил на стипуху (так называли стипендию), шашлык был не по карману.

Стипуха была небольшая.

– Слезы, – говорила Марина, – не выживешь.

Да и как выжить? Молодым многого хочется и многое нужно, особенно есть: растущие организмы. А белье, а косметика, а колготки? В магазинах было не достать, приходилось переплачивать спекулянтам. Те терлись на улице и стреляли перепуганными глазами. Товар свой показывали осторожно, из-под полы, или на минуту открывая большую хозяйственную сумку. И если клиент, он же покупатель, готов был «нарушить закон СССР и вступить в заговор с перекупщиком», гуськом уходили в подъезд или в соседний двор, а то и просто в арку, коих на Ленинском в каждом доме было полно.

Пару раз Алена и Марина сходили на спектакль. Правда, непопулярный, как сказала Марина, – в Театр Гоголя, да один раз в Театр Пушкина. Обеим понравилось, хотя пьесы были так себе, скучноваты, если по правде… Но на самые клевые спектакли в самые клевые театры – такие, как «Ленком» или «Таганка», «Современник» или Большой, – билетов было не достать. Так что довольствовались тем, что давали в билетном киоске.

– Эх, попасть бы в «Таганку» или в «Современник», – вздыхала Марина. – Там бы ты поняла, что такое настоящий русский театр и настоящие русские актеры!

Зато в Третьяковскую галерею и в Пушкинский музей надо было просто отстоять очередь. Были билеты и в зал Чайковского, и в консерваторию.

Правда, Марина ходить на классические концерты отказывалась.

– Не, эта тягомотина не для меня, – говорила она. – Я тут же засыпаю.

И на концерты Алена ходила одна.

Очень хотелось в Большой театр, но билеты достать не удавалось.

«Ничего, все впереди, – утешала себя Алена. – В конце концов, я здесь пробуду целых пять лет!»

Конечно, очень скучала по дому, по своим, по родной Братиславе. Но и к Москве привыкала: постепенно, шаг за шагом.

– И правда, необыкновенно прекрасный город! И правда, не влюбиться невозможно!

Где еще столько архитектурных памятников, столько бульваров и парков, столько музеев, театров, концертных залов?

Через полгода уже казалось, что все тут родное, понятное, – ну или почти родное и почти понятное, – уже хорошо.

Мечтали съездить в Ленинград – Марина предлагала в начале летних каникул. Но на каникулы Алена собиралась домой. Все (или почти все) студенты-иностранцы проводили лето дома. Правда, до этого надо было еще доползти: отучиться, сдать сессии, – словом, впереди длинный учебный год. Но мечтать не возбраняется, правда?

Марина говорила, что ехать на родину, в родной Азалкай, она не собирается – еще чего! Во-первых, дорого, а во-вторых… Во-вторых – неохота. И ни по кому она не скучает: ни по матери, ни по бабке, ни по сестрам.

Алена удивлялась и не понимала. Но ничего не говорила, видя, как Марина мрачнеет, вспоминая свою малую родину.

Учиться было нетрудно, жить было прекрасно. И правду говорят: студенческие годы – самые лучшие. Что может быть лучше свободы?

Только теперь Алена поняла, о чем ей говорили: свобода от родителей – это тоже отлично. И чего, дурочка, переживала? Чего сопротивлялась? Она живет в лучшем городе на земле – и она свободна!

6

– Я не поеду! – дрожащим голосом выкрикнула она. – И не вздумай меня уговаривать! Хочешь – лети один, без меня! Я не обижусь.

Муж покачал головой:

– Какие глупости, если ты о…

Он испуганно замолчал, увидев, как побледнела Алена.

– И это решать только мне, – ответила она и вышла из комнаты.

«Сколько лет прошло, а еще болит, – горько вздыхая, подумал муж. – Наверное, нам, мужикам, не понять. И все-таки надо пробовать, уговаривать. Такая возможность, жаль, если сорвется… Но и один не поеду. Очень хочется, но нет: не поеду. Аленка этого не одобрит, что бы она ни говорила. Уж кто-кто, а я ее знаю».

Алена ненавидела этот город. Она его ненавидела – зачем ей туда возвращаться?

«Не ври! – приказала она себе. – Ты себя ненавидишь. И его. А город тут вообще ни при чем. Говорят, он стал еще красивее, еще ярче, еще прекраснее. Хотя, куда же еще?»

Ну да, может быть, может быть… Все можно украсить и преобразить – даже то, что, казалось бы, в приукрашивании не нуждается. Алена украдкой смотрела в интернете фоторепортажи и видео. Читала, что москвичи, коренные, – те самые, которых осталось немного, – недовольно ворчат. Их можно понять. Они любили другой город. Город в цветущих липах и ясенях, город, украшенный старыми мощными тополями. Алена помнила, как летал, кружил тополиный пух. Попадал в нос и в глаза, люди чихали и снова ворчали: надоел. И вот тополя срубили, а люди снова ворчат… Так устроен человек – всегда найдет повод для расстройства и недовольств.

Тополиный пух залетал и в их с Маринкой комнату. Стелился по полу, прятался в углах. И желтая липовая пыльца оседала на мебели… На их чахлой старенькой мебели общежитской комнаты…

Маринка ругалась, стирала желтые от пыльцы тряпки, два раза в день мыла полы и вытирала поверхности. Маринка была уникальной чистюлей. Алена совсем не такая. Марина сердито покрикивала на ленивую соседку, обзывала ее неряхой и тут же бралась за тряпки: мол, я – пыль, ты – пол, усекла, иностранка?

Сегодняшняя Москва была неузнаваема. Она сияла, сверкала, переливалась огнями, словно бесконечное Рождество, вечный праздник.

Но это в центре, а на окраинах все было по-прежнему, как и раньше. Те же пяти- и девятиэтажки, детские площадки – правда, теперь яркие, разноцветные, преображенные.

Появилось и множество новых высотных домов: современных, красивых (не то что раньше – сплошные типовые застройки). Застройщики демонстрировали огромные светлые кухни, окна во всю стену, роскошные санузлы с джакузи и мини-бассейнами. Интересно, откуда у людей деньги? Ах, да! Москва – город миллионеров! В ней столько богатых и успешных людей, стоит только посмотреть на машины, пролетавшие по московским улицам. А Алена помнила крохотную кухоньку в его квартире…

«И как они тут помещаются? – думала она тогда. – Как ужинают за этим крохотным полустоликом на двух табуретках?»

А прихожая? Узкая, с низко нависающим потолком, мутным немытым зеркалом и вешалкой, кособокой от тяжести курток, плащей и пальто. С небрежно разбросанной обувью: разлапистой, разношенной, потертой – мужской, его и брата, и – скромной, маленькой, женской, тоже потертой и разношенной.

– Мамкина. У нее нога – тридцать третий. Попробуй достань! – смущенно бросил он и буркнул: – Вот, размещаемся… Мы – советские люди, не иностранцы. К хорошему не привыкли, уж извини. Сначала жили в бараке, потом комнату в общаге получили… И, представь, были счастливы: тепло, не надо печку топить, да еще и вода из крана!

Вздохнув, он махнул рукой.

– В общем, когда дали эту хату, – он мотнул подбородком, – счастью не было предела. Вряд ли ты это поймешь… И плевать на маленькую кухню, на смежные комнаты. И на сортир плевать, что туда только боком. Советский человек должен довольствоваться малым, слышала? Вот мы и довольствуемся…

И вдруг, глянув на Алену, с раздражением бросил:

– Ладно, закончили. И верни на лицо нормальное выражение!

– Какое? – испуганно спросила она.

– Нормальное, – ответил он еще более раздраженно. – А не это, испуганно-обалдевшее… Так все живут, понимаешь? И даже в сто раз хуже! Ты вот была в коммуналке? Нет? Хочешь экскурсию?

Алена замотала головой.

– Ну, тогда… – он выдавил из себя кривую улыбку. – Тогда пошли в мою комнату. Если, конечно, не страшно.

Ей было страшно. Очень страшно. Она понимала, что сегодня, сейчас, это произойдет.

Странно было другое: почему она так сильно этого хочет?

* * *

Алена сидела на краю большой семейной кровати в их с мужем спальне. Недавно, два года назад, они сделали ремонт и купили новую мебель. Красивую, цвета вишневого дерева. Широченная кровать – такая огромная, что можно потеряться, как шутил муж. Большой шкаф для одежды – мощный, просторный, под самый потолок. Комод для белья, на котором стояли фарфоровые фигурки барышень с зонтиками: у блондинки – ярко-голубой, у брюнетки – малиновый. Шкатулка с Алениными украшениями – в основном подаренными к различным памятным датам заботливым и внимательным мужем.

Внутри несколько колечек с небольшими камешками: Алена, несмотря на высокий рост и красивые крупные руки, кольца любила мелкие, неброские, скромные.

Еще браслет белого золота, преподнесенный в роскошно-синем бархатном футляре, – нежный, изящный, легкого кружевного плетения. Правда, красивый браслет Алене не полюбился: надевала лишь изредка, дабы не обидеть старательного мужа. Странно, но легкий, почти невесомый браслет ей мешал, хотя даже крупные часы, похожие на мужские, она вовсе не замечала.

Ну, и несколько пар сережек – тоже довольно скромных, некрупных.

В общем, все милое сердцу, памятное, но точно не дорогое. Алена и одевалась неброско: серое, бежевое, черное, темно-зеленое. Ни розового, ни голубого, ни сиреневого, ни уж тем более красного, в ее гардеробе не было. Юбки-карандаши и узкие, по фигуре, брюки. Простые водолазки, блузки безо всяких рюшей и жабо (максимум – планка с пуговицами). И скромная с виду, но совсем не дешевая обувь. На этом Алена не экономила, обувь – удобство и комфорт.

С годами она почти не поправилась, набрала лишь мягкой, приятной глазу, женской округлости, прибавила размер в бедрах и размер в груди, прекрасно сохранив талию и длинные стройные ноги. Это в молодости она стеснялась высокого роста: не много в то время было высоких девиц, они выделялись. А сейчас рост сто семьдесят пять считался не высоким, а первым, начальным среди нормального.

И откуда взялось это высокое, длинноногое, словно специально выведенное поколение? Эх, родиться бы попозже, тогда б никаких комплексов и никакой зависти…

Тогда повезло с Мариной – тоже коломенской верстой. Вместе они смотрелись прекрасно.

– Девчонки, вы баскетболистки? – Сколько раз задавали им этот вопрос!

– Хоккеистки! – бросала находчивая Марина, оставляя в недоумении чересчур любопытных.

Он был невысоким. Если точнее – ростом с нее.

Они были вровень, глаза в глаза. Ее это совсем не смущало, а вот его, кажется, да. Но и это он тщательно скрывал. Господи, сколько же он скрывал! Человек – тайная комната. Или подвал, подземелье, склеп, пещера…

Однажды она надела туфли на небольшом каблуке. И стала выше его.

Как же он разозлился! В тот день поругались они почти сразу же. Конечно же, ссору спровоцировал он. А до нее дошло только к ночи! Как до жирафа, как и положено…

Туфли она продала – тогда уже научилась выходить из положения. И больше никаких каблуков. Только обувь на плоской подошве.

С мужем было комфортно: его метр восемьдесят семь позволял каблук любого размера. Здорово, правда?

Они прекрасно смотрелись, Алена и Матей, – высокие, спортивные, моложавые, стройные.

Все говорили: какая красивая пара! Чудесная пара! Как смотрятся! Какие красивые, успешные, – словом, кому, как не им!

Все правильно, они прекрасно смотрелись. И были чудесной красивой парой. И были успешными, тоже чистая правда.

Прекрасные должности, отличная карьера. Ну, соответственно должностям и зарплата. Они хорошо зарабатывали. Два раза в год поездки по миру, красивая квартира, загородный дом, дача, небольшой коттедж. В Смоленицах, на бабулином участке.

Бабулин домик не снесли, сохранили, а себе построили новый. Пожилые родители в Смоленицу уже не приезжали – тяжеловато, а сестра жила в Праге, но за стареньким домом Алена ухаживала, следила. Там прошло все ее детство. Там жила бабушка…

Были и две новые немецкие машины. Алена водила не так давно и вообще-то водить не любила: побаивалась. Если б была возможность, с удовольствием пренебрегла бы этим занятием.

Но надо было привезти родителям продукты, свозить их к врачам, да мало ли что! В современном мире женщина за рулем – дело привычное, рядовое, обыкновенное, не то что в Алениной молодости.

И дочка росла спокойным послушным ребенком, почти беспроблемным, почти…

Но… Вглядываясь в дочь, Алена боялась увидеть, поймать, уловить его черты… Это и было ее самым страшным кошмаром. Не дай бог!

«Господи, обереги! Помоги, Матерь Божья! Разве я не заплатила? Разве не рассчиталась?»

Кстати, внешне дочка была копией Алениной матери. Бывает, что внук или внучка похожи на бабушек или дедушек. Так вот, Элишка была точной копией бабушки: зеленоглазая, русоволосая, с легкими конопушками на вздернутом носике.

Пожалуй, излишне худая, но, как говорится, жирок нарастет. И росту не очень высокого, среднего – всего метр семьдесят. И слава богу, что не такая верста, как Алена. Как бы ужасно смотрелась девушка (а потом и женщина) с ростом под метр восемьдесят и крошечным – тридцать пятым – размером ноги!

Тридцать пятый, ага. В ту, другую, родную по крови бабушку. Но незнакомую, да и слава богу, что незнакомую: мелкую, сгорбленную, не смотрящую на собеседника. Алена помнила ее ботинки, ботиночки, тридцать третьего размера. Поди, достань такую обувь…

Как звали эту маленькую, молчаливую, странную женщину? Надежда Васильевна? Или Наталья Васильевна? Точно Алена не помнила.

7

Было бы интересно посмотреть на новую Москву. Да что там: не просто интересно, Алена думала о ней очень часто.

Хотелось войти в здание родного института, который, кстати, теперь назывался по-другому… Многое переименовали. Новая жизнь, новые названия.

Хотелось прогуляться по любимому Ленинскому проспекту, заглянуть в общежитие. Наверняка там теперь все совсем иначе – эта отрасль стала необыкновенно популярной, не то что в их времена. Нефть! Добыча, переработка, черное золото. Газ – тоже золото, еще какое золото…

А как хотелось в московские театры! Любимые «Современник», «Ленком»… А зал Чайковского и консерватория? А Пушкинский, где Алена исходила все залы и ее узнавали старушки-дежурные! Любимые залы – там, где импрессионисты: Моне и Мане, Ренуар и Пикассо, Сислей и Гоген…

Любимого общепита в те времена особо и не было. Так, несколько кафе-мороженых на улице Горького (и ее теперь нет: есть Тверская) да пара недорогих шашлычных, где студенты могли скромно и с удовольствием до отвала наесться. Кофеен не было, но кофе подавали везде, в любом заведении…

Зато теперь и пекарен, и кондитерских хватает. Полно всего, на любой вкус и кошелек: заведения французские, японские, итальянские… Ну и русские, разумеется. И все новое, роскошное, модное – словом, как в лучших домах. Та новая Москва, которую Алена видела с экрана компьютера или телевизора, была ей незнакома.

Это был другой город. Чужой и богатый, сверкающий витринами мировых брендов, поражающий огромными ценами, люксовыми машинами, и как следствие, другой, богатой и модной публикой.

Но разве дело в кафе и ресторанах? В сверкающих, почти беззвучных машинах с девицами-инопланетянками и их важными, напыщенными, прекрасно одетыми спутниками? Не в них дело – они и их жизнь Алену не интересовали.

Дело было в памяти. Во влюбленности в город, воспоминании о лучшем времени жизни: самом лучшем, самом кошмарном. Все это – память и молодость, вера и доверие, ложь и предательство, и ее побег, и многолетняя, почти привычная, боль (с болью тоже сживаются), – вот все это составляло ее жизнь. Ту – и нынешнюю, сегодняшнюю. И ничего – ничего! – сколько бы Алена ни старалась (опустим многолетние занятия с опытным психологом и прочитанные книги), вычеркнуть было нельзя, невозможно.

Потом она поняла почему. Потому что без прошлого не было бы сегодняшнего. И вообще не было бы той, нынешней жизни, в которой Алена очень счастлива.

И все-таки странно…

«Какое-то непрошедшее время, – думала Алена. – Прошло почти двадцать лет… Двадцать! Скоро четверть века! И все живо, свежо, так сказать, явственно… Как ни затирай, ни замазывай, ни сжигай…»

Образно, разумеется: такая кучка бумажек в медном тазу – и она, Алена, ее поджигает. Сладострастно. Уверенно. В том, что именно это поможет.

Черта с два! И этот продвинутый психолог, придумавший этот костер, оказался не прав. Ничего не прошло.

– Тогда носите с собой, – вздохнул психолог. – В конце концов, вы привыкли и давно с этим срослись. Просто живите.

Да она и жила! Просто – и непросто, как все.

Жила, радовалась, грустила. Стояла у плиты, заплетала дочке косы, водила машину, путешествовала, спала с мужем, в конце концов, любила его! Была счастлива и свободна. Но до поры, до той минуты, когда… накатывало – и не хотелось жить.

– Послушайте! – не выдержала однажды Алена. – Как же так? Полно людей пережили любовные драмы, отплакали, отстрадали и продолжают жить! Жить счастливо и свободно! А я…

Она замолчала.

«Не поймет, – подумала Алена. – Слишком молода докторица, чтобы понять».

Но та, молодая, красивая, с милыми ямочками на щеках и жемчужными ровными зубами, все поняла.

– Ну, во-первых, – нежно вздохнула докторица, – у всех разный болевой порог и разная психика. У вас очень тонкая настройка. Во-вторых – это обида. Вы человек гордый, и вами пренебрегли. Извините. Вы хотели помочь, быть рядом, а вас, снова простите, грубо послали. И навсегда вычеркнули из жизни. Не только вас, но и ваше дитя. А женщина не прощает такие обиды. В-третьих…

Докторица выразительно глянула на Алену.

– Ваша вина. Чувство вины, которое идет рядом с вами по жизни. Вас бросили, но вы, как вам часто кажется, должны были настоять. Не послушаться, а сделать так, как велело сердце. То есть быть рядом с ним в тяжелые минуты. Но вы испугались, сбежали и всю жизнь стараетесь это забыть. И тут опять же натура: забыть вы не можете, потому что вы человек исключительно совестливый, честный и верный.

Алена молчала и смотрела куда-то вбок, напряженно вслушиваясь.

– Вы счастливы, но мешаете себе быть счастливой. Как бы не позволяете, потому что чувствуете вину, – продолжала докторица. – Такой вот сложный и противоречивый клубок. Вины, сомнений, обид, унижения.

Тогда уже появились новые термины: проработка, закрытие гештальта.

Алена должна была закрыть гештальт. То есть – окончательно разобраться и наконец поставить точку.

И вот тогда случится освобождение.

* * *

Алена боялась Москвы, но все отчетливее стала понимать, что тему пора закрывать. Гештальт пора закрывать. А это означало только одно: туда надо поехать. И, скорее всего, увидеться с ним. Боялась ли она этого? Еще как. Но кажется, без этого было не обойтись… Только случая не было. Да нет, можно было просто взять билет и полететь! Но Алена все откладывала. Трусиха…

И вот случай представился. И первое, что она ответила, – «нет».

– Я никуда не поеду. Без меня, слышите? Без меня. Зачем мне себя специально травмировать?

А про себя уже честно:

«Для того, что все – через боль. Лечение через боль. В моем случае точно…»

Но – если последствия? Они могли быть. А если она его не найдет? Если его вообще уже нет?.. С его-то историей жизни… Вполне. Тогда она просто пройдется по их местам, просто побудет в Москве, просто попрощается с ней и со своим прошлым, просто проведет время и…

И поставит жирную черную точку. У нее получится, она это чувствует.

А вообще – имеет ли человек право избавляться от воспоминаний? Замарывать прошлую жизнь? Кем – и с чем? – мы останемся, если из нашей жизни убрать воспоминания? Пусть самые горькие, самые болезненные, самые разрушающие…

И все-таки надо попробовать. Люди пишут, что помогает. Просто надо найти в себе силы и…

Потому что надоели походы по психологам, таблетки, бессонница, обеспокоенные глаза мужа, непонимающие глаза мамы и дочери. Ей самой надоело. Устала.

8

С Луцией, Луцкой-попутчицей, они встретились спустя пять месяцев: Луцка сама добралась до Алениного общежития.

Была зима. Разыгралась метель. Алена шла, опустив голову – не дай бог потекут подкрашенные ресницы. Низко надвинутый капюшон, шарф, закрывающий пол-лица… Хорошо, что идти всего ничего, но в такую погодку даже пятнадцать минут – большое испытание. Скорее бы домой, в теплую комнату… Согреть чайник, выпить кружку горячего сладкого чая и съесть припасенную из столовки булочку с повидлом, – а больше из еды у них ничего и не было.

Алена подняла голову, и метель тут же швырнула в лицо горсть мокрого снега.

Странно, но их окно было темным – выходит, Маринки нет дома? А может, легла спать: она обожала поспать при любом удобном и неудобном случае.

Алена не заметила тоненькую фигурку у входа в общежитие, но ее окликнули – на родном языке.

– Луцка! Наконец-то! Ну ты, подруга, и погодку выбрала! – обрадовалась Алена и обняла ее.

Марины и вправду не было дома. Луция оглядывала комнату и потирала озябшие красные ладони.

«Смешная, – думала Алена, поглядывая на красный от мороза нос и повисшие, намокшие от снега, рыжие волосы. – Кажется, стала еще худее…»

Алена вскипятила чаю, достала подсохший мармелад, ополовиненную, принесенную Гавриловной в качестве угощения, банку вишневого варенья, ну и, конечно, затвердевшие, замерзшие на улице булочки.

Луцка была голодной. Она жадно зачерпывала варенье, закусывая его мармеладом и булочкой. Алене стало стыдно: есть было нечего, булочка и варенье не в счет. Пойти на поклон к Гавриловне? У нее всегда что-то есть. Или постучаться к соседям, одолжить банку консервов и хлеб?

По соседству, напротив, жила очень хозяйственная девица из Ставрополья, Жанна Чубчик, и полька Маргося по кличке Карлсон.

На Карлсона Маргося и вправду была похожа: толстенькая, с короткими пухлыми ручками и толстым, «картошкой», носом. Ну а южанка Жанна славилась на всю общагу здоровенными, с ладонь, пышными свиными котлетами.

Она варила в огромной кастрюле борщ, отгоняя от общей плиты вечно голодных соседей.

– А ну, брысь! – замахиваясь половником, кричала Жанна. – Брысь, не то огрею!

Маргося-Карлсон поесть обожала и была счастлива, что ей досталась такая соседка. Но и сама платила сторицей, привозя Жанне из Польши тряпки и знаменитую польскую косметику. Словом, все были довольны.

Маринка злилась:

– Опять эта Жаннетт смущает всех запахами! Просто не пройти мимо кухни – иду и глотаю слюну! На весь корпус пахнет! Ну что, напросимся?

Иногда и правда напрашивались. Но идти и просить без Марины Алена стеснялась.

Но тут дверь распахнулась и на пороге возникла Марина.

– Ого! У нас гости! – удивленно сказала она.

– Голодные гости, – кивнула Алена. – А покормить нечем…

Скинув пальто, Марина кивнула.

– Понятно.

И вышла из комнаты.

– Куда она? – удивилась Луцка. – В магазин?

– К соседкам, – со вздохом ответила Алена. – Побираться…

Луцка не поняла слова «побираться», но уточнять не стала.

Скоро на пороге возникла Марина, торжественно неся перед собой приличную миску с какой-то едой.

– Та-дам! – пропела она, со стуком опустив миску на стол.

В миске дымилась тушеная капуста с сосисками. И как она пахла!

– Ничего себе! – пробормотала обалдевшая Луцка. – Вон у вас как!

И тут же, не стесняясь, схватила ложку и начала уплетать прямо из миски.

Марина с удивлением посмотрела на Алену. Та показала глазами: потом.

Качнув головой, Марина достала из сумки бутылку.

– Ром, – сказала со вздохом она. – Крепкий, зараза! Попробуем, девки?

«Девки» кивнули.

Напились в тот вечер они быстро, за час крепкий и незнакомый напиток сделал свое дело. Алену клонило в сон, и она мечтала об одном: не раздеваясь, рухнуть на кровать.

Наевшаяся пьяненькая Луцка объяснялась подружкам в любви и, рыдая и размазывая по личику слезы, перемешанные с тушью, поведала девочкам о свалившимся на нее несчастье – большой неразделенной любви.

– Быстро ты, – хмыкнула самая крепкая из девчонок Марина. – И полгода не прошло! И кто этот герой? Небось сказочный талант и писаный красавец, будущая звезда Голливуда?

Луцка все подтвердила: и красавец, и точно будущая звезда, и вообще принц! А какой талант!

И с горечью добавила:

– Все девицы за ним увиваются, а он никого не замечает, ни на кого не смотрит, а уж на меня тем более!

– Ну и правильно! – опрокинув рюмочку с ромом, кивнула Марина. – Ты себя в зеркало видела?

Луцка замерла, не понимая вопроса:

– Видела, а что?

– А то, – отрезала Марина, – что ты похожа на чучело! Рыжий клоун, а не женщина, вот что. Приведи себя в порядок, а потом… Жди любви.

Луцка икнула. Марина махнула рукой.

– Тогда и посмотрим. Приведешь – получишь полный и бесплатный, – Марина подняла кверху указательный палец, – инструктаж по соблазнению. Ясно?

Словно ища одобрения и поддержки, Луцка посмотрела на сонно кивнувшую Алену.

– Ясно, – сказала Луцка, с сомнением протянув: – Наверное…

Утром всем было плохо. Занятия, разумеется, прогуляли.

В комнате пахло вчерашней тушеной капустой, крепким алкоголем и мокрым мехом воротников.

Метель закончилась, и на улице светило яркое зимнее солнце. Алена открыла окно, впустив вместе с морозцем свежий здоровый воздух.

Что-то недовольно буркнула Марина, повернувшись к стене и накрывшись с головой одеялом.

Всхлипнула, свернувшись клубочком и поджав под себя острые коленки, Луцка.

Сердце Алены сжалось от жалости:

«Бедная одинокая Луцка! А ведь она одна на всем белом свете… Чистая и светлая душа… Дай бог, чтоб у нее все получилось! Дай бог».

* * *

Встретились они в стенах родной общаги.

Почему у Алены сразу застучало в висках? Непонятно. Магия любви, пресловутые феромоны, что-то дьявольское? Ну уж точно не божья милость. Это была та самая любовь – роковая, убивающая душу, разбивающая сердце на мелкие осколки, вдребезги: не собрать, не склеить.

Любовь-наказание, любовь-испытание, любовь-убийца.

А ведь на первый взгляд ничего особенного, совсем ничего! Ростом с Алену, а ей всегда нравились высокие парни. Русоволос, сероглаз. Крупный прямой нос, красивые, но тонкие губы, широкий, с прорезью, подбородок. Широкоплечий, коренастый, с кривоватыми крепкими ногами. И руки – на них она сразу обратила внимание. Крупные сильные руки с красивыми ровными пальцами. Пожалуй, и все, ничего примечательного. Да, еще взгляд: пронзающий, острый, внимательный, проникающий вглубь, в самую душу. Или ей показалось?

Алена заскочила на кухню поставить чайник. Он стоял, прислонившись к подоконнику, скрестив ноги. Небрежно курил, хотя курить на кухне не разрешалось. Она заметила пачку «Мальборо», лежащую на подоконнике.

Он смотрел пристально, заинтересованно, с интересом.

– Ого, незнакомая девушка! – улыбнулся он.

Алена вздрогнула и слегка улыбнулась. Почему-то сделалось беспокойно, тревожно, и она, поставив чайник, поторопилась уйти с кухни. Не уйти – сбежать.

Влетела в комнату, плотно закрыла дверь и плюхнулась на кровать.

Сидя у окна, Марина красила ресницы.

– Ты чего? – спросила, не оборачиваясь. – Чего чайник не дождалась?

– Там… – Алена смутилась. – Там…

– Крокодил? – иронично уточнила Марина. – Или серый волк?

И наконец обернулась:

– Тебя кто-то обидел? Ты на себя не похожа.

Мотнув головой, Алена попросила:

– Сходишь за чайником?

Маринины брови взлетели вверх:

– А ты чего? Обезножела?

Алена не ответила.

Марина вздохнула, одернула халат и пошла на кухню.

Вернувшись с вскипевшим чайником, коротко бросила:

– Забудь!

И через минуту повторила:

– Забудь, поняла? Не для тебя этот черт, уж ты мне поверь. Не для тебя.

Марина налила чай, порезала хлеб и колбасу, села на край кровати и спросила:

– Ну и чего? Завтракать будем?

Только вечером Марина рассказала подруге о новом знакомце.

Герой Алениных грез – Лев Царев по прозвищу Царь – был из простой, бедной семьи: мать то ли почтальонша, то ли уборщица, отца нет и, кажется, не было. В институт поступил по квоте, то есть после армии. Правда, потом пошли слухи, что он быстро дембельнулся, и все его разговоры про афганские горы и реку Пяндж – чистой воды вранье, ни на какой войне он не был. Да и из института довольно быстро вылетел, там было много чего: и хвосты, и фарцовка, и пьяные драки. В общем, сплетни про него ходили разные, но обильные, и определенно не положительные.

Бабы Левку любили, почти боготворили, и он с ними был галантен, словно гусар. Но менял быстро, и в этом вопросе был жёсток и даже жесто́к. Все девки как на подбор, красотки, и не было ни одной, кто дал бы достойный отпор. Мог Левка и крепко выпить, но с виду как будто не пьянел, но это на неопытный взгляд, потому что становился агрессивен, и даже парни, его дружки, в те минуты Левку сторонились.

– Деньги водятся, но он их быстро спускает: кабаки, гулянки, подарки девицам. Щедр, этого не отнять, а больше ничего положительного! Ни-че-го! – громко и четко проговорила Марина. – Короче, в целом опасен. Ты меня поняла?

Алена промямлила:

– Да…

– Уверенности в голосе не слышу, – вздохнула Марина. – Знаешь, я и сама на него западала… Встретились пару раз, сходили в кабак. А потом я внезапно поняла: бежать от него надо! Как поняла – не знаю, нутром почуяла. И не жалею, что нашла в себе силы. Но и он особенно не настаивал, усмехнулся, типа «насильно мил не будешь», и тут же утешился. Тут же, на следующий день! – рассмеялась Марина. – Скрутился с Виолеткой-вуалеткой из пятой группы. Ты ее знаешь, модная такая – папаша дипломат, шмотки, цацки, все дела.

– И что? – тихо спросила Алена.

– В смысле? – не поняла Марина.

– В смысле Виолетты с дипломатом.

Марина махнула рукой:

– Да ничего. Виолетка тупая, это все знают, все быстро закончилось. А дальше я не в курсе, неинтересно. Дальше его приключения мне были по барабану. Но фрукт еще тот. Сюда приходит фарцевать, ну и делать дела. Точнее – делишки.

– Какие делишки? – испугалась Алена.

– Да черт его знает, – пожала плечами Марина. – Уж точно не светлые. Темный он, понимаешь? У нас про таких говорят «темная лошадка»: когда известно немного, да и то – не очень хорошее. Ну, поняла?

Алена молчала.

– Ох, господи, – снова вздохнула Марина. – Ну, короче! Не вздумай идти на сближение, ясно? Заканчивай думать о нем. Потому что ничего хорошего от этой связи не будет!

Алена вяло кивнула.