Читать книгу: «Пирожки для инквизитора»

Глава 1

То утро начиналось обычно, насколько вообще могут быть обычными утра в доме, который живёт своей собственной жизнью и не собирается ни у кого спрашивать разрешения. Я стояла на крыльце своего дома-пня Капризули и уговаривала трубу не дымить в сторону белья, которое сушилось на верёвке. Труба для вида поворчала, но выпустила дым ровным колечком вверх — я пообещала ей пирожков с вишней, а она это дело любила, потому что вишнёвый дым получался особенно ароматным и соседи потом завидовали.

Куры уже проснулись и требовали завтрак таким настойчивым кудахтаньем, будто их не кормили как минимум неделю, хотя я прекрасно помнила, что кормила их вчера, и вполне прилично кормила, с гречкой и специальными добавками для блеска перьев. Петровна, самая старая и самая вредная несушка, смотрела на меня с таким укором, что хоть проваливайся сквозь землю. Я вздохнула, насыпала им зерна, проверила воду, погладила самых настырных по спинкам и только после этого почувствовала, что утро наконец-то начинает входить в привычное русло.

Я уже собиралась вернуться в дом и доварить зелье для хорошего настроения, которое обещала Лукерье для её бабушки, потому что бабушка в последнее время ворчала больше обычного, когда калитка скрипнула.

Скрипнула как-то не так, не по-нашему. Обычно она скрипит приветливо, с лёгкой хрипотцой, мол, заходи, свои, а сегодня звук был такой, будто её толкнули с обидой, будто человек даже не поздоровался, а сразу нажал на щеколду, и она от неожиданности и возмущения взвизгнула громче обычного.

Я обернулась и замерла.

На пороге стоял он.

Высокий, темноволосый, в идеальном чёрном мундире, который сидел на нём так, будто его шили специально для того, чтобы у ведьм перехватывало дыхание и они забывали, как их зовут. На пуговицах красовалась книжка с мечом — символ Ордена Просвещённого Дознания, тот самый знак, от которого у всех магических существ по спине пробегал холодок. А глаза у него были серые, как небо перед грозой, когда тучи уже собрались, а гроза всё думает — начинаться ей или нет, и в этих глазах было столько усталости, столько тёмных кругов под ними, что мне на секунду показалось, будто он вообще никогда не спит.

И тут до меня дошло: инквизитор. Ко мне. В дом. И от этой мысли всё внутри сначала сжалось в тугой комок, а потом провалилось куда-то вниз, потому что моя спокойная уютная жизнь только что дала трещину.

В голове пронеслась тысяча мыслей, они сталкивались и перебивали друг друга, но самой громкой, перекрывающей все остальные, была одна, совершенно идиотская: «Боги, какой же он красивый, я таких красивых вообще никогда не видела, даже на картинках в книжках, которые Лукерья приносит».

— Инквизитор Ярослав Рослов, — представился он голосом человека, который уже сто лет не спал и смирился с этим, — Специалист по кураторству магических лиц третьей категории сложности. Вы Эллианна Искристая, ведьма, прописанная по адресу: Ивовый Туман, улица Заречная, дом-пень?

— Я, — пискнула я и поняла, что это не мой голос, потому что мой голос обычно громкий и звонкий, а тут из горла вырвалось что-то тоненькое и жалкое, — То есть да, это я, Эллианна Искристая, но для своих я просто Элли, вы тоже можете меня так называть, если хотите, хотя вы, наверное, не хотите, вы же по работе, а мне говорили, что пришлют кого-то с факелом, чтобы пугал, ну знаете, чтобы я сразу поняла — всё, приехала власть, надо бояться, а вы...

Я замолчала, поняв, что несу полную околесицу.

Ярослав Рослов моргнул. Один раз, второй, третий. Это, видимо, было его единственным проявлением эмоций — просто моргание чуть чаще обычного, означающее «я удивлён, но не покажу вида».

— Факел остался в карете, — ответил он абсолютно серьёзно, без тени улыбки, — Боюсь, он бы подпалил ваши чудесные пионы. Кстати, они пытаются меня атаковать. Это в рамках нормы?

Я обернулась и ахнула. Мои любимые пионы, которые ещё утром мирно тянулись ко мне, сейчас вытянулись в струнку, раскачивали бутонами и целились прямо в инквизитора, а самые наглые уже почти достали до его идеального мундира.

— Ах вы шалуны! — я погрозила им пальцем и подошла ближе, погладила самый нахальный бутон, — А ну брысь отсюда! Это свой! То есть почти свой, то есть пока ещё проверяющий, но вы же не будете обижать человека, правда?

Пионы неохотно, с явной обидой, но опустились, хотя парочка самых строптивых ещё долго покачивалась в сторону гостя с видом «мы за тобой следим».

Я повернулась к Ярославу и снова встретилась с его серыми глазами, в которых теперь читалось что-то новое — то ли любопытство, то ли недоумение. И тут он посмотрел вниз.

Финик, мой рыжий кот, который ещё пять минут назад сидел на крыльце с видом короля, сейчас сидел у ног инквизитора и с самым довольным выражением морды дожёвывал какую-то бумагу, торчащую из его сумки. Жевал он её с таким аппетитом, будто это была не бумага, а самая вкусная рыба в его жизни.

— Это ваш? — голос Ярослава звучал пугающе спокойно, тем особенным спокойствием, которое бывает перед бурей, — Он съел мой приказ о назначении.

— Финик! — простонала я, прижимая ладони к щекам и понимая, что размазала муку ещё сильнее, — Ну сколько раз тебе говорить: чужие документы — это не еда! Я же тебе специально старые письма оставляю!

Я перевела взгляд на инквизитора и попыталась улыбнуться самой обаятельной улыбкой.

— Вы не сердитесь, пожалуйста! Он вообще-то мышей ловит, но у нас мыши интеллигентные, мы с ними договорились: они не гадят, мы их не трогаем, а Финик от безделья страдает и ест всё, что плохо лежит. Я вам новый приказ наколдую, прямо сейчас! У меня хорошо получается с документами, я однажды Лукерье паспорт восстановила, когда его коза съела, правда, с золотым тиснением получилось, но это же не моя вина, что у меня магия такая красивая.

— Не надо, — Ярослав поднял руку. Жест был такой усталый, будто он уже всё понял про эту ведьму, про этот дом и про этого кота, — У меня копия в трёх экземплярах. Так положено. Инквизитор всегда должен быть готов к тому, что его бумаги съедят, сожгут или превратят в лягушек.

Он вздохнул. Так глубоко, что мне даже стало его жаль.

— Опыт подсказывает, что с вами, Эллианна, пригодились бы все шесть экземпляров.

И в этот момент дверь моего дома — Капризуля, вечно он лезет со своим мнением — обиделась, что на неё не обратили внимания, и громко хлопнула, отрезая нам путь внутрь. Хлопнула так сильно, что с крыши слетели воробьи, а куры одобрительно закудахтали.

Я засмеялась. Не удержалась.

Смех вырвался сам собой — звонкий, нервный, совершенно неуместный.

А Ярослав Рослов, инквизитор с глазами цвета грозы, на мундир которому только что упала сажа из трубы, посмотрел на эту хлопающую дверь, потом на меня, потом на Финика, который доедал последний клочок бумаги и облизывался, и я готова была поклясться чем угодно — в его взгляде мелькнуло что-то живое.

Мелькнуло что-то очень похожее на улыбку и спряталось глубоко внутрь, за многолетнюю привычку не показывать эмоций, но я успела заметить.

— Ну что, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — раз уж Капризуля решил, что нам нужно познакомиться поближе на свежем воздухе, может, чаю? У меня пирожки с вишней. Свежие. Утром пекла. Им даже Финик не позарился, а он на пирожки падкий.

Ярослав посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— А они не кусаются? — спросил он абсолютно серьёзно, и я снова чуть не расхохоталась, потому что вопрос был задан таким тоном, будто он действительно ожидал от этих пирожков любой подлости.

— Не должны, — так же серьёзно ответила я, — хотя гарантировать не могу. В прошлый раз у меня кекс убежал. Прямо с тарелки. В лес. До сих пор ищут, между прочим.

Я улыбнулась — широко, открыто, во все свои веснушки.

И в этот момент Ярослав Рослов, инквизитор, специалист по кураторству магических лиц, который не спал, кажется, целую вечность, который привык к бумагам и отчётам, который никогда не улыбался первым, — в этот момент он подумал что-то такое, отчего внутри у него кольнуло.

Я не знаю, откуда я это поняла. Просто почувствовала.

— Чай, — сказал он вслух, — с вишнёвыми пирожками. Звучит... безопасно.

— Ну, — я подмигнула ему, — относительно.

Я направилась к дому. Капризуля, почувствовав моё настроение, неохотно, но всё-таки приоткрыл дверь, правда, скрипнул при этом так выразительно, будто говорил: «Я тебя предупреждал, но ты же меня никогда не слушаешь».

Наш гость пошёл за мной. Финик потрусил следом, на ходу облизываясь и явно довольный собой.

Внутри было тепло и пахло пирожками, мятой и ещё чем-то таким домашним, что у меня всегда щемило сердце от счастья, когда я заходила сюда. Капризуля хоть и вредничал, но внутри создавал такую атмосферу уюта, что ни один архитектор не смог бы повторить.

— Проходите, — сказала я, указывая на кухню, — Садитесь вот сюда, это самое удобное кресло, Финик его обычно занимает, но сегодня он, кажется, решил побыть на улице.

Ярослав прошёл на кухню и остановился, разглядывая обстановку с таким видом, будто попал в другой мир. Вряд ли он часто бывал в домах, где на подоконниках поют фиалки, а в углу стоит метла, которая обиженно отвернулась к стене, потому что я назвала её копытной в шутку.

Я поставила чайник на печку, достала чашки, пирожки, варенье. Суетилась, чтобы не думать о том, что в моём доме, на моей кухне сидит самый красивый мужчина, которого я видела в жизни, и смотрит на меня своими серыми глазами.

— Вам с сахаром? С мятой? С мёдом? У меня мёд свой, пчёлы знакомые, я с ними разговариваю.

— Просто чай, — ответил он.

Я кивнула, заварила мяту и поставила перед ним чашку. Села напротив, поджав под себя ноги — в своём доме я всегда так сидела и не собиралась менять привычки.

— Угощайтесь, — пододвинула тарелку с пирожками, — Честно, не отравлено, не приворожено, ничего такого. Просто вишнёвые пирожки. Моя бабушка говорила, что они лечат всё — от плохого настроения до разбитого сердца.

Он посмотрел на пирожки, потом на меня. Взял один, осторожно откусил. Прожевал.

— Вкусно, — сказал он, и это было первое неформальное слово, которое я от него услышала.

— Конечно вкусно, — обрадовалась я, — я же говорила.

Финик, закончив с делами на улице, соизволил зайти в дом. Он посмотрел на инквизитора, на его колени, и я уже открыла рот, чтобы сказать, что на колени к чужим он никогда не прыгает, но кот опередил меня — запрыгнул, улёгся поудобнее и замурчал так громко, что задребезжали чашки на столе.

Я застыла с открытым ртом.

— Это... это... — заикаясь, начала я, — Он вообще никого к себе не подпускает! Никогда! Даже Лукерью, которую с кутёнка знает!

Ярослав осторожно, очень осторожно погладил Финика по спине. Кот замурчал ещё громче.

— Наверное, я не такой страшный, как кажусь, — тихо сказал он.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня что-то тает. Финик, мой Финик, который терпеть не мог чужих, который считал ниже своего достоинства обращать внимание на посторонних, сидел на коленях у инквизитора и мурчал так довольно, будто всю жизнь только этого и ждал.

— Вы не страшный, — сказала я тихо, — Вы просто... уставший.

Он поднял на меня глаза. В них было что-то такое, от чего у меня сердце пропустило удар.

— Давно не слышал, — ответил он.

И в этот момент я поняла две вещи.

Первая — этот человек совсем не тот страшный инквизитор, про которых пишут в книгах.

Вторая — я совсем пропала.

Глава 2

Вечером я сидела на крыльце дома бабушки Ядвиги и пытательно смотрела на свою наставницу, которая с самым невозмутимым видом курила трубку и пускала дым ровными колечками, будто специально дразнила меня, зная, что я терпеть не могу, когда она тянет с ответом.

— Ну? — не выдержала я наконец, потому что молчать больше не было сил, — Ты будешь что-нибудь говорить или мне так и сидеть тут до утра?

Ядвига неторопливо затянулась, выпустила очередное колечко, проводила его взглядом до самого неба и только после этого повернулась ко мне.

— А что говорить? — спросила она своим низким прокуренным голосом, от которого у деревенских мальчишек до сих пор поджилки тряслись, хотя Ядвиге было уже за семьдесят, — Ты пришла, сидишь, молчишь, глазами хлопаешь. Я, конечно, ведьма старая, но мысли читать не умею. Рассказывай давай.

— Ты всё знаешь, — буркнула я, потому что была уверена — Ядвига действительно всё знает, у неё везде свои глаза и уши, даже мои пионы, кажется, с ней сплетничают за моей спиной, — Зачем я буду рассказывать?

— Затем, что я хочу услышать твоими словами, — наставительно сказала Ядвига и ткнула в меня трубкой, — А ну давай, выкладывай, что там за инквизитор к тебе пожаловал, от которого ты теперь светишься как новогодняя ёлка.

— Я не свечусь! — возмутилась я, но по тому, как Ядвига хмыкнула, поняла, что свечусь, и ещё как свечусь, наверное, за километр видно.

Я вздохнула и начала рассказывать. Про то, как калитка скрипнула не по-людски, про то, как он стоял на пороге высокий и красивый, про мундир, про глаза серые, про пионы, которые атаковали, про Финика, который сожрал документы, про Капризулю, который хлопнул дверью, про чай и пирожки, и про то, как Финик запрыгнул к нему на колени и замурчал.

Ядвига слушала молча, только трубка её попыхивала чаще обычного, что означало — она очень внимательно слушает и делает выводы.

— А потом? — спросила она, когда я замолчала.

— Что потом? — не поняла я, — Потом он чай допил и уехал. Сказал, что проверка будет продолжаться, и завтра пРословёт снова. У него там какие-то бумаги, которые надо проверить, и отчёты, и вообще кураторство магических лиц третьей категории сложности.

— Категории сложности, — хмыкнула Ядвига, — Сложности ему наши. А ты сама-то поняла, что влюбилась?

Я открыла рот, закрыла, открыла снова и не нашла слов, потому что внутри всё перевернулось от этого прямого вопроса.

— Я не... — начала я, но Ядвига только рукой махнула.

— Не позорься, Элли. Я сто лет живу, я таких влюблённых морд навидалась. У тебя на лице всё написано. Такими буквами, что слепой прочитает. Только что не светишься в темноте.

Я молчала, потому что спорить было бесполезно — Ядвига видела всё и всегда видела, от неё невозможно было ничего скрыть.

— И что мне делать? — спросила я тихо.

Ядвига долго смотрела на меня, попыхивая трубкой, и в её глазах было что-то такое, от чего мне стало одновременно тепло и грустно.

— А ничего не делать, — сказала она наконец, — Просто живи. Будь собой. Пеки свои пирожки, разговаривай с цветами, смейся громко. Если ему это нужно, он останется. Если нет — значит, не судьба.

— А если он останется? — спросила я, боясь поверить в такую возможность.

— А если останется, значит, он умнее, чем кажется, — усмехнулась Ядвига, — Потому что ты, Элли, редкое сокровище. Только сама об этом не знаешь.

Я обняла её, уткнувшись носом в плечо, пахнущее табаком и травами.

— Ядвига, а у тебя было такое? — спросила я вполголоса, — Ну, чтобы вот так — раз и всё?

Ядвига молчала долго, так долго, что я уже подумала — не ответит. Но потом она вздохнула и заговорила.

— Было, — сказала она тихо, — Давно. Когда я молодой была, как ты. Тоже инквизитор приехал. Молодой, красивый, глаза синие. И я боялась. Думала, не пара он мне, ведьме. Что скажут люди? Что скажет Совет? А он уехал. И больше не вернулся. Я потом искала — поздно. Женился на другой. Детей нарожал. А я одна.

У меня сердце сжалось.

— Ты поэтому замуж не вышла? — спросила я шёпотом.

— Не поэтому, — Ядвига усмехнулась, — Просто не встретила больше никого, кто был бы лучше него. А на меньшее я не согласна была. Так и прожила.

Она повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза.

— А ты не бойся, Элли. Твоё счастье — оно вот, рядом. Ты только руку протяни. И не думай о том, что скажут. Потому что если начнёшь думать, то ничего и не начнёшь. А жизнь одна.

Я кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— А как понять, что это оно? — спросила я, — Что это не просто... ну, симпатия, а по-настоящему?

— Когда смотреть на него хочешь и не насмотришься, — ответила Ядвига, — Когда пирожки печёшь и думаешь, понравятся ли ему. Когда просыпаешься и первая мысль о нём. Когда тепло внутри от одной улыбки. Тогда и поймёшь.

Я молчала, перебирая в голове события сегодняшнего дня. Как я смотрела на него, забыв про всё на свете. Как радовалась, когда он похвалил пирожки. Как внутри всё пело, когда Финик к нему прыгнул.

— Кажется, я поняла, — сказала я тихо.

— Вот и славно, — Ядвига хлопнула меня по коленке, — А теперь иди домой, завтра он снова придёт, а ты будешь с красными глазами. Не дело это.

Я встала, обняла её на прощание и пошла к калитке. Уже на выходе обернулась.

— Ядвига, а как его звали? — спросила я, — Того инквизитора?

Ядвига усмехнулась и выпустила в небо большое колечко дыма.

— Егором звали, — сказала она, — Главным теперь в Ордене сидит. Вот такая ирония судьбы, девочка моя.

Я шла домой по тёмной улице, смотрела на луну и думала о том, что жизнь удивительная штука. Кто бы мог подумать, что обычное утро с курами и пирожками приведёт к тому, что в моём сердце поселится инквизитор с серыми глазами.

Капризуля встретил меня приоткрытой дверью и ворчанием — мол, поздно ходишь, между прочим, я волновался. Я погладила его по косяку, пообещала завтра спеть серенаду и пошла спать.

Финик уже дрых на моей подушке, развалившись звёздочкой и довольно посапывая. Я отодвинула его, легла рядом и долго смотрела в потолок, вспоминая серые глаза и длинные ресницы.

— Ярослав Рослов, — прошептала я в темноту, пробуя имя на вкус, — Красивое имя.

Финик во сне дёрнул лапой и замурчал. Наверное, ему снились документы.