Читать книгу: «Путь тарбагана»

© Текст. Мария Лабыч, 2020

© Агентство ФТМ, Лтд., 2020

⁂

1

10:13 a.m.

Ее дыхание замедлилось. Новый вдох. Выдох…

Сухая салфетка все медленней скользила по поверхности окна. Стерильное ничто стекла, и цель видна, как на ладони.

Вдох. Ладони сухие и теплые.

Щуплая молодая женщина, по виду гастарбайтер второго колена, торопливо оттирала плевок на панорамном окне третьего этажа «Рэдиссон». Острый локоть то выскакивал из синего рукава, то нырял обратно. Темный хвост под хозяйственной синей резинкой скакал по лопаткам. Рядом породистый телохранитель ожидал у двери патрона. Изящная блондинка простучала шпильками через фойе и исчезла у лифтов. В тишине отчетливо стал слышен спиральный звук движения салфетки по стеклу. За окном на площади у здания отеля три джентльмена, активно жестикулируя, пытались прийти к соглашению. Без успеха. Пять минут переговоров, и один из них принял решение. Он замолчал, отрицательно покачал головой и открыл дверцу своей машины. С его стороны разговор окончен.

До оскомины обычные будни столичного отеля, серая суета с оттенком утра понедельника.

– Есть, – вдруг тихо произнес охранник и машинально придержал жабру пальцами.

К этому моменту тело уборщицы окончательно выровняло каждый свой импульс.

– Толстый брюнет, желтый портфель.

С этой фразой охранник вынул из-под пиджака и передал ей пистолет. Дыхание девушки замерло между вдохом и выдохом. Она приняла оружие, следом услышала одинокий удар своего сердца, прицелилась и выстрелила сквозь стекло. Сухой хлопок отстал от спуска.

Секунду отверстие в стекле шипело, втягивая воздух, в острых сколах играло солнце. На площади один из оппонентов не завершил намерения. Он рассеянно помедлил и вдруг нелепо завалился в салон машины. Яркая песочная туфля оторвалась от замощенного двора и, качнувшись, повисла в воздухе. Туфля цвета портфеля.

Собеседники не сразу поняли, что их осталось двое.

А в коридорах отеля тревожно захлопали двери.

– Что это? Выстрел?

– Выстрелы, вы тоже слышали?

– Когда?

– Ну вот, сейчас. Только что…

Тут к паникующим гражданам выдвинулся серый телохранитель, небрежно поправляя полу пиджака:

– Внимание. Всем отойти вглубь помещения. Огонь ведется через окна. – Он указал на дырку в стекле.

Неполный десяток любопытных волной отхлынул от окон. Иные в направлении своих комнат.

– Полиция? – робко просипела престарелая гражданка.

– Совершенно верно. Полиция в пути. Всех прошу сохранять спокойствие.

– Но как же… ой, тут девочке плохо.

От испуга молодая уборщица рухнула, как подкошенная. Активная престарелая гражданка едва успела затормозить ее падение, не то бедняжка наверняка разбила б голову о плиты пола. В конце концов она все же выскользнула из ревматических рук и растянулась лицом вниз. Хвост замел пол, худой локоть в синем рукаве неловко вывернулся.

– Вернитесь к себе, – равнодушно посоветовал охранник. – Поверьте, вас всех еще пригласят.

– Она ранена? – во вдохновенном приступе паники спросил кто-то.

Охранник присел и грубовато перевернул девушку лицом вверх.

– Обморок. Испугалась.

Он поднялся с озабоченным видом:

– Расходитесь.

Неловко он поднял уборщицу и понес в сторону лифтов.

– Но ведь вы вызвали полицию? – чуя неуловимое неладное, вслед охраннику крикнула активная престарелая.

Не замедляя шаг, телохранитель посмотрел в окно. Там робким и настойчивым кружком собрались свои зеваки, заметно тормозя стремительного человека в синей униформе.

«Что-то быстро».

Один из собеседников мистера Желтого портфеля тем временем присел и прятался за его машиной. Другой кинул взгляд на окна отеля и посмотрел, казалось, прямо в лицо телохранителю. Но вдруг задрал голову и стал изучать крышу.

У служебного входа охранник оглянулся:

– Не волнуйтесь, через минуту полиция будет здесь.

Охранник и уборщица спустились по служебной лестнице и порознь покинули здание за минуту до оцепления.

10.44 a.m.

Она увидела напарника у киоска неподалеку от входа в метро. Светило весеннее солнце, слух терзали трамваи, разрывались пыльные воробьи. В тени козырька охранник из отеля изучал боковую витрину, наглухо заставленную прессой.

– Хай, бади. Классные очки. Папины? – услышал он из-за плеча. Хрипловатый голос принадлежал уборщице из отеля. А внешний вид, на сей раз, студентке хорошего вуза гуманитарного направления. Ее респектабельному брючному костюму мешали заскучать высоко выбритые татуированные виски, хорошо видные под собранными в хвост волосами.

– Ты задержалась…

Он оглянулся и с сомнением осмотрел ее голову, как некий самостоятельный необычного вида предмет.

– Это ирокез, – сообщила она. – А что?

– Ты сделала это где-то здесь, в подворотне?

– Бери выше. – Пригласительным жестом она указала на ряд приветливых синих кабинок. – В сортире.

Лицо ее торжествовало. Он задумался на секунду и сказал:

– Сомневаюсь, что кому-нибудь, кроме меня, это понравится.

– Я знала, что ты оценишь.

Они спустились в метро, продолжая коротко переговариваться.

– Без проблем? – дежурно спросил он.

– У меня чисто. Кто это?

– Теперь никто.

– Есть подтверждение?

– Пока только ментовские переговоры. Радиокод «убийство», однозначно.

Они внедрились в толпу.

– С тобой приятно работать. – Он протянул руку для пожатия.

– Стоп-стоп-стоп. Тритон, ты что? Что еще за сантименты?

– Молчи. Слушай. Думаю, в ближайшее время мы никому не понадобимся. Отдыхай, Тамагочи. Документы в ячейке. Счет закрой сразу. Ты все знаешь, но напомнить – не лишнее. Если каникулы затянутся, не пугайся нового напарника. Я подумываю отойти от дел.

«А это возможно?» – мысленно спросила она. «Разумеется, нет» – вот единственный возможный ответ.

Он что-то задумал. Тамагочи всмотрелась в его лицо и не нашла ничего необычного.

Ей неожиданно польстило, что он признался. Несомненный признак доверия. В их деле такие вещи выясняются к концу знакомства.

– Я в сторону центра. Ты?

Вопреки инструкции они поехали одним составом. Он уступил даме ближайший второй вагон и в последний момент впрыгнул в первый, чуть придержав ладонью дверь.

11.14 a.m.

Состав мчался, завывая на поворотах.

«Гад Тритон. Испортил-таки настроение».

Уже сейчас Тамагочи знала, о чем подумает, когда возникнет новый напарник. Что какая-то милая студенточка, например, гуманитарного вуза проделала в теле Тритона правильную дырку. Чтоб не рыпался.

«А может, и получится, – без тени надежды подумала она. – Мы отморозки».

Вагон качнулся. Девушка рухнула на лавку. Напротив молодая цыганка с грязными руками кормила грудью малыша. Высокий школьник жадно заглядывал из-под локтя, держась за поручень. Близорукая девушка в нелепом розовом пальто читала, почти касаясь носом книги. Стесняется носить очки. Долговязый морской офицер с командировочным чемоданчиком подпирал надпись «не прислоняться». Лысый старик с мохнатыми бровями и осанкой танцора опирался на трость, уставившись в одну точку. Толстуха с кроссвордом заняла пол лавки, прикрыв перчаткой лист от любопытных. Непонятно чья девочка пяти лет в желтых резиновых сапожках прогуливала плюшевого медведя между сидениями.

Тамагочи взглянула на часы. Покемон на циферблате указывал на одиннадцать. Встретилась взглядом со своим отражением в стекле – в лице было что-то от покемона с часов. «Это потому, что мы отморозки».

Она вставила наушники в уши, прикрыла глаза, и забыла включить плеер.

«Двадцать минут назад был человек. У человека был желтый портфель и такие же туфли. Живот, одышка и дорогая тачка. Умер человек – и с этого момента я ничего не чувствую. Не он первый, не он последний. Я и Господь Бог занимаемся одним и тем же. Только я делаю это гораздо реже… Упс, не туда. Не в суде, оправданий не требуется.

Как там… Был человек. Ты спускаешь курок… то есть, я спускаю курок… и навсегда избавляю его от одышки».

Она ухмыльнулась. Он ненастоящий. Все дело в том, что он ненастоящий! Желтые туфли? Да хоть зеленые! Мы все – покемоны в зоне прямого прострела. Нас нет.

На лавке напротив цыганку сменила женщина-подросток с тревожным и пустым лицом. Беременна, похоже.

«Тритон хороший. Только бы у него получилось!» – пыталась молиться Тамагочи, когда действительность настойчиво потребовала ее внимания. Она удивленно открыла глаза – ничего нового. Вагон неполный. «Танцор». Толстуха. Беременная. Что не так? Она сосредоточилась. Беременная… Отекшее лицо, бесформенная куртка. По виду, так жить ей не хочется. В таком положении это бывает. Тамагочи прямо посмотрела ей в глаза и в ответ получила бессмысленный скользящий «взгляд в себя». Будто вокруг той жгучая пустота, от которой пора избавиться. Левая рука на коленях под животом. Правая едва заметно вздрагивает в кармане. «Четки?» Взгляд Тамагочи стал болезненно острым. Левая рука сидящей осторожно коснулась живота и немедленно легла на прежнее место. Как на стоп-кадре Тамагочи увидела, как в момент прикосновения неправдоподобно провалились пальцы относительно ладони: ее живот не круглый. На нем многосегментное устройство, и пальцы попали в проем. А в кармане, наверное, телефон или просто кнопка.

Поезд начал торможение, приближаясь к станции.

Что нужно делать?

«ЧТО ДЕЛАТЬ? Кнопка связи? Не успеваю. В толпе кричать: все на пол, бомба? Тритон бы знал наверняка!»

Бесконечную секунду Тамагочи тупо смотрела на раскрывшуюся дверь… и стало поздно. Она увидела лицо напарника в проеме и едва открыла рот, как он сорвал ее с лавки и выбросил из вагона навстречу входящим пассажирам с такой силой, что она упала, разбив подбородок о мраморный пол. И прогремел взрыв.

11.22 a.m.

Короткий болевой удар в ушах отрезало как ножом, звуки оглохли. Сверху посыпались острые мраморные осколки. Она приподняла голову, провела языком по зубам и сплюнула кровь. Оглянуться не успела: тяжелый удар по затылку вернул ее голову к полу. Нога споткнувшегося на миг опустилась перед лицом. Белая, с кошкой на пятке. Хорошо, что не ботинок. Не имея возможности повернуться, Тамагочи не видела происходящего за спиной. И едва смогла сгруппироваться, когда по ее спине, съезжая по ребрам, начали ступать ноги. Много ног. Спина промокла, но, по ощущениям, это была не ее кровь. Кто-то мешком свалился рядом и не дышал. О него спотыкались и падали сверху. Запахло едким синтетическим дымом, казалось, слышен гул огня. Кто-то задыхался у самого ее уха, непрерывно повторяя: «Мамочка, мамочка». Реже и реже.

Детали валились во все уплотняющуюся кучу, встать было уже невозможно. Тамагочи с усилием перекатилась через навал и боком отползла за колонну. Задыхаясь скорее от страха, чем от дыма, она, что было сил, закричала:

– Тритон! Тритон, Тритон!

И себя не услышала. Она вжалась спиной в колонну и продолжала немо кричать, зажимая уши руками и зажмурив глаза, ни на что не надеясь. Бесконечно долго. Он не шел. Он остался в вагоне.

А пассажиры все бежали, пока не запрудили холл станции. Казалось, этому потоку не будет конца. Из рупоров зазвучали короткие каркающие команды, но она не понимала их содержания. Потом толпа поредела, и к развороченному вагону начали протискиваться люди в шлемах и бронежилетах. Тогда она решила, что тоже может подойти. Встала, пригнулась и двинулась вслед за вооруженной цепью. Ей преградили путь и вежливо велели оставаться на месте и ждать медиков. От беспомощной злобы она чуть не кинулась на автомат, но тут увидела Тритона. Он сидел у ее же колонны, но со стороны взорванного вагона.

Она рванулась к нему, но он едва заметно отрицательно качнул головой. Сверху крови почти не было, только мелкие ссадины. Он часто дышал и крепко прижимал к животу руку.

– Что?

– Ты цела?

– Что там?! – Она требовательно смотрела на руку.

– Не очень.

Он ободряюще улыбнулся. Промежутки между зубами окрашивала кровь. Голос был обыкновенным, только дыхание заметно учащалось.

Она чуть-чуть отвела его руку, и сразу прижала обратно. Там была сплошная пузырящаяся каша и торчало что-то металлическое.

– Тритон, ты выживешь. Сейчас. Сейчас я кого-нибудь приведу.

– Молчи. Слушай. Другого шанса не будет. Уходи сейчас. И хватит метаться под камерами, они все это отсмотрят.

– Я только позову…

– Нет! Ты сюда не вернешься, или я зря тебя вытащил. Не дай им шанса. Ты уйдешь сейчас. До того, как схлынет толпа, ты поднимешься на поверхность и поедешь прямо на автовокзал. Шмотки купишь в переходе. Из страны – не раньше, чем через полгода. Последний счет не трогай, хоть с голоду будешь подыхать. Пообещай мне.

Голос его сбивался и гас. Она подползла совсем близко и прикоснулась лбом к его виску.

– Ты умрешь?

– Не сейчас.

– Мне страшно. Там в вагоне мертвые люди.

– Успокойся, Тамагочи. Представь, ты свободна. Повтори.

– Я свободна… (без смысла). Я ничего больше не умею.

– Никто ничего не умеет. Пока не научится.

– Я буду по тебе скучать. Всегда. – Тамагочи втянула носом кровь.

Ей показалось, что сейчас… вот уже сейчас она не выдержит. Отчаяние прорвется истерикой, и ничего не надо будет делать и никуда идти.

– Не будешь, – услышала она в ответ. Его голос трезвил, обуздывал панику.

– Я тебе нравлюсь? – неожиданно для себя самой спросила она.

– Нет. Тебе вообще не идет ирокез. Ты наивная дура, стриженная под подростка-головореза. Ты ошиблась один раз, но ты умна и не повторишь ошибку. И не смей думать по-другому.

Он прикоснулся пальцами к ее обритому виску, потом грубо оттолкнул ее голову.

– Вперед. За нас обоих.

Она поднялась с колен и, не оглядываясь, побрела по перрону. К ней подбежали спасатели, но она показала им на Тритона. Он уже потерял сознание.

– К нему, прошу вас. Он жив. Я в порядке. Прошу вас…

Ее подтолкнули к носилкам. Тогда она стянула окровавленный пиджак и задрала майку до подбородка. Повернулась. Ее бегло осмотрели и отпустили.

«Северный вестибюль!» Она шла, через шаг спотыкаясь. Но не вглядывалась в предметы, валявшиеся всюду. Обувь, сумки, какие-то папки… попадались и более странные формы с черными подтеками. Она сразу отворачивалась.

«Северный вестибюль».

Трупы уже убрали с перрона, они лежали в ряд между колонн в центре зала. Лица под мешками для уборки. Раненых было гораздо больше, их продолжали сносить ближе к перегруженному эскалатору и укладывать на пол. Многие были неподвижны. Другие бились, их держали за голову и ноги. Здесь и там стояли пассажиры, на весу держа в руках капельницы. Под ними ползали врачи. Кому-то били в грудь, пытаясь завести вручную сердце. Кололи вены, накладывали жгуты, накидывали дыхательные мешки. Тамагочи подумала, что здесь стоит стон, крик, плач. Но не слышала этого. В голове звенел высоковольтный звук неподвижного поездного состава.

Внезапно она уперлась в сталь забора. Знак «стоп», и дальше хода нет.

«Северный вестибюль!» – прокаркал рупор сотый раз. Но она не помнила, что это такое. Жестами дежурный пытался что-то показать, потом отнял машинку от лица и заорал:

– Назад! Выход там! Здесь пострадавшие!

Сообразила. Повернула. Навстречу по свободному пути, не останавливаясь, пронесся поезд. Тамагочи ослепили пустые окна, а порыв воздуха чуть не сбил с ног. Она словно очнулась и заплакала. Ей хотелось сейчас же вернуться к Тритону. Но он знал, что она этого не сделает. Значит так и будет. Сквозь бесконечно длинный холл забытых туфель она брела обратно к все убегающему эскалатору, мучительно вызывая в памяти его лицо. Оно исчезло, стерлось бесследно. Она не знала его имени, он не знал ее.

Преследовало другое видение, которое она долю секунды могла видеть за спиной человека с автоматом. Неподвижный состав в ярко освещенных окнах. Провалом в нем полутемная искореженная половина второго вагона. Поручень выломан и кривой пикой торчит из раскрытой двери. Состав пуст, и только в этой части сквозь выбитые стекла видны люди. Они сидят на прежних своих местах. Это старик и подросток. Подросток склонился, будто уснул. А старик, как живой, глядя в одну точку, продолжает удерживать коленями палку. На коленях подростка лежит голова толстой женщины, а ее выгнутая в обратную сторону рука в перчатке упирается в пол. Из-за сидения видны косолапо скошенные ноги девушки в розовом пальто. У закрытых дверей на полу сидит офицер. Его ноги подогнуты, а запрокинутая голова удерживает затылком оттопыренную фуражку. Обшивка вагона сплошь покрыта облупленными вмятинами. Брызги на стенах. На пятнистом полу в темных жирных лоскутах и мелком железном соре раскрыт залитый кровью кроссворд со скабрезными картинками. И звон. Высоковольтный звон.

Эта картина будто выгорела в ее сознании. Тамагочи непрерывно видела ее перед собой и открытыми и закрытыми глазами.

Желтый маркер эскалатора, как удар тока. «Девочка. Где девочка?» Мысль оглушила. «Девочка, маленькая, с медведем. Что с ней?» Лента поручня надежно зацепила руку, и жесткая рифленая ступень уже тащила Тамагочи вверх. Она неловко повернулась и начала спускаться против движения эскалатора. «Среди трупов ее не было, я заметила бы такой маленький. Среди раненых?» Сбивая редких встречных, она попыталась сбежать вниз, но все не успевала. Стальное полотно тянуло прочь. Как во сне, из последних сил она бежала на одном месте, видя перед собой все те же пустые глазницы вагона. Наконец, обессилев, она споткнулась в последний раз, села на ступень и закрыла лицо руками. Наверху ей помогли встать чьи-то сильные руки, и в общем потоке она была вынесена на улицу.

Свет дня ослепил ее. Светило весеннее солнце, слух терзали трамваи, разрывались пыльные воробьи.

2

Девушка заглушила мотор и выпрыгнула из кабины. В свете мощного фонаря трактора поле выглядело, как полторта. Скудная пшеница белела с правой стороны, слева чернела перепаханная земля с торчащими клоками соломы. Хорошего понемножку. Тома бросила трактор там, где закончила пахать, и потащилась вперед, на ходу стягивая пыльные рукавицы. Спину ломило. Погасли фары, и стало заметно, что мрак расслоился и поредел. Ночь отступала.

Тома миновала сетку ограждения и устало побрела в сторону поселка по пустой, едва различимой в темноте дороге. Вдоль границы полей на бетонных столбах в два ряда тянулась колючая проволока. За ней по обе стороны в раннем свете поблескивали сухие метлы кукурузы.

В кабине поуютней. Тома ссутулилась и зябко обхватила себя за плечи. Без мерного звука мотора она чувствовала себя голой и уязвимой. Стояла мертвая тишина. Вдруг неподалеку шевельнулась пара стеблей, и по полю метнулся сухой полый шорох. Тома тревожно огляделась, прислушиваясь. Смолкло. Она снова поежилась, стянула платок со лба и отерла им лицо. Каменистая пыль оцарапала лоб.

Внезапный порыв ветра вырвал платок из рук. Тома поймала его, прижав ногой к земле. На секунду все вокруг застыло, как на фотоснимке… Девушка тоскливо оглянулась. Метров триста отделяло ее от трактора, а респиратор остался в кабине. Она колебалась мгновение, тревожно вглядываясь в темноту, потом твердо решила не возвращаться.

До бетонного убежища не больше сотни метров, его квадратная коробка смутно виднелась за высокой порослью полей. Но с точки зрения архитектурных особенностей Томе оно напоминало крематорий. По сути совершенно необоснованно: Тома не была знакома с устройством подобных заведений. Тем не менее стереотип легко поборол здравый смысл. Наконец, она решилась окончательно и побежала. Мимо полей, мимо убежища, мимо раз за разом мелькавших прикрепленных к столбам желтых щитов с предупреждением: «Присутствие на территории сельхозпосадок без спецкостюма строго воспрещено».

Тут все вокруг дрогнуло, колыхнулось и пришло в яростное движение. Поднялся монотонный свист. Сломалась, смялась гладь полей. Стебли растений пластались ниц и рывками вздымались снова. Обрывки сухих листьев, вертясь, пересекали дорогу. Тома на ходу повязала платок на лицо углом вниз, как грабитель поезда с дикого запада. Край заткнула за ворот.

Среди летящего мусора столбами вставала белая пыль, свиваясь в спирали у самой земли. Девушка сколько могла, прибавила ходу. Впереди, за полями, окруженный чахлой рощей, лежал спящий поселок.

Молочный рассвет разгорался, сжирая звезды. Беснующиеся поля разнородных посадок серпом окаймляла неподвижная белая долина. В немом покое она полого уходила вдаль до самого горизонта, призрачно светясь с востока. Контраст бесноватых полей и белого покоя вызывал чувство нереальности происходящего. Это он. Остов Мертвого моря. Туда ушла вода. Оттуда теперь приходит гиблый ветер.

Посреди необъятной дали еле катилась по ровной серой полосе черная точка. Стремглав бежала Тома.

Успела! Успела. Дыхание глотками комкало горло. Тома ворвалась во двор, повернулась закрыть калитку, но та не поддалась. Легкая сухая древесина ворот в потоке ветра стала несдвигаемой. «Бросить так? Сорвет же, к черту, ворота!» – в приступе упрямства думала девушка, снова и снова налегая на дверь. Между тем ветер заметно усилился. Створка дрожала и низко гудела под ладонями, как высоковольтная линия. Внезапно она ринулась навстречу Томе и распахнулась настежь. Толчком девушку отбросило вбок, и дверь намертво прижала ее к забору. «Прибило б, если б не притолока», – отстраненно подумала Тома, еле повернув голову в тесном пространстве, и коснулась пальцами толстого бревна. Ловушка захлопнулась. Плотно сжатая с обеих сторон, Тома отчаянно пыталась выбраться. Она изо всех сил упиралась в забор ногами, пытаясь оттолкнуть заклинившую дверь спиной. Не вышло. Ветер звериной силой прижимал ее, не позволяя сдвинуться с места.

«Десять метров до дома. Глупо», – с колотящимся сердцем подумала Тома. Над ее головой рассветал куцый треугольник неба. Ветер с ревом рвал толстые щели, бил хлестко песком и теперь не давал вдохнуть. Тома билась уже без надежды, без толку, как зверь. Мучительно хотелось сорвать с лица платок…

Когда пыль залепила глаза, и дышать стало невозможно, калитка вдруг истошно заскрипела и с треском захлопнулась. Внезапно освобожденная Тома упала на бок, поднялась, и, пригибаясь, полуползком двинулась к дому. Десять метров. Восемь. Пять… Перед носом мело пылью, сухой травой, дворовым веником, живой удивленной курицей вверх тормашками и чистыми наволочками с веревки. На самом краю зрения метнулась черная клякса. Показалось, собака. «К черту, к черту всех», – думала Тома, переползла через порог и тяжело захлопнула за собой дверь.

Оглушила тишина, мерно прорезываемая ударами капель из рукомойника. В мыслях тоскливо мелькнула показавшаяся собака, но Тома отогнала ее фантом. «Привиделась. И вообще. Спасайся, кто может, – как может».

Едва отдышавшись, она торопливо прошла вдоль стен, закрывая ставни. Для этого она рывком втягивала в растрескавшиеся отверстия в саманных стенах металлические пруты, снаружи прикрепленные к ставням. Через минуту дом покрыл мрак, и только сквозь стенные дырки ровными полосками пробивался свет и тонкие струйки настырной пыли. Они еле слышно свистели, каждая своим голосом.

Тома ощупью нашла табурет, взобралась на него ногами и крутанула в цоколе лампочку. Желтый круг мигнул, покачался, очертил бревенчатый потолок, осветил узкую комнату.

Голова закружилась. Тома сползла, села на пол и начала раздеваться. Руки тряслись, она обрывала петли и пуговицы. Труднее всего дались ботинки. Она стянула со стола кухонный нож и перерезала шнурки. Дальше пошло поживее. Покончив с разоблачением, собрала все до последней тряпки, с трудом поднялась, и, чуть-чуть приоткрыв дверь, вышвырнула их за порог. Свистящий хаос утилизировал все мгновенно.

Усилием воли девушка запретила себе лечь на кровать и улеглась под ней на половик. На ощупь нашла таблетки дезактиватора в комоде за головой, проглотила четыре сразу и затихла, подтянув колени к подбородку. Лежа виском на тонкой тряпке и иссохших досках, она закрыла глаза и почти физически ощутила, как с рук, с ног, из волос, каждой складки, каждой поры на пол сыплется тонкий белый песок.

«Не на пол. На половик, – не без удовлетворения поправилась она. – Я его вытрушу и… Жалко кур». С этой мыслью она заснула и неподвижно проспала до полудня.

Ее разбудил телефонный звонок. Винтажный механический звон исходил от китайского аппарата, гвоздем прибитого к стене у рукомойника. Тома осторожно открыла левый глаз. В открытые окна врывалось солнце, чайник плевался на плите, у окна сидел Паша, жевал куриную ногу и читал газету.

– Почему бы не снять трубку? – сурово осведомилась Тома.

– С добрым утром, любимая!

Он гибко соскользнул с табурета, встал на одно колено и поцеловал ее в щеку.

– Прожуй!

Тома недовольно вытерла щеку и попыталась собрать в единое целое затекшее тело. Телефонный звонок осекся и замолк.

– Почему я здесь, а ты жрешь, как ни в чем не бывало? – мирно добавила она, сидя на полу и растирая занемевшую ягодицу.

– Потому что будить мое солнышко небезопасно, где бы то ни было. В глаз несложно получить.

Сквозь его рыжие волосы светило солнце, Тома улыбнулась и прилегла снова, опершись щекой на руку.

– Ну – нет, теперь – вставай-ка! – Павел хищно вскочил со стула.

– Нет, нет, нет!

Она смеялась и дрыгала ногами, когда он тащил ее на плече за дом к колодцу.

– Холодная! Будет холодная!

– Нет, я с утра набрал кадку…

Тома сидела в антикварного возраста черном корыте, а Паша поливал ее нагретой утренним солнцем водой. В брызгах мерцала радуга. Потом она встала, он смыл пену чистой водой и обернул ее светящимся белым полотенцем. Казалось, пели птицы.

Двумя часами позже Павел вновь сидел на прежнем месте. Напротив восседала Тома в простыне на подобие римской грации с кружкой молока и пальцем доставала мед из кувшина.

– Как в лаборатории? – спросила она и подняла глаза.

Его лицо напряглось, но рот продолжал улыбаться.

– Мрут, твари.

Тома отставила кружку.

– Сколько?

– Уже четырнадцать. На вскрытии ноль. Совершенно чистые крысы. Спонтанная асистолия.

Павел вздохнул и продолжил:

– Оставим это. Найдем причину, найдем и средство. Кстати. утром был шторм. Я волновался.

– Шторм! Шторм, когда море. А когда песок, это буря… А ты помнишь море?

– Ты мне зубы не заговаривай. «Шторм – буря». Попала, отвечай?

– Не успела. Честно. Я домой, и тут как начнется!

– Слушай радио. Обязательно. Сирена была, все ее слышали. Но что-то мне подсказывает, что все, кроме тебя.

– Ну, слышала – не слышала. Что-то такое я слышала…

– Черт тебя дернул тогда выйти в поле! – голос Павла стал тревожно-злым.

– Ну что ты дергаешься? Говорят тебе: не попала. Все хорошо… – Тома светло улыбнулась.

– Все хорошо?

– Ага!

– А у самой конъюнктивы, как у белого кролика. И ботинок твой висит на столбе радиоточки, загорает. Почему-то. И полкорыта песка после купания осталось. С чего бы?

Тома незаметно покосилась на сплошь запыленный половик, свое импровизированное ложе. Потом придала лицу серьезности и гордо отозвалась:

– Ну, знаешь… про женщину не говорят «конъюнктивы»… это у твоих мышей конъюнктивы.

– У крыс.

– Это у крыс конъюнктивы…

– Допросишься ты у меня, женщина. Посажу на цепь, буду выгуливать…

– Ага. По пятницам. При твоем отношении к работе на большее можно забить. Сдохну я так у вас. От спонтанной асистолии… – жалобно закончила Тома.

– Не болтай, – жестко сказал Павел и нахмурился.

– Сегодня ночуешь в лаборатории?

Он не ответил. Во взгляде отразилось сожаление, и страсть к своему делу, и уверенность: она поймет.

– А. Ну-ну. Так я и знала. Пошли со мной в курятник? – вдруг убедительно предложила Тома.

Он глянул озадаченно, будто ослышался. Тома охотно пояснила:

– Надо оценить жертвы и разрушения. Мне одной как-то…

– Курятник, как курятник. Стоит. Я там был.

– Ну и сколько же там кур? – подозрительно спросила Тома.

– Двенадцать.

Тома вздохнула.

– Я боялась, все гораздо хуже. Было тринадцать. Пойдем, поищем, может быть и тринадцатой повезло? Забилась где-то…

– Честно говоря, тринадцатой не повезло. Перелом голени, закрытая черепно-мозговая травма, левосторонняя слепота.

Тома проследила выразительный взгляд Павла до тарелки с куриным мясом, накрытой столовым полотенцем. Ей и раньше в очертаниях его обеда мерещилось что-то смутно знакомое. Испуганный аппетит спрятался в самый дальний угол.

– И ты можешь ее есть? Теперь?

– А что, продиагностированная, она перестает быть съедобной? Ладно, не куксись. Труп я возьму с собой, – там пацаны голодные.

Паша смел одноногую птицу в пакет, накрыл тандырной лепешкой, взглянул на часы и засобирался.

– «Пацаны» у него там «голодные». Пацаны и Марина. Я правильно говорю? – Тома скроила проницательную физиономию.

– Нет, солнышко. Марина курятину не ест…

– Ах, даже так? Вам известны ее гастрономические пристрастия?

– Клянусь, я не пойму: ты ревнуешь или шутишь? – Павел посмотрел серьезно.

Тома выдержала грозную паузу, и прыснула:

– Ревную? К этой курице? Она же курятину не ест из страха каннибализма.

– Забавно. Ты когда смеешься, кажется, что снаружи солнце.

– Потому что там и есть солнце.

Павел встал, захлопал по карманам, уточняя координаты зажигалки. Тома вздохнула:

– Уже? Я думала, ты в ночь…

– Уже. И в ночь. Не горюй, царица, отследим этот проклятый эффект, и махнем… Куда ты хочешь?

– В Гонолулу.

– Хорошо, насчет отпуска после подеремся. Я, к примеру, предпочел бы Исландию. Ну, ладно. Будь умницей, и включи радио.

Он наскоро натянул свежую рубашку, ущипнул Тому за нос и вышел. Тома нарочито не попрощалась, она растирала пострадавший нос. Не пройдет и минуты, как он вернется. Спустя указанное время за дверью послышался шум, и Павел со словами «ч-черт, опаздываю!», влетел обратно, включил радио, и выбежал снова.

– Пока!.. – еле успела выкрикнуть Тома.

В ответ уже во дворе он раскрутил пакет с курицей над головой.

Китайский радиоприемник заговорил по-саяхски. Тома вежливо кивала старательной радиоведущей, не понимая ни слова. Из-за окон донесся шум мотора, и мятый джип цвета пыли покатил вдоль белой дороги, постепенно превращаясь в пыль.

Тома бесцельно побродила по кухне, подошла к мусорному ведру, воровато разрыла его и достала клочок смятой бумаги. Расправила на коленке и в очередной раз прочитала:

«Распоряжение по участку 263–12.

По результатам проверки от 03,06 решено запахать культуру без уборки. Отчет комиссии по участку размещен на сайте Академии сельского хозяйства под кодом участка. План мероприятий на следующий сезон в разработке. Благодарим за сотрудничество».

Она снова смяла бумажку и бросила обратно. Дернула ртом, передумала, вновь достала и разорвала в меленькие клочки. Запахать? Будет исполнено. Поле уже наполовину запахано.

Тома вновь прошлась по кухне, пытаясь отвлечься.

Если называть вещи своими именами, то в телеграмме написано следующее: уничтожь то, во что вложено столько труда. Пот и слезы и скудную радость последнего полугода. Уничтожь раньше срока, до урожая. В битве за каждый колос ты проиграла. Но не это самое главное. А то, что результат этой нелегкой работы никому не понадобился. Образцы пшеницы в лабораторию не потребовались. Их не будут исследовать, Академия признала культуру полностью непригодной. И потому распорядилась «запахать без уборки». «С благодарностью».

В приступе злой обреченности Тома в прошлую ночь и вышла в поле после сирены штормового предупреждения. Конечно, она ее слышала. Звук был жуткий. Странно, что мертвые не восстали. Глухой бы услышал. Тупым вибрирующим воем радиодинамик надрывался трижды по три минуты. Тома зло вырубила радио. А звук остался, как в страшном сне, окружая ее со всех сторон. Заунывный и пустой, он лился теперь отовсюду: из окон соседних бараков, магазинчика на углу, со столба поселковой радиоточки. Тома тогда прислушалась к себе и поняла: сегодня этим ее не остановить. Ее гнало желание покончить с этим заданием Академии как можно быстрее. Запахать свой участок немедленно. Резать по живому чем быстрей, тем лучше.

Далеко, за поселком, на половине ее участка еще качалась скудная, низкорослая, но живая пшеница.

Павлу Тома ничего не сказала. Не стоило его расстраивать, у него своих проблем достаточно.

3

Павел загонял джип, опережая голодное облако пыли. Оно гналось следом, но не успевало. Едва ступив за порог дома, он мысленно был «у себя», в Лаборатории противочумной станции.

Недавний прорыв в исследованиях вел в тупик. Павел гнал эту мысль, но она возвращалась с настойчивостью бабочки, бьющейся в ламповое стекло.

Препарат работает, а крысы дохнут. А препарат работает… а крысы, между тем…

Уже более полугода назад волей случая было обнаружено интересное вещество. Интереснейшее. Действия парадоксального.

Павел через силу заставил себя переключиться с буксующей в голове мысли о провале и подумать о чем-нибудь приятном… но, кроме момента, когда их лаборатория доказала безусловный эффект препарата, не смог ничего вспомнить.

Виновата была случайность. Так часто бывает.

Противочумная станция, сокращенно ПЧС, была наследницей противочумного института. Но негласная ее цель лежала за областью исследования особо опасных инфекций. Черной королевой региона была онкология. На огромной территории опухолевые болезни собирали страшную дань. Помимо прочего, в Кытгымском районе эта леди предпочитала детей и молодежь. Нетипично мало страдали старики. Казалось, в отчеты медиков закралась чудовищная ошибка, повторяющаяся из года в год.

Животные были подвержены тем же недугами. В лаборатории шутили, что незачем тратить бюджетные харчи и завозить онкопредрасположенных крыс, достаточно расставить мышеловки. На деле и здесь статистика была устрашающей. Вот и рабочая группа ПЧС вносила собственную лепту в решение этой проблемы. Точнее, на данном этапе только пыталась ее внести.

В тот памятный день, как раз в канун Рождества, группа исследователей завершала серию тестов очередного препарата. Эффективность приблизилась к трем с половиной процентам. Его готовились благополучно списать и положить на полку, когда уже начавший отмечать светлый праздник сотрудник лаборатории, некто по имени Слава, внес в проект некоторые коррективы.

Утром Владислав, один из трех мушкетеров противочумной станции, нетвердой походкой вошел в манипуляционную, объявил сотрудников свиньями и потребовал от них гуманности. Немедленно. «Если вы не в состоянии пресечь страдания несчастных тварей в канун великого праздника, я сделаю это сам!» – патетически заявил он и немедля ввел группе пораженных опухолями крыс одним шприцем вещество неизвестного происхождения.

Воспоминание вызвало у Павла улыбку. Никто и не попытался Славика остановить. Ну, во-первых, серия опытов была завершена, результат подтвержден. А во-вторых, Славик был вполне борцовской комплекции. Не то чтобы Дима с Пашей сильно боялись его кулаков, но без сомнений лаборатория пострадала бы изрядно.

Наутро Слава проспался и извинился, кажется, восьмикратно. Инцидент можно было бы считать исчерпанным, если бы одна из подопытных крыс внезапно не пожелала прекратить свой земной путь. Мало того. Спустя некоторое время она полностью выздоровела. Все остальные погибли, как и предполагалось. Но эта…

Павел помнил, как среди ночи ворвался к Славе в дом. Мобильный того оказался отключен, домашний, как всегда, не работал. Обрывы связи в поселке были обычным делом. А Павел хотел сейчас же, немедленно! узнать, что именно тот вколол рождественским крысам. Ждать до утра он пробовал, но не смог. Была ночь его дежурства, когда в боксе он обнаружил живого активного зверя, веселого и голодного.

Слава продрал глаза, наскоро утихомирил матерящуюся красавицу-жену, грудью выпихал несвоевременного Павла на кухню и уже там твердо ответил:

– Не помню.

– Что «не помню»?

– Ничего такого не помню. Особенно не помню, что я крысам вколол.

– Ты что, сдурел? Вспоминай! – Павел задыхался пополам от возмущения и необходимости говорить шепотом на чужой кухне, когда нужно орать.

– Я, Паш… Вообще не помню ничего. Ни что колол, ни что колол. Я помню, Инка тогда смоталась к матери, и я праздновал в лаборатории с вами. Все.

– Кто праздновал? Ты праздновал? Ты был никакой! Переколол крыс и спать увалился там же, у Алибека на кушетке.

– Ш-ш-ш. Не надо орать, Инка думает, что мы отлично посидели…

– Я, между прочим, не сплю! – громко заявила Инка из-за фанерной стенки.

– Инна, здесь какое-то недоразумение! – горестно крикнул в ответ Слава.

– Точно. И сейчас это недоразумение оденет, наконец, штаны, и пойдет вместе с Павлом в лабораторию! И даст мне спать, я в шесть встаю.

– Инночка, ты же не думаешь?

– Нет, не думаю. А вечером оно же расскажет мне еще раз, как ты праздновал новый год. И постарается не забыть те подробности, которые были в первой версии рассказа.

– Да спал он, Ин! – влез Павел.

В этот момент случившееся начало медленно доходить до Славы.

– Стоп. Всем тихо молчать. Паш?

– Ну?

– Ты щас сказал, есть совершенно живая крыса?

– Как ты и я. Только шустрей. Давай, давай, одевайся.

– Ест?

– Как волк. Давай, забей на галстук. Слушай, Слав, напрягись. Ты намеревался избавить крыс от страданий… Каким образом? Обезболивающим? Ядом?

– Ну, допустим. Чем угодно, – оживился Слава и заговорил во весь громовой голос: – Проверяйте склады! У Димки там немецкий порядок. Что я взял? Чего из препаратов не хватает?

– В том-то и дело, химик. Все на месте. Все абсолютно. Початый физраствор, и все.

– Не может такого быть.

– Не может. Но есть. В лаборатории ты ничего не взял. Мог ты что-нибудь принести с собой?

– Что принести?

– Не тупи. Препарат.

– Я? Ты что? Я даже таблеток не пью. – Слава обреченно вздохнул.

Из спальни вышла Инна прекрасная, бледная, хмурая, в изумрудном халате. Ей шли припухшие сонные веки и голубые тени под глазами. Слава замер и не таясь любовался женой.

– Твари вы, господа, – обозвала она микробиологов, поставила чайник на плиту и достала сигарету.

Слава ретировался и теперь с грохотом ронял что-то в спальне. Павел пил чай, без предложений налитый Инной. Она привычно подкурила от плиты, склонившись к самому огню, и тихо сказала:

– Да, вот что, Паш. Он спер у меня снотворное.

Слава за стеной завозился тревожнее и выкрикнул:

– Инночка, я уже говорил тебе: я его не брал…

Павел насторожился:

– Какое снотворное? Когда?

– В канун Рождества. – Инна с наслаждением затянулась сигаретой. – Как раз в день моего отъезда…

Из-за стенки:

– Я не брал!

– Заткнись, – огрызнулся Павел. – Инна, бесценная, в какой оно форме?

– Порошки. В стакан сыпешь, потом воды туда.

– Ну Инна! – Слава вернулся из спальни все еще без штанов и страдальчески закатил глаза.

– Инка, ты гений, – воскликнул Павел.

– Паш, на твоем месте… – гордо возмутился Слава.

– Заткнись, кретин. Я видел, валялись там какие-то бумажки. Квадратные такие. Я не обратил на них внимания, но теперь думаю – это оно. Оно! – Павел победоносно улыбался. – Плюс физраствор, что обнаружил Димка. Ин, а теперь ты, как в сказке, должна сказать, что это за препарат.

– Понятия не имею.

Павел успел внутренне содрогнуться, когда она добавила:

– Но где-то был рецепт.

Казалось, дело в шляпе. Но не тут то было. Так просто секрет не сдался.

Сначала было проведено четыре серии экспериментов с разной дозировкой. Все до одной показали отрицательный результат. Неделя шла за неделей – ни тени эффекта. Крысы мирно спали от Инкиного снотворного. Их опухоли при этом показывали стабильный рост.

В тайне друг от друга трое экспериментаторов начали считать затею обреченной. Поодиночке давно бы бросили. Или вещество определено ошибочно, или… все что угодно. Элементарная логика также была не на их стороне: какая взаимосвязь может быть между исцелением от опухоли и довольно распространенным снотворным, продающимся в каждой аптеке? Ее давно заметили бы и исследовали!

Дима в своем ежедневнике записал: «4 марта. Третья четверть третьей серии. Процент эффективности −+2, всего от −4 до +3. Считаю имевшее место выздоровление нулевой крысы казуистической редкостью. Животное показало регрессию опухоли и метастазов до полного исчезновения и погибло от неустановленной причины. Причины, возможно, никак не связанной с инъекцией. Случайное совпадение скорее всего».

Пятая и шестая серии, подкожное и внутримышечное введение. Результат сопоставим с предыдущим. Без эффекта! Скорее от безысходности, чем от гениального провидения, в седьмую серию Павел ввел препарат в спинномозговой канал обездвиженных крыс. И вот тут! Треть животных погибла от манипуляции. Остальные надолго впали в коматозное состояние. Их не пробуждали внешние раздражители. Но по движению глаз и конечностей можно было предположить мозговую активность, непрерывную в течение двадцати-двадцати четырех часов. Активность необычную, не циклическую, не характерную для сна. Половина крыс не вышла из комы. Только трое подопытных выжили и восстановились полностью. А пробудившись, показали обратный рост опухолей. Но вскоре тоже погибли. Все. Одна за другой.

Поначалу смерть крыс осталось без должного внимания. Брызги шампанского способны замутнять научное видение.

Из дневника Димы: «Вот как нужно! Настойчивость и настойчивость в безнадежной, казалось бы, ситуации! И вот он, результат. Гибель животных – мелочь на начальном этапе. Судя по всему, их убивает дозировка. Введение препарата вообще можно разбить на циклы… в целом, это дело будущего».

Седьмую серию запустили немедленно. Друзья судорожно шерстили публикации по теме во всех доступных источниках. Ничего похожего!

Дмитрий, проанализировав результаты, предложил первую теорию взаимосвязи процесса специфического торможения коры головного мозга и явления аутокоррекции патологии. Это явление признавалось основным механизмом.

Просто говоря, излечение – результат деятельности мозга пораженного организма. В отличие от бодрствования, во время искусственного сна мозг концентрируется на внутренних биологических процессах. Новый препарат – своего рода пусковой механизм. Присутствуя в мозге, он вызывает необычное сноподобное состояние, которое запускает нечто вроде программы излечения. Но введенный обычным способом в кровь, препарат не может преодолеть барьер, который служит дополнительной защитой и фильтрует кровоток мозга. Доставленный же в неизмененном виде прямо в мозг, он запускает этот своеобразный сценарий. Животное выздоравливает.

Процент излечения подопытных приближался к семидесяти восьми. Нигде подобного результата не описывалось. Вместе с закономерным триумфом к друзьям постепенно приходило отрезвление. Участники восьмой и девятой серии триумфально выздоровели и поголовно погибли вскоре после выздоровления. Причина гибели теперь изыскивалась со всем пристрастием. И оставалась неустановленной. Скрупулезность Дмитрия при вскрытиях граничила с педантизмом: препараты одной крысы могли занимать целый холодильник. Но и она не помогла: мертвые крысы были здоровы.

В мрачное развитие собственной гипотезы Дмитрий записал в дневнике: «Создается ощущение, что мы сообщаем нервной системе некий ключ-код, который инициирует не только программу восстановления организма, но и его последующую самоликвидацию».

Ныне шла четырнадцатая серия опытов. Предельная выживаемость подопытных варьировалась, но не превышала 36 дней со дня манипуляции. Как прежде, крысы были обречены. Как разорвать эту цепочку выздоровлений-смертей, никто не знал.

Павел сжал руль и мотнул головой, заставляя себя вернуться к реальности. Впереди показалось синеватое марево. У въезда в город он привычно сбросил скорость и посигналил. В Кытгым он въезжал с юга, по остову бывшей набережной. Ее бетонное покрытие сохранилось значительно лучше городского асфальта. Теперь другой доступной дороги в город из поселка не было.

Набережная нависла над бездной, отделенная невысоким парапетом от пустоты. С одной стороны она была обнесена грядой неработающих сейчас фонарей, с другой – низким ограждением из осыпающихся бетонных пилястров, кое-где обнажавших внутреннюю арматуру. И здесь величественно ветшала всесоюзная дань периоду сталинского ампира.

За пилястрами было море. Раньше. Теперь там зиял обрыв, который переходил в бесконечную перспективу Мертвой долины вплоть до самого горизонта. Вдали ее рельеф мутнел, и наконец сливался в сплошную белую дыру от края до края, будто вымаранную ластиком на сумрачном пейзаже. Ветер оттуда нес белую пыль на город, наметая ее на подножие кривой, небрежно выложенной бетонными блоками береговой линии.

Порой у парапета играли темноглазые хмурые дети. Они отрывисто визжали, молча мутузили друг друга в пыли или вели пластмассовых отпрысков в школу. Завидев приближающуюся машину, дети лениво собирали пожитки, пропускали ее, и немедленно возвращались. Павел многажды увещевал родителей запретить детям существовать на проезжей части, и даже повесил сотоварищи самодельный дорожный знак. Никакого видимого действия это не возымело. Знак уважали ровно неделю. Затем открутили и активно использовали для перевозки кукол или собственного съезжания с крутого холма.

Сейчас набережная была пустынна. Временно необитаемый бетон был изрисован цветным мелом и пестрел цветами и покемонами. Павел не замечал, что мчится по ровной бетонной стреле с предельной скоростью, и не снимал ногу с педали газа.

Быть может, он мечтал никогда не видеть этого места. Весьма вероятно, что именно здесь, только по другую сторону парапета, доктор Павел Чертанов метался в ночных своих кошмарах. Карабкался, падал, издирал руки в кровь о неприступную стену, кричал до хрипоты и не мог взобраться наверх, за беззубый парапет, к людям. Дно Мертвого моря не отпускало. А в долине тем временем поднимался ветер, скручивая песок в спирали. В его порывах Павел отчетливо и все громче слышал шум прибоя и плеск высокой волны. Мокрый шум в ушах и сухой песок в иссохшем до соленой крови рту и горле. Это несоответствие сводило с ума. Один, на грани безумия, он все блуждал по сухому песчаному дну, окруженный грохотом шторма.

Павел не вдумывался в сны, и считал, что его подсознание здесь ни при чем. Без всякой мистики от этого места несло голой грубой демонстрацией катастрофы. Набережная Кытгыма. Огромная, с удобным парапетом, смотровая площадка панорамы вреда и смерти под лозунгом: «Когда-то вы убили море? Теперь оно убивает вас!» Ему представлялось, что он видит эти слова, нанесенные цветными мелками на щербатый бетон дороги. Они по букве забирались ему под капот, и свернуть невозможно.

Он едва вошел в узкий слепой поворот сразу за набережной, не снижая скорости. Тормоза остались недовольны, они тоже не любили это место. До лаборатории теперь рукой подать.

Тома с живым интересом прослушала региональные новости, и особенно прогноз погоды в заключении. Счастливая дикторша сообщала о ясной, теплой, безветренной погоде, установившейся на всем побережье. Без осадков. (Тома мысленно застонала. Кытгымские дети видели дождь только по телевизору!) И еще о нормальном атмосферном давлении. Живая реклама частных пляжей Калифорнии!

Она с ожесточением собиралась в поле. Задорная злость прорывалась сквозь зубы обрывками советских маршей. Рюкзак заполняли рукавицы, два респиратора (!), основной и запасной, пластиковая бутылка с водой… И тут Томе показалось, что земля уходит из-под ее ног. Она грубо швырнула рюкзак на пол и с ненавистью уставилась на радиоприемник. Срезав неизвестную сюиту, из недр его динамика заунывно, пожирая всю округу, зазвучал монотонный желто-серый звук сирены.

Девушка уселась на рюкзак и приготовилась узнать, какой на сей раз катаклизм обрушил свое внимание на их многострадальный регион. Первые три минуты акустической атаки, наконец, закончились. Сирена прервалась, после чего серьезный диктор государственным голосом заявил:

«Внимание! Внимание! Федеральное космическое агентство в рамках стандартной процедуры сброса отработанных ракетных ступеней предупреждает население о возможном падении крупных фрагментов космического мусора на территории региона. Жителям районов 6, 8, 14, 14-а и 27 запрещено покидать жилища и учреждения и выходить на улицу. Распоряжением администрации отменены занятия в детских садах и школах. Опасность сохранится в течение двенадцати часов. Беспрепятственное передвижение разрешено специальным службам. Просим быть предельно внимательными!»

И вновь сирена.

Диктор трижды повторил свое послание. Тома тем временем качалась на рюкзаке, глядя вдаль через открытое окно. Рюкзак был собран и ждал дороги.

Прошел час. Второй. Тома тупо уставилась в окно. Ногу судорогой свело. Не происходило ровным счетом ничего необычного. «Уже упало бы что-нибудь в конце концов, и то веселее», – кротко предложила Тома. Но ничего не упало.

Между тем поселок честно вымер. С каким-то пионерским единодушием. Подволакивая ногу, Тома подползла к окну и свесилась с подоконника, и везде, насколько хватало глаз, видела одно. Необитаемые лавки, необитаемые переулки, закрытые ставни домов и магазин под замком. Она отвалилась от окна и сумрачно шаталась по узкому бараку от стены до стены. Без дела. Внезапно все ее дела кончились без ее участия. Не читалось. Не спалось. Душу скребла пустынная пестрая птица.

«И что теперь, неясно».

Мытье полов – верное средство в любой ситуации. Для этой цели у Томы был разработан особый ритуал. Проще всего, конечно, дождаться простой стандартной дезактивации. После ночного шторма специально оборудованные оранжевые грузовики муниципальной службы уже начали объезжать поселок. С раннего утра издали доносились их отрывистые настойчивые сигналы. Но прозвучало «космическое» предупреждение, и все смолкло, как по волшебству. В таком безмолвии обнажился и ожил неизбывный тихий вой Кытгымского ветра.

«Довольно».

Тома принесла большое ведро колодезной воды, всыпала в него поровну мела и реагента, перемешала и оставила смесь растворяться. В луче света ведро брызгалось, будто вода едва заметно кипела. Шла реакция.

Собственная Томина экипировка также требовала подготовки. Полностью одетая для процедуры, она выглядела следующим образом. Охотничьи сапоги Павла цвета хаки сорок четвертого размера доставали до середины бедра. Руки по локоть облачены в перчатки от костюма химзащиты. На лице респиратор. Итого пять предметов. Остальная одежда была снята и аккуратно сложена под защиту полиэтилена со штампами продуктового магазина.

Стороннему наблюдателю проще всего было предположить, что рассудок Томы претерпел некие фатальные изменения. Сама же она придерживалась иного мнения на этот счет. Чтобы не пачкать одежду и не отдавать ее потом на дезактивацию, Тома мыла дом голой. Во-первых, потому что костюма химзащиты дома не оказалось. И вечером Павла ждет пренеприятный вопрос на эту тему. Во-вторых, честно сказать, не стоило пачкать костюм. Утром Тома купалась без дезактиватора, а после песчаной бури это все равно что не купалась. Удовольствие того стоило. Но сейчас ее собственное тело оставалось, пусть и слабым, источником химического загрязнения.

«Себя оставим на попозже».

Тома недаром избегала процедуры муниципальной дезактивации. Часто после нее вещи теряли первоначальный цвет, взамен приобретая ничем не выводимый запах. На нюх и вовсе казалось, что они токсичнее после дезактивации, чем до нее.

Дезактивирующий раствор для живых организмов был в доме в достаточном количестве. Павел нередко пользовался им, когда работал дома. Специальный реагент для животных, к коим относится и человек, требовался в низких дозах в отличие от очистки «накапливающих» вещей, одежды и некоторых бытовых предметов, которые подлежали регулярной муниципальной дезактивации.

Так, Тома относила себя к немногим хозяйкам Кытгыма, способным дезактивировать себя и собственное жилье без посторонней помощи. Кстати, добавлять в раствор мел было ее собственным изобретением. Мел оставлял на поверхностях пятна, подтверждающие проведенную дезактивацию. Если в пятнах были прорехи, значит, некто мухлевал и мыл плохо. «Дырявая» дезактивация не зачитывалась.

4

К делу. Тома встала на защищенные брезентом сапог колени и приступила к обработке. Она успела первый раз выжать тряпку, когда услышала за спиной хлопок двери и веселый женский голос:

– Павел Вла… – разглядев Тому в полутьме под столом, вошедшая закончила настороженно: – …димирович…

Голос ее упал до шепота.

– Черт, дверь забыла закрыть, – ответила Тома вместо приветствия, и все же добавила: – Привет, Марин.

Марина, следуя логике беседы, этикетом тоже не блеснула. Она молча попятилась обратно к двери и подперла ее спиной, продолжая пожирать Томин респиратор испуганными глазами. В своем отступлении она достоверно имитировала княжну Тараканову в темнице среди кругом плывущих крыс.

Тома поднялась с колен. В длинном однокомнатном бараке спрятаться с целью соблюдения приличий было решительно негде.

– Если тебя смущает мой туалет, ты смело можешь отвернуться, – пробубнила Тома в колбу респиратора. – Как назло, ни одного фигового листа под рукой.

Марина молниеносно последовала ее совету. Почти упершись носом в дверь, она забормотала:

– Я… Пожалуйста, извините… Я думала, вы в поле…

И в ужасе прикусила губу.

– А я, пожалуйста, извини, осталась дома. Павел обещал тебя подбросить до лаборатории?

Этот невинный, на первый взгляд, вопрос вверг Марину в ту степень смятения, которая даром речи не комплектовалась.

– Я…

Повисла пауза.

– Он сейчас страшно рассеян, – попыталась смягчить ситуацию Тома. Она стянула перчатки, респиратор, и торопливо одевалась, разорив один из предохранительных пакетов.

Бросая взгляды на беззащитную Маринину спину, она непритворно восхищалась. «Здесь – и такая прическа. И еще такая юбка. И туфли, о господи… в них можно ездить исключительно в машине с водителем или ходить по паркету».

– Чаю попьем? – предложила хозяйка.

Наскоро натянутое платье сидело криво и резало левую подмышку, волосы растрепались.

– Нет-нет! Мне в лабораторию… – Марина все никак не могла справиться с дверью.

Тома не стала ей помогать.

– Да не пугайся ты так. Успеешь. Я тебя подброшу. У нас Славкина тачка после вчерашнего сабантуя. А Павлу скажи, пусть следующий раз будет внимательней.

Марина обреченно вздохнула и начала разуваться.

«Боже, она сейчас порвет колготки!»

– Прекрати это сейчас же, – торопливо воскликнула Тома. – Видишь, все равно мою…

– Это запрещено, – робко ответила Марина, но разуваться перестала. – Необходима дезактивация…

– У Павла спроси, что такое эта дезактивация. Пусть он тебя тоже научит… Ладно, речь не о том.

Тома зажгла огонь под чайником, и теперь густо намыливала руки мылом с каплей реагента.

– Давай, будь как дома. В холодильнике шпроты рижские, достанешь?..

Марина будто не слышала. Ее лоб хмурила невысказанная мысль, не дающая покоя.

Она села на край табуретки и выпрямилась. Тома разглядывала ее в упор.

– Ты похожа на актрису. Скорее даже на балерину…

Тут Марина вышла из оцепенения, вдохнула, и задержала дыхание, как перед прыжком в воду.

– А вы, наверное, подумали?.. – закончить фразу Марина не решилась.

– Ну, что-то я наверняка подумала. Например, откуда ты знаешь, что я должна быть в поле? Никто не знает, даже Павел.

Марине этот вопрос не понравился, но все же он прозвучал безопаснее, чем можно было ожидать.

– Павел Владимирович…

– Я очень прошу тебя не портить ситуацию заявлением типа «Павел Владимирович здесь ни при чем».

Марина покраснела и порывисто встала. Тома торопливо добавила:

– И еще, пожалуйста, не убегай прямо сейчас. Мы тут вдвоем, никто нас не слышит, можем вытворять все, что угодно. Я давно об этом думаю, хотела с тобой поговорить, но случая не представлялось.

– Не понимаю, о чем вы.

Тома тщательно вытерла руки и села.

– Конечно. Садись, не торчи. Короче, я знаю о твоем отношении к Павлу.

– С чего вы взяли?

– Подожди, я еще ничего не сказала. Не я одна, все знают.

Марина впервые расслабилась, ее высокий лоб разгладился, губы сложились в спокойную холодную улыбку.

– Откуда?

Тома неопределенно пожала плечом.

– Вы хотите сказать, – продолжала Марина, – что обсуждаете меня у себя на кухне во время так называемого сабантуя?

Тома в очередной раз восхитилась ею. Какую-то минуту назад Марина дрожала от ужаса, что может доставить Павлу семейные неприятности, и как спокойна и уверена теперь, когда выяснилось, что речь, собственно, о ней самой.

– Нет, конечно. Тебя все уважают. Все просто молча знают, и все.

– Это интересно. Павел тоже «молча знает»?

Тома вздохнула. Все шло не так, как ей хотелось.

– Марин, послушай. Он, понимаешь, не очень такими вещами интересуется. Этот препарат – смысл его жизни сейчас…

– Я не поняла. Вы меня успокаиваете и советуете не отчаиваться? – Марина посмотрела так, что у Томы мурашки прошлись по спине.

Осторожно подбирая слова, она ответила:

– Ты можешь не поверить, но… мы как бы близки. Ты и я. Любим одного человека. И мне жаль…

– Оставим это. – Марина улыбнулась. – Придержите свою жалость для собственной семейной жизни. С ней у вас неладно.

– Ты ничего не поняла…

– Куда мне. Только, будь я на вашем месте, я рисковать бы не стала и вселенской любви не расточала бы. Не такой уж я урод, и не такая уж дура. Шли бы вы у меня пешком до самой лаборатории.

– В этих туфлях? Впрочем, спасибо за откровенность. – Тома постепенно начала закипать.

– Не за что. Еще не все. Вы холодная, равнодушная, вам все равно. Рядом с вами не просто гражданский муж. Он гений и мастер. Он вылечит миллионы! Это титанический труд и ответственность. А вам это даже не интересно. Собственная персона с ненаглядным огородом – штука куда более привлекательная. Он не ждет от вас ни малейшей помощи. А это значит, никакая вы не семья. Я – та, кто на самом деле с ним рядом. Кто поможет всегда. Кто держит страховочный трос. Если Павел этого еще не понял, значит, у нас все еще впереди. Держаться в стороне не обещаю, и совесть моя чиста. Потому что нечего здесь разрушать. – Марина выразительно окинула взглядом неприютный пыльный барак. – Пусто.

Тома неожиданно посмотрела на себя с необычной, неведомой стороны. Словно в привычных трехстах шестидесяти градусах реальности разверзлись дополнительные шесть или семь, и проглянула в них подозрительная неизвестность. Неужели в этом есть правда? Что-то подсказывало, что не без того. Она молча смотрела на Марину и заставляла себя еще чуточку помолчать, чтобы позже сказать потише и поменьше.

Марина сидела напротив, прямая и грациозная. Ее висок и скула светились в луче солнца тонким изысканным рисунком. Светлые волосы горели белым огнем, а прозрачные глаза мерцали желтым. Здесь было на что обратить внимание.

– Да, и еще… – спохватилась Марина.

– Как, и это еще не все?! Сколько нового и полезного можно узнать о себе…

Марина пропустила сарказм мимо ушей и перебила спокойно, почти устало:

– Не говорите ничего Павлу. Не тревожьте его. Наши дрязги – такая мелочь, а он в шаге от истины.

– Ах, от истины! Как же я про нее забыла. А скажи, пожалуйста. Если вдруг… ну, к примеру, истина чуть дальше? Где-нибудь шагах в четырех. Или вообще в другой стороне? В общем, если Препарат – ошибка, что тогда? Твой необузданный восторг не поостынет?

Марина приподняла брови:

– Откровенно говоря, меньше всего я ожидала от вас такого вопроса. Это мелко и вас недостойно.

– Меня – безусловно. А как насчет вас? – с акцентом спросила Тома.

Глаза Томы застила белая ярость. Марина улыбнулась и легким свободным тоном сказала.

– Ну, мне пора.

– Н-да, действительно, – наконец, сказала Тома. – Сейчас, я переоденусь…

Тома встала и сняла ключ от машины с гвоздя у рукомойника.

– Не стоит. Дайте мне ключи, и я сама отгоню машину Владислава Петровича. Он непременно будет в лаборатории, у нас планерка в четыре.

Марина грациозно склонилась и натянула на пятки задники туфель. «Такая роскошь должна доставлять неудобства, а красота требует жертв». Тома уверила себя, что эта мысль – не злорадство, а исключительно констатация факта.

– Заходите еще, – напоследок не сдержалась Тома.

Звякнули ключи.

Хлопок двери, и Тома снова наедине с ведром, тряпкой и грязным полом. А между тем стремление к чистоте пропало начисто.

«Совершенно бесстрашная, дрянь. Под космическим мусором приперлась. Да чушь – этот мусор, под страхом административного взыскания. Могла свободно загреметь в лягушатник».

Тома машинально глянула в окно вслед гостье. И в испуге отшатнулась, закрыв лицо руками. Она не сразу поняла, что так ее напугало. А когда поняла, то даже посмеялась над собой. Но как-то сухо и неубедительно.

Секунду назад из ее дома вышла двадцатилетняя красавица Марина. И сразу появилась в проеме окна. Но за это время что-то произошло с ее внешностью. Лицо сморщилось и потемнело до черноты, пальцы завязались узлами, она осунулась, словно усохла вдвое. Только грациозная осанка и легкая походка остались неизменны…

Звук заведенного двигателя, донесшийся из-за дома, отрезвил Тому, как холодный душ. Она сообразила, что Марина не могла пройти мимо окна. Она зашла во двор, туда, где навес для машины. Тома выглянула вновь и без труда узнала в осанистой старухе молочницу Мириам Миртад, или Каменную Молочницу. Только теперь Тома с изумлением разглядела, какой монументальной красотой обладает старуха. Та шла, словно танцуя меж двух тяжеленных бидонов в обеих руках.

5

Мириам было девяносто. С тех пор минуло сколько-то лет, но на этой цифре она решила остановиться, и бросила счет. Что смысла считать годы, когда вокруг тебя одни мертвецы. Никому это не нужно. Были дети, были внуки… никого. Теперь они обитают там, за малым перевалом, среди других теней. Только красавица Айшат лежит далеко в горах. Милая вечно одинокая девочка, бриллиантовая королева.

Уж много лет назад Мириам решила, что всевышний забыл о ней. В его скорбном списке ее имя, видно, вписано неразборчиво. Знаете, как бывает… Но шли годы, стирая грани, и теперь в ее собственном списке имя бога не значилось. То есть стерлось от времени. Да и вообще пуст он был, этот список. Пуст, как душа младенца. И вокруг никого.

Жалеть нечего, скорбеть не о чем. Глядя в прошлое, жизнь Мириам можно было назвать счастливой. Было в ней горе, было много радостей. Что говорить, ее дети умерли здесь, в ее доме, от глубокой и честной старости. Она сама закрыла им глаза. В них не было боли, ее Мириам оставляла себе. Только юная Айшат, звезда ясная, ослушалась. И нарушила этот уклад мудрого хода вещей. Чем и стерла окончательно имя творца из жизни и памяти Мириам. Остался белый лист, пустой, как долина Мертвого моря.

Мириам вошла в низкий саманный дом, словно ушедший наполовину в землю. Навстречу повеяло прохладой и чистотой. Она прошла вдоль стен, вынимая из глубоких оконных проемов сухие ветки саксаула, обмотанные овечьей шерстью, как пыльной паутиной. Два часа ее не было дома, а шерсть высохла досуха. Видно, сегодня восточный ветер.

Старуха вынесла ветки во двор, принесла воды из колодца, и долго отполаскивала их в огромной кадке. «В двенадцати водах», так учила Мириам ее мать. Так учила она Айшат. Но теперь Мириам некого стало учить, и однажды это уйдет вместе с нею. В двенадцатую воду старуха добавила меру меда и пригоршню извести, обильно смочила саксаул и вернулась в дом. Каждый куст вложила в свое окно.

Закончив, старуха вернулась к порогу. Два тяжелых молочных бидона стояли у двери. Одинаковые как близнецы. Ломило спину, и красные руки ее болели от студеной колодезной воды. Но по-другому нельзя. И Мириам подняла оба бидона, отнесла их на кухню и сняла крышки. Опустив руку в один из них, она мерным, повторяющимся жестом стала доставать из него камни. Один за другим. Они были черные. Их место справа. Слева легли камни из второго бидона Мириам. Белые камни.

Разбирая булыжники, Мириам блуждала в закоулках своей памяти. Она была крепка, как крепки были ее руки и зорки ее глаза. Воспоминания вчера, семи-, шестидесятилетней давности сменяли друг друга одно за другим, одинаково яркие и живые. Это было как сон наяву. Мириам знала и помнила много больше, чем хотела. Перебирая камни, она вспомнила, как чинила для мужа рыболовные сети, иногда подбивая булыжником уток. И следом перед ней предстал образ темноволосой девушки, сегодня утром отпрянувшей в страхе от окна. Чужачка. Агроном Тома. Мириам напугала ее.

Старуха не обиделась и не удивилась. Десятки лет назад она привыкла к тому, что ее здесь недолюбливают. Не секретом для нее было и то, что она считалась своего рода Кытгымским проклятьем. Повстречать на пути Миртад – Каменную Молочницу грозило бедами и неудачей. Завидев ее, иные норовили свернуть в подворотню, другие подобострастно здоровались. Мальчишки швыряли в нее камнями. Чаще мелкими и мимо. Не для того, чтобы причинить боль, а для того, чтобы победить свою слабость и страх.

Все верно. Кытгым знает, что делает. Мириам знала тоже: эти ненависть и страх неслучайны. Конечно, странно, что еще подростком твой ныне почтенный отец бросал морскую гальку в ту же самую, ничуть не изменившуюся за четверть века старуху, что и ты. Само по себе это противоестественное постоянство достойно кары. К тому же поселок не мог ей простить визиты к внучке на дальнее чумное кладбище. Эта давняя история, но до сих пор шестая зона закрыта для посещений. Было и кое-что посерьезней.

Мириам не знала, как это у нее получается. Только она видела, кто из детей носит в себе страшную болезнь. Кто обречен, а кому еще можно помочь. Это было в их лицах. Будто старческие глаза видели, как должен выглядеть этот Анзор, или Мурат, или Петя, будь он здоров. И как его маленький образ отклоняется, и становится сам на себя не похож, когда кормит страшного жильца – опухоль. И ни он сам, и никто другой об этом еще не знает.

Раз кто-то из ребят не рассчитал, и попал ей в спину камнем слишком сильно. Поясница сразу онемела, Мириам задохнулась и выронила бидоны. А когда повернулась, то прямо перед собой увидела постреленка лет десяти. Из тех, кому помочь еще можно. Она пристально смотрела на ребенка, пытаясь убедить себя в ошибке. И находила все новые черты недуга, одну за одной. Пацан между тем остолбенел, с животным ужасом глядя на камни, высыпавшиеся из ближнего бидона. Черные камни.

– Не бойся, – сказала ему Мириам. – Я пойду к твоей матери. Тебе еще можно помочь.

Ватаги отважных парней мигом и след простыл.

Торопливо, подряд, вперемежку, она собрала рассыпанную ношу. Вечером исполнила обещание, отыскала мать хулигана и рассказала ей все. Женщина втрое младше ее выслушала Мириам стоя, без единого слова, и жестом указала ей на дверь. Но в больницу пошла. Мириам только это и было нужно.

На следующий день поселок облетела весть: диагноз верен. Каменная Мириам прокляла ребенка недугом за брошенный камень.

Она не боялась этих людей. Каждое утро выходила она в поселок с двумя бидонами, полными камней, и искала новую жертву болезни. И успела завершить еще несколько удачных охот. Но страшнее всего были дни, когда встречался ребенок, который совсем на себя не похож. Его лицо ей говорило: поздно, мне нельзя помочь. Она долго всматривалась, пытаясь отыскать хоть тень надежды. Не найдя, отворачивалась, и молча шла прочь. А люди за ее спиной качали головами: «Глядите, Миртад отметила новую жертву». Этих «непохожих» детей она видела день ото дня, снова и снова, помнила их имена, имена их родных и их предков. А потом они исчезали с улиц. На смену им рождались другие.

В день второй сирены Мириам после полудня снова вышла на улицу. Ее мутило от усталости. Но утром улицы были пустынны, а значит, охота не окончена. Она сощурилась в ясное небо. Оно было спокойно. Миртад с трудом оторвала бидоны от земли и направилась вдоль родной кривой улочки Портовой. В переулке ее остановил патруль, и люди в военной форме попросили ее вернуться домой, и подробно объяснили, как опасно сейчас на улице. Она подождала, пока молодые люди выговорятся, не выпуская бидонов из рук. И двинулась дальше, с трудом переставляя ноги. Военные не решились ее задерживать.

– Старуха спятила. Надо бы доставить ее домой… – слышала она неуверенный шепот из-за спины.

– В мою машину она не сядет.

Хлопнула дверца, и дежурные продолжили патрулирование.

Мириам не смогла далеко уйти. Она рассчитывала, что дорогу осилит идущий, пусть даже такой немощный, как она. Но усталость наваливалась, казалось, сердце колотится вхолостую. Дорога и дома перед глазами темнели, почти угасая. На перекрестке под палящим солнцем старуха села в дорожную пыль. Пока зрение не восстановилось, она ощупью отыскала в пыли еще два камня, и положила их в каждый бидон. Поднялась сначала на четвереньки, потом во весь рост и очень медленно, едва переступая, вернулась к дому.

У своих ворот она увидела другую машину приветливого желтого цвета. Она была не в силах удивляться или о чем-нибудь спрашивать, когда ей вежливо помогли сесть в просторный салон и повезли на запад.

Молча смотрела Миртад в зеркало заднего вида, и видела удаляющийся зеленый забор и два бидона, оставшиеся стоять напротив низкой старой калитки с резьбой в виде головы лошади.

Это было обычное лечебное заведение закрытого типа.

В уютном светлом кабинете за стаканом крепкого сладкого чая Мириам Миртад популярно объяснили, что никто не сомневается в ее умственной сохранности. Тем не менее, она здесь не случайно. Госпитализация – единственный способ сохранить ей жизнь в перевозбужденном пересудами городе. В клинике лечатся люди – жертвы ее так называемого колдовства. Они в это верят. Им тоже требуется кратковременная передышка и возможность без страха вернуться домой. И главное, что жителям Кытгыма надо дать время успокоиться.

Лишь несколько вопросов озаботили веселого мудрого доктора.

– Почему в народе называют тебя Каменной Миртад?

– «Миртад» – значит «камень» по-саяхски. Это моя фамилия.

– Для чего девяностолетней Мириам Миртад два молочных бидона, полные камней?

– Я стара. Эта ноша – мое здоровье. Эта тяжесть толкает ленивое сердце и гонит остывающую кровь.

– Ты боишься смерти?

– Давно жду ее. Боюсь же немощи. Я сильна, в немощи буду лежать, не умру долго. Я одна, милосердия чужих не хочу.

– Почему же камни твои ты носишь в молочных бидонах?

– Ты не знаешь. И никто уж не вспомнит. Муж мой был рыбак, я молочница. Наша Вета, за ней Мура, потом Клыня давали лучшее молоко на побережье. Муж клал фляги на лед и отвозил друзьям из Республиканского порта на баркасе, так оно славилось. Потом ушло море. Ушли богатые степи. Клыня мучилась, не могла принять комбикорм. Вскоре пала. А бидоны остались. Я носила их, сколько помню себя. Это моя ноша.

Миртад раскрыла ладони. На них были сплошные белые мозоли, отполированные до блеска.

– Почему же в бидонах твоих только черные и белые камни?

– Глаза мои зорки вдаль. Вблизи совсем плохи. Черный от белого отличить проще, чем серый от серого.

– Для чего отличить?

– Все еще думаешь – колдовство, доктор? – усмехнулась Мириам. – Ошибаешься. Спина у меня сдает. В каждой руке должен быть одинаковый вес, или здоровье станет болезнью. Я распределяю вес по цвету своих камней. Черный к черному, белый к белому.

– Все гладко, Мириам. Все складно. Только зачем перекладывать камни? Пусть и лежат они так, как сложены, всегда. Каждый в своем бидоне. Одинаковый вес. И порядок, и покой.

– Покой не нужен. В нем пустота. В пустоте зло заводится легче.

– Ты перекладываешь камни, чтобы в них не завелось зло?

Мириам много лет не говорила столько слов подряд. Язык ее отяжелел от разговора. Коротко она ответила:

– Ешь, голодный. Доктор, лечи. Мириам Миртад, молочница из Картэка близ Кытгыма, перекладывай камни. Сегодня нет нужды. А завтра верни мне мои бидоны. Они стоят у моих ворот. О камнях не заботься. Я соберу их здесь. Сама.

6

Вдоль безлюдных дорог выл ветер. Непрерывно. Сегодня так же, как вчера или завтра. Только приезжий, чужой в этих местах, мог слышать его монотонный гул. Но вскоре привыкал, и переставал его ощущать. Становился своим. Когда же большой городской флюгер с черепом барана на здании телеграфа поворачивался на запад, хлопали ставни, с веревок спешно снималось белье, и дети исчезали из подворотен. Даже большой Кытгымский рынок растворялся за считанные минуты. Поселки вымирали, и только женщины с лицами, закутанными в несколько платков, по неотложным делам изредка появлялись на улицах.

Решимость Томы достигла своего предела. Оставшись дома еще несколько минут, она расшвыряла бы вещи, разбила бы все, доступное разбиению и разгромила бы все, доступное разгрому. Особенно ей досаждала мысль, что это мероприятие не нанесет заметного урона ее жилищу. И если все сломать и покорежить, оно останется почти таким, как прежде. Уже когда-то сломанным или покореженным. Она схватила собранный рюкзак и выскочила на улицу. Марина наверняка уже в Кытгыме, а сухая пыль от Славиного джипа еще мутила стоячий воздух под навесом.

Тома взялась за кольцо калитки и повернула его, и тут же с улицы закаркал рупор:

«Внимание! В связи с возможным падением космического мусора просим граждан оставаться в своих домах! Нарушители будут задержаны».

Она присела и замерла, не выпуская из рук кольца. В заборе были трещины с ладонь. Тома не сомневалась, что видна с той стороны, как на ладони. Текли секунды. Похоже, снаружи ее все же никто не заметил. Когда зашуршали и стихли в отдалении шины патрульной машины, девушка, все еще пригибаясь, вернулась вглубь двора и прошла через внутренний выход. Трусцой добежав до крайней улицы поселка, она сбавила темп, и по голой степи размеренным шагом направилась в сторону полей. Таким путем пришлось дать приличный крюк, и подойти к полям с северной стороны. Там гнила и тлела свалка отбракованных сельскохозяйственных культур, не подлежащих дальнейшему исследованию. Издали ощущался тошнотворный сладковатый привкус в горле.

Сегодня свалка почти не дымила, и запах гниения с примесью попкорна беспокоил мало. Привлекательное место для аборигенов-охотников за экзотическими трофеями растительного происхождения. Много удивительных по местным меркам плодов выращивалось здесь, токсичных в большей или меньшей степени.

Тома заранее приостановилась и пригляделась, не мелькнет ли у свалки желтый костюм химзащиты охраны. Но нет, похоже, всеобщий приказ оставаться дома распространялся и на них.

Тома натянула маску и свободно направилась вдоль бесконечных насыпей. Она вновь подумала о Павле. На ум пришел случай, как в позапрошлом году сотрудники Академии сами участвовали в охране своей свалки. Была очередь Томиного дежурства, а Павел помогал ей в виде добровольного самопожертвователя.

В тот же миг в Кытгыме, в лаборатории, Павлу пришло в голову то же самое воспоминание. Оно было таким ярким, что он отвлекся от отчета, обсуждаемого на планерке. Уверенный голос Марины отдалился и потускнел.

Марина всей кожей почувствовала потерю контакта. Она поймала его рассеянный взгляд и поняла: Павел сейчас где-то далеко отсюда, не с ней. Его глаза действительно видели совсем другую картину. Он и Тома на краю необъятной свалки.

Тогда, стоя в «мусорном оцеплении», как называл это Павел, Тома свистела сквозь зубы песенку из «Золотого ключика». Ноябрьские заморозки покрыли дорогу тонкой наледью. Ее касалась луна, и под ней, как по морской глади, вдаль уходила лунная дорожка. Тома подобрала бумажку, свернула кораблик и отправила его в сухое плавание. Она щурилась, и от этого кораблик плыл, покачиваясь в морозных слезах.

Колченогая лавка из железных прутьев, казалось, стремилась к температуре абсолютного нуля. Плевок, например, примерзал к ней при самом скромном касании. Тома проверила. Она мерзла, отказываясь это признавать. Павел, который участвовал в акции на добровольных началах, боролся со сном известным методом японских самураев. Метод был прост: лишь только сон одолеет героя, его верный вассал должен воспротивиться этому в любой доступной форме. Так, едва огонек его сигареты замедлял свое движение, а затем и вовсе замирал и тускнел, Тома снимала перчатки, и изо всех сил хлопала у самого его уха. Он раскрывал глаза, изумленно бормотал что-то невнятное о помидорах, и после еще некоторое время оставался дееспособен.

– Ненавижу твою работу. Ты не хочешь пойти нянечкой в детский сад? Выспавшись, наша семья будет готова к новым свершениям…

– Я дежурю только один раз в три недели. А тебя, в конце концов, никто сюда не приглашал. Я должна была с Толиком пойти.

– Я тебе пойду. «С Толиком».

– Ревнуешь? Какая прелесть. В конце концов, здесь очень неудобно. – Тома зябко поежилась.

– Видел, видел я вашего Толика. Очень похож на Зигмунда, только более лопоухий. Да, кстати, что именно здесь – неудобно? – поинтересовался Павел.

Тома пропустила вопрос мимо ушей.

– Тебе не кажется, что, называя контрольную крысу именем гения психоанализа, ты выглядишь глупо?

– Вовсе нет. У Славы Альц Геймер, у Димки Симонетта Веспуччи, и никто не умер. Ну, то есть, Геймер издыхал уже несколько раз, но Слава человек традиций и не намерен менять славное имя ради каждой новой крысы. Мы с моим бессменным Зигмундом стопудово круче всех. А ты займись своей редиской и не лезь в наши антропо-зоологические отношения.

Павел не злился. Он просто всегда вредничал, когда хотел спать.

Тома подошла, села вплотную к нему на лавку и объявила:

– Я лезу, потому что мерзну.

– Что же ты молчишь?

Он торопливо расстегнул куртку и засунул в нее Тому, сколько поместилось.

Тома быстро согрелась и расслабилась. Она положила голову ему на плечо, прикрыв замерзший нос его воротником, и стала смотреть на звезды. Когда они начали переливаться и превращаться в светящиеся радужные круги, из-за спины, со стороны темных полей, раздался низкий хриплый вой. Звук был далекий, протяжный и вместе с тем прерывистый, будто животное не было уверено, выть или лаять. Тома, спеша оглянуться, забилась и запуталась в чужой куртке.

– Тише, тише… испугалась?

– Что это? Что это было?

– Что-что? Собака.

– Откуда там взяться собаке? – Тома наконец высвободилась. Подошла вплотную к ограде, схватилась пальцами за решетку и вгляделась в темноту.

Павел неслышно подошел к ней сзади.

– Нос откусит, – пошутил Павел, неожиданно схватив Тому за плечи.

Тома не шелохнулась. Не ответила. Она замерла, как охотник, выслеживающий чуткую добычу. В такие минуты Павлу становилось не по себе. Это сложно было объяснить словами. Что-то вроде того, что девчонке нормально было бы вздрогнуть от неожиданности. Сам он в этот момент уж точно подскочил бы. В голову лезли тревожные мысли. Если эта тварь полезет из-под колючей проволоки… Павел окинул взглядом свалку, но ничего тяжелее обгоревшего черенка лопаты поблизости не оказалось.

Тома постояла еще несколько минут, но звук не повторился.

Она разочаровано оттолкнула решетку, повернулась к Павлу и грустно сказала:

– Есть хочется. Правда? И никакая это не собака. Звук у нее не собачий. Может, шакал? Они здесь есть?

– Есть, наверное, – солгал Павел.

Он притянул ее к себе и до утра не отпускал дальше, чем на шаг.

В потоке воспоминаний добравшись, наконец, до высоких ворот с электронным замком под личный электронный ключ, Тома раздумала им пользоваться. Система зафиксирует факт прохода на территорию автоматически. Кто прошел, когда прошел. Незачем это, нормальные герои сидят дома, чтут распоряжения начальства и не беспокоят по пустякам патруль. Поэтому она прошла чуть подальше, легла на землю и подкатом нырнула под проволочное ограждение. По другую сторону она встала на четвереньки, втянула за собой рюкзак, а после двинулась прямиком через чей-то участок, засаженный кукурузой. Оказавшись среди рослых массивных стеблей, она будто попала в больной высыхающий лес. «Сколько можно ее тестировать? Уж с кукурузой никогда не было проблем!» (ее раздражение было связано не столь с хорошей чьей-то кукурузой, сколь с плохой собственной пшеницей).

Тома добралась до внутреннего ограждения, миновала его тем же способом, и оказалась на знакомой дороге. В отдалении, где-то возле ее собственного участка, посреди светлой бетонной полосы мутнела темная клякса. Неожиданно она встревожила девушку так, что та остановилась. В послеполуденном пекле от раскаленного тела дороги поднималось марево, и в нем казалось, что на земле что-то подвижное, живое. Озадаченная, Тома сняла маску. Ясности не прибавилось. Дорога буквально плавилась, на таком расстоянии ничего нельзя было рассмотреть. Тома обозвала себя дурой и пошла навстречу кляксе. Наверняка это мертвая птица. Поля заражены, и труп птицы, должно быть, обычное здесь дело. Раньше они валялись здесь сотнями, так говорили старожилы. Правда, сама Тома никогда их здесь не видела. Складывалось впечатление, что к ее приезду в Кытгым все пернатые давно вымерли или навсегда покинули эти места. Но чем-то это должно было быть? Вот сейчас и посмотрим.

Тома почти совершенно точно разглядела, что это простая рабочая, брошенная кем-то, масляная тряпка, когда клякса вновь шевельнулась и поднялось на четырех ногах ей навстречу. Перед Томой стояла собака.

Сердце девушки забилось быстрее. Тома никогда не боялась собак. Собственная тревога немало ее удивила. Она не отрывала глаз от животного, как вдруг над ее головой раздалось свистящее шипение. В мутном небе возникла дрожащая белая точка, зашипела, с огромной скоростью чиркнула свод почти до самого горизонта, и погасла, не достигнув земли.

«Интересно, кто-нибудь еще это видел?» След горящего осколка разделил небо пополам точно над дорогой, будто прочертил ее небесное отражение. Тому посетило непреодолимое чувство нереальности происходящего. Голова стала легкой, мысли цветными. Она оторвала взгляд от неба и рассмотрела собаку. Животное было истощено и казалось больным. Невысокая, размером с сеттера, от худобы собака казалась еще меньше.

«Сейчас я тебя поймаю и заберу домой. Постарайся не издохнуть до завтра. А завтра Пашка с тобой разберется…»

Тома сняла куртку и как ловчую сеть накинула ее на собаку. Легкая ткань погребла под собой животное. Снаружи казалось, что оно просто исчезло. Необитаемая на вид куртка плоско и неподвижно лежала в пыли на дороге. Тома встала перед ней на колени, склонилась и осторожно приподняла край. Пусто. Еще немного – тот же результат. Ей казалось, что хитрая тварь затаилась, и, выбрав момент, кинется ей в лицо. Девушка сделала паузу, выдохнула и рывком приподняла полу и один рукав. Под ними лежала узкая черная морда с блестящими глазами, и издавала тяжелый сиплый задыхающийся звук. Тома нахмурилась, убрала куртку и погладила влажную шерсть на боку. Собака повела хвостом и начала приподниматься, чтобы лизнуть ей руку. Требовалось что-то предпринять, и немедленно. Какие-нибудь реанимационные меры. Какая-нибудь еда. Еды с собой не было, но Тома вспомнила про бутылку с водой. А вдруг это жажда? Очень вероятно. Нигде в округе нет доступной питьевой воды.

Тома продолжала гладить собаку, а свободной рукой достала из рюкзака бутылку. Никакой промежуточной тары вроде стакана не подвернулось. Поэтому Тома зубами свинтила крышку, налила воду в руку, и протянула ее животному. Она не успела понять, как все произошло. Только через секунду оказалась совершенно одна, стоящей на коленях посреди дороги среди брызг воды и с прокушенным пальцем.

«Только и всего?» Тома усмехнулась, осматривая свои повреждения. Крошечная ранка сильно кровила. Между тем сердце колотилось, как бешенное. «Для общения с диким зверем надо было надеть рукавицы». Она поднялась на ноги, для очистки совести покричала немножко про Шарик и пошла заканчивать работу. Настроение ее улучшилось. «Никаких издыхающих собак. А только резвые, да еще какие резвые, активные животные. Но какова комедиантка! Мне бы такое проворство».

Тома завела трактор и встала на полосу. Полполя темнело пустотой, половина все еще колыхалась живыми белыми рядами. «Сегодня допашу».

Когда работа была близка к концу, почти совсем стемнело. В закатном небе все ярче и ярче разгорался длинный ровный шрам, повторявший линию дороги. Он светился сильнее молодой неокрепшей луны.

7

Далеко-далеко на север был маяк. Тома его никогда не видела, но знала, что он там. Это огромное творение рук человеческих восставало среди голой пустыни бессмысленно и неколебимо. Его неприступный обнаженный фундамент высотой с пятиэтажку делал его недосягаемым для пустынных обитателей. Тело маяка на нем было поистине гигантским. Дно Мертвого моря у его подножия было испещрено порогами. Поэтому место это считалось непроезжим. Нигде дорога не подходила достаточно близко, чтобы его башню можно было увидеть даже издали. Не раз Тома проезжала всю северную дорогу с биноклем. Она спрашивала о маяке у старожилов. Все помнили его, но как туда теперь добраться, никто не знал. «Морем…» – был ответ.

Морем.

Впервые она увидела маяк 22 апреля, на старом настенном календаре, висевшем в подсобке начальной школы. Был всеобщий субботник и, пока детвора усердно размазывала грязь по собственным партам, Тома в компании немногих взрослых меняла им воду в ведрах. Рабочий шланг выходил из кафельной стены подсобки первого этажа. Тома спускалась в нее едва ли не в десятый раз, когда календарь вдруг приковал ее взгляд. Среди пыльных захламленных полок, за стопкой ведер и грудой старых деревянных швабр висела выгоревшая картинка. Год был оторван, числа выцвели. На изображении был шторм, и огромная волна била в маяк так, что его колонна полностью скрывалась в брызгах. Оставалась видна лишь часть красного фонаря и решетки, защищавшей смотровую площадку.

– Что, деточка, тоже нравится наш маяк?

Тома не знала, сколько времени провела у календаря и чем были заняты ее мысли. Только вернувшийся завхоз зажег свет, и Тома поняла, что стемнело и изображения уже почти не видно, а ведро в ее руках подсохло по краю.

– …Ваш маяк? – словно просыпаясь, повторила она.

– Наш. И твой, если хочешь.

Завхоз забрал ее ведро, закряхтел, тяжело согнул колени и сунул его в самый низ стопки. Грохот оцинкованного железа окончательно разбудил Тому, она не без труда выбралась из захламленной подсобки. Уже отвернувшись, чтобы уйти, она расслышала слова и вежливо приостановилась.

– …далеко-далеко на север стоит на отмели черный маяк. Он умер раньше, чем ушло море. Дно обмелело, перестали ходить корабли… глаз маяка погас. Но нет. Дай только срок. Пески отступят, вернется море. А маяк уж есть. Не веришь? Его ведь не на годы, на века строили…

– А насколько он далеко?

Старик пожал одним плечом.

– Но он там? Там и сейчас?

– Сто-о-ит. Куда ему деться? Под ним лежит «Виктор Смехов». На левом боку. Но этому уж не подняться. Ржа сожрала борта. Ох-хо-хо.

Старик скрупулезно отполаскивал под шлангом тряпку из ведра узловатыми ревматическими руками. Тома завороженно следила за холодными светящимися брызгами. Отполоскав ветхую ткань добела, он вернул ее Томе и грохнул массивной связкой ключей. Тома состроила понимающее лицо, поблагодарила, чуть не прижав тряпку к груди, и быстро пошагала по гулкому коридору. Садилось солнце, паркет алел в нем, школа стала необитаема. Фойе первого этажа еще мела пожилая техничка. Спохватившись, Тома вернулась ее спросить, как зовут старого завхоза.

– Павел Владимирович, милая. Географ наш.

– Как географ? Он географ? Я думала – завхоз.

Про себя Тома отметила: «Пашкин тезка».

– Сам-то он географ, – ответила техничка. – Болен он, деточка. С детьми нельзя ему, врачи запретили. Так он вернулся завхозом. Детишки хвостом за ним так и ходят. Новую учительницу бойкотировали месяц. Если б не он, так бы и выжили девочку из школы. Зверята они…

– Хороший учитель?

– От бога. Как кто болеть – он замещает. И физика, и химичку, и биологию мог. Дети слушают, открыв рот. А в классе тихо – мышь не проскочит…

Техничка подозрительно всхлипнула, и Тома не стала дальше слушать. Попрощалась и шмыгнула в дверь.

«Черный маяк. Значит, черный».

Маяк был белым. Тома не знала, где он, и как в точности выглядит. Тем не менее была уверена, что он белый. Он стоял перед мысленным взором, как живой. Огромный, словно выбеленный мелом, с красным яростным фонарем. «Мой маяк. Ну ладно, пусть наш маяк». Каким-то необъяснимым образом он жил в ее памяти. Не просто существовал, но был немым участником событий жизни. Когда накатывало отчаяние, которое Тома предпочитала называть неприятностями, она думала о маяке. Он там. Невидимый, но есть. Моря нет, а он есть. А значит все не так уж плохо. Это не было похоже на логику, но срабатывало каждый раз по мере необходимости.

С этими мыслями Тома переобулась, комкая задник, и готова была уйти. Вдруг с улицы донесся необычный здесь звук раската грома. Девушка поторопилась. На ступенях школы она нос к носу столкнулась с Тритоном.

8

На пустыре на дальнем въезде в город свилась воронка небольшого вихря. Постояла, побродила. Схватила целлофановый пакет и закружила. Бросила в пыли. Взобралась на крышу заброшенной трансформаторной будки. Недолго покачалась на краю, сверкнула белой молниевой вспышкой, грохотнула и подожгла строение.

Районное подразделение МЧС базировалось в двух километрах от пожара. Дежурный с вышки заметил пламя сразу. Сработал тревожный сигнал, и через минуту группа пожарников была готова к выезду.

– Стоять! – скомандовал негромко начальник подразделения.

Он разглядывал место возгорания в бинокль.

– И что там видно, Давыд? – осведомился водитель.

– Подь сюда, увидишь, – не отрывая взгляда от окуляров, предложил начальник.

Бинокль не был нужен. Объятая оранжевым огнем, трансформаторная подстанция ясно виднелась вдали.

– И что?

– Горит.

– Тушить-то будем?

Начальник благосклонно отозвался:

– Сказано: нет. Не будем.

На подстанции снова грохнуло, и столб пламени вырос вдвое.

– Давыд!

– Чего? – раздражаясь, спросил руководитель.

– Так мы, может, поедем?

– Стой где стоишь. И слушай…

Давыд подождал, взмахнул руками, словно дирижер, и будка громыхнула взрывом снова.

– А?! – пригласил Давыд зрителей к восхищению. – Масло!

– Что пил, начальник? Пацаны, айда.

– Стоять, – убежденно отрезал Давыд. – Куда намылились?! Не разрешаю.

– Так сгорит же!

– Сгорит.

– Ну и что?

– Так и так сгорит.

– А если вдруг?

– Ничего подобного, – весомо возразил Давыд. – Она сто лет как обесточена. Обслуживала порт когда-то.

В центре темной пустыни полыхал алый живой цветок. Вихрь спиралью закручивал языки пламени над подстанцией. Они складывались в овальный бутон, тот набухал, вскрывался взрывом, ник, но оживал и скручивался снова.

– Давыд!

– Сказано: ждите! Скоро.

Через пять минут на подстанции рвануло особенно сильно, огонь огромным шаром ушел под небо и исчез. Остался только дым.

– И что? И все?

– Вот так, – сказал Давыд. – Тушение взрывом. Как по учебнику.

– Ничего себе… Это ты откуда знал?

Давыд не польстился на похвалу.

– А вот теперь вперед. По машинам, родимые.

Группа в изумлении уставилась на шефа.

– Теперь-то зачем? Не горит ведь!

– Учебники читайте, – веско посоветовал Давыд. – Пролить конструкцию. Внимательно все осмотреть. Чтоб никаких там всяких сюрпризов внутри и никаких разных малолеток снаружи. А то пожар – штука привлекательная. Сам видел? То-то.

Когда у школы Тома увидела Тритона, живого, здорового, в натуральную величину, сложно описать охватившие ее чувства. Он прошел мимо, ничем не выдав знакомства. А Тома остолбенела, замерев, не решаясь поднять головы. Паника, шок, страх и подъем, отчетливо напоминающий радость вихрем вскипели в ее голове. Впрочем, последняя быстро пропала. Значит, жив. И его появление здесь не случайность. Не может быть случайностью.

Минуту она стояла неподвижно, взявшись за поручень крыльца. Когда же, наконец, она смогла оглянуться, все было по-прежнему. Кривая красная табличка со звездой и надписью «районная школа» украшала треснутую стену, дверь имела закрытый, ничего не подозревающий вид. «Не может быть». Томе страстно захотелось, чтобы ничего этого не было, и все просто показалось. Не надо никакого Тритона. Пусть все идет, как идет. Как на аркане, сквозь силу она заставила себя вернуться в школу. Техничка в холле закончила уборку и без швабры и фартука стала похожа на директрису учебного заведения.

При виде ее Тома несколько оробела, но подошла и обратилась снова.

– Кто здесь… Извините. Здесь прошел человек только что. Кто он?

– Никого не видела, милая. А что, ищешь кого?

Тома смутно успокоилась, кивнула «да», потом «нет», и молча двинулась к двери, когда уборщица спохватилась.

– Должно, вы про Вадима Андреевича. Он вернулся минут пять назад. Кажется, забыл что-то. Восьмой кабинет…

– Давно работает? – упавшим голосом спросила Тома.

– Новенький он.

– Местный?

– Приезжий. А что такое, милая?

– Не может быть, – безапелляционно ответила Тома и быстро вышла из школы.

Тома вернулась в поселок. Уже у ворот она заметила приклеенный к стеклу листок с рожицей, чертежом кухни, крестом с координатами холодильника и подписью «айран здесь». Значит, Павел на дежурстве в ночь.

Он ничего не знал о прошлом Томы. Из этого не следовало, что они не были близки. Скорее, так Тома защитила Павла от любых проблем, связанных со своим своеобразным прошлым. Она поклялась завязать с этим, и не собиралась отступаться. Чего бы это не стоило. «Все, что «до», не существует». До этих пор правило было незыблемо.

Как все же хорошо, что Павел на дежурстве. Тома бестолково бродила по темному дому, выдвигала и задвигала ящики, дважды проверила замок и слишком часто взглядывала в окна. Ночь кое-как прошла без сна, а к утру стало легче. Ей все настойчивей казалось: произошла ошибка.

«Я обозналась. Точно, обозналась. Столько времени прошло…»

На этой мысли удалось заснуть и проспать до полудня. Но едва день качнулся к вечеру, вечер все решил. Беспорядочно Тома сбросила в рюкзак самое необходимое, переобулась и вышла во двор. Она готова была уйти пешком, и лишь на всякий случай заглянула за стену дворового навеса. Джип был там. В этом была вторая удача. Девушка вернулась, наполнила две пластиковые канистры водой, и закинула их в багажник вместе с рюкзаком. В баке две трети. Тома выгнала машину и направилась прямиком на север. Вот и все. Так бывает. Еще один фрагмент из жизни перешел в разряд прошлого.

Джип торопясь глотал пустую трассу. Тома миновала скудные сельскохозяйственные посадки, едва притормозив у своего поля. Оно выглядело пустым и заброшенным, а от косо стоящего трактора веяло киношной постапокалиптичностью. Тома до боли в глазах пялилась в зеркало заднего вида… Вскоре участок поглотили стены кукурузных стеблей. Тома утопила педаль газа и по крутому спуску в несколько минут достигла побережья. Пыль клубилась за задним стеклом. Впереди воздух застыл, и запад побелел, готовясь к закату. Щеки защипало. Тома не сразу поняла, что плачет. Только этого не хватало.

«Гад, Тритон. В секунду разрушить все, что собиралось по крупице. Зачем он здесь? Учить детей? Как бы не так! Не верь случайностям, их не существует. Его заставили, поприжали. Быстро же он передумал. А какое было прощание! Сплошное самопожертвование. И как же быстро он меня нашел. Отпустить номера один? Невозможно. Это было ясно с самого начала… Но почему он сам? Дура, дура, дура!»

Слезы текли по подбородку, пыль разъедала мокрые щеки и губу под носом. Впереди на дальнем видимом конце дороги замутнело маленькое облачко. Тома отерла лицо и всмотрелась. Так и есть, едет встречный. Любая встреча сейчас совершенно лишняя. Тома резко свернула к западу, и, маневрируя среди рвов и трещин, все увеличивала скорость. Мотор ревел, ее подбрасывало на сидении. Она стремилась отъехать как можно дальше, раньше, чем с дороги можно заметить ее присутствие. Внезапно мотор заглох, машина прошуршала по инерции десяток метров, и остановилась. Разлилась тишина, привычно размытая гулом ветра. В зеркале заднего вида в пыльной мути дороги не было и в помине. Тома вышла из машины.

Маяк встал прямо перед ее глазами. Он был таким огромным, что Тома не сразу заметила его. Он стоял у близкого здесь скалистого горизонта. И был белым.

Закат за ним разлился красной полосой, и солнце кровавой точкой пылало в центре ее. Завороженно Тома двинулась к маяку. Глубокая расселина пересекала путь, отклоняя ее движение вправо. Тома почувствовала себя Алисой в Стране чудес. Казалось, маяк не приближается ни на метр, как бы она к нему не стремилась.

Спустя четверть часа погони Томе явилось необычайное зрелище. Она взобралась на пологий склон невысокой скалы, и на самом краю от неожиданности замерла, затаив дыхание. Здесь закатное солнце совпало с огромной алой колбой фонаря. Рубиновое стекло зажглось, а гигантская колонна стала черной в контровом свете. Тогда Тома своими глазами увидела жгучий красный луч живого маяка посреди Мертвого моря. Она слепла от этого света, и не могла оторвать глаз. Потом солнце шагнуло за колонну, и маяк погас. Небо быстро мутнело, густела пыль, и темнота наползала.

– Я вернусь, – пообещала она маяку.

Чтобы не заблудиться в сумраке, Тома бегом вернулась к машине. Как раз вовремя, чтобы успеть отыскать путь, не свернув шею в одной из расселин.

Тома добралась до дороги и уверенно развернула машину. Тормоза взвизгнули, как озлившийся жеребец. Тьма сошла на долину, и только тонкая, как игла, светлая полоса отметила запад. Но джип цепко держал фарами змеящееся полотно. Тома мчалась назад, не щадя машину. Возвращаясь к той жизни, которую однажды выбрала сама. К жизни, которая не должна стать прошлым. Которую она могла, и должна была защищать. В конце концов, теперь это касалось не только ее одной.

Тритон самоуверен. Тома могла спорить, что он вернулся за ней один. Она знала напарника достаточно хорошо, чтобы понимать: это как бы их личное дело. Финал альянса Тритона и Тамагочи. Он не позволит вмешиваться дублерам в задание такого рода. А это значит, что стоит с ним потягаться. Он силен, но уязвим: он m8, так называемый Второй, и не привык работать в одиночку. Есть у него еще одна небольшая слабость. Он всегда опекал Тамагочи. Значит, не может относиться к ней всерьез. А это, безусловно, козырь.

Районная школа располагалась в Кытгыме. Местные жители называли Кытгым Городом. Будто он остался единственным на свете и в имени собственном не нуждался. В этом была своя логика. После большого исхода жителей из районов Изморья только он, да и тот с большой натяжкой, сохранил черты населенного пункта городского типа с немногими заселенными трехэтажными домами и не заброшенными по большей части муниципальными зданиями. И ЦУМ с большим ассортиментом химзащиты, и Телеграф, крышу которого украшал череп барана, и районная больница были востребованы и обитаемы. А школа Города была одним из двух действующих учебных заведений на весь район.

Если требовалось собрать информацию о событии, или о человеке, Город, как правило, мог предоставить ее в наиболее полном объеме. Откуда бы ни был интересующий объект, внимательное локальное сообщество Кытгыма знало о нем чуточку больше, чем он сам готов был открыть. Без труда, парой-тройкой бытовых, ничего не значащих разговоров в школе, на рынке, в библиотеке Тома собрала досье Тритона последнего времени.

Приехал две недели назад, один, на железнодорожную станцию Кытгыма с паспортом на имя Завьялова Вадима Андреевича. Разыскал директора районной школы Аллу Аркадьевну Райн, и предложил свои услуги в качестве преподавателя немецкого языка, физкультуры, труда и основ безопасности жизни на выбор. По документам располагал соответствующей квалификацией и некоторым стажем. Но, так как он подал документы в преддверии летних каникул, окончательный ответ по трудоустройству затруднил директрису. В самом деле, навыки учителя не опишешь в бумагах, необходимо видеть претендента «в деле». В послужном его списке сплошь столичные лицеи, но о личных качествах это ничего не говорит. Ввести специально ради него новый курс к концу учебного года – совершенная нелепица. Но и упустить возможность заполучить мужчину-преподавателя, что само по себе большая редкость, в покидаемом квалифицированными кадрами Кытгыме было бы чудовищной глупостью. Школа рассыпалась, ремонта не было лет двадцать, и отказать Вадиму Андреевичу из-за необоснованных сомнений Алла Аркадьевна Райн не решилась. Сколько раз она собственными руками чинила парты или разбирала отказавший звонок!

Для начала предложила претенденту вакансии учителя труда и физкультуры с нового учебного года. К удивлению, Вадим Андреевич сразу согласился, и попросил оформить его трудоустройство. Что было сделано, и новый сотрудник был принят в ничего не подозревающий коллектив.

По рекомендации Райн Вадим Андреевич обосновался в квартире одной из покинувших город преподавательниц неподалеку от школы. Свободного жилья в Городе было в избытке, и содействие в приобретении этой площади нельзя было списать на доброе участие. Аллу Аркадьевну что-то смутно тревожило в новом сотруднике. Спокойный, высокий, физически сильный, при этом доброжелательный и чрезвычайно уверенный. Лицо напрочь лишенное сентиментальности. Что может привлекать мужчину такого рода в преподавательской деятельности с мизерным окладом? Осторожная Райн гордилась развитой интуицией, и сейчас была настороже. Любой другой претендент при таких ее сомнениях был обречен на отказ. Каким-то образом Вадим Андреевич избежал этой участи. Ей не хотелось думать, что он привлек ее как мужчина. И в голову не приходило! Просто к нему необходимо было присмотреться, а для этого лучше держать его под рукой.

С целью изучения объекта Вадим Андреевич несколько раз приглашался в школу для оказания помощи, в том числе на апрельский субботник. И ни разу не саботировал мероприятие. Алла Аркадьевна начала успокаиваться на его счет. Когда в конце месяца Вадим Андреевич заглянул в школу, чтобы лично предупредить ее о своем отъезде, она даже несколько испугалась. Но он тут же успокоил ее, объяснив цель своего отъезда на все время летних каникул, речь шла о его престарелой матери. И уверил, что вернется заблаговременно, за две недели до начала учебного года, чтобы предоставить план учебных мероприятий по предметам и получить рекомендации Аллы Аркадьевны на эту тему.

– Что ж, будем ждать с нетерпением, – ответила директриса, встала и протянула руку для прощания.

Вадим Аркадьевич пожал ее твердо и осторожно. Райн подумала, если быть откровенной, что сейчас для нее эта фраза ничуть не формальность.

Тритон уехал тем же вечером с железнодорожной станции Кытгыма прямым рейсом до Санкт-Петербурга по тогда же заказанному электронному билету. Одновременно был забронирован и оплачен обратный билет Санкт-Петербург – Кытгым на шестнадцатое августа.

У Тамагочи не было поводов считать это уловкой. Она не могла быть в этом уверена, но чутье подсказывало, что она не ошиблась. Ей дали передышку. До осени.

9

– А что ты чувствуешь?

– Пальцы колет. И немеют. Здесь.

– Темнишь… – Павел согнул и разогнул Томин локоть, заставил пошевелить пальцами.

– Ничего не темню.

Тома восседала на кухонном столе и с серьезным видом подвергалась врачебному осмотру. Павел был всерьез встревожен, и она жалела, что затеяла все это.

– Вот скажи: нормально, что у человека болит иногда голова? – спросил Павел, исследуя руку.

– Нормально, – подозрительно ответила Тома.

Павел терпеливо кивнул, продолжая ощупывать сустав запястья.

– Так больно?

– Нет.

– Или обжег человек палец. Болит у него палец?

– Болит, болит. К чему ты клонишь? – Тома заподозрила подвох.

– Ты из тех неправильных людей, у которых никогда ничего не болит. Я первый раз слышу, чтобы ты на что-то пожаловалась. Это за все время, что мы вместе. При мне ты уже дважды серьезно травилась, скорее всего, дезактиватором или реагентом, обжигала себе обе ноги из чайника, и у тебя болезненный МС.

– И что?

– А то. Все это вскрылось совершенно случайно. Я врач, и мог тебе помочь. Всегда. Но ты ни разу мне ничего не сказала.

– Паш, это мелочи! – отмахнулась Тома.

– Вот. Два серьезных отравления и обширный ожог для тебя мелочи. А немеющие пальцы вдруг оказались чем-то серьезным.

– Глупо, да? – спросила Тома, слезла со стола и попыталась улизнуть от разговора в сторону печки. – Вот и я так думаю.

– Нет. – Павел поймал ее за запястья и повернул к себе лицом. – Нет, не глупо. Я очень тебя прошу, скажи, чего ты не договариваешь? Что болит помимо пальцев? Давит, колит, жмет? Где? Что с тобой стряслось? Только не молчи!

Тома хмуро усмехнулась, на долю секунды взглянула на Павла и отвела глаза.

– Сны.

Сначала Павел не понял.

– Какие сны?

– Тупые. Дурацкие. Мне снится, что мне отрежут руку.

Тома покраснела так, что покрылась испариной. Отерла пот со лба и низко опустила голову.

– Теперь ты думаешь, что я вообще дура?

На жуткую, бесконечную секунду Павел ощутил себя под обрывом, за парапетом набережной, среди грохота несуществующего моря. Он – там, а Тома – здесь. Из горла и вниз, через все тело, его пробрала дурнота, хуже боли. Продрали мурашки, руки вспотели. Короткое страшное предчувствие коснулось и исчезло.

– Тома, родная, ну что ты?

Он повернул ее больную руку и поцеловал ладонь.

– Это Кытгым. – Павел ловил ее взгляд, но она отворачивалась. – Это происходит здесь со всеми. У всех то же самое. Тяжелое место, организм реагирует на это…

– Конечно, я так и подумала, – Тома снова попыталась спастись бегством.

– Ты врешь! Врешь, и совсем мне не веришь.

– Я верю, честно. И мне уже спокойнее. – В очередном рывке Тома добралась до печи и сбила кочергой колосники. Отражение открытого огня заиграло на ее лице, превращая ее в дочь вождя краснокожих.

Павел подошел к ней сзади и обнял за плечи:

– Врешь и не веришь, – спокойно повторил он. – Но помни: я с тобой. Ты сильная, и до тебя это чертово место добралось не сразу. А мы, простые смертные, с самого начала мучаемся этой сонной паранойей. Ты не слышала, какие у нас на станции по этому поводу проводятся консилиумы! Это же шизотипическое расстройство, у каждого свое! А если этот мерзкий сон не оставит тебя в покое, бросим все, и уедем. Навсегда. Куда-нибудь в среднюю полосу, где моря нет, и не было никогда. И все люди и все звери сухопутные от рождения. Куда ты хочешь?

– В Гонолулу.

– Согласен. Весьма сухопутное место. Учи язык. Я присмотрю бикини. Да, и на всякий случай предупреждаю. Слушай внимательно! Я буду любить тебя без руки, и без ноги, и так далее.

Он ожидал, что она улыбнется.

Она поняла это и улыбнулась.

Ночью Тома прислушивалась к вою ветра. Однообразно с вопросительным скрипом хлопала калитка.

Во сне беспокойно метался Павел. Она гладила его по спине и плечу. Постепенно он затихал. Но через некоторое время начинал снова.

Тома жмурила глаза, чтобы попасть в безмыслие. Вместо этого мысли, которые она не могла урезонить, самостоятельно хозяйничали в ее голове. Нежно ныли пальцы. Она раздраженно потерла их о доску кровати и засунула под подушку. В густой полуночной жаре ладонь возмущенно вспотела, а пальцы напротив, облило холодом. Казалось, они от какого-то другого тела. Тому пробил озноб, который сразу перешел в волну приторного жара. Она не стала раскрываться. Через минуту все станет наоборот.

Дело не в пальцах. Просто она, как животное, чувствовала: с ней что-то не так. Очень серьезно не так.

Далеко после полуночи Тома услышала осторожный шорох. Она плотно закрыла глаза. Над ней навис Павел. Он, чуть касаясь, ощупал ее руку, а потом осторожно взялся за вторую и симметричными движениями ощупал обе. Склонился и ртом потрогал лоб. Вздохнул. Тома знала смысл этого вздоха. «Ничего не понимаю».

Насчет снов Павел ошибался. Сны были тяжелые, но не кошмарные. В них просто нужно было отрезать эту руку. А когда отрезали, – оказывалось, что уже все равно.

Утром Павел задумчиво собирался в лабораторию.

– Как дела? – браво поинтересовалась Тома.

– Ночная лихорадка, – собственным мыслям ответил Павел. – Все в порядке.

– Ты опаздываешь.

– Я опаздываю, – без выражения согласился Павел и отпил новый глоток остывшего чая.

Серая пленка липла к стенке стакана.

Тома предприняла попытку отвлечь его нападением.

– Кое-кто утащил из дома химзащиту. Не будем показывать пальцем, хотя преступник среди нас. У тебя на работе их сто штук, зачем понадобился сто первый? У тебя что, клептомания? – понизив голос, спросила она.

– Я не брал его. Он в чулане, там, где и всегда.

Тома поняла, что не справляется с броней его задумчивости. И пора временно оставить его в покое.

– Ладно, пойду, посмотрю. Но если я его не найду! – а я, честно сказать, там уже смотрела – если не найду, то ты всю неделю моешь посуду! И знать ничего не желаю.

Тома направилась в чулан в смутной надежде, что Павел придет следом. Но угроза посудой не вывела его из задумчивости.

В чулане был полумрак, в нем лампочка перегорела еще весной. Но щели в стенах давали достаточно света. Сильно пахло растворителем и бензином. Был еще какой-то живой старинный запах, но он распознаванию не поддавался.

Тома потратила минуту, чтобы адаптироваться к освещению, и поверхностно осмотрелась в своих захламленных владениях. Она не планировала сильно утруждать себя поисками. Можно было протиснуться за раму велосипеда, или заглянуть в шесть нижних коробок, или под них, или еще что-то такое… но необходимости не было. Нужна лишь небольшая пауза для Павла. Для очистки совести девушка пальцем приподняла пару журналов и крышку обувной коробки, и вдруг остановилась. Из-под сломанных полок для обуви самым краешком выглядывал предмет весьма подходящего желтого цвета.

Тома усмехнулась: гениально. Отличное место для химзащиты. Лишь только прозвучит сирена, начните сразу разбирать чулан. И где-нибудь в самом дальнем углу, как раз ко второму пришествию…

С этими мыслями Тома добралась до места и выудила из-под полки предмет. Вытащила и мгновенно отбросила, словно голову зачумленного. Цвет его оказался несколько другим. Она сидела на корточках и расширенными глазами рассматривала новоявленный желтый портфель. Дорогой кожаный предмет был не новым. Как раз той самой цивилизованной степени потертости, которая со временем появляется у каждой серьезной вещи и делает ее неповторимой. Впрочем, эти нюансы Тому не интересовали. Тома узнала портфель. Когда-то с ним составили ансамбль подобранные в цвет ботинки.

Он. Маркер шестой мишени. Не похожий, не точно такой же, а тот самый.

Тома взяла его за угол, и больная рука узнала кожу на ощупь. Нет, Тома не касалась его раньше. А пальцы будто знали эту мягкую, тепловатую, словно живую желтую кожу. Тома с новой силой отшвырнула портфель и выбежала из чулана. На крыльце ее перехватил Павел.

– Что с тобой?

– Ничего, – задыхаясь, выдавила она.

Скулы Павла побелели.

– Что с тобой, тебе плохо?

Тома отдышалась и хотела прижаться к Павлу, но он не позволил. Его голос прозвучал хрипло, пальцы впились, когда он тряхнул ее за плечи:

– Что произошло?

– По-моему, у меня галлюцинации.

Павел прижал Тому к себе так, что больно стало дышать. Он не спрашивал, что такого она увидела. Его сердце колотилось быстро, как у птицы.

– Поедем. – Он отпустил ее и подтолкнул ее к двери.

– Куда?

– В лабораторию.

– Опять? Ты хочешь в третий раз повторить все сначала? Ты обследовал меня на все, что только бывает.

– В третий. И в четвертый. Сколько угодно, но мы найдем, что это такое.

– Я не поеду…

Тома встретила его отчаянный взгляд и добавила мягче:

– Сейчас не поеду. У меня дело. Ты поезжай, а я, честное слово, приеду к тебе вечером.

– Что за дело?

– Мне необходимо выйти в поле, – соврала она.

Это была стерильная ложь мгновенного действия. Павел возражал бы чему угодно, только не тому, что касалось работы. Преданный своему делу до последней степени, он уважал это во всех.

– Что, обязательно сегодня? – сделал он последнюю попытку.

– Ненадолго. Но обязательно.

– Ладно. Закончишь – я тебя жду. Будь осторожна. Будь очень осторожна!

Тома поздно увидела, что он ушел пешком по пыльной дороге. Он оставил ей машину. Короткий приступ стыда миновал, и Тома вернулась в чулан.

Она не знала, хочет ли найти портфель, или скорее хочет убедиться, что его никогда здесь не было. Но должна была искать. Между тем все в ней противилось этим поискам. Она с такой силой отшвырнула его, что найти теперь будет не так-то просто. Тома перебирала предметы, а в голове громко тикал секундомер. Быстрее. Быстрее, а лучше брось все, и вон отсюда.

В чулане было темно, и она ничего не нашла.

Тома закончила поиски с таким чувством облегчения, будто ее кто-то запер, а потом неожиданно выпустил. Захлопнув за собой дверь, она прижала ее спиной и громко выдохнула. Настроение поднялось несказанно. Тома подумала, не закатить ли сегодня ужин. Купить баранины, сыра, вина, захватить всю их врубленную шайку со станции вместе с куриной Мариной, и закутить до утра…

Она нашла сумку побольше, разорила условно-неприкосновенные сбережения и отправилась на местный рынок.

В небе горело осеннее мягкое солнце, сонный поселок досматривал поздние сны. На пустых кривых улочках было безлюдно. Они неровно чертили тело поселка, и была в этой кривизне настоящая приморская легкость, которой Тома никогда раньше не замечала. Она закрыла глаза и услышала море. Это был лишь порыв ветра, но такой достоверный, что Тома приостановилась и не спешила их вновь открывать. Когда же открыла, прямо перед ней стояла Миртад, Каменная Молочница.

Две женщины стояли лицом к лицу. От неожиданности Тома отступила на несколько шагов, смущенно улыбнулась и поздоровалась. Миртад молчала с каменным лицом. Тома прошла бы мимо, но старуха так расставила свои бидоны, что сразу и не обойти. Взгляд жгучих черных глаз ощупывал лицо Томы. Она физически ощущала его, как тонкий солнечный ожог.

Тома не двигалась и молилась, чтобы Миртад не заговорила. Старуха глядела еще минуту, потом, не сгибая спины, присела, тяжело оторвала бидоны от земли и пошла прочь. Тома вздохнула, потерла переносицу и пошла было дальше, но вдруг передумала. Развернулась и пошла за молочницей.

– Миртад! Миртад, постойте.

Старуха не останавливалась. Тома чувствовала, что если бы не тяжелейшие бидоны, она не дала бы себя догнать.

– Да постойте же! – в голос крикнула Тома, догнала старуху и схватила ее за предплечье. – Ну же, прошу вас.

Миртад остановилась, не отпуская ноши.

– Что вы хотели мне сказать?

– Хотела – сказала бы, – скупо бросила Миртад и сделала еще шаг.

– Ладно, не хотели. Но я хочу знать, что вы увидели.

– Хочешь?

«Нет, нет», – забилось в Томиной голове.

– Да, – ответила она.

Миртад коротко глянула в глаза девушки и сказала.

– Молодая, живи.

Тома знала: не то в ее мыслях.

– Что-то со мной не так. Я хочу знать, что. Скажите. А там, если мне это не понравится, я вам просто не поверю.

Миртад поставила бидоны, еще раз оглядела Тому, и сказала просто:

– Ты умираешь.

В ее лице не было жалости или сочувствия.

Тома недолго постояла и ошарашено побрела в сторону рынка.

Миртад тихо сказала ей вслед:

– Тебе нельзя помочь. Но я не могу понять, что с тобой.

Тома отошла на несколько шагов и оглянулась вновь. Старуха стояла на прежнем месте. С лица старухи смотрели на нее блестящие глаза больной черной собаки.

На ватных ногах Тома дошла до рынка. Ранние торговки раскладывали свой товар на дощатых прилавках, покрытых цветными домоткаными коврами. Их пылающие краски составляли противовес темным, скупым на детали одеяниям женщин. Отовсюду был слышен цветастый приморский говор. Громкие споры из-за торговых мест разрешались оглушительными беззлобными перебранками и смехом. Тома обошла все до самого дальнего торгового ряда. Механически выбирала товары, не спрашивая цен.

Вернувшись к дому, Тома едва узнала свою калитку. Оказывается, створки совсем разные. А кольцо лучки раньше было красным, только совсем облупилось. Двор показался длинным и захламленным как-то косо, однобоко. Барак стоял под небольшим углом к дорожке… или это дорожка под углом к бараку? Тома перестала присматриваться, и тогда услышала в кудахтаньи кур что-то механическое, одинаковое, как воспроизведенный сотню раз подряд один и тот же звук.

Тома вошла в дом и с лязгом захлопнула дверь. Некоторое время девушка в полумраке сидела на кухонной табуретке, зажав коленями сумку, и смотрела в ярко освещенное солнцем окно.

Все вокруг немного изменилось. У предметов оказалось множество деталей, которые раньше не имели значения. Да и сейчас не имеют… Но возникло странное чувство, что все вокруг нее как бы отвердело, стало более вещественным и конкретным, в то время как она сама чуть-чуть упростилась и попрозрачнела.

Со стола Тома взяла подстаканник и нагрела его ладонью, а потом проверила щекой, теплый ли он. Он был теплый, но быстро остыл.

Тома сбросила оцепенение и решила разобрать покупки. К удивлению, ее сумка была пуста. Она вынула из кармана не разменянную купюру и уставилась на нее, не веря своим глазам.

«Что это?»

«Ты умираешь», – повторил в ее голове спокойный голос Миртад.

Тома не плакала, даже не испугалась. Не потому, что была мужественной и отважной. В эту минуту она поняла, что знает об этом. Знает давно. Так давно, что отчасти привыкла к этому.

И было еще кое-что важное. Сама того не зная, Миртад указала ей причину.

Тома не имела обыкновения прикасаться к рабочему столу Павла, ни с целью уборки, ни при каких других обстоятельствах. Его священный беспорядок внушал ей благоговейный трепет. Тем более, что среди разбросанных на нем статей, записей на русском и латыни, графиков и прочей медицинской белиберды там можно было напороться на половинку заспиртованной крысы или глаз собаки в банке. Сегодня Тома нарушила обычный этикет. Она разгребла бумаги и нашла два больших медицинских атласа. Один был по инфекционным болезням.

Девушка бегло пролистала страницы и без труда нашла раздел под буквой «Б». «Бешенство».

10

Павел с боксом в руках стоял посреди манипуляционной в непреодолимой задумчивости. Мертвая крыса смотрела остекленелыми глазами сквозь крышку бокса. Препараты крови Томы занимали отдельную полку в холодильнике.

«Новый симптом – галлюцинации. Вялонарастающая восходящая нейропатия конечности, лихорадка, неврологическая симптоматика, повышенная тревожность. Теперь галлюцинации. Нет, этого не может быть!»

– Чего? – перепросила Марина.

Павел вздрогнул и оглянулся.

– Что ты здесь делаешь?

– У нас отчет по двадцать первой серии. Не хотите послушать?

По интонации Павел понял, что Марина повторяет приглашение во второй раз.

– Да, конечно. То есть – позже. Начинайте, я приду.

– Павел Владимирович…

– Выйди и закрой за собой дверь, – не повышая тона ответил Павел.

Марина исчезла.

Еще утром Павел почувствовал: сегодня тот день. Он не знал, откуда это взялось. Но если задуматься, причины были. Зигмунд вел себя странно. Уже неделю он был вял, отказывался от пищи. Вчера присоединились небольшие судороги. Павел наблюдал за крысой с нарастающей тревогой. А утром, едва он ступил в здание станции, к нему подошел дежуривший ночью Слава.

– Что ты ведешь на Зигмунде?

– А что такое?

– Пойди, взгляни. Он там дает джазу.

Павел застал крысу в момент приступа. Животное погибало в тяжелых судорогах. Даже на отважно-бессмысленной крысиной морде читались боль и ужас.

– Атас, – мрачно прокомментировал Слава. – что это, передоз на препарате?

Павел не ответил. Через час судороги крысы сменились почти полной неподвижностью. Она ткнулась носом в стенку бокса и пролежала так до самого конца. Ее дыхание становилось все более поверхностным, а затем вовсе прекратилось. Животное дрогнуло, неестественно перевернулось и затихло.

Павел долго молча смотрел на мертвую крысу. Ее тело вытянулось и было вывернуто, будто перекручено. Он забрал из дежурки бокс с трупом и пошел к себе.

Зигмунд не имел отношения к исследованию их препарата. Три недели назад, после того, как Тома призналась в своем недомогании, Павел ввел в его спинномозговой канал препарат ее слюны.

«Оно. Только не поддаваться отчаянию. Да оно, оно! Чтобы подтвердить, требуется вскрытие».

Руками без перчаток Павел отделил голову крысы, и пытался закрепить скользкий череп на операционной пластине. Руки не повиновались. Снова бесшумно вошла Марина. Она молча достала из шкафа набор перчаток, надела маску и подошла к столу, осторожно оттеснив Павла. Сначала она привычно закрепила препарат на столе. Затем с осторожностью вскрыла череп. Короткая передышка, казалось, вернула Павлу некоторое самообладание. Он занес скальпель над обнаженным мозгом крысы. Тот был размером с крупную горошину. Рука снова дрогнула.

Марина:

– Что вам нужно?

– Срез гиппокампа.

– Заморозьте.

Павел не мог ждать ни минуты. Он опять нетвердой рукой занес скальпель.

– Отдайте.

Марина приготовила срез и выложила его на стекло для микроскопа.

– Готово.

Павел не мог подойти. Не мог, потому что знал, что увидит.

Марина постояла у препарата, потом заглянула в микроскоп.

– Что ищем?

– Тельца Бабеша-Негри, – едва слышно ответил Павел.

Марина покрутила настроечные кольца объектива.

– Положительно. Причина смерти – Rabies. Бешенство. Зачем оно вам понадобилось?..

Павел почти оттолкнул ее от микроскопа. Ошибки не было. На срезе были отчетливо видны продолговатые гранулы. Он хотел столкнуть микроскоп со стола, но от удара тот только немного отъехал в сторону.

Лицо Марины стало белым, как ее халат. Она подошла к Павлу вплотную и сказала:

– Антирабический курс немедленно. Симптомы были?

– Марин, уйди.

– Мы проведем вас на комплексе…

– Это не я, это Тома! – истерично выкрикнул Павел.

Он зарыдал в голос, как ребенок. Марина не стала его успокаивать, вышла и бесшумно прикрыла за собой дверь. Она не смогла бы скрыть свое облегчение. Ее Павел вне опасности.

Десять минут спустя Павел спустился в дежурку. По лицам друзей он понял: они уже знают. Дима смотрел в окно и избегал встретиться с ним глазами. Слава привстал, открыл было рот, и тоже замолчал и отвернулся.

Тогда сказала Марина.

– Забирай ее немедленно. Пусть остается здесь, лучше ей нигде не будет. Это против правил, но в конце концов…

– Мне нужна ваша помощь.

– Все, что скажешь… – начал было Дмитрий.

– Ты не знаешь, о чем я. Помолчи, я договорю. – Голос Павла был так спокоен, словно речь идет о новой серии экспериментов. – Анамнез. Симптомы проявились около месяца назад. Как вы знаете, я обследовал ее на все, что возможно. Бешенство в районе, где вымерли все дикие теплокровные виды, казалось мне абсурдом. Но сегодня, – голос его возвысился, как у лектора в момент главного вывода, – я лабораторно подтвердил обратное.

Марина напряглась. Она знала, что так звучит его отчаяние. Но Павел справился с собой и продолжил спокойнее.

– Стерильная контрольная крыса была инфицирована месяц назад… слюной… – его голос дрогнул и снова выровнялся. – И после гибели на срезе мозга обнаружены специфические тельца Бабеша-Негри. Препарат в процедурке, можете посмотреть. Если бы я не был тупоголовым кретином, то распознал бы Rabies гораздо раньше. Тем более течение достаточно типичное во всем, кроме одного – крайне медленное нарастание симптоматики.

– Не трави себя. После проявления симптомов это ничего не изменило бы… – Слава говорил очень тихо.

– В том смысле, что она все равно умрет? Должен предупредить всех присутствующих, что я в это не верю и пойду до конца.

– Это шок, – шепотом сказал Дима Славе.

– Нет, Дим, это не шок, – громко ответил Павел. – Я не свихнулся от горя и знаю, о чем говорю. Я все обдумал.

– И что ты намерен делать? – спросил Слава.

– Я введу ее в глубокую медикаментозную кому и проведу курс на сыворотке и иммуноглобулине. Буду ждать иммунного ответа и подавления вируса.

– Паш, опомнись. Это бессмысленно. Доказанных примеров эффективности нет.

– Мне не нужны чужие примеры.

Слава осторожно добавил:

– В конце концов это технически нереально. У нас нет необходимой аппаратуры…

– Теперь есть. Я заказал ее от имени администрации района для Кытгымской больницы, только указал адрес нашей станции. Тогда же, еще в начале обследования. Боялся, что станет поздно. А там пока разберутся, здесь все уже… разрешится так или иначе. В общем, аппарат системы жизнеобеспечения прибывает сегодня около шести вместе с группой установщиков.

Помолчали. Каждый думал об одном и том же. Решился Дима:

– Опомнись. Она все равно умрет. А тебя посадят.

– Ты думаешь обо мне или о себе?

– Не понял.

– Я спрашиваю: тебя беспокоит моя карьера или репутация станции, на которой ты работаешь?

– Меня беспокоит твой идиотизм. Если бы у нее был хоть один шанс, я сел бы потом с тобой вместе. Но ты ослеп и оглох, а у нее НЕТ ШАНСА.

– У нее есть шанс. Я – ее шанс. Ты. Она. Вот ее шанс!

Павел схватил со стола отчет по последней серии экспериментов, и швырнул его в Диму. Не скрепленные листы разлетелись на полпути.

– Мы не клиника, мы лаборатория. Наша суть – эксперимент. Мы и есть шанс, которого нет у других. Я не дам ей умирать с комфортом. Я буду мучить ее, пока она не выживет.

– Ты сейчас сказал, что будешь ставить эксперименты над человеком, – медленно сказал Слава.

– Хочешь поймать меня моими же словами? Да! Я так сказал. Перед человеком уже раскопана могила. И мне нужна ваша помощь. Если да – спасибо. Нет – катитесь, я все сделаю сам. В том, что вы не сдадите меня комитету, уверен. Тут вперед спасибо.

Павел отошел от стола к окну и вгляделся в него сквозь пыльное стекло. Прямо перед ним за окном стоял его джип, который утром он оставил Томе. Эта странность даже отдаленно не коснулась его сознания.

Все молчали. Павел вздохнул.

– Об одном прошу, не мешайте… – тихо попросил он.

Марина подняла голову и негромко сказала:

– Подводя итоги… выбора он нам не оставляет. Я живу одна, и временно могу перебраться сюда… Остальные, как и раньше, могут дежурить по очереди. Выходные отменим.

Слава озабоченно спросил:

– А куда мы установим систему жизнеобеспечения?

– С ума вы все посходили, – вяло сказал Дима и закурил.

Сразу сработала чувствительная пожарная сигнализация, на нее никто не обратил внимания. Он затянулся и раздраженно добавил:

– Куда-куда? В старую манипуляционную, больше никуда все это не влезет. Младший персонал ничего знать не должен. Хватит нас четверых. Технички или Алибек разнесут весть в три дня по всему району. Всех нас тут же упакуют, мы и подключить ее не успеем.

– Сама знает? – спросила Марина Павла.

– Нет, и я не собираюсь ее посвящать. Сегодня после работы должна приехать. Дам ей снотворное, и останется здесь. Будет спать до установки системы…

– Я здесь.

Все головы одновременно повернулись. Тома неловко поднялась со сломанного кресла, задвинутого за шкаф с инструментами за ненадобностью. Правый подлокотник отвалился и оглушительно грохнул о плиточный пол.

Тома не рассчитала время и добралась до станции слишком рано. В холле было пусто. Говорить не хотелось, хотелось забиться в угол и лежать одной на боку с открытыми глазами. Но она обещала Павлу. В дежурке тоже оказалось пусто. Там, за длинным общим столом, стояли только четыре кресла, лежали какие-то бумаги… Чужая здесь, Тома забилась в угол за стенкой стального шкафа, щекой прижалась к стенке и забылась. Обрывки мыслей блуждали в ее голове. Жар накатил снова… но скоро отпустит.

Позже заговорили голоса. О ней. Смысл разговора не полностью доходил до ее сознания, она воспринимала окружающее словно сквозь мутноватое стекло. Шкаф под щекой казался ей надежным и успокоительно холодным. Из-за него ее по имени звал Павел. Другие почему-то не хотели. В конце она сдалась и встала. И проснулась. Одна напротив остальных. Вокруг застыло странное молчание под визг не унимавшейся сирены. Четыре пары глаз смотрели на нее, как на что-то новое и чуждое. Они были растеряны, подавлены и… сожалели. Эта жалость вдруг сжала Томе горло. Отчаяние подступилось с неожиданной стороны. Тома ощутила короткое удушье, и поняла, что сейчас сорвется. В первый раз, и именно сейчас, когда нельзя. Сознание прояснилось. На миг опережая слезы, она заговорила:

– Я все знаю про себя. Не от вас, мне Миртад сказала. Хотела захватить вам бутерброды, но теперь это, наверное, негигиенично. – Выдох.

Отлегло. Слезы в следующий раз. Тома немного сомневалась, подойти ли ближе. Бешенство – неприглядная вещь. Она может пугать, ну, по крайней мере, настораживать. Тома не хотела проверять их реакцию. Павел подошел сам, вытянул ее за руку из угла, и обнял за плечи. Затылком Тома ощутила, как дрожат его руки.

– Прости, – прошептал Павел ей в макушку.

Тома пожала плечом.

– Мне жаль, – искренно сказала Марина.

– Мне тоже, – ответила Тома.

11

⁂

Мысли в сумерках. Будто тучами скрыты от сознания. В них молнии бьют.

⁂

– Пульс падает!!

– Сколько?

– Сорок ударов.

– Норма. Для комы…

⁂

– Судороги! Скорее! Держи здесь. Крепче!

– Сколько набрать?

– Десять кубиков. Тише. Вот так. Сейчас. Сейчас пройдет.

⁂

Бесконечное белое русло. Каменистое сухое дно. Скальные берега. Взобраться бы на них и посмотреть, что там дальше. Но очень круто, и совсем стали слабые руки. Сколько идешь, – все одно и то же. Но надо идти.

⁂

– По вене?

– Внутримышечно. Руки дрожат…

– Дайте я.

– Ввела?

– Ввожу. Она стабильна, вам нужно отдохнуть…

– Оставь. Я паникую, когда не вижу экран энцефалографа.

– Никто, кроме вас, не сможет ей помочь. Что будет с ней, если вы надорветесь?

– Рассчитывал на тебя и пацанов. Что, мечтаешь, чтоб все это побыстрее закончилось?

Пощечина.

– Ради бога, Марина. Прости. Я не знаю, как такое сказал. Клянусь, я так не думал!

– Послушайтесь совета. Вам необходимо поспать. Я здесь, и дам вам знать при малейшем изменении. Если вы сейчас не уйдете, я пойму, что вы сказали все это всерьез. Потому что не доверяете мне.

– Я ухожу. Но если только…

– Я немедленно вас разбужу.

⁂

Белое русло. Так давно, что теперь неясно, путь ведет к впадению или к истоку.

Повернуть назад?

⁂

– Тахикардия… нарастает…

– Нет… еще нет…

– Сейчас даст остановку. Фибрилляция!

– Электроды! Заряжай…

– Готов.

– Руки! Разряд!!

– Без изменений.

– Еще! Готов? Разряд!.. Еще! Готов?

– Тихо! Есть синус. Запустили, вроде…

⁂

Шепот:

– Вторая остановка…

– Да.

– Что дальше?

– Не знаю.

– Искусственная вентиляция легких – две недели. А теперь еще и сердце отказывает.

– Но количество антител постепенно растет…

– Растет. Только слишком медленно. Ее мозг поражен и отказывается контролировать тело, а иммунного ответа еще недостаточно. Думаешь, она вернется?

⁂

В этом месте не бывает ночи. Солнца тоже не видно. Одно белое небо и бесконечное русло прошлой реки.

⁂

– Павел, нужно поговорить.

– Нет.

– На ЭЭГ кривая слишком пологая. Это очень похоже на спонтанные всплески…

– Я сказал, нет.

⁂

– Мне нужна услуга, о которой ты, может, будешь жалеть всю жизнь.

– Какая?

– Ни Слава, ни Дима на это не пойдут. И я не пошел бы, чтоб ты знала.

– Какая?

– Она умирает. Выбора нет…

Молчание.

Молчание.

Молчание.

– Ты просишь, чтобы я ее отключила?

– Нет. Мне нужно ввести в ее спинномозговой канал Препарат.

– Павел, ты не понимаешь, что говоришь.

– Никто больше, только ты сможешь. У меня такой тремор, я убью ее иглой. Она умирает. Никто больше не согласится.

– Успокойся. Она дышит, сердце еще бьется самостоятельно…

– Я чувствую, она уходит. Посмотри на ЭЭГ. Отдельные всплески. Еще немного, и будет поздно. Если ты откажешься, я сделаю это сам. И когда ошибусь, не прощу этого себе. И тебе тоже.

– Допустим, мы введем Препарат. Случится чудо, и он поможет от инфекции так же, как от опухоли. Хотя это абсурд. Но она все равно после умрет, как умерли все твои крысы. Быстро и без причины. Неизбежно!

Молчание.

Ответ:

– Схема четырнадцатой серии второго цикла самая продуктивная. Трехнедельная выживаемость – сорок процентов. Семь недель – шесть процентов. Я пересчитал дозу на единицу массы тела…

– Остановись. Ты устал. И она, поверь, тоже. Просто отпусти ее. Не нужно ничего делать, она сама…

– Она ничего не может «сама». Ты введешь Препарат? Или я? Я все равно введу его. Я всем скажу, что это я. Ничего не бойся… Считаешь, что она обречена? Господи, ну тогда что тебя останавливает?!

– Ты болен сам. Ты не чувствуешь разницы между реальностью и несбыточной мечтой, и от этого…

– Да пойми же! Нет никакой разницы. Есть только человек, еще живой – и уже мертвый. Вот вся разница. Кого ты выбираешь?

– Она жива…

– Она мертва, как только ты скажешь «нет». Я ее убью. Сейчас. Она умрет под иглой, потому что я промажу.

– Я говорю «нет».

– Тогда пошла отсюда!

Возня и дверь захлопнулась.

Минуты… минуты. Стук в дверь.

– Впусти меня. Я сделаю.

⁂

Внезапно русло сухой реки отрезало, как ножом. За крутым поворотом оно уперлось в бесконечной высоты кирпичную оштукатуренную белым стену. В центре ее черный пролом тоннеля. Тома так устала от непрерывного белого света, что без колебаний вошла в эту бархатную черноту. По ту ее сторону была дверь. За ней…

Светлый пластиковый стол был загроможден разнородными планшетами, клавиатурами необычных конфигураций и освещен многоярусной батареей мониторов, расположенных сплошной стеной. В углу висела гирлянда из бессчетного количества компьютерных мышек, увенчанная плакатом «МЫШИ УМЕРЛИ СВОЕЙ СМЕРТЬЮ». На белой стене в традициях офисного дизайна был прикреплен календарь с выделенной красным неделей. Над субботой был нарисован человечек – пять палок и кружок. Над красным воскресеньем было начеркано «все. отдыхать» печатными буквами.

Худощавый, коротко стриженный подросток в белой футболке и джинсах сидел, сгорбившись, у четвертого монитора. Он морщился, потому что давно пересидел подогнутую под себя ногу. Но не мог оторваться. И потому продолжал рисовать, стараясь сохранять неподвижность и не вдыхать слишком глубоко. Ручкой он скрупулезно ковырял планшет, не отрывая красных, чуть близоруких глаз от одного из мониторов. Дорисовав одному ему ведомую мелочь, он, наконец, моргнул, и почувствовал привычный песок под веками. Обутая в кед нога свисала с края разболтанного кресла, как парализованная или чужая. На стене из мониторов было загружено одно изображение: пейзаж белой пустыни под сине-свинцовым небом.

За спиной его хлопнула дверь, юноша дернулся и снова поморщился, но оглянуться ему не удалось.

– Вот, – через плечо сказал он вошедшему.

– А это че за фигня? – спросил собеседник.

Он подошел, поставил чашку черного кофе прямо на планшет, и ткнул пальцем в верхний угол четвертого монитора. Вошедший оказался сверстником близорукого, и таким же внешне малопримечательным. А отличался тем, что был длинноволос и носил черную футболку.

Сидевший между тем терпеливо снял чашку со своего планшета, вручил ее вошедшему и ответил коротко:

– Маяк.

Изображение на мониторах ринулось вперед, обнаружив высочайшую детальность, и вскоре среди глыб камней и глубоких расселин вырос белый маяк и занял всю доступную вертикаль просмотра обоих мониторов.

– Здоровый, – оценил Черный. – Рабочий?

– Ну, так…

Внезапно точно за маяком зажглось солнце, и его огромный фонарь послал длинный красный луч будто собственного света.

Черный помотал головой:

– Не. Он, в смысле, доступен? На него можно залезть?

– А. Да, можно. – Белый поводил пером, и маяк стал медленно поворачиваться, будто зритель обходил его против часовой стрелки. Его мощные стены оплетали тонкие остовы металлических лестниц, показались узкие вертикальные окна, глубину которых пожирала тень. С крыши камнем упала потревоженная птица, расправила внезапно крылья и с хлопаньем ринулась ввысь. Через секунду звук стих, и белую пустыню окутал прежний покой.

– Ну что, кул, – оценил вошедший. – А нафиг он?

Белый простодушно, по-детски взъерошил себе затылок и ответил:

– Ну, типа… Да не знаю! Маяк, и все.

– Он за кого? За ваших? – не унимался Черный. Глаза загорелись, штука ему понравилась.

– Отвали. Я, честно, не знаю еще. Только закончил…

– Ну а на чьей он территории? Кажись, на нашей…

– На общей. Здесь нет границы.

– Я че, похож на идиота? И так все ясно! Он же белый! – язвительно заметил Черный, разглядывая строгую кипенную башню.

– Он не белый, он никакой. Пока никакой. Это просто модель. А потом будет какой угодно…

Черный попытался присесть на край стола, но тот был загроможден спутанными шнурами, картридерами, портами usb и другой подобной мишурой.

– Зачем тебе эти декорации? – спросил он, неловко подтягивая к себе клавиатуру за шнур.

Клавиатура зацепилась за угол планшета, и тот съехал с края стола и повис на шнуре. Перо выпало из его гнезда и закатилось под стол.

– О создатель, как это глупо! Зачем тебе кнопки? А эти убогие трубки, о господи! – Черный глянул на мониторы. – Ты лицедей, готовый надеть на голову картонный ящик, лишь бы походить на Диогена.

Часть реплики с раздражением звучала уже из-под стола, где среди пыльных мотков провода Черный вслепую пытался нащупать перо планшета.

Белый улыбнулся:

– А зачем тебе кофе?

Черный, наконец, вылез и воззрился на дымящийся напиток в чашке.

– Тупой вопрос. Кофе – это кофе. Древнее удовольствие.

– Согласен, старое. Но ведь не вечное. Видишь? Ты сам играешь в те же игры. Твой кофе – то же, что моя компьютерная база. Атрибут времени. Нужно достоверно чувствовать время, чтобы присутствовать в нем. Их время такое. Им нужно все это.

– Лан. Не будем спорить. Дай-ка я попробую. Контрал негатив… – сам себе продиктовал Черный, и набрал на клавиатуре Ctrl + N.

Пейзаж на мониторах мгновенно преобразился. Светлые и темные тона поменялись местами. Под низким грязно-серым небом теперь лежала черная пустыня. Ее вывернутый рельеф вздыбил трещины и провалил скалы, рождая тревогу и неуловимое чувство неладного. Ветер сдувал темный песок с ребер узких дюн, ссыпал его в трещины, тихо скулил в пустоте. Рисунок песочных гребней постоянно менялся, их хребты извивались и переламывались. Если взгляд замирал, начинало казаться, что вся эта обманчивая неподвижность непрерывно шевелится, и затаилась ненадолго, лишь там, куда теперь направлен взор.

В центре неуловимого действа высился черный маяк. Грандиозная башня, будто сложенная из угольных блоков, прорезала светлое небо. Белое облако, светясь, клубилось вокруг фонаря. Окна вспыхнули мутным светом, маяк стал обитаем. Многоглазая башня смотрела проемами окон, от нее веяло ожиданием. Ожиданием и вопросом…

– Отвали. – Белый, улыбаясь, вернул себе клавиатуру и повторил комбинацию Ctrl+N.

Маяк снова стал светлым. Черный пожал одним плечом, усмехнулся, и начал листать комиксы. Мятые, с заломленными углами, они валялись всюду.

Казалось, пустыня обрела свой прежний вид… как будто прежний. Неуловимо что-то изменилось. Сосредоточенно Белый вглядывался в мониторы. Казалось, все по-прежнему. Тогда откуда это чувство, что посильней подует ветер, и из-под тонкого слоя белого песка проступит всюду черная порода? «Устал», – подумал он. Но все равно не сразу оторвался от маяка. Хмурясь, ни на секунду не отрывая взгляда от монитора, он набрал комбинацию Ctrl+Z, +Z.

Действие Черного отменено, будто его и не было. Маяк стал прежним. По-видимому.

– Ну как знаешь, – исподволь отследив действия товарища, нагло ухмыльнулся Черный и отложил журнал. – Мы, как г'рицца, принимаем бой. Есть тут одна мыслишка…

– Что ты там задумал? – без выражения, занятый своими мыслями, спросил Белый.

– Ты помнишь про Полигон?

– Забудь об этом! – сразу бросив свою игрушку, тревожно вскинулся Белый.

– Я не умею, ты же знаешь.

– Не надо, прошу тебя! Я подарю тебе маяк…

– Обмен неравноценен. Сам виноват, ты подкинул мне эту идею. И, клянусь папой, мы накануне грандиозного шухера, – гнусаво процитировал Черный.

– Как хочешь. Только зря ты сказал. Это не шутки. Я теперь буду внимателен и не дам тебе… вам ничего сделать… Ничего серьезного.

– Ах-ах, папочка в шоке! – кривляясь, пропищал Черный.

Он поставил на голову альбом комиксов на подобие двускатной крыши и вещал из-под нее:

– Никому не расходиться, здесь будет интересно! Ночь да грядет!

– Давай. Завтра будет новый день, – ответил Белый, устало потянулся и вышел из комнаты.

На стене из мониторов теперь была другая картинка. Обмелевшее море отступило от берега небольшого острова. На пустых берегах качалась алая трава, вдали виднелось нагромождение бессистемно разбросанных бетонных построек. Стекла в окнах были разбиты, на крышах пучками белела мертвая сорная трава.

Вода ржаво-красного цвета все еще окружала остров со всех сторон, грязноватая сизая пена высокими холмами пятнала линию берега. Заунывно свистящий ветер хлопьями сдувал ее клочья вглубь острова, а прибой неустанно взбивал снова. Повсюду сквозь поверхность воды проступили плеши илистого дна.

По мелкой воде вброд медленно шла черная собака. Низко опустив морду, она ориентировалась по кочкам, кое-где проваливаясь в воду по брюхо. Ее нос перепачкала морская пена. Собака дрожала и поджимала хвост. Живот ее ввалился, под тусклой шкурой выпирали ребра. Иногда она раскрывала пасть, и язык начинал лакать пустоту. Голова склонялась к самой воде, но воды собака не касалась.

Время шло. Собака двигалась на север. Она часто оскальзывалась, но шла вперед, нетвердо ступая по грязному дну. Будто кто-то звал ее. На ржавой воде оставался за ней черный илистый след. Волна лениво билась словно под ним, нарисованным на тонкой оранжевой пленке.

12

Глаза неверно скользнули из-под век. Немногим позже вернулось зрение. Некоторое время взгляд ощупывал окружающее вскользь, без цели, не осознавая, к чему эта картинка. Спустя минуту над глазами возникла нетерпеливая, болезненная пустота. Это был вопрос без сути. Пустой, но однозначный. Глаза засуетились, беспорядочно отрывая предметы от фона. Ничего не прояснилось. Веки зажмурились на мгновение, и поднялись снова. Как кит из глубины, взрывая сознание, вытолкнулось на поверхность массивное чувство «я», и вопрос обрел тело. «Что со мной?»

Брови нахмурились, глаза метнулись более прицельно. Чужое место. Значит, что-то не так.

Справа кто-то живой. Глаза не могли видеть его отчетливо, но ощущение не оставляло сомнений. И неподвижные голубовато-белые складки на овальной поверхности. Белая одежда на чьем-то колене. Чтобы разглядеть, глаза скосились так, что заболели виски. Затошнило. Через боль они предприняли еще одну бессмысленную попытку. Ничего нового. Они устало закрылись. О даре речи сознание еще не помнило.

– Она в сознании!

– Не вижу никаких изменений…

– Говорю тебе, она в сознании…

– Стоп. Паш, сколько раз ты это уже говорил? Тебе нужно успокоиться…

– Энцефалограф!

– Охренеть… Тома! Тома, вы меня слышите?

– Отойди!.. Томка! Родная!

– Да не дергай, идиот! Доктор Чертанов, да возьмите же себя в руки! Вы сорвали подключичку… Тома, вы меня слышите? Если да, то моргните.

Тома слышала… гулко, словно из банки… возню и звук голосов. Она снова открыла глаза и сколько могла внимательно осмотрела двоих в белом. Кажется, требовалось что-то сделать. Они тревожно всматривались в ее лицо и явно чего-то ждали. Их глаза увеличивались с каждой секундой. Чего они ждут? Она сухо сглотнула, попыталась вспомнить, но воспоминание тяжело ушло на дно. Оно существовало, пряталось в голове, но было недосягаемо. Все безвозвратней с каждой секундой. Тома вздохнула, закрыла глаза и мгновенно заснула.

Вокруг, насколько хватало глаз, легло дно Мертвого моря. Она брела по тонкой белой пыли, в пустоте, в пустоту.

Слава склонился над пациенткой, его губы сжались досадливо. Он осторожно сжал ее плечо и сразу почувствовал тяжелую руку на своем затылке.

– Не трожь теперь. – Павел легонько оттолкнул его от кушетки.

– Паш, да ты что?

– Не трогай, сказал. Она спит.

– Необходимо выяснить степень повреждения мозга…

– Необходимо кому? Тебе?

– Да ты что, Паш? Томка вернулась! Это чудо, что она пришла в себя, нужно же…

– Остынь. Ей нужен сон. Так она решила. А то, насколько ты далек от нобелевской премии, мы выясним, когда она проснется. И если ты попытаешься разбудить мою жену, я тебе рожу набью. Это понятно?

Слава глянул со смесью изумления и горечи.

– Ты думаешь, я это ради себя? Да ты что, Паш?

– Прости. Нервы того. Слава богу, очнулась. Ты знаешь лучше меня, сейчас мы не можем ей помочь. Она все сделает сама. Сможет, или не сможет… Но мешать ей я не дам. «Золотой сон», ты помнишь?

– Я понял, успокойся.

Слава отошел, не отрывая взгляда от больной. Надеялся, что опять проснется. Но Тома дышала ровно и легко, как спящий ребенок. Сама. Павел скупо и радостно улыбнулся и почти рухнул в кресло у кушетки. Нечто непомерное спало с его плеч, дало вздохнуть наконец и надеяться.

– Сам понимаешь, я остаюсь. Иди домой. Кстати, позвони Димке. А я уж здесь…

Слава ответил неуверенно:

– Дурак ты, Пашка. Третьи сутки не спишь. Моя смена, я и останусь. Клянусь, будет спать, как царевна.

– Я хочу, чтоб она при мне проснулась.

– Ну да. Как знаешь. Домой я не пойду, буду здесь, в процедурке. Если понадоблюсь, звони.

– Есть.

Слава помедлил, не выходя.

– Паш…

– Ну?

– Прости, я это. В смысле, дурак. Если б я… я не хотел ей навредить…

– Спать иди. Я сам попутал.

В следующий раз Тома проснулась спустя сорок шесть часов. Ее разбудил звук… смутно знакомый, но малопонятный. Она слушала сосредоточенно. Что-то живое тяжело хрипело, будто не могло дышать. Она долго лежала, прислушиваясь в полумраке. Звук ей не нравился. Тогда она подтянула колени, села на кушетке, и запуталась в простыне. Пальцы рук не шевелились, а без их помощи эти путы оказались надежнее кандалов. Она поерзала, но не освободилась. Тогда она снова легла на бок и съехала на пол. Перекатилась на живот и, извиваясь, поползла к выходу. Хрип продолжался. Простыня сползла, это позволило встать на четвереньки, и Тома двинулась свободнее. Внутри что-то дрожало, но Тома ясно ощущала, что это пройдет.

Локти подкашивались, но она не сбавляла ход. Плохое место. Много боли и много страха. Ее тревожил запах из крови и химии, никель резал глаза, а задушенный хрип говорил: пора прятаться. Звук издавал тот, кто сидел у двери. Один из тех, двоих или троих, в белом. Пригибая голову, чтобы не быть обнаруженной, она выползла за приоткрытую дверь.

Неотрывно дежуря у постели жены, Павел не спал пятые сутки. Не спал еще пол часа назад. Ему казалось, что он начал различать новые цвета в спектре и слышать тончайшие нюансы звуков, и что внимание его обострилось необычайно. И не замечал, что собеседники обращаются к нему дважды, а простейшие задачи подкрепляют подробными записками. В противном случае он или не слышал их, или сразу забывал услышанное. Павел решил, что его потребность в сне словно атрофировалась, и даже при желании он вряд ли сможет заснуть. Очень удачно… Он думал именно об этом, когда в его голове сработал аварийный выключатель. Сон пришел, как обморок. Его глаза закатились, голова неловко запрокинулась на подголовник кресла. Палату огласил тяжелый храп, который и разбудил Тому.

Дежурный персонал станции состоял из сторожа, молодого саяха Алибека, который в обмен на небольшое количество спирта сдерживал интерес местных жителей к его основным запасам, хранящимся в лаборатории. В своем ауле он был своего рода звездой. Станция была темным местом, где чужие люди делали кроликов из морских свинок, сращивали монстров из двух разных половин или приделывали лишнюю голову крысе. Добрый человек обходил это место стороной. Тем сильнее возрастал авторитет Алибека, который ежедневно дежурил в ней от вечерней до утренней зари.

Между тем почва у дурной славы противочумной станции была давняя и самая реальная.

В советском союзе каждая административная единица должна была участвовать в защите от угрозы военного нападения. Сеть бомбоубежищ, стратегических хранилищ воды и пищи и других подобных объектов густой сетью покрывала страну. Но Приморский край Кытгымского района не был рядовой административной единицей. Это был стратегический военный объект союзного значения.

На пустынном острове Мертвого моря располагался крупнейший полигон для испытаний бактериологического оружия. Место было выбрано идеально.

Неприступный, окруженный со всех сторон водой, остров был вымаран со всех географических карт Советского союза. На военных картах он значился под кодом ПО14. По количеству жителей ближайшее к острову побережье было слабозаселенным, скалистый берег был суровым и малопригодным для строительства. В свою очередь сложный рельеф морского дна защищал остров от случайных визитов рыбаков или транспортного флота. Его нужды обслуживались исключительно военной авиацией.

В существовании этого объекта и сейчас сомневались многие местные жители, относя его к страшным сказкам советского времени. Нет, не было здесь ни падения корабля инопланетян, ни двух или даже трех ракетных шахт земля-земля, ни подземных заводов по выращиванию лазерной линзы. Но полигон существовал. И по негласному предписанию, примерно в то же время в районе Кытгыма был организован Противочумный институт союзного значения. На случай, как бы чего не вышло с полигоном. Своего рода страховщик-дублер. Такое серьезное отношение к потенциальной опасности полигона и заботу о местном населении смело можно назвать исключительной редкостью. И как странно, что не Полигон, а призванная защитить от его деятельности противочумная станция и явилась главной причиной трагедии.

Противочумный институт имел собственное современное здание во всем блеске стекла и бетона, более полусотни сотрудников и прекрасные условия для работы. Так было, пока не отступило море.

За двадцать пять лет вода ушла на сотню километров к востоку. Остались набережные, очерчивающие теперь линию пустыни, сухие грузовые порты с остовами ржавых кранов, висящие в пустоте турбины прибрежных гидроэлектростанций, и повсюду вокруг – города. Многоэтажные пустые города-призраки, где сквозь пустые рамы свистит гиблый ветер. Раньше в них жили люди. Их жизнью было море. Когда ушла вода, им не за чем стало оставаться. И они тоже ушли, растворились в песках.

Кытгымский район потерял три четверти жителей. Большинство оставшихся были стариками, в свое время плававшими как рыба и росшими под шум прибоя. Те, что до сих пор слышали этот шум в гуле ветра. Эти умрут здесь. Но молодых и сильных не хватало, Примерно в это время Кытгым закрыл Противочумный институт, и учредил на его базе станцию. В лучшее время в ней трудились не более десятка сотрудников, все преданные маньяки своего дела.

Дом из стекла и бетона рушился, заколоченный. Станция приютилась в бывшем здании ветеринарной клиники. Переоборудование здания проводилось спонтанно и бессистемно, по мере поступления скудных средств. Но культуры и вакцины содержались в идеальном порядке. Утечка была случайностью.

Архитектура ветеринарных клиник не всегда соответствует требованиям заведений, работающих с особо опасными инфекциями. Двенадцать лет назад при замене вентиляционной системы в лаборатории станции была допущена утечка живой чумной культуры. Она была сильно ослаблена в ходе лабораторных работ, и при заражении не давала ясной клинической картины. В результате за северным аулом появилось небольшое чумное кладбище. Через три месяца инцидент был исчерпан, виновные уволены, кое-кто даже побывал за решеткой, а пятно на репутации ПЧС осталось.

Не все умершие от инфекции, а их было семнадцать, имели точный посмертный диагноз. Чума, как причина смерти, не скрывалась ни медиками, ни властями. В половине случаев она была выявлена и подтверждена уже после захоронения, по результатам эксгумации. Трое жителей Кытгыма умерли в тот же период от других причин. До сих пор оставалось загадкой, почему именно этих семнадцать местные жители сразу похоронили отдельно, за пределами районного кладбища. Они увозили трупы, обернутые в несколько ковров, на лошадях по непроезжей дороге за два перевала и хоронили в солончаках в глубоких могилах. Когда ситуация прояснилась, доступ туда закрыли. Новое кладбище сразу стало заброшенным. Ни цветов, ни венков, ни других культовых атрибутов. Лишь одна старуха, Мириам Миртад, часто ездила туда на старом осле к внучке. Девушку звали Айшат, раньше ее знал каждый в районе. Она была чемпионкой мира по шахматам, обладательницей малой бриллиантовой короны. Впрочем, в районе все, короли и нищие, знали друг друга. Если не по имени, то в лицо. Когда в поселке проведали о визитах старухи, она стала изгоем.

Сторож Алибек попал на станцию много позже описанных событий. Он был человеком конкретным и не любил философий и разглагольствований. И если станция место дьявольское, он так всем и говорил. Называл вещи своими именами. По крайней мере, двухголовую крысу он видел лично. Вторая голова была уродливая, без глаз и ушей. Алибек с доктором Павлом Владимировичем пока поймали, гоняли ее по всей уборной. Проворная попалась тварь! Хоть Павел Владимирович и уверял потом Алибека, что это не голова, а искусственно выращенная опухоль зоба. И что теперь они ее попытаются вылечить. Чушь какая.

Микробиологи со станции отчасти Алибеку были обязаны тем, что женщины на рынке, и те с ними не торговались. Называя минимальную цену, прикрывали носы платком и отворачивались, спеша избавиться от их присутствия. От зависти Алибек плевал им вслед, в мыслях готовя историю о монстрах пострашнее. Эти байки, как сороки, разносили по дворам дети. Многие платили за это своим ночным сном, но Алибек был столь же непреклонен, сколь неисчерпаем.

Когда в тот памятный день, находясь на своем посту, а именно возлегая на коврике под столом в коридоре станции, почти трезвый Алибек услышал скрип открывавшейся двери, он еще ничего не успел подумать. А рука твердо легла на двустволку.

13

Окна царапала песчаная буря, обычная в это время года. Она подвывала в щели, скрывая тихие звуки. Напрягая слух, Алибек отделял бурю от остального. Бессменный сторож на страже покоя других. Он не отрываясь смотрел вдоль неосвещенного коридора. Его глаза сузились, как у кошки. Дальняя дверь с отчетливым скрипом открылась, потом так же медленно захлопнулась. И никто из нее не вышел. Нижнюю часть просмотра загораживал угол стола, за которым полагалось дежурить сторожу. Алибек не оценил его удобства, поэтому и располагался сразу за ним, на домотканом бабушкином ковре.

Рука твердо сжала ружье. Его древнее охотничье чутье подсказывало ему: там кто-то есть. Кто-то довольно крупный, несмотря на то, что так хорошо спрятался. Алибек легко поднялся на ноги и заглянул через стол в темноту. Увидев нечто, медленно и неуклонно приближавшееся из глубины коридора, он покрылся испариной и вскинул ружье с короткой мыслью «против духов бесполезно». Ствол скользнул во взмокшей руке. Из темноты на него надвигалось большое существо в лохмотьях, похожих на гнилой саван, и со свисающими, сбитыми в колтун, темными волосами. Из его глотки вылетали сиплые звуки и бормотание. Но не это было самое страшное. Пригибаясь, свесив голову, оно вслепую ползло на четвереньках, изредка ощупывая мертвыми скрюченными пальцами плинтус. Его трясло с головы до разъезжающихся ног, но главное, – казалось, у существа гораздо больше суставов, чем положено аллахом. Конечности издавали жуткий стук, точно существо бросало их об пол, не чувствуя боли. Руки, ноги и торс изгибались в самые странные изломы, голова болталась, а изо рта текла блестящая паутинка слюны. Вихляясь, существо проползло мимо… Но вдруг остановилось. Присев на локтях, оно оглянулось через плечо, как сова свихнув голову за спину, и оглядело Алибека. Подавшись назад, он судорожно сглотнул. А демон ему улыбнулся. Разинул пасть, и Алибек отчетливо увидел, что она полна крови. Существо сверкнуло зубами, дрогнуло, и кровь изо рта полилась прямо на пол. Оно сыто заурчало и продолжило свой путь, теперь не глядя на Алибека.

Павел проснулся от взрыва. Скорее, от выстрела. Он очумело вскочил, взъерошил волосы… и сразу сообразил, что это был сон. Он на станции, стрелять здесь некому… и тут же выстрел повторился. Еще ни о чем не задумываясь, он увидел пустую кушетку, стремглав рванулся к двери и выбежал на звук.

Коридор был пуст. Усталая лампа дневного света с щелчком мигала, натужно загораясь вновь, и все не могла перегореть. Тени двоились. Во входную дверь, скуля, билась буря. Старый линолеум был вытерт добела, на нем тускло поблескивали две стреляные гильзы от охотничьих патронов. В горле стал стреляный порох. С середины коридора до выхода тянулась тонкая кровавая полоса. В ужасе Павел бросился к входной двери.

Пятью минутами раньше Тома встала перед сложной задачей. А выбора не было. Спрятаться негде. Вернуться – поздно. Тот, что сопит за спиной, слишком сильно испуган. Тем и опасен. В его руках… Вред. (Для иллюстрации Тома мысленно воспроизвела звук выстрела). Тот, что сопит за спиной, может воспользоваться Им в любой момент. Сразу, как только опомнится. Тогда будет кровь и, возможно, смерть. Но пока еще есть время, состоящее из его паники, нужно добраться до выхода. Необходимо добраться до выхода.

Тома ползла, а силы стремительно иссякали. Напряженные локти дрожали, казалось, в них лопаются какие-то веревки. Тому водило из стороны в сторону, но она упрямо толкала себя вперед. Сосредоточившись на локтях, Тома забыла про челюсть. В очередном рывке неожиданно сжав зубы, она прикусила язык. От боли девушку передернуло от головы до разъезжающихся колен. Сбившись на миг, она оглянулась, и двинулась дальше. Кровь потянулась вязкая, смешанная со слюной. Ее вкус мобилизовал силы. Она рванулась, и достигла двери в диком корявом прыжке.

Алибек некоторое время продолжал стоять, глядя вслед уползшей твари, и сам себе не верил. Оборотень прополз так живо и так по-настоящему – это больше всего и смущало Алибека. Ни тумана, ни вспышек молнии, ни дрожащего мутного света… Совершенно очевидный демон не просто воззрился ему в лицо, разинув окровавленную пасть! Он еще оставил за собой совершенно очевидный клейкий красный след. Рваную кровавую дорожку.

«Тебе никто не поверит. Почему же ты не стрелял, Алибек?» – вдумчиво спросил себя сторож.

«Потому что Алибек не дурак. Нельзя из простой двустволки убить гостя из преисподней. Это же не медведь. А злить его ни к чему. Ушел в такую страшную бурю, как ни в чем не бывало! Что ему гиблый ветер? Демону дышать не надо, демону только есть. Шел довольный, спокойный, подарил Алибеку его никчемную жизнь… А мог бы – ого-го!» – Алибек с ужасом поежился и перестал думать на эту тему. Изредка опасливо оглядываясь на дверь, он обогнул свое убежище, подошел к следу, присел на корточки. Секунду поразмыслив, кончиком пальца он попробовал кровь на вкус. Она была человеческой, в этом не было никаких сомнений.

– У, шайтан курдт гайгзазг, – выкрикнул он и выстрелил дважды вслед демону.

Кто-то сделал демона сытым. Кто-то умер для этого. Кто? Доктор Паша? Доктор Слава? Доктор Добрая Марина?

Последнее представилось Алибеку наиболее вероятным. Сам он не смог бы сказать, почему. Он снова взвыл, перезарядил ружье и сквозь стену песка в бешенстве кинулся вслед шайтану.

Ворвавшийся в коридор Павел увидел и сизый дымок, и две стреляные гильзы, и кровь, но все равно не поверил.

Он кинулся к входной двери и рывком открыл ее. «Тома!» – позвал он в темноту. Ветер плюнул в глаза песком и свирепо втолкнул его голос обратно в горло. Сам себя Павел не слышал. Он присел, пытаясь рассмотреть скорченную тень справа, сразу за мутным треугольником света от двери. Тревога забилась, путая сердце. Но это оказался всего лишь остов заброшенного колодца. Дальше ничего не разглядеть. Задохнувшись, Павел захлопнул дверь.

«Там ее быть не может. И стрелять туда бессмысленно, не видно ничего», – сколько мог твердо сказал он себе и вернулся. В голове мутилось. Он громко звал Тому по имени и кидался от двери к двери. Проверил чулан, туалет, хранилище…

Поняв, что произошло, мрачный, едва проснувшийся Слава обыскивал все следом за Павлом по второму кругу. Между тем он давно понял, что Томы в здании нет, и что ему следует предпринять, когда то же самое поймет пьяный от бессонницы Паша. От того, насколько качественно Слава сможет его обездвижить, будет зависеть жизнь Павла. Снаружи сейчас верная гибель, и Томка обречена. Как знать, может, так оно и лучше. Бог знает, что там теперь, в ее голове. Странно, исчез Алибек. Но это тот еще дурень, с него станется и прогуляться по непогоде. А вот Павел… если вырвется наружу, придется выйти за ним. Слава ни минуты не сомневался, что последует за другом. Но ему этого крайне не хотелось. Поэтому он незаметно взял с полки и положил в карман халата рулон упаковочного скотча с символикой лаборатории.

Павел понял свою ошибку внезапно, словно проснувшись во второй раз. Его сознание перестало буксовать от тотального недосыпания, подключив неведомые дополнительные резервы. Он осознал с кристальной ясностью: Томы в здании нет. Она снаружи. Почти наверняка ранена, поэтому не могла далеко уйти. Об этом говорили гильзы и кровь. Его жена истекает кровью в песках. Дорога каждая секунда. За спиной Слава, который может помешать ему выйти на поиски. Нет времени на споры…

– Разделим зону поиска, – заявил Павел. – Ты – в нижнюю лабораторию и в чулан в дальнем крыле, мне – сортир, раздевалка и стерилизационная…

Продолжая мысленно совершенствовать свой план пленения Павла, Слава попался.

Павел отправил его в дальнюю часть здания, после чего беспрепятственно взял костюм химзащиты и все ключи от станции. Он быстро оделся, проверил фонарь и вышел на улицу. Ветром его сразу сбило с ног и оттащило на метр от входа. Пригибаясь, он вернулся и с грохотом закрыл на замки внешнюю стальную дверь. На окнах станции были решетки. Теперь, пока не вернется Павел, покинуть ее не удастся никому.

Слава был в раздевалке, когда услышал массивный удар стальной двери. Но даже это не сразу вывело его из оцепенения. Он изумленно наблюдал проем в стройном ряду средств химзащиты. Отсутствовал противогаз. Когда он был здесь в прошлый раз, а было это несколько минут назад, противогаз был на месте. Ошибки быть не могло, Слава гордился фотографической памятью. Сейчас его место зияло, как выбитый клык в голливудской улыбке. Алибек исчез значительно раньше, еще до первого осмотра. Павел вошел и вышел при нем с пустыми руками. Оставался единственный вывод. Слава моргнул дважды и вслух спросил:

– Слава, ты не брал?

И сам себе ответил:

– Может, Томка взяла?

Она не просто исчезла, но предусмотрительно исчезла в противогазе.

Когда дверь за Томой закрылась, отделив ее от Того, кто сопит за спиной, она успокоилась. Страх забирал слишком много сил. Рык ветра и метущийся перед лицом песок не произвел на нее особого впечатления. Все это было гораздо надежнее, и в сути своей являлось чем-то нормальным и природно-обоснованным. Только ядовитым, судя по привкусу во рту. Тома поползла в подветренную сторону, чтобы иметь несколько резервных вдохов. Ветер рвал волосы, тянул с плеч ветхую от многократных стерилизаций рубашку и забирался в уши. Тогда она собрала подол, натянула его на голову до затылка, и в таком виде двинулась вдоль южной стены. Она ничего не видела, поэтому ее рука неотрывно скользила по поверхности фундамента. Цель близко. Она не знала, как назвать противогаз, но неуклонно стремилась именно к нему. Главное, верно рассчитать дыхание.

Ветер зализывал следы, едва Тома отрывала колено или ладонь от земли. Штука чтобы дышать находилась за предпоследним окном первого этажа. Пролезть не удастся, но рука просовывается сквозь решетку, а щеколда окна откроется от толчка «туда-сюда». Вплотную прижимаясь к стене, Тома была защищена от основного потока ветра, и передвигалась с относительным комфортом.

Девушка едва успела обогнуть угол здания, когда позади раздались крики Того, кто сопел за спиной. Тома приостановилась и прислушалась. Тот стоит во весь рост, вцепившись в притолоку. Гремящий вред и теперь в его руке. Это было слышно из его сбивающихся криков. Ветер рвет из его рук ружье, ему тяжело с этим справиться. Равнодушно Тома продолжила свой путь. Тот, кто кричит за спиной, безвреден теперь. Он глуп. Сейчас он замолчит, сделает несколько шагов вперед, и потеряется в буре. Вот и те самые шаги. (крик сдвинулся и растворился) Теперь он не попадет и в собственную ступню, если сам того захочет. Он одумается через десяток шагов, попробует повернуть назад. Но ветер внесет поправки в его курс. Обратно он пройдет на расстоянии вытянутой руки от стены здания, мимо, отклоняясь все дальше. Его найдут потом. Когда встанет солнце и сядет песок.

Виски стучали: мало воздуха. Спеша, девушка доползла до нужного окна, посчитав проемы окон пальцами. В несколько попыток она вытянула с полки ближний противогаз, села спиной к стене и ловко натянула его на голову. Сквозь окуляры бегло осмотрела расцарапанную створкой руку, и снова не нашла ничего серьезного. Ссадины, и только.

Отдышавшись в противогазе, Тома оттолкнулась от стены и по-пластунски поползла в сторону полей. Они были на востоке.

Видимость не превышала полутора метров, и Тома двигалась вслепую, иногда выбрасывая перед собой левую руку. Направление она ощущала в голове, что-то вроде светлого участка в темноте перед мысленным взором. Внешних ориентиров не требовалась. Она обогнула старый колодец, безошибочно ощутив полость под землей, едва приваленную сверху камнями. Многие метры криво уходящей вглубь пустоты под тонкой коркой земли. Она напрягла локти и пересекла полость как можно медленнее и осторожней, скользя руками и не отрывая ладоней. Провалится скоро. Очень, очень скоро.

Без труда выровняв направление, она двинулась вперед, на восток, прочь от жилья и людей.

Шли часы. Павел давно должен был вернуться. Вернулся бы, если бы был в порядке. Без особой надежды Слава проверил все телефоны здания. Мертвы, что и требовалось доказать. О сотовой связи и думать не стоило, хотя он проверил и эту мизерную возможность. Сообщение «поиск сети» знакомо горело на дисплее.

Он осмотрел все окна, и вот уже несколько часов долбил второе крепление оконной решетки туалета огнетушителем. Голый по пояс, в мокрых насквозь штанах, он ровно дышал, занося железный баллон над целью. Тусклая лампочка играла жирными бликами на его бугристой спине. Снаружи сквозь ветер далеко разносился звон кузницы.

С рассветом ветер начал спадать, и Слава услышал звук мотора. Он бросил огнетушитель и криво сел в лабораторное кресло, обессилено свесив голову. Загремели замки. Слава предполагал увидеть Диму, и вздрогнул, услышав ровный стук каблуков.

Он помедлил, и лишь только встал – Марина уже стояла перед ним.

– Где он?

– Понимаешь, ночью исчезла Томка… Но он в химзащите.

– Где Он?!

– Я не знаю… подожди!

Марина уже возилась в гардеробной. Не обращая внимания на Славу, без юбки, в одних колготках, она натягивала костюм химзащиты.

Слава отвернулся и сказал:

– Стой, прошу тебя. Мы найдем его, только не выходи одна…

– Быстрее! – бросила она через плечо у самой двери, на ходу нахлобучивая капюшон на маску.

Слава комкал костюм в распухших от огнетушителя пальцах. Какой идиот разработал такие замки? Он долго бился, и наконец бросил это бессмысленное занятие, надел только маску и пошел вслед за Мариной.

Едва открыв дверь, он понял: Марина нашла Павла.

14

Вадим Завьялов сидел в небольшом саманном домике на циновке и всматривался в темень во дворе. Вывеска «чайная» на заведении не обманула бы и ребенка. Основу ее прибыли составлял опиум. Им пахли жирные засаленные стены, древняя циновка, густая жижа зеленого чая в пиале и желтый полутруп с мутными высохшими глазами в углу. Завсегдатай. Вадим в очередной раз не услышал его дыхания, и его взгляд притормозил на впалой грудной клетке. Через минуту тот все же сделал вдох, но глаза так и не закрыл. Он проснется завтра слепым, пока слеза не омоет высохшие зрачки. Она возникнет не сразу, потому что это тело не сможет вспомнить о ней; а будет исторгнута страхом, отчаянием и безнадежностью тьмы. И тогда слепой прозреет.

Маленькое окошко с рваной дугой трещины в стекле ломало обзор надвое. За ним сновали сухие волны песочного моря. Казалось, верхняя половина застеколья живет чуть быстрее нижней. В окно песком царапалась буря, иногда порыв ветра доносил обрывки тоскливого воя собаки. Секунда, и вновь слышна только буря… и кажется, ты спутал. Никто живой не может быть снаружи в это время.

Вадим снова отпил горького настоя. Согбенный бармен, или как его там, поспешил к нему и сменил пиалу. В новой та же отрава, только горячая. Бармен замер, безмолвно предлагая фирменное блюдо заведения. Голова склонена так низко, что лица совсем не видно. «Профи. На очной ставке я его не узнал бы», подумал Вадим и чуть не спросил: «Почему в глаза не смотришь?» Его остановило омерзительное чувство дежавю. Все это уже было, и самое противное, что было не на самом деле… а в каком-то то ли Толстом, то ли Достоевском… не поворачивая головы, он жестом отпустил безликого бармена, и тот испарился.

Вадим зашел в чайную по делу. Но не нашел подходящего для этого настроения. Колебания длиной в пиалу чая стоили ему свободы. Мгновенно, точно с неба, свалилась буря, и Вадим остался пленником циновки в самом грязном заведении Кытгыма.

Безликая, как лицо бармена, буря за стеклом притягивала его взгляд. Он пялился в окно, все яснее ощущая, что его тянет выйти наружу. Завыла вновь собака, и он встал, как будто против воли, и стремительно пошел к выходу.

Его спас бармен. В своем порыве гуманности он зашел так далеко, что обнажил лицо.

– Куда, батыр? Сиди, батыр. Сиди, нельзя. Там смерть ходит. Это она кличет. Шххха-Шхххааааа… Слышишь?

Вадим продолжал идти, словно его не заметил. Тогда старик-бармен, как родного, обхватил Вадима за талию, преграждая ему путь. Тот легко отстранил старика. Он был тонким и легким, его макушка едва достала ему до солнечного сплетения. С тревожного лица на Вадима глянули живые черные, как мгла за стеклом, глаза. Молодые. Едва ли не юношеские. Вадим отчетливо почувствовал, как внутренне старик здоров и целостен.

«Смертью торгуешь – а сам не употребляешь. Гуманист». Вслух добавил:

– Прости, отец. Дело у меня.

Старик затряс головой, чуть притоптывая ногами:

– Нельзя-нельзя, нельзя никак!! Тут сиди, чай пей. Дело не ждет – смерть ждет.

Вадим кивнул, сел, и снова уставился во тьму. Выла песчаная вьюга. Собака молчала.

Еще кое-что стало очевидным для Вадима. Старик открыл лицо. И дело Вадима провалилось. Путь ему сюда закрыт, ничего здесь теперь не поделаешь.

Потом старик достал нарды. Дважды за ночь Вадим был хозяином его Чайной. Оба раза успел угостить старика за счет заведения. Но к утру, когда буря стихла, он ушел из саманной хатки чуть беднее, чем был. Без часов. Хорошо, портсигар отыграл. Отцовский. Немецкий, стальной. Трофей военный.

Солнце едва выглянуло из-за горизонта, а запад уже вытянул из предметов длинные синие тени. Обрывки ветра холодили бледное, непривычно пустое запястье. В голове прояснилось. Беда отошла. А была очень близко. С этим чувством взглянул он на рассветное белое солнце и пошел, почти счастливый, не зная, чего миновал. Или что его миновало.

А Алибек тем временем не мог понять, что он делает на дне сухого колодца, в темноте, один. Колодец гудел песню женским голосом. В ней пелось о том, что снаружи страшная буря, и повезло тому, кто сидит в колодце, а не бродит теперь в песках. А через некоторое время его сильно ударили по голове, и ему снова пришлось много думать о том, что он здесь делает. Но на этот раз была подсказка: тело доктора Павла Владимировича. Его тоже кто-то сбросил в колодец Алибека, и попал доктором прямо ему в голову. Алибек ощупал макушку и посетовал, какие все-таки крепкие у Павла Владимировича ботинки.

А еще у доктора был фонарик. Алибек не любил брать чужое, но уж очень темно. Он включил фонарь, и временно ослеп. А когда привык немного и открыл и второй глаз, немало удивился. Свод колодца, а у этого странного колодца был свод, разрисован был зверями и птицами.

– Вот, – глубокомысленно сказал он телу доктора. – А ты – «ботинки». Здесь такой не растет. По два хвоста имеют!

Доктор лежал неподвижно, молчал, и интерьером не интересовался. Алибек высвободил из-под него ноги, встал и полез с фонарем повыше. Рисунки смотреть. Любопытные были картинки. В центре скопления зверей и птиц он с детским восторгом узнал родное Мертвое море. Он не застал его таким, но на старой школьной карте присутствовал в точности этот рваный лоскут. Разве что у знакомых очертаний появился один дополнительный хвост, но в остальном все точно, ошибки быть не могло. Лоскут был большой, еле влезал в круг полосатого света от фонаря. В нем сидели разные рыбы, змеи, червяки и чудовища. Жуткие твари, надо сказать. Алибек решил, что чудовища жили на дне, никто их там не видел, и слава аллаху, там им самое место.

Насладившись первым сюжетом, он сполз вниз, и там, у ног, увидел второе Мертвое море. Алибек озадачился, но вскоре понял. Это вроде бумаги, что клеят на стену. На рисунке цветочек туда – цветочек сюда. И опять туда-сюда. И опять. Тот же самый. И легко, и красота. Но что-то было здесь не так.

Он присел к самому полу, скорчившись в узком проеме. Сбоку осветил второе море, и много нового рассмотрел. Ну, во-первых, море было к верху ногами. Тот же странный хвост торчал теперь не вверх, а вниз. И плавали в нем костяные рыбы, и ползали костяные змеи. Про чудовищ не стоило и говорить, они и без костей выглядели не лучшим образом. А по берегу, мелко-мелко, и густо-густо лежали человеческие черепа. На каждом маленькие-маленькие дырочки глазниц были устремлены на Алибека.

Второе море не понравилось Алибеку до такой степени, что он решил отвернуться и на него не смотреть. Но не смог выполнить задуманное. Тесно – это раз, и смотреть больше некуда. Много места занимал лежащий доктор, тяжелый и скользкий в своем костюме. Алибек пробовал, но не смог усадить его более компактно. Во вторых – интерес. Глаза так и стремились к ярким цветным картинкам. Странные твари поблескивали в луче фонаря и шевелились, радушно улыбались насыпи черепов… Алибек зажмуривался несколько раз, но это не помогало. Он скрепил сердце и выключил фонарь.

Уже во тьме он мысленно отметил, что с севера черепов гораздо больше, будто даже холмы. И на запад из них выложена будто бы дорожка… А на востоке – только тоненький рядок вдоль самого побережья. И внутрь нижнего моря вложено другое, поменьше, с похожими границами. И из центра второго моря… стоп. Алибек сощурился. Конечно, столько подробностей он запомнить не мог. В кромешной тьме картинки тускло, еле-еле, но отчетливо светились. В их свете был виден рисунок подошвы Павла Владимировича. Даже стало заметно, что кости рыб плавают не просто так, а в тонких контурах своих бывших тел. А под черепами…

Перевернутое море дразнило и без спроса лезло в голову. В страхе Алибек прижал к груди руки с зажатым в них фонарем, задрал голову и заорал, что было силы: «Эй, кто-нибудь, эй!!!» Женским голосом ему ответила буря: «Не кричи, батыр. Пока я здесь, не кричи. Никто тебя не услышит».

Алибек не послушался. Но час спустя успокоился, потому что охрип. Часы на руке доктора показывали, что до рассвета еще два часа.

«Странный выдался день…» Вскоре Алибек спал, скорчившись, положив голову на колени доктора. В такой позе два тела плотно упирались в стены узкого колодца, занимая все пространство его дна.

Его разбудил шум мотора. Приближалась машина. Алибек завозился, вскочил и готов уже был крикнуть, когда все стихло. Кто-то наверху немилосердно гнал машину сквозь обрывки бури. С досады Алибек пнул ноги доктора. Но сразу извинился. Он уважал покой ушедших, и не собирался тревожить их даже от собственного расстройства. Хотя Павел Владимирович был простой, добрый человек. Из тех, кто не возвращается. (При жизни он был просто доктор Паша, но теперь Алибек не жалел почтения.)

Алибек сел и принялся ждать. Ничего, все равно его найдут.

Тело колодца было кривым, и Алибек не мог видеть небо. Но наверху одна из его сторон покрылась красноватым слюдяным блеском. Это вставало солнце. Алибек сразу вспомнил о рисунках. Он внимательно осмотрелся, повернувшись вокруг себя на полный круг, но ничего не нашел. Картинки пропали. Алибек провел дополнительный эксперимент, осветив все вокруг фонарем. Но и это не сработало.

Снаружи чувствовался новый день. Страх прошел, но напала тоска. Жалко было себя, своего одиночества, и доктора очень жалко. Вот пропал Алибек – и никто его не ищет, а не найдут, – вообще забудут. Был Алибек, да и ушел куда-то.

Алибек вздохнул и от нечего делать заныл песню. Он осип и пел, как мог. Тихо и тоненько.

И тогда уже знакомым голосом заговорила с ним пещера:

– Кто здесь?

– Я, – осторожно ответил Алибек.

– Кто ты, девочка?

– Алибек.

– Павел с тобой?

Это она! Алибек очень обрадовался. Теперь он точно узнал ее. Только она так произносит это имя, доктор добрая Марина.

Сверху посыпалась пыль и мелкие камни.

– Марина Егорна! Марина Егорна! Это я, Алибек. – Его тонкий сип действительно был совершенно девчоночий.

Голос сверху закаменел, и Алибеку вновь показалось, что он говорит с духом пещеры.

– А Павел с тобой?

– Здесь, здесь, – послушно признал Алибек.

– Что с ним?

– Мертвый. Марина Егорна, добрая, хорошая, достань меня.

– Нет.

Алибеку вдруг показалось, что она может уйти, и оставить его здесь навсегда. В ее голосе звучал камень. Вот тут он впервые всерьез испугался. И далеко уже не был уверен, что его найдут. И даже какой-то своей частью был уверен почему-то в обратном.

Сверху пало молчание.

Марина лежала на животе над разломом колодца, и не могла добраться до края. Камни дышали под ее животом, край пролома с эхом продолжал осыпаться. От известия в глазах заплясала серая рябь, и несколько секунд она не могла собраться с мыслями. «Я не верю. Не верю. Не верю», – повторяла она себе, и наконец почувствовала это неверие.

– Алибек?

– Я здесь, здесь, – запричитал Алибек, что есть сил задирая голову, – я…

– Алибек, слушай меня. Что с Павлом? Ты слушал пульс? Ты видишь рану или кровь?

Алибек на всякий случай взглянул на тело.

– Нет. Он в желтом костюме, и в маске. Сверху вообще ничего не видно.

– Хорошо. Сними с него маску.

– Я не умею ее надевать, и поэтому…

Камень в голосе Марины стал кремнем.

– Надави на клапан слева под капюшоном.

Алибек подчинился, не будучи уверенным, что делает. Через минуту маска отстрелилась, обнажив бледное лицо Павла.

Едва услышав щелчок, Марина спросила:

– Он дышит?

– Нет, говорю же. Он так со вчерашнего…

– Найди фонарь.

– Марина Егорна, тут уже совсем светло. Я хорошо вижу…

– Мать твою, найди фонарь! – гулкое эхо трижды повторило это крик.

Ошеломленный Алибек достал фонарь и послушно поднял его над головой.

Своим обычным ровным голосом Марина продолжала:

– Раскрой ему веки и посвети в глаз.

Алибеку это не нравилось. Мать учила его уважать смерть и чтить умерших, и не лезть им в глаза пальцами…

– Алибек, ты меня слышишь? Вплотную к лицу поставь фонарь и посвети в глаз.

С другой стороны, он очень уважал доктора Марину.

– Ну? – возглас Марины вызвал новый микрообвал.

– Свечу!

– Реагирует?

– Что?

Марина вжалась лицом в землю, сминая губы и нос. Приготовилась к возможному ответу и задала последний вопрос.

– Зрачок… черная точка в глазу сужается?

Облачко белой пыли разлетелось вокруг ее губ.

– Нет. Она и так узкая очень-очень…

«Живой. Живой. Живой, я же знала». Еще утром Павел почувствовал.

– Марина Егорна, только не уходи! – отчаянно завопил Алибек из колодца в образовавшейся тишине. Но Марина его не слышала. Она что есть силы махала рукой показавшемуся в дверях станции Славе. Он ринулся к ней навстречу, она едва успела крикнуть:

– Не подходи! Здесь трещина, и продолжает осыпаться.

Слава остановился и одними губами спросил:

– Жив?

– Ранен. Без сознания. Ставь флаг на скорую и спасателей. Но ждать не будем. Попробуем вытянуть его на обвязке.

Слава направился к лаборатории, но на полпути остановился и вернулся с выпученными глазами.

– То есть как – на обвязке? Если он без сознания?

– Там с ним Алибек. Он поможет.

Лицо Марины было счастливым. Слава заразился от нее уверенной надеждой.

Над крышей станции на высоком флагштоке развернулись два флага: белый наверху с красным крестом, и второй, пониже, желтый с символикой МЧС. Подобные цветные флаги можно было увидеть над крышами других домов. Это значило, что в поселке отсутствует телефонное сообщение. Флаги были сейчас единственным доступным средством связи.

Слава обследовал грунт вокруг обвалившегося колодца и определил часть, казавшуюся наиболее надежной. Оттуда осторожно закинул и стал спускать в провал альпинистскую обвязку. Подоспевший Дима сидел на корточках неподалеку и приветливым голосом громко увещевал Алибека надеть обвязку на Павла. Надеть тщательно, аккуратно все застегнуть и проверить. А из глубин земли в ответ детским осипшим голосом плакал Алибек о том, что ничего он на Павла не наденет, и проверять не будет, и вообще… он прекрасно понимает, все хотят его бросить, и Павла достать, а о нем вообще забыть, а между прочим он хороший сторож, и даже с риском для жизни от шайтана их вчера спасал. То есть спас.

Дима наезд оценил, впечатленно покачал головой, и со своей стороны добавил, что если Алибек все сделает правильно, то он подарит ему лошадь.

– Ты че, охренел? Какая, к черту, лошадь? – зашептал ему Слава, продолжая медленно, чтобы обвязка не раскачалась и не зацепилась о какой-нибудь выступ, травить трос.

Дима пожал одним плечом и смущенно отвернулся. А между тем стоны сразу прекратились, и Слава ощутил, как канат полегчал и дернулся в его руках. Алибек поймал обвязку и деловито приступил к работе.

Марина тихо всхлипывала в туалете, лицом приникнув к щели в закрашенном белой краской окне и не отрывая взгляда от происходящего у колодца. Работали мужчины. Сейчас она там не нужна.

Когда голова в желтом капюшоне, покачиваясь, показалась в разломе, Марина уже была в трех шагах от места с готовым набором для реанимации. Павла вытянули и еще выпутывали из обвязки, когда Марина начала с осматривать его на предмет наличия травм. Алибек, очарованный возможностью иметь лошадь, мужественно молчал и не делал попыток привлечь внимание к своей все еще пленной персоне, пока шел осмотр.

Первые результаты обследования Павла были довольно обескураживающими. Повреждений не обнаружилось. Ни гематом, ни переломов, ни малейших ссадин. Приземление с такой высоты на Алибека, а по предположениям он падал не менее, чем с десяти метров, смело можно было отнести к разряду редких удач. Павел был жив, дышал самостоятельно, имел пульс нормального наполнения чуть ниже обычного ритма. И при этом не приходил в сознание.

Зрачки симметричные, реакция на свет адекватная. Лицо Марины мрачнело все больше. Она провозилась со стетоскопом еще несколько минут, когда сухую степь огласил гомерический хохот Димы. Марина оглянулась в изумлении. Тот пританцовывал, закрывал лицо и закатывался безудержно. Она перевела взгляд с Димы на Славу. Он недолго помолчал, и прыснул тоже. Марина решила, что это странная невротическая реакция, но она разберется с ними позже, а сейчас не стоит тратить время. «Что с Павлом? Прекома? На фоне скрытого повреждения головы? Инсульта? Ишемии? Может быть, в колодце отравляющие вещества, и это токсический…»

Тычок в спину в сопровождении двойного громогласного гогота. Из-под земли, не ведая причины, тоненько хихикнул Алибек.

– Ма… Марина, ха-ха-ха-ха-ха… не мешай… от… от… дыха-ха-хать ха-ха… он спит!!! – И Дима снова закатился.

Марина в ярости хотела броситься на ближайшего к себе Славу и отмолотить его довольную дебиловатую в конвульсиях смеха рожу. Разогнувшись, она потревожила голову Павла. Голова закатилась, подбородок закинулся, и он захрапел.

Услышав это, Марина заплакала. От усталости, и от облегчения, и от боли, и от куцего счастья. Она всхлипывала и размазывала слезы по лицу. Пацаны боролись в сухой траве, принимая ее всхлипы за смех. Никто не видел ее лица, и она с наслаждением захлебывалась в свободном плаче, распаляя себя сильней и сильней. Она думала о себе и о Павле. И о Томе, о которой теперь все забыли. Павел вытащил ее с того света. А теперь, скорее всего, ее уже нет в живых. Виной тому нелепая случайность. И, как только Павел поймет это… лучше ему проспать подольше. Пусть даже на снотворном. А Томку найти за это время, живой или мертвой, и вернуть на станцию. Потому что Марина может вынести очень, очень многое, только не страшную смесь отчаяния пополам с надеждой в глазах Павла.

Алибека подняли сразу по окончании приступа коллективной истерии. Его повреждения оказались значительно серьезнее. При поверхностном осмотре Дима обнаружил тяжелую травму головы, дальнейшее обследование подтвердило опасения по поводу трещины черепа в височной области. Глубокие загрязненные ссадины на руках, икрах и коленях мгновенно отошли на второй план. Алибек при этом чувствовал себя вполне сносно и в нюансы собственного состояния не вникал. Хотя его всерьез обижало невнимание окружающих к захватывающим, по его мнению, рассказам об исчезающих картинках Мертвого моря. И про рыб и про чудовищ. И про кости. Дмитрий долго кивал, продолжая осмотр, пока не внял комментарию Славы:

– Посттравматический галлюцинаторный синдром.

Алибек ничего не понял, но насторожился. Ему показалось, что ему не верят.

– Что это? – с подозрением осведомился он, исподлобья глядя на шприц с успокоительным в руках Димы.

– Лекарство от преувеличений.

Алибек задумчиво удовлетворился ответом и на время затих. Он как раз собирался уточнить лучше про лошадь, когда свет перед его глазами расплылся в добрый белый туман.

Марина поднялась на чердак, спустила с флагштока флаг скорой помощи и подтянула полотнище МЧС повыше. Достала из стола бинокль, села на подоконник и стала осматривать Кытгым. Город был затянут оседающим пыльным маревом. Пропали улицы, переулки, дорожки. Отчетливо видны были верхушки хилых деревьев, верхние этажи домов и разномастные скаты крыш. И флаги. Их было много. Слишком много. Крыши пестрели цветными полотнами с явным преобладанием желтого цвета. После бури служба МЧС требовалась всем.

15

Районное подразделение МЧС базировалось на дальнем краю города и занимало одно из немногих кирпичных зданий со смотровой башней и остроконечной крышей. Оно стояло на возвышении, и хорошо просматривалось из любой части Кытгыма. Сейчас в активе подразделения имелись семь машин, все переоборудованные для проведения стандартной дезактивации. В свой бинокль Марина видела, как в расчерченном квадратами дворе человечки в тяжелой форме спешно вынимают из машин громоздкие блоки дезактивационного оборудования.

Вдали поселок сельхозакадемии также пестрел вызовами, а ни одна машина еще не была готова. Марина вернулась к осмотру города. На трех домах она отчетливо разглядела длинные красные ленты, знак «срочно, жизненно важно», на желтом фоне. Такие ленты пропитаны люминисцентным раствором, в случае необходимости их видно и ночью. Не раз сотрудники противочумной станции выезжали на адреса помеченных лентой домов, если имевшиеся в районе машины скорой помощи не справлялись с задачей. В тех случаях, когда требовалась медицинская помощь. Но сейчас требовалась помощь МЧС. Всем. И противочумной станции тоже.

Спустившись вниз, Марина застала всех в дежурке. По лицам она видела, что ее опасения добрались и до них. Павел спит, но это ненадолго.

– …надо искать, – говорил Слава. – Искать, и как можно быстрее.

– Я съезжу в отделение и подам заявку на ее розыск. Флаги – это бесполезно.

– Это в любом случае бесполезно, – возразила Марина, – поедешь ты или нет – они не возьмутся. По крайней мере в ближайшие сутки. Я только что с крыши. Там ужас. Мы будем последними в списках. Во-первых, мы дальше всех, а во-вторых, мы медики. Не умрем, сами справимся. Логика закономерная.

– Если ее найдет кто-нибудь другой, то непонятно, как скоро мы узнаем об этом. Найдут мертвую – нет документов. А изменилась она дай бог, ее никто не узнает. Живую – она не сможет объяснить, кто она. Надо спешить!

В то же время интонация у Славы была самая подавленная. Марина чувствовала то же, что он. Тупую апатию и незнание, что следует предпринять.

Дима, свежий и полный сил после полноценного ночного сна и в меру тревожного утра, сказал спокойно:

– Не надо пороть горячку. Надо подумать, где она может быть.

Слава махнул рукой:

– Да где угодно. Она как ребенок. В лучшем случае. Встала и пошла. Ну, не знаю, как там. Поползла…

– Это не так! Ты сам сказал про противогаз…

Слава вспылил:

– Ну и? О чем это тебе говорит? Что она, значит, двинула на север? Или на юг? Граждане, теряем время. Если мы сейчас не выйдем и не рассредоточимся для поисков, нас запряжет МЧС. Уверяю. Времени у нас, пока им разобрать машины.

– Ну, скажем, минимум десять минут, – педантично возразил Дима и потер ногти о борт халата. Он единственный из всех был в своем обычном рабочем виде. А этот жест означал: «я нервничаю, но вы об этом не узнаете». Между тем его смысл знали все присутствующие.

– Итак, в течение этого времени вернемся к нашим баранам, – спокойно продолжил он. – Я заговорил о противогазе не потому, что он нам укажет, где она. Я имел в виду, что она не так беспомощна, как ты предполагаешь. И не «как ребенок». Допустим, она так и не узнала станцию, вас с Павлом и всех прочих. Но она помнит назначение вещей, и знает, чем грозит песчаная буря. И грамотно от нее защитилась. Следуя логике, могу предположить, что она помнит еще что-то из своей прошлой жизни. Все же лаборатория – место для нее совсем чужое. Она бывала здесь от силы раз двадцать. Гораздо лучше она может помнить свой дом. Дорога в поселок знакомая. Я думаю, она могла направиться туда. Павел тут, и перехватить ее там некому.

– Дим, это было бы сказкой. – Уверенный тон и рассудительная манера говорить успокаивали Марину, она благодарно ему улыбнулась. – Пойдемте же…

– Секундочку, – так же спокойно продолжил польщенный Дима и порозовел кончиками ушей. – Всем идти по одному адресу нет смысла. Обсудим, где еще она могла бы находиться, разделимся, и одновременно прочешем пешие пути по всем возможным вариантам.

– Она работала в Академии. Можно туда сунуться…

– Это два. Что еще? – уточнила Марина.

– Морг при районной больнице. Этого тоже нельзя исключать.

– Пусть. Итого три. Я в морг не пойду, – устало подытожила она.

– Я пойду, – отозвался Дима. – Слава, берешь?

– Академию.

– Марина, значит, домой. Ключ у Пашки в джинсах, они в гардеробной, слева, за халатами.

Все встали.

– И последнее, – добавил Дима. – Связи нет. Ни сотовой, ни проводной. Вышка, похоже, опять навернулась. Кто бы что ни узнал, возвращайтесь и поднимите что-нибудь на флагштоке…

– Едут! – воскликнула Марина. Она снова смотрела в бинокль, но вскоре убрала его от лица. Машина МЧС с проблесковыми маяками неслась по подъездной аллее, ее давно было видно невооруженным глазом. – Слишком близко. Бегом, задним выходом! С главного уже не успеваем.

На ходу Марина подумала: «Своим грохотом и сиренами они могут разбудить Павла. Он проснется совсем один, ничего не понимая… без Томки…»

Ее рассеянный взгляд перехватил Дима и твердо сказал:

– Не проснется. Он в падении заснул. Так что это для него все равно что детский утренник.

Морг, как и положено, располагался на окраине Кытгыма, на заднем дворе старой городской больницы. Прибыв на место, в темном зеленом коридоре, уходившем в черноту бесконечности, Дмитрий предъявил санитару удостоверение сотрудника станции.

– Приветствую. ПЧС. Прошу показать мне трупы, поступившие к вам за последние сутки.

Санитар обладал несвежим халатом, насквозь прокуренным дыханием, трехдневной щетиной и проницательными зеленовато-серыми глазами в сетке красных прожилок. Бессонная ночь.

Служитель озадаченно пощурился в книжечку, наконец подчинился и пригласил Дмитрия Окоповича, старшего научного сотрудника противочумной станции, следовать за ним.

– Только у нас темно. Может, просмотрите карты сопровождения?

– Я должен осмотреть тела. А карты тоже дайте.

Дмитрий бегло пролистал карты, и повторно стал настаивать на осмотре. Не смотря на то, что по документам было три трупа, все мужского пола.

– А что, что-нибудь случилось? – выкрикнул санитар из черной прозекторской.

– Нет еще.

– Ищете кого? – осторожно спросил санитар, с грохотом выкатывая стол по плитке пола.

– Там увидим, – несуразно отреагировал Дмитрий.

Санитар решил, что он поглощен чтением карт, и неверно его расслышал.

После бури в морге не было электричества. По крыше бухали шаги, слышалась деловитая перебранка электриков. В темноте на проведение осмотра тел Дмитрию потребовалось значительное количество времени. Рук не хватало, сотрудники морга, рискуя жизнью, ассистировали аж двум почти трезвым электрикам на крыше. Восстановить электроснабжение морга было первостепенной задачей. Как и подозревал Дмитрий, трупы последних суток не подготовили, а оставили одетыми, так, как они поступили.

Осмотр Павел проводил в полумраке коридора, куда при помощи санитара по очереди вывозил претендентов на Томину вакансию. Прозекторская окон не имела, поэтому была признана непригодной для осмотра.

Коридор освещался скупым окном у самого потолка. Осмотр проходил практически на ощупь. Во время процедуры красноглазый санитар флегматического типа держал умирающий фонарь над плечом Димы. Когда тот был готов погаснуть, санитар его встряхивал. Некоторое время эта мера позволяла работать при свете.

Томы среди тел не было. Все трое действительно оказались мужчинами. Двое имели совершенно обычные свойства людей в их положении. Третий оказался клиентом другой организации. Последнее тело привлекло особое внимание Дмитрия. Оно больше других походило на мумию, и меньше других на Тому. Дмитрий едва приподнял простыню, и сразу накинул ее обратно. Но что-то озадачило его. Поколебавшись минуту, он снял ее вновь. Этот мумифицированный труп не подавал признаков жизни. Но внутреннее чутье Дмитрия не поверило, что он достаточно мертв. Раздраженно он достал свой стетоскоп и без труда выслушал очень необычные, крайне замедленные пульс и дыхание. Зрачки были так расширены, что не оставили места для радужки. Дмитрий предположил передозировку опиатами и на личном транспорте доставил экс-мертвеца в районную больницу. Выбора не было, ждать кареты скорой помощи этот незнакомец не мог. Времени у него было немного.

Потрясенный санитар следил воспаленными глазами за отъезжавшей машиной. Мучимый вопросом, откуда этот посторонний из другого района Кытгыма мог знать о живом человеке в боксе морга. Безответно.

«Что-то у них на станции и впрямь не чисто», – с таким резюме санитар бросил недокуренную сигарету в пыль и вернулся в неосвещенное здание.

Слава между тем штурмовал здание из серого высоконаучного гранита. Академия о судьбе своей сотрудницы Томы ничего не знала. Требование Славы показать ее рабочее место было воспринято с удивлением, но все же исполнено. Пожилая барышня-дежурная привела его к длинному шкафу с тысячами ячеек объемом не более четырех спичечных коробков каждая. Она поправила круглые очки, сверила номер по списку и отыскала нужную ячейку. Потом открыла мизерным ключом маленькую стальную дверцу с номером 263–12 и отошла от распахнутого ящичка. Внутри Слава увидел электронный ключ с тем же номером и несколько высушенных листьев.

– Что это? – Слава был удивлен. Он рассчитывал по крайней мере на стол со стулом или что-то подобное.

– Это безобразие. Мусор в ячейке.

Очконосная дежурная удивилась не меньше его элементарной безграмотности и разъяснила, что безобразие – это засушенный клевер, а белая пластинка – личный ключ доступа на участок полигона сельскохозяйственных исследований Академии. Точнее, его дубликат для экстренных случаев. Основной ключ на руках у специалиста.

– Идиот! – воскликнул Слава, и спеша кинулся к выходу.

Пожилая дежурная впала в молчаливое бешенство высококультурного человека при таком с ним обращении, тем временем объекта этого возмущения и след простыл.

– Однако… – вынуждена была она высказать самой себе, поправляя очки, и вернулась за стеклышко в конторку.

Слава оказался ближе других к решению, но реализовать его не успел.

Тем временем Марина подъехала к знакомому зеленому забору и заглянула во двор. Все в нем было по-прежнему. Окна барака после бури остались целы. Она вошла во двор, толкнула дверь. Но та была заперта. Марина открыла дверь ключом Павла и переступила порог Его дома. Вокруг были разбросаны вещи… Его вещи. Тома почти месяц в лаборатории, и все здесь теперь в основном Его. Этот мир хранил оттенок небрежной заброшенности. Марине он был хорошо знаком. Чистый привкус долгого одиночества.

Все вокруг: незастланная (или, наоборот, неразобранная?) постель, пыльная полка, грязная посуда, притягивало ее. Марина хотела быть здесь. Звать его к завтраку. Читать и обсуждать черновики статей. Убрать и вымыть, или оставить все, как есть… как он захочет. Просто сидеть на табуретке напротив и смотреть, как он пьет.

Ей представилась его рыжая коротко стриженная голова на высокой крепкой шее и грустноватые глаза… в последнее время всегда такие.

Слева у входа стояли синие шлепанцы. Марина сняла туфлю и засунула ногу в один из них. Он был уютный, но слишком большой. Она сделала шаг и навстречу ей раздался грохот. Нечто большое в полумраке упало и по частям раскатилось по полу. Марина вздрогнула и остановилась. Поначалу дом показался необитаемым. Неужели она ошиблась?

– Тома?

Тишина.

– Тома, это Марина. Ты здесь? – Марина сделала акцент на «ты».

Тем временем она продолжала стоять прямо у входа, опасаясь захлопнуть дверь и пройти внутрь. И снова ей ответила тишина.