Читать книгу: «Люси»

Хватит ли человеку решимости?

…

Я бьюсь в раздумьях. Во-первых, как начать. Многие люди придают началу особый, таинственный флёр, который ненадолго приоткрывают, чтобы под конец вновь напустить. Что-то, подобное занавесу – согласитесь, нежный и чуть горделивый бархат цепляет зрение. И ты заворожён, не в силах двинуться ждёшь, сохраняя или же выплёскивая нетерпение. Пока бархат парит над залом ещё не поздно повернуть, но стоит ему пасть – человек больше не разумное существо, он прижимается к багровому креслу и жмурит глаза от вспышки эмоций. Любопытство взяло верх, разум оказался заперт в клетке событий, навязанных сценой. Довольно грандиозно. Но, к лучшему или к худшему, у любой поистине чудесной истории есть конец, бархат и флёр возвращаются на места, оставляя от развернувшихся сцен одни обрывки. Это я свернул с темы, простите, мысли путаются.

Во-вторых, я который день мучаюсь той неугасаемой страстью, что многие называют влюблённостью. За всю свою жизнь я был влюблён разве что раз, в свою мать – чистой, преданной и младенческой любовью, которой наделён, без сомнения, каждый живший, живущий и в будущем рождённый. Теперь же я не могу описать возникшее с месяц или два тому чувство, преобладающее надо мной ежесекундно. Я ложусь и просыпаюсь, тружусь и отдыхаю с одной лишь мыслью – побыстрее бы встретить её ясные, алмазно-жемчужные глаза.

Мы виделись два раза. В первый раз я, человек творческий и склонный к отшельничеству, почти не отреагировал на представление её моей кузиной. Мы оба, в различной степени связанные музыкой, по воле случая попали на приём к одному известному, но довольно бунтарскому по духу пианисту. Её звали Мишель – единственное, что я сумел запомнить. На второй же встрече, всё у того же бунтаря, но месяц спустя, между нами двумя завязался дружеский диалог:

— О! – в своей спокойной манере протянула Мишель, завидев меня в тени штор, — И Вы здесь, Люси.

— Люси?

Я понял, что обращаются ко мне, но не сразу вспомнил, что зовут меня всё-таки по-другому. С этой до сих пор неясной мне реакции и началось первое колебание, запустившее в моей душе странные чувства к незнакомке.

— Ах, извините. Вильям, верно? – я кивнул, — Я не хотела обидеть Вас, просто многие называют Вас именно так: Люси. Как-то само вырвалось…

— Не берите в голову, — я подолгу молчал, поэтому вначале горло не слушалось, — Кхм-кхм, это прозвище не так ново, чтобы обижаться. Да и кто первым его придумал, я не вспомню.

Ещё одна деталь, что зацепила меня, проявилась неожиданным решением Мишель протянуть мне бокал вина. Я не любил пить, но принял его то ли из вежливости, то ли из признательности. Пока делал глоток, Мишель спросила:

— Раз Вас называют так не впервые, значит, Вы знаете почему? Имя Люциус или Люсьен подошло бы вам лучше. Хотя и Люси мне нравится.

Я был краток, не привык вести светские беседы:

— Люси – это не имя, это производное от «Люцифер». Когда-то я написал этюд для скрипки и назвал его «Бал бесов». В скором времени вышла рецензия, в которой её обозвали «Творение Люцифера». Кто-то придумал эту проклятую кличку, посчитав, что женское имя прозвучит более позорно и наверняка запомнится. Впрочем, так и вышло. С тех пор и прижилось.

Едва пригубив вино, я отстранил его и добавил:

— Если Вам нравится, зовите «Люси».

Только Мишель назвала меня Люси в лицо, все остальные издевались за моей спиной, продолжая обращаться к «Вильяму». Правда, это был первый и последний раз. Пусть я был не против – в некой степени даже хотел, но открыто сказать не мог, – Мишель рассудила, что называть меня именем дьявола будет дурным тоном. За отведённое нам время мы обсудили всё, начиная с моего этюда и заканчивая её игрой.

— Я скрипачка, — Мишель напела одну известную новинку, — Знаете эту оперу? Я мечтаю сыграть что-то подобное на сцене.