Читать книгу: «Нежить. Дитя из леса»

«Чаю воскрешения мертвых и жизни будущего века».

Символ веры.

Часть 1. Дитя из леса

«Все живое противится смерти».

Глава 1. Авария

Зима. 2001 год. Ноябрь.

Детская фигурка возникла на дороге внезапно и будто ниоткуда.

– Сергей! – страшно закричала жена, сидевшая рядом. Откинувшись всем корпусом назад, Анна схватилась руками за переднюю панель, судорожно отталкивая ногами пол, словно надеялась собственным телом задержать несущуюся на ребенка железную махину.

Сергей Михайлович дернулся. Пытаясь избежать столкновения, вывернул руль вправо, до предела утопив тормоз. Удивиться не успел – тело само действовало, подчиняясь навыку и врожденным инстинктам. Машину потащило юзом на обочину.

«Дитя из леса, – в унисон визгу тормозов пролетела мысль в голове Сергея Михайловича. – Он из лесу вышел… был сильный…»

Подсознание выкинуло на поверхность стихи, которые юный Сергей Зайцев безуспешно зубрил в 5 классе. Почему именно их? Потому что вокруг был глухой лес. На сто километров вокруг – елки да сосны, покрытые серебристым с прозеленью мхом. Буреломы, непролазные овраги, клюквенные болота – и ни одной деревни поблизости. Ни села, ни фермерского хутора, ни домика лесника.

Сергей Михайлович хорошо знал эти места и дорогу – если б не колдобины и ямы на давно не чиненном асфальтовом полотне, автолюбители могли бы носиться здесь с крейсерской скоростью без опасения сбить кого-то покрупнее зайца или лисы.

Раз в неделю пузатый рейсовый автобус пробирался в Судожь из районного центра и, может быть, два-три трака, груженые еловыми бревнами, вывозили заказанный товар с местной лесопилки.

Но пешеходы? Ни грибники, ни охотники не забредали сюда – к чему? На кой забираться так далеко, ежели все, что им нужно, есть на расстоянии вытянутой руки от собственного дома. И вдруг – ребенок.

Лет четырех. Наверное, девочка. Бледная и худая. Чумазая мордашка промелькнула в лобовом стекле, когда машина вылетала на обочину. Супруги успели испугаться за жизнь ребенка, но рассмотреть лицо – нет.

Взметнув в воздух тучу снега, перед кюветом Ниссан удержался. Двигатель его заглох, и автомобиль повис на самом краю.

Сергей Михайлович выдохнул, уронив голову на руль. Но тут же повернулся к жене:

– Как ты, Ань?

Анна Александровна глянула на мужа круглыми глазами. Губы ее дрожали, а на побелевшем лбу вдруг проступили старческие пигментые пятна, похожие на окисления на откушенном яблоке.

– Де… девочка, Сережа… Где? Она жи… жи…

Она не договорила – губы свело нервной судорогой, глаза наполнились слезами.

– Послушай, я уверен… Я думаю… С ней всё в порядке.

Сергей Михайлович ни в чём не был уверен. Надо выбраться из машины и осмотреться. Но руки и ноги тряслись так, что он боялся: как бы не рухнуть. Он открыл ветровое стекло и в машину ворвался холодный воздух, пахнущий снегом и хвоей.

Анна взяла его за руку. Супруги застыли, вслушиваясь, прильнув друг к другу, пытаясь ободрить и поддержать. Страшная, ничем не нарушаемая тишина заливала уши, заставляла кровь сильнее стучать в висках. И вдруг…

– Дя…дька-ааа, – раздалось совсем рядом. И сразу вслед за тем что-то со скрежетом проехалось по железной двери Ниссана. Словно гвоздем царапнули.

Супруги вздрогнули.

– Дядька-а-аа, – произнес невидимка гнусавым капризным голоском. – А дядька.

Анна и Сергей с диким видом переглянулись: им показалось, что голос идет снизу, из-под днища автомобиля.

– Ах ты! – Сергей едва не задохнулся от волнения. Рывком распахнув дверцу, полез наружу. Анна попыталась схватить его за рукав куртки, чтобы удержать, но не успела.

Снизу хлюпнуло, и Сергей Михайлович заорал: что-то острое располосовало ему джинсы в районе икры и впилось в оголенную ногу. Высокие кожаные ботинки наполнились кровью. Мужчину замутило от боли. Падая обратно на водительское место, он заметил грязно-серый комок, повисший на ноге – неведомое животное вгрызалось зубами, одновременно острыми когтями разрывая кожу, располосовывая мыщцы и жилы Сергея Михайловича. Существо обладало чрезвычайной силой – ни стряхнуть, ни оторвать его от себя руками Зайцев не смог.

Оно рычало, тянуло к себе окровавленную плоть, словно обжора на пиру, ошалевший от жадности. Подтянувшись до паха, существо перекусило бедренную артерию своей жертвы. Кровь хлынула из Сергея Михайловича, как из зарезанной свиньи, он ослабел и обмяк. Существо, урча, потянуло добычу наружу.

Анна Александровна завопила. Вцепившись в мужа, она резко дернула его на себя, неосторожно ударив головой о рулевую колонку – Сергей Михайлович отключился, навалившись на рычаг ручного тормоза и весом тела отжав его книзу.

Неизвестное существо, не желая расставаться с добычей, вскарабкалось по неподвижному телу вверх, и уже в машине с радостным повизгиванием продолжило дикую трапезу. Брызги крови густо окрасили лобовое стекло.

Анна Александровна кричала, задыхаясь, теряя сознание от ужаса. Разум ее помрачился. Она продолжала тянуть к себе тело мужа – уже, очевидно, мертвого – и этим добилась только того, что рычаг автоматической коробки передач сдвинулся с положения «стоп» в положение «вперед» и «Ниссан», медленно прокатившись по обочине, накренился и сполз в кювет, прочно сев на пузо в канаву.

Существо силой инерции отбросило прямо на Анну Александровну. Крохотные окровавленные ладошки вцепились в лацканы дорогого пальто женщины. Бессмысленные светлые глаза существа, не моргая, уставились на нее снизу вверх. Их голодный блеск выглядел завораживающе невинно.

– Дя…дька-аа, – причмокивая, прогнусавило существо. И впилось зубами в щеку Анны Александровны, с хлюпаньем отрывая первый мягкий жирный лоскут.

***

Автомобиль «Ниссан» с московскими номерами обнаружили на другой день. Накануне в районе буйствовала метель, рано в этом году. Сугробов намело много, но на дороге заносов не было – дорожные службы, руководствуясь прогнозом, загодя выгнали на расчистку всю технику.

Об аварии возле Гусевки сообщил на пост мимо проезжавший водитель – Захаров Виктор Петрович, 1957 года рождения. «Непьющий» – так значилось в его личном деле. Виктор Петрович вот уже восемь лет возил лес-кругляк с Судожской лесопилки, все местные гаишники его хорошо знали.

Дежурные на посту удивились: место возле Гусевки спокойное в плане аварий. Хотя, конечно, кто его знает: обстановку на трассе сами автолюбители создают…

Никаких подробностей Захаров не прибавил: «ниссан», мол, только в зеркало заднего вида приметил, а возвращаться и проверять не стал – уверенности-то не было… Да и вообще – ему еще триста километров до соседней области пилить, некогда с грузом разворачиваться.

«Отмазался, шкура!» – решил про себя инспектор Ершов, но наседать на Захарова не стал. Дежурные занесли в журнал предоставленные сведения, и выехали на проверку сигнала. На месте были через двадцать минут.

Рассчитывали, что на белом снегу упавшую машину увидят издалека.

А в действительности даже зоркий Федя Ершов не сразу разглядел ее: «ниссан» сидел в кювете, зарывшись брюхом в снег, ниже дороги метра на четыре и тонкие стволы молодого подлеска запутывали его в тенях, укрывая за частоколом черных изломанных линий своих силуэтов. Словно штриховка на белом листе. Будто кто-то пытался спрятать яркое пятно на белом.

Уничтожить хотел.

Не удалось.

Лейтенант ППС Огородников первым продрался сквозь сугробы к машине, наклонился к водительскому стеклу («Надо же, целое!») и постучал.

– Эй, живые есть кто?!

И сам себе ответил:

– Да нет, какой там…

Стекла машины заледенели. Огородников попытался заглянуть внутрь салона, но безуспешно. Тогда он нажал на ручку дверцы, чтобы открыть автомобиль, но дверца не шелохнулась.

– Замок примерз, – дуя на покрасневшие от мороза руки, сказал Огородников, обернувшись к своему напарнику, капитану Ершову. – А может, перекосило от удара…

Внезапно машина качнулась.

– Во! А, может, и есть живые! – обрадовался Огородников. – Чуешь, Ершович? Шевелится кто-то внутри, очухивается, видать! Так, давай-ка, не тормози. Замок надо отогреть…

– Может, за ломиком сбегать? – предложил Ершов.

– Ага, побегай!.. Пока ты по этим сугробам лазить будешь туда-сюда – там человек кончится! Давай, Ершович. Простым полевым методом… Мне нечем – перед выездом поссал.

– А вдруг они там… того… в сознании. Или вообще… это… Неудобно.

– Неудобно ухо левой ногой чесать! – вскинулся Огородников. Ершов поджал губы, повернулся, расстегнул ширинку, приловчился…

– Целься точнее. Не туда льешь, – проворчал Огородников, наблюдая, как горячая струя мочи брызжет на примерзший замок.

– Вот так, а теперь поднажмем, Ершович! А ну-ка, взяли!

Они вместе попытались открыть дверцу ниссана, но и эта попытка ничего не дала.

– Заклинило. Черт! – досадливо выдохнул лейтенант.

– Может, через багажник попробовать?! Да нет, куда – там деревья подпирают…

Но Ершов уже кинулся через сугроб, отгребая в стороны снег мощными, как лопата, руками.

– Сейчас, сейчас…

И вдруг замер, уставившись в окна автомобиля.

– Что-то тут не то, лейтенант, – пробормотал Ершов.

– Чего?! Не бормочи, Ершович, задние двери на себя дергай там!

– Да здесь, может, открыто…

– Как – открыто? Так посмотри – живые есть?! Чего стоишь тетехой?!

– Товарищ лейтенант… То есть… Андрей Михалыч… Тут такое дело, – нерешительно вглядываясь в рыжее пятно, распластавшееся на заднем стекле автомобиля, пробормотал Ершов.

– Что ты бубнишь-то? Не узнаю тебя, Федя! – досадливо поморщась, сказал Огородников. Он уже перелез через сугроб и подобрался к «ниссану» с другой стороны. – Смотри-ка, кажись, женщина там. А где ж водитель? Что-то темное вроде. Слушай, точно, шевелится! Давай, Ершович, нажимай. Они, кажется, оба живы. Может, просто шок?

– Андрей Михайлович… Погодите. Они ж тут целую ночь, получается, пролежали? Вон же как засыпало всё!

– Ну. И что? Что ты мямлишь?!

– Так это… Погодите! Мне дед покойный рассказывал… Слыхали вы про наши леса? Про «сироток»? Встречаются у нас такие, «сиротки»… Это охотники так их прозвали. Издалека выглядят как дети… А вот морды у них…

– Елки, Федя!!! – разозлился Огородников. – Дед твой зашибал, как последняя сволочь! Все вы тут, красавцы, и по синьке – ударники-стакановцы. Чего ты?! Нашел время! – лейтенант наклонился, заглядывая в салон автомобиля. – Чем сказки тут рассказывать, давай-ка ты…

В этот момент машину качнуло. И еще. И снова. Кто-то бился внутри замерзшей машины. Но молча. Он почему-то не пытался подать голос, позвать на помощь. Всем весом колотился в стенки, в дверцы, в окна. Машину раскачивало и трясло, будто в лихорадке, и от вида трясущейся машины капитану Ершову сделалось не по себе.

– Ох, господи! Смотри! Точно, очухиваются! Это женщина…

Огородников дернул на себя дверцу «ниссана», но она не открылась. Тем временем женское тело внутри автомобиля явственно шевельнулось.

«Дышит, точно!» – обрадовался лейтенант.

– Стремно мне, Андрей Михайлович… – заныл опять Ершов. Огородников разозлился. Он уже хотел было выругаться покрепче, но вдруг…

Нечто темное переползло с груди на колени женщины. «Может, ее рука?» – подумал Огородников. Женщина, стало быть, очнулась и пытается снять ремень безопасности. Непонятно почему, но все происходящее представлялось лейтенанту пугающе неправильным. Через заиндевевшие стекла было трудно разглядеть, что творится внутри.

Мутный сгусток, напоминающий сжатую в кулак руку, замер, вытянулся, странным образом истончился, потянувшись назад…

«Рука? Разве можно так выгнуть руку?»

Озадаченный лейтенант не успел придумать объяснения увиденному. Он по инерции рвал ручку двери на себя, когда с другой стороны «ниссана» раздался вопль Ершова.

– Ах ты, суч…!

Вслед за этим последовал визг – жуткое запредельное верещание, оборвавшееся всхлипом… Дверца машины распахнулась и какое-то существо опрометью вынеслось оттуда, наскочив и с размаху опрокинув лейтенанта Огородникова в сугроб.

– Что за?!..

Лейтенант не успел ничего сказать – его кинули в снег, залепили глаза и горло чем-то мокрым, горячим. Вонюче пахнуло зверьем… Падая, лейтенант ударился копчиком о некстати подвернувшийся сучок поваленного дерева.

Тело взорвалось болью, в глазах потемнело. Загребая снег руками в попытке подняться, ослепленный лейтенант вдруг почувствовал, что звериный запах, поначалу шмонивший затхлостью и гнильем, неожиданно преобразился в нечто приятное… Вроде запаха цветов. Теряя сознание, лейтенант Огородников удивился столь быстрому преображению. И еще тому, что запах этот он, кажется, знал раньше. Когда-то давно. Давным-давно… А может быть – всегда.

– Ххто… хидет… по пустой… лессснице? – услышал Огородников и провалился в благоухающую темноту.

***

Инспектор ДПС Ершов застыл столбом, глядя на то, что осталось от его начальника. Пытаясь придти в себя, Ершов сунул в рот горсть снега, прожевал его.

Послышался шорох. Федор в ужасе оглянулся. Женщина в «ниссане» смотрела прямо на него. Она всё еще была жива! Через открытую дверцу машины Ершов отлично видел это.

Обливаясь то жаром, то холодом, Федор не смел отвести взгляда от пострадавшей. В распахнутом чреве женщины что-то тряслось, дрожало среди слизи, в окровавленных кишках. Над дико вывороченным правым веком – тик-так, тик-так – скакала синяя жилка. И этот запах… Железа, мочи, гнили… Цветов. Умирающих цветов.

Ершову захотелось, чтобы женщина умерла. И перестала так требовательно сверлить его своим выпавшим из глазницы глазом.

«Умри, пожалуйста, умри. Не мучай меня!» Но она дышала. Воздух свистел из раздавленной грудины.

– Сдохни, сука! Сдохни уже! – простонал Ершов, не замечая, что говорит вслух. Круглый шарик глаза в заплывшей черным ямке дернулся и уставился на инспектора с удивлением и укоризной. Разорванный рот дрогнул, затрепетал повисший над красными зубами лоскут кожи – и хриплый, надтреснутый голос произнес, будто откуда-то издалека:

– Хто… хидет… по… пустой…

Глаз заискрился, сияя соленой влагой и ободранная, обкусанная до мяса рука забилась о смятую дверцу автомобиля – как будто умирающая женщина решила повеселиться напоследок, похлопать собственной шутке. Смеяться по-настоящему этот изуродованный рот уже не мог.

Инспектор Ершов отшатнулся. Да она же не человек! Уже нет. Надо действовать – и чем быстрее, тем лучше.

Пробравшись по сугробам к милицейскому ГАЗику, приткнутому у обочины, Ершов вынул из багажника канистру с бензином и с нею вернулся обратно к «ниссану». Женщина была жива. Все так же смотрела на Федора ласковым, выскочившим из орбиты глазом.

Плача от злости и страха, Федор выкрутил крышку канистры, плеснул бензином в искореженный двигатель «ниссана», облил дверцы машины и отойдя на безопасное расстояние, швырнул зажженную спичку. Капот машины вспыхнул. Бензиновые пары взорвались внутри салона; громкий хлопок – и стекла с хрустом выскочили, давая свободу языкам пламени.

Когда рванул бензобак, в небо метнулся столб огня. Жирный черный дым закоптил выбеленные снегом ели рядом с дорогой. Ершов побежал наверх, к ГАЗику. Внутри горящего «ниссана» что-то пищало и билось, но инспектор не останавливался и не смотрел назад.

Распахнув дверь дежурного автомобиля, он схватил рацию и передал на пост, что аварийный «ниссан», о котором сообщал проезжавший мимо водитель лесовоза Захаров, действительно слетел с трассы в районе Гусевки.

– В живых никого – бензобак взорвался. Видно, капало потихоньку… А потом рвануло. Хрен его знает – почему. Проводка… Искра с аккумулятора. В живых никого, – стараясь говорить как можно спокойнее, объяснил Ершов.

Закончив разговор, сел на водительское место, сбросил шапку и зачесав пятерней взмокшие волосы, завел двигатель. Включил печку, погрел руки перед вентилятором. Потом замер, опустив их на руль. Зашипела рация. С поста сообщили, что труповозка уже выехала. Будет через четверть часа. Или даже быстрее.

– А чего им задерживаться? Дорога свободная. Заносов нет. Гололеда тоже, – откликнулся Ершов. Перед глазами у него все еще шевелился разорванный рот сожженной женщины. Инспектор тряхнул головой, отгоняя неприятную картину.

– Да, а где же лейтенант? – вдруг вспомнил он. – Волки. Волки съели.

Инспектор хихикнул. Рассмеялся. И еще больше трех минут инспектор Федор Ершов хохотал, заходился смехом, пока не ощутил боль в животе. Тогда он, наконец, угомонился и угрюмо уставился на дорогу.

– Волки съели, – повторил он, с трудом ворочая языком. – Не повезло.

Глаза, веки, все тело его налились свинцовой тяжестью. Вскоре он уже спал, привалившись к рулю и некрасиво распустив вялый, слюнявый рот.

– Хто идет по пустой лесснице? – бормотал он во сне. – Хто… хидееет… по пустой…

Запах умирающих цветов преследовал его и в сновидениях.

***

Выгоревший остов когда-то вишневого «ниссана» торчал в кювете, прячась в изломанных тенях ближайшего осинника. Окружающий машину след от пожара смотрелся среди пространства белых снегов уродливой кляксой. Словно кто-то огромный пытался стереть слишком яркое пятно с бумажного листа, но, разозлившись, залил все чернилами. Чтобы уничтожить.

От погибшей машины в лес тянулась цепочка малоприметных отпечатков, напоминающих босые детские ноги, совсем крохотные.

Глава 2. Зайка

Поезд отошел от перрона – отвалился, как досыто набившая брюхо гусеница. В купе зажегся свет, и я, прижавшись коленями в тонких джинсах к холодной никелированной ножке купейного столика, скрючилась, чтобы смотреть на убегающий в темноту город.

Столица задорно пылала огнями иллюминации, подскакивая к самым окнам вагона, и я видела толпы людей на привокзальных площадях, вереницы машин, томящиеся в пробках, горделивые башни новостроек, мосты, эстакады, колоссальные рекламные щиты с альтернативной реальностью.

Но когда потянулись зимние поля, укутанные снегом, и редкие загородные полустанки, в темном окне не осталось ничего, кроме моего призрачного двойника.

Девушка без оттенков, черно-белая и полупрозрачная, качалась в такт колесному перестуку и, развернувшись полуоборотом в три четверти, горестно смотрела на меня из мрака. По ее лицу катились едва заметные капли – то ли мокрый снег, то ли конденсат на запотевшем стекле. А, может, мой двойник там плачет? Красиво плачет. Я так не умею.

Проводница пришла проверить билет. Сказала, что на весь вагон пока всего четверо пассажиров. Спросила, не хочу ли я выпить чаю? Есть и кофе.

– Зимой этим поездом мало народу ездит, – будто извиняясь, сказала она. Из-под ее строгой форменной юбки торчали черные шерстяные рейтузы, а летние шлепки на каблучке странно смотрелись, надетыми на шерстяные носки.

Я отказалась от чая, и проводница пообещала принести белье.

– Судожь во сколько?

Вопрос настиг ее уже в дверях.

– Утром. Не беспокойтесь – не пропустите, – ответила проводница. Ушла и спустя пять минут вернулась, забросила в купе полиэтиленовый пакет с бельем.

– Одеяла наверху. Берите, а то сквозняки, – предупредила она. – Продует!

Я кивнула, и когда проводница ушла, закрыла и застопорила дверь, сложила руки на столе перед собой, как примерная ученица. И легла на них головой.

Живешь изо дня в день и думаешь, что колея накатана, рельсы проложены и никуда ничего не денется: синицы в руках, журавли, где надо – в Африке зимуют, к нам на время прилетают, и всё при этом хорошо, замечательно, океюшки, нормуль, пучочком…

А потом – раздастся в ночи один телефонный звонок. И всё в твоей гладенькой кукольной жизни вдруг покатится в тартарары. Стоишь, оглушенная, ничтожно маленькая, слабая, слезы градом – и ни словечка из окривевшего от горя рта выдавить не в силах. Да и что говорить? Кому жаловаться?

***

Через двор проехала машина, свет фар мазнул по окну и выхватил из темноты силуэт.

– Мам?

Силуэт качнулся. Я увидела мамино лицо – странное, потерянное. Будто она торопилась куда-то, а я отвлекла ее, и она позабыла, куда и зачем шла.

– Мам, ты чего?

Голос у меня хрипел спросонья. Я дотянулась рукой до лампы на прикроватном столике, чтобы зажечь. Но переключатель все время проскальзывал между пальцами, словно я сделалась вдруг бесплотной тенью.

Мама заволновалась, и, прижав палец к губам, заговорила быстро-быстро. И беззвучно.

Вспомнились фильмы об американской тюрьме – в них родственники и адвокат общаются с осужденным через толстое стекло. По телефону.

Значит, надо взять трубку. Звонок же идет…

Мама рассердилась. Замахала на меня рукой. Но вид у нее сделался смущенный: наверное, она вспомнила, что ни ее, ни папы давно нет на свете. И я тоже вспомнила об этом. И о том, что лицо мамино помню только по фотографиям.

Я проснулась в слезах. Рядом с кроватью трещал, заходился криком мобильный.

Я бросила взгляд на часы: половина второго. Даже лучшая подруга, Вика Саркисян, не имеет привычки будить меня среди ночи. На это способен только Дэн, мой начальник и по совместительству – любовник, сожитель и жених. Номер почему-то не определился. Может, опять Дэн мобильник свой посеял?

Я ответила на вызов.

– Дэн? Где ты? Алло!

Ответил дрожащий женский голос:

– Диночка? Динусь… Это я.

Голос был так слаб, что я не узнала б его, если б все еще не стояло передо мной мамино лицо из сна.

– Лёлечка? – удивилась я. Мне, наконец, удалось зажечь свет. – Теть Лёль! Что-то случилось?

– Ничего, ничего, Дина. Не волнуйся…

– Ты почему не со своего номера звонишь? Я трубку брать не хотела… Ты, что бежала? Пыхтишь так… Что происходит?!

– Дина, не тарахти. Старость со мной происходит. А ты думала – я вечная? Такая же я, как и все… Можешь приехать? Ненадолго?

– Господи, да что случилось?!

– Давление подскочило. А Ван Ваныч… Ты ж его знаешь, какой он. Осторожничает. Уложил меня… На недельку. К себе. Ничего. Все нормально. Но… если б ты приехала… Есть у меня… один важный разговор. Не по телефону.

– Так ты в больнице?! Теть Лёль! Не молчи! Ты ж не завещание там случаем… – я не договорила – задохнулась от ужасной мысли. И с трудом преодолела спазм, сдавивший горло.

– Господи!.. Что тебе прописали?! Какое лекарство купить?! Может, лучше в Москву?!

– Дина, нет. Ничего не надо! И Ван Ваныч против… За мной тут… хорошо присмотрят. Не беспокойся. Скажи-ка… Ты помнишь… какой мы с тобой стишок все время учили? В детстве… Когда я в садик тебя водила?..

– Стишок?! Лёлечка, какой стишок?! Причем тут…

– Ты припомни, пожалуйста. Это важно. И приезжай. На работе-то тебя… отпустят?

– Отпустят – не отпустят… Да я и спрашивать не буду! Если что – уволюсь к чертям!

– Знаешь, Зайка, разговор у меня есть… Не то чтоб прям сильно важный. Но ты приезжай… как сможешь, хорошо?

– Теть Лёль, послезавтра буду. Выздоравливай! Если что – звони, ладно? Все, целую! Целую!

Я бросилась к ноуту – смотреть билеты на Судожь.

Внутри все тряслось и кипело. Бедная моя Лёлечка! Я подсчитала в уме – 83 года. Конечно, для ее возраста болезни – дело естественное.

Но на моей памяти она не болела ни разу. И случая не было, чтобы на что-то жаловалась.

Елена Николаевна Вольская. В зале Судожской городской библиотеки, где Лёлечка моя проработала всю жизнь, она смотрелась как оживший портрет викторианской дамы. В городе ее даже недолюбливали – надменная, дескать. В наших краях Вольские – фамилия старинная, считались чуть ли не потомками Судожских князей.

Глупости, конечно, но стоило взглянуть на тетю – и это уже не казалось таким уж невозможным. Невысокого росточка, но с такой гордой осанкой, что долговязые акселераты – буйные школьные анархисты смирнели и сутулились в ее присутствии, предпочитая оставаться незаметными для её строгих серых глаз.

Выйдя на пенсию, тетя Лёля не собиралась сдаваться. Неизменный аккуратный костюм – двойка, белая блузка с кружевным воротничком. Брошь с аметистами, высокая башня серебряных волос – прическа старомодная, но ей очень к лицу. Старческие немощи обходили мою тетку стороной.

И вот – нате. Тонкий дрожащий голос. Просьба приехать. Странные разговоры… Чужой телефон. Чей, кстати?

Ночная тьма влезла в комнату и дохнула на меня могильным холодом. Я вдруг сообразила, зачем приходила мертвая мама. И что она хотела сказать.

***

Уехать в Судожь не просто. Тем более – уехать быстро. Аэропорта там нет; единственная возможность – скорый поезд, который, однако, ходит лишь три раза в неделю. Но мне повезло.

В кабинет Дэна я вошла, уже имея в своем айфоне электронный билет до Судожи.

Понятно, что все это не ко времени… Но я надеялась, что Дэн, как близкий человек, поймет. И, как мой начальник, проявит лояльность.

***

– Зайчик, бедный мой… Зайчик – убегайчик… – Дэн обнял меня, и стоял, укачивая в теплых и сильных объятиях. – Куда ж ты хочешь ехать? Одна? Не хочу тебя отпускать.

Я потянулась и поцеловала небритую щеку. От Дэна знакомо пахло кофе и табаком и каким-то парфюмом с древесным запахом, слишком терпким и агрессивным, но я привыкла к нему.

– Дэн… Поедем вместе. Да?

– Зайчик, скажи… Ты ненормальная?

Ласково придерживая меня за плечи, он отодвинулся и заглянул мне в глаза.

– Ты правда не понимаешь, что сейчас тебе никуда нельзя ехать?

– Почему? – Я хотела его понять.

– Потому что это глупость. Я больше, чем уверен, что с твоей тетей все в порядке. Есть и будет. Зато Воронцов – да, Воронцов, помнишь такого? Или у тебя все это со свистом из дырявых мозгов вылетело? – Дэн говорил тихо и медленно, но губы у него сделались ярко-вишневыми. Дэн тонкокожий, при всяком волнении кровь бросается ему в лицо и первым краснеет рот.

– Извини, я тебе напомню. Воронцов может не подписать контракт, если ты уедешь.

Улыбка Дэна сделалась деревянной.

– Ты помнишь, сколько мы сил потратили, чтобы эта сделка состоялась?

– Мы?

– Да. Да! Причем, главным образом, ты. Заметь – я это признаю! В том-то и дело! Как ты можешь все это бросить на полдороге?! Контракт на полтора миллиона! Ты знаешь, что это означает, Дина, Зайка?

– Да. Полтора миллиона означает. Уйму работы, постоянные авралы и бесконечную возню с отчетностью. Понимаю.

– Ни хрена ты не понимаешь, Заинька!

Взбудораженный Дэн вскочил, побегал по кабинету, вытер вспотевший лоб, подбежал к двери, запер ее на ключ. Схватил меня за руку, отвел от дверей и, прижав к стене в самом дальнем углу кабинета, произнес на ухо:

– Полтора миллиона долларов! Таких денег у этой паршивой фирмочки за все время существования не было. И, я уверен, не будет! А мы их возьмем. – Глаза у Дэна сияли, а голос лихорадочно дрожал. Облизнув пересохшие губы, он прошептал:

– Мы их всех тут после этого сделаем. Вдвоем. Ты и я. Понимаешь? – Я просто не узнавала своего жениха – вылитый демон-соблазнитель. Его горячее дыхание щекотнуло мне ухо, и я хихикнула. Нечаянно.

Дэн расценил это по-своему.

Он засмеялся, вернулся за стол и развалился в кожаном кресле в самой вальяжной позе.

– Да, Зайка, вот так все и будет. Я тебе клянусь – через месяц ты не узнаешь этого места! Я тут все переверну! Первым делом…

– Прости. Я не могу.

– Не понял? – удивился Дэн, а я отступила еще на шаг в сторону двери.

– Извини. Если ты не хочешь меня отпустить, я… попрошу Гаврилова.

– Чушь. Он пошлет тебя обратно ко мне! Через мою голову никто в конторе ничего тебе не подпишет.

– Тогда я уволюсь. Просто уеду – и все.

Дэн засмеялся:

– Она уедет – и все! Дура.

Я промолчала. Взяла со стула свою сумку…

– Дура! – не сдерживаясь, крикнул Дэн. Потом снова попытался уговорить меня. – Заинька. Мы столько усилий приложили, чтобы выстроить нормальную схему. Чтобы никто не мешал… И теперь ты вдруг хвостиком крутить вздумала?

– Допустим. Ну и что?

– То! То самое, Зайка моя!

– Я не могу, Дэн. Прости.

Я отступила еще на шаг. Схватилась за ручку двери, как хватаются утопающие…

– Прости, пожалуйста… Ты… Справишься без меня.

– Не смей уходить! Ты слышишь, что я сказал?! Стой, подожди… Дина! Если ты отсюда выйдешь… Дина! Ну, прекрати сейчас же. Я пошутил. Стой! Так, если ты выйдешь – ты, возможно, обратно уже не вернешься. Никуда. Дина Зайцева, ты хорошо подумала?!

Он вскочил с малиновым от злости лицом.

– Спасибо, Дэн. Денис Александрович, – сказала я, сдерживаясь, чтобы не зареветь. – Я уже подумала.

И выбежала из кабинета, пока Дэн не схватил меня.

***

Боюсь-боюсь. С ночи эта мысль стучала в висок. После разговора с Дэном заколотила с утроенной силой.

Боюсь-боюсь – стучало сердце.

Боюсь-боюсь – стучали колеса поезда.

Голова раскалывалась от этого стука. Последние часы я действовала чисто механически, на автопилоте, словно робот- андроид.

Но внутри, под броней и железом, в наглухо запертой комнате плакал перепуганный маленький ребенок. Он сидел и хныкал в самом темном углу, прятался от страха под столом, прижимая к сердцу любимую игрушку. И ждал фею.

Если фею хорошенько попросить – она явится и исполнит любое желание. Например, чтобы Дэн меня понял и простил. А тетя Лёля выздоровела. Чтоб она никогда не болела. Чтобы с ней не случилось ничего такого, что обычно случается с тетями ее возраста.

Надо просить фею.

Я закрыла глаза. Но картинки дня опять вывалили передо мной свой пасьянс и с наглостью уличной гадалки принялись бубнить гадости, пугать. «Что было, что будет, чем сердце успокоится?»

Да ничего хорошего с тобой не случится уже! Никогда! Ты поняла, Зайка?! О, господи! Боюсь-боюсь.

***

Вика Саркисян. Лучшая подруга.

– Зайцева, ты что, ненормальная?! – это звучит рефреном в течение всего разговора.

Вика поймала меня после встречи с Дэном. Увидев мои глаза «на мокром месте», она затащила меня в ближайшее кафе и потребовала, чтобы я немедленно рассказала ей, что такое со мной творится.

Викины бархатные глаза искрятся, словно кошачий мех, натертый синтетической рукавицей.

– Послушай меня. Успокойся. Ты просто сорвалась. Это от нервов. Конторка наша – не самое спокойное место… Только не сходи с ума! Ты должна взять себя в руки. Можешь не верить, но я точно знаю – если ты уедешь, завтра же та выдра из Плехановки вцепится в Дэна! И займет твое место. Причем во всех смыслах… Ты понимаешь!?

Вика заглядывает мне в глаза. Я понимаю. Но молчу. Верить в то, что я понимаю, не хочется.

– Хорошо. А теперь скажи, что это за место такое – Сужоть? Что это за дыра?

– Судожь.

– Большая разница… Короче, где эта… жуть?

– В Тверской области.

– Отлично. Превосходно. И что ты там делать собираешься? Зайка, не сходи с ума. Здесь у тебя заработок, положение, перспективы! А там? Сужоть какая – то, это ж надо такое придумать!

– Судожь, – опять поправляю я. – Это вообще-то город.

– Город?! Дыра! Слушай меня. Приди завтра, забери заявление. Попроси отпуск в связи с болезнью родственницы. В конце концов, возьми за свой счет! Извинись. Да, извинись. Дэн ведь тоже на нервах последнее время, а ты его практически спровоцировала. Пойми, я тебе добра желаю!.. Скажи, что не хотела, со всеми бывает. Ну, да, родственный долг и все такое… Ну, съезди нормально – дня на три… Как человек! После всего. Как тут закончите. Зачем эти трагедии разводить, кому это нужно?! Подумаешь – давление повысилось немного. Наверняка уже всё с твоей тетей обошлось! Знаю я этих гипертонических тетушек… Истерички!