Читать книгу: «Свет Гипербореи»

Пролог

Москва встречала последний месяц осени привычным хмурым небом. Серые тучи нависали над высотками, мелкий дождь барабанил по крышам машин, заставляя дворников снова и снова скрести асфальт. Но для Алексея Темникова эта осень была особенной. Четвёртый курс исторического факультета МГУ – время, когда студент уже не просто грызёт гранит науки, а начинает чувствовать себя если не учёным, то хотя бы исследователем. Курсовая работа, которую ему предстояло написать, должна была стать не просто очередным академическим упражнением, а настоящим интеллектуальным вызовом.

Тема досталась серьёзная: «Древние цивилизации славян и Руси: мифы и реальность». Научный руководитель, профессор Леонид Аркадьевич Соболев, человек старой закалки с густой седой бородой и вечно дымящейся трубкой, пристально посмотрел на Алексея поверх очков, когда тот выбирал тему:

– Берите, молодой человек. Тема сложная, спорная. Много шарлатанства, много фальсификаций. Но если прорваться через шелуху лженауки, там… – он замялся, словно подбирая слова, – там есть вещи, которые заставляют задуматься. Только смотрите, не увлекайтесь сомнительными источниками. Работа должна быть академической.

Алексей кивнул, хотя уже тогда в глубине души понимал: академическая строгость – это, конечно, хорошо, но настоящие открытия часто лежат за пределами проторённых троп. Сын генерала ФСБ в отставке, он с детства привык, что мир устроен сложнее, чем пишут в учебниках. Отец, Виктор Степанович Темников, человек, прошедший Чечню, Афган, а потом и долгие годы в центральном аппарате, никогда не рассказывал о работе, но иногда, за чашкой чая, обронив какую-нибудь фразу, заставлял сына замирать от осознания того, насколько тонка грань между известным и неизведанным.

Именно отец, сам того не подозревая, запустил цепь событий, которые перевернули жизнь Алексея. Вернее, не отец, а та случайная заметка, которую Алексей нашел в интернете, копаясь в оцифрованных архивах – там, где кончалась официальная историческая наука и начиналась территория, которую профессор Соболев назвал «шарлатанством».

Заметка была короткой, почти любительской: «Секретная экспедиция Барченко 1922 года: Гиперборея на Кольском полуострове. Материалы засекречены НКВД. До сих пор не рассекречены».

Алексей тогда чуть не прошел мимо. Мало ли что пишут в интернете? Гиперборея, Арктида, северная прародина – все это давно перекочевало в разряд эзотерики, в лучшем случае – предмета для уфологов и любителей альтернативной истории. Но что-то зацепило. Фамилия – Барченко. Александр Васильевич Барченко. Это имя Алексей где-то уже слышал. Полез в официальные источники – и не нашел ничего. Несколько строчек в энциклопедиях: «оккультист, сотрудник Института мозга, репрессирован в 1938 году». И все.

Но чем больше Алексей искал, тем отчётливее понимал: здесь что-то есть. Слишком плотная завеса молчания. Слишком много совпадений. Экспедиция, организованная лично Дзержинским, сопровождаемая сотрудниками ГПУ, секретные отчёты, изъятые и лежащие под грифом «особой важности» почти сто лет – это не могло быть простым «оккультизмом».

Идея пришла к нему за ужином, когда отец, по обыкновению, пил чай с вареньем и просматривал вечерние новости.

– Пап, – начал Алексей, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично, – у тебя есть доступ к закрытым архивам? Ну, старым, ещё советским?

Виктор Степанович оторвался от экрана телефона. Лицо его, загорелое, с глубокими морщинами вокруг глаз, осталось непроницаемым. Только бровь чуть приподнялась – привычка, оставшаяся с тех времён, когда он вёл допросы.

– Зачем тебе?

– Курсовая. Тема – древние цивилизации. Нашёл упоминания об одной экспедиции двадцатых годов. Говорят, материалы до сих пор в ведомственных архивах. Не рассекречены.

– Название экспедиции? – голос отца был спокоен, но Алексей заметил, как пальцы чуть сжали чашку.

– Барченко. Кольский полуостров, 1922 год.

Тишина затянулась. Отец смотрел куда-то в сторону, на старый книжный шкаф, где между томами военной энциклопедии стояла фотография молодого лейтенанта Виктора Темникова на фоне афганских гор.

– Барченко, – повторил отец тихо. – Я слышал эту фамилию. Давно, когда ещё в академии учился. Один из преподавателей, старый чекист, рассказывал… потом осёкся, сказал, что это не для открытого разговора. – Он снова посмотрел на сына. – Ты понимаешь, что просишь? Доступ к архивам ФСБ. Это не библиотека имени Ленина.

– Понимаю. Поэтому и прошу помочь. Это чисто академический интерес. Никакой политики. Просто исторический материал.

– Исторический, – усмехнулся отец. – Знаешь, Леша, чем больше я живу, тем больше понимаю: история – это не то, что написано в книгах. Это то, что решили оставить за кадром. И иногда у этих решений есть очень веские причины. Ты готов к тому, что увидишь? Даже если увидишь?

– Готов.

Отец смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул, словно принял какое-то внутреннее решение.

– Хорошо. Я попробую. Но – одно условие. Все, что увидишь, что узнаешь, – остаётся между нами. Не для курсовой. Не для разговоров с приятелями. Ни для кого. Согласен?

– Согласен.

– Тогда жди.

Отец сдержал слово быстрее, чем Алексей ожидал. Всего через три дня Виктор Степанович положил на стол синюю пластиковую карточку с фотографией сына и голографической печатью.

– Пропуск в читальный зал спецхрана на улице Большая Лубянка. На неделю. Сроки жёсткие – каждый день с десяти до шестнадцати, не больше. С собой ничего электронного, кроме телефона, который сдашь на входе. Фотографировать разрешено специальным оборудованием, которое выдадут на месте. Без вспышки. Листы не сгибать, не складывать. За каждым твоим шагом будет смотреть сотрудник. Понял?

– Понял. Пап, спасибо.

– Не благодари. Я нарушил десяток инструкций, пока это оформлял. – Отец помолчал. – Сынок… там… будь осторожен. Не с тем, что охраняют, а с тем, что хранят. Знания – это тоже оружие. И иногда опаснее, чем пистолет.

Глава 1. Архив

В понедельник утром Алексей стоял перед зданием на Большой Лубянке. Здание выглядело внушительно, но без той показной монументальности, что отличает сталинские высотки. Скорее, это была солидная добротность старого дома, где каждая деталь говорила о надёжности и закрытости. Никаких вывесок. Только табличка с номером и камера, которая следила за каждым движением.

Он прошел через три кордона охраны, сдал телефон, подписал бумаги, что не имеет при себе запрещённых предметов, и наконец оказался в небольшой комнате с тяжёлой дубовой дверью. Сотрудник – молодой парень в штатском, но с выправкой, которая выдаёт военного с первого взгляда, – провёл его к столу, на котором уже лежала стопка пожелтевших папок, перевязанных бечёвкой.

– Материалы экспедиции Барченко. Семь папок. Рабочие дневники, отчёты, фотопластины, схемы. Копии делать разрешено только специальным устройством, – парень кивнул на громоздкий аппарат, похожий на старый копировальный агрегат. – В четыре часа я зайду, работа будет окончена. Категорически запрещается…

– Я ознакомлен с инструкцией, – мягко перебил Алексей.

Сотрудник кивнул и вышел. Щелкнул замок.

Алексей остался один. Тишина стояла абсолютная – та особая тишина архивов, где каждый звук кажется святотатством. Он перевёл дыхание и протянул руку к первой папке.

Рукописи Барченко были написаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Чернила выцвели, бумага в некоторых местах рассыпалась по краям, но текст сохранился хорошо. Алексей начал читать, и с первых же строк мир вокруг него начал исчезать, уступая место чужой, далёкой и пугающей реальности.

«Дневник экспедиции. 15 августа 1922 года. Район Сейдозера, Кольский полуостров.

Местные саамы отказывались вести нас к священной горе. Старейшина, древний старик с глазами цвета полярной ночи, говорил: "Не ходите туда, люди. Там место, которое не для вашего времени. Там спят боги, и будить их рано". Я пытался объяснить, что мы учёные, что наша цель – знания. Старик усмехнулся: "Знания? Вы даже не знаете, чего ищете. Вы ищете камни, а найдёте то, что изменит вас". Он не ошибся».

Алексей переворачивал страницу за страницей. Барченко описывал поиски с удивительной дотошностью: как шли по тундре, как местные проводники один за другим отказывались продолжать путь, как на четвёртый день они наткнулись на странные каменные сооружения – менгиры, поставленные в форме круга, с выветрившимися, но все ещё различимыми символами.

«Символы не похожи ни на что известное. Нет, это не скандинавские руны, не славянская вязь, не арабская вязь. Что-то более древнее. Простое и сложное одновременно. Как формула, в которую заключена вселенная. Я сделал зарисовки, но боюсь, что карандаш бессилен передать то, что эти знаки делают с сознанием. Если долго смотреть на них, начинаешь чувствовать… движение. Не физическое, а какое-то внутреннее. Как будто они не вырезаны на камне, а вписаны в само пространство».

На следующих страницах – описание пещеры. Барченко нашёл её на третий день после обнаружения менгиров, за водопадом, скрытым от посторонних глаз нагромождением скал.

«Вход узкий, как щель. Пришлось пролезать боком, снимая рюкзаки. Метров через двадцать он расширяется, и… я не могу подобрать слов. Это не пещера. Это зал. Огромный зал, который не может существовать внутри скалы. Своды уходят вверх на десятки метров. Стены ровные, гладкие, как будто отполированные. И они светятся. Слабым голубоватым светом. Фонари не понадобились. Свет идёт от самих стен, от пола, от потолка. Мой спутник, Петр, человек нерелигиозный, крестился и прошептал: "Господи, что это?" Я не смог ответить».

Алексей почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он не заметил, как прошёл час. Сотрудник приносил чай, ставил на стол, уходил – Алексей не поднимал головы.

«Мы нашли это на третий день в пещере. В центре зала – углубление, похожее на колодец, но без воды. Внутри – пустота, но не обычная. Это пустота, которая… вибрирует. Словно воздух там другой, более плотный, более живой. Я опустил в колодец верёвку с грузом. Груз ушел на тридцать метров, потом веревка ослабла, а когда я начал вытягивать – на конце не было груза. Веревка была перерезана. Не оборвана, не развязана, а именно перерезана ровно, как ножом. Металлический груз весом в два килограмма исчез бесследно. Петр сказал, что дальше не пойдет. Я остался один».

Барченко описывал, как спустился в колодец. Не на верёвке – она оборвалась бы, как первая, – а иным способом, опираясь руками и ногами в стены. Здесь в дневнике была странная фраза:

«Я понял, что веревка не нужна. Достаточно было желания. Колодец – это не яма, это… переход. Я подумал о том, чтобы оказаться внизу, и оказался. Тело моё двигалось без усилий, как во сне. Петр потом рассказывал, что видел, как я шагнул в пустоту и исчез. Он думал, что я разбился. А я… я оказался в другом месте».

Дальше шли листы, которые Алексей перечитывал по нескольку раз, не веря своим глазам.

«Это хранилище. Библиотека. Нет, больше – целый мир. Я стоял в зале, размер которого невозможно измерить. Вдоль стен – свитки, книги, таблички, кристаллы. Все они светятся изнутри. Я не прикасался к ним – меня остановил голос. Вернее, не голос, а мысль, которая родилась у меня в голове, но была не моей. "Ты пришёл рано, человек. Время еще не пришло".

Я обернулся. Передо мной стояли… они. Трое. Их нельзя описать человеческими словами. Формой они напоминали людей, но были выше, стройнее, и от них исходило сияние. Не свет, а именно сияние, как от утреннего солнца сквозь туман. Лица их были прекрасны – не той красотой, к которой мы привыкли, а красотой, которая заставляет забыть о дыхании. Их глаза смотрели сквозь меня, но не холодно, а с бесконечной печалью и надеждой. "Мы ждали тебя, – сказали они. – Ты не первый, кто пришел. Но, возможно, последний перед тем, как настанет время".

Я спросил, кто они. Ответ был: "Хранители. Мы здесь всегда. Мы сохраняем знания вашей прародины, вашего колыбельного дома. Вы называли его по-разному – Гиперборея, Арктида, Беловодье. Это одно и то же. Наша родина, которую мы покинули, чтобы выжить".

Я спросил, почему они не вернутся. И они показали мне… все. Войну с Атлантидой, когда земля стонала от ударов оружия, способного расщеплять материки. Мир, заключенный в Звездном зале, когда обе стороны поняли, что продолжение войны уничтожит все живое. Переход – великое перемещение, когда Гиперборея ушла в другое измерение, чтобы сохранить себя. Атлантида осталась, но потом погрузилась в пучину – не от божественного гнева, а от собственной гордыни, от желания обладать тем, чем владеть нельзя».

Алексей оторвался от страниц. Руки дрожали. Он посмотрел на копировальный аппарат, потом снова на дневник. Сделав несколько глубоких вдохов, продолжил.

«Я спросил, могу ли я взять знания. Хранители ответили: "Нет. Время еще не пришло. Ваш мир погружается во тьму материального. Вы забыли, что такое душа, что такое совесть. Вами правит алчность, которую вы называете капитализмом. Тёмные силы внушили вам, что вещи важнее человека, что прибыль важнее жизни. Пока вы не отрините это, знания станут для вас не спасением, а оружием. А оружием, которое мы можем вам дать, можно уничтожить не только вашу цивилизацию, но и всю землю. Мы не имеем права. Но… мы можем дать знак. Знак тем, кто готов услышать. Мы передаем тебе три кристалла. В день солнцестояния, когда солнце стоит в зените, разложи их треугольником. Они откроют портал. Не для знаний – для тех, кто хочет увидеть. Для тех, кто готов измениться".

Они протянули мне три камня. Красный, зелёный, жёлтый. Тёплые, живые. Я взял их. И в тот же миг оказался снова в пещере, над колодцем. Петр сидел у стены, бормоча молитвы. Когда он увидел меня, заплакал. Я не сказал ему ничего. Слишком многое нужно было осмыслить».

Последняя страница дневника была короткой:

«Экспедиция завершена. Материалы будут сданы в ГПУ, как и было приказано. Мне сказали, что все, что я нашёл, будет засекречено. Возможно, навсегда. Я не возражаю. Мир не готов. Но кристаллы… я спрятал их. Не для себя. Для того, кто придёт после. Кто будет готов услышать. Кто увидит за материей – дух. За временным – вечное. Найдешь – поймешь. Не найдешь – значит, время еще не пришло».

Алексей закрыл папку. В комнате было тихо, но в ушах звенело. Он сидел, глядя на пожелтевшие листы, и чувствовал, как мир вокруг него – привычный, понятный, выстроенный на лекциях и учебниках – начинает трещать по швам.

В последующие дни он работал как одержимый. Переснимал страницу за страницей, делал пометки, выписывал названия, даты, координаты. Особенно его заинтересовало описание кристаллов. Барченко не просто спрятал их – он оставил карту, зашифрованную в описании менгиров. Алексей потратил два дня, чтобы расшифровать. И когда наконец понял, у него перехватило дыхание.

Кристаллы были там, где Барченко их оставил. В подземном убежище недалеко от Сейдозера, в каменном ящике, сложенном из тех же менгиров, которые описывал исследователь. Карта была точной, почти геометрической. Алексей не знал, что делать с этим знанием. Но он точно знал, что оно не останется мёртвым грузом в его голове.

На седьмой день, сдав пропуск и попрощавшись с сотрудником, который за эту неделю стал почти знакомым, Алексей вышел на Большую Лубянку. Пошёл снег – первый в этом году, крупный, пушистый, он ложился на асфальт и сразу таял, превращаясь в серую слякоть. Алексей поднял лицо к небу, и снежинки таяли на его щеках, смешиваясь с невидимыми слезами.

Он не знал, что делать. Курсовая работа, ради которой все затевалось, казалась теперь такой мелкой, такой ненужной. Как можно писать о «древних цивилизациях славян», когда знаешь, что за этим стоит? Когда в кармане лежит флешка с фотографиями дневника человека, который видел то, что не должен был видеть?

Он решил написать курсовую. Не о Гиперборее – это было бы самоубийством для его академической карьеры, – а о методах фальсификации древней истории. О том, как власть прячет правду, создавая удобные мифы. Это была безопасная тема. И при этом – его личный вызов системе, которая спрятала истину на сто лет.

Но кристаллы… мысль о них не давала покоя. И в конце концов, он поддался. Не сразу. Сначала были дни, недели, когда он пытался убедить себя, что все это – бред, что Барченко был мистификатором или безумцем, что кристаллов нет, что карта – просто игра воображения. Но чем больше он убеждал себя, тем отчётливее понимал: он верит. Верит каждому слову. Потому что те страницы, которые он перечитывал десятки раз, были написаны не безумцем. Они были написаны человеком, который видел то, что перевернуло его представление о мире.

В конце ноября Алексей начал писать курсовую. В начале декабря закончил черновик. И вот тут-то и начались странности. Файлы с курсовой пропадали с компьютера. То, что он писал вечером, утром оказывалось стёртым. В один из дней он нашёл на своём столе в общежитии записку: «Не копай слишком глубоко, студент. Есть вещи, которые тебя не касаются». Он показал записку отцу. Тот посмотрел, помрачнел, но сказал только: «Я поговорю с нужными людьми. А ты будь осторожнее».

Алексей был осторожен. Но он уже не мог остановиться.

Глава 2. Кристаллы

Елена появилась в его жизни за месяц до того, как все пошло наперекосяк. Однокурсница, специализирующаяся на древних языках, с живыми карими глазами и вечно взлохмаченными русыми волосами, она сидела на соседнем ряду в аудитории и постоянно что-то шептала себе под нос, водя пальцем по древним текстам. Алексей заметил ее еще на первом курсе, но только в этом году решил подойти.

Повод нашелся сам собой. Елена писала работу по древнескандинавским сагам и искала материалы о контактах славян и скандинавов. Алексей, уже погрузившийся в тему Гипербореи, нашёл несколько любопытных параллелей. Завязался разговор. Потом еще один. А потом они уже не могли друг без друга.

Елена была из тех людей, которые видят мир не таким, какой он есть, а таким, каким он может быть. Она верила в чудеса – не по-детски наивно, а по-взрослому осознанно, с пониманием, что материальный мир – лишь верхушка айсберга. Когда Алексей, мучимый желанием поделиться, рассказал ей об архиве, она слушала, не перебивая, а потом тихо сказала:

– Я знала, что ты не просто так копаешься в этих древностях. В тебе есть что-то… иное. Как будто ты не отсюда.

– Это комплимент?

– Это факт. – Она улыбнулась. – Ты нашел кристаллы?

– Нет. Я только знаю, где они.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю. Боюсь.

– Чего?

– Всего. Что это правда. Что это неправда. Что я найду их и ничего не произойдёт. Что найду и произойдёт что-то такое, с чем я не справлюсь.

Елена взяла его за руку. Ладонь у неё была тёплой, сухой, уверенной.

– Давай я поеду с тобой. Если ты решишься.

– На Кольский? Зимой?

– Летом. После сессии. В день солнцестояния.

Он посмотрел на нее. Она не шутила. Глаза её горели тем же огнём, что и у Барченко на старых фотографиях – огнём человека, который готов идти до конца.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. Алексей, если то, что ты рассказал, правда – это шанс. Не просто узнать что-то. Это шанс увидеть. Понять. Может быть, даже изменить что-то. В себе. В мире. Разве не ради этого мы учимся? Разве не ради этого живём?

Он молчал. Потом кивнул.

– Хорошо. Поедем вместе. Но – никому ни слова.

– Конечно.

Зима пролетела незаметно. Сессия, курсовые, зачёты. Алексей защитил свою работу на «отлично», и профессор Соболев, прочитав его анализ методов фальсификации, долго смотрел на него поверх очков, а потом сказал:

– Вы написали не курсовую, молодой человек. Вы написали обвинительное заключение. Только против кого? И зачем?

– Против лжи, Леонид Аркадьевич. За правду.

– Правда, – профессор вздохнул. – Правда – это опасно. Вы это знаете. Но… работа хорошая. Отличная. Дальше будете развивать тему?

– Обязательно.

– Тогда удачи. И… берегите себя.

Весной Алексей и Елена начали готовиться к поездке. Купили билеты до Мурманска, арендовали машину, нашли проводника – старого саама, который за деньги согласился вести их к Сейдозеру. Алексей не говорил проводнику истинной цели. Сказал, что интересуются древними святилищами, хотят сделать фотографии для научной работы.

Перед отъездом он зашел к отцу. Виктор Степанович сидел в кабинете, просматривал какие-то бумаги. Увидев сына, отложил их.

– Едешь?

– Еду.

– С девушкой?

– Да.

– С ней все в порядке? Её отец – кто?

– Учитель истории. Мать – врач. Обычная семья.

– Она знает?

– Знает. Я ей рассказал.

Отец помолчал. Потом встал, подошёл к сейфу, открыл его, достал небольшой кожаный мешочек.

– Возьми. На всякий случай.

Алексей заглянул внутрь. Там лежал старый наган, перевязанный изолентой, и две обоймы.

– Пап, ты серьёзно? Мы на Кольский едем, не в Сирию.

– Возьми, говорю. Мало ли. Места глухие, люди разные. И… если то, что вы ищете, существует, – он посмотрел сыну прямо в глаза, – там могут быть те, кто это охраняет. Не все, кто охраняет тайны, добрые. Понял?

– Понял. – Алексей спрятал мешочек в рюкзак. – Спасибо.

– Леша… – отец хотел сказать что-то ещё, но передумал. – Возвращайтесь. Оба.

– Вернёмся.

День солнцестояния выпал на 21 июня. Алексей и Елена приехали на Сейдозер 19-го, разбили лагерь у подножия горы, где, по карте Барченко, находились менгиры. Проводник – молчаливый старик по имени Матвей – показал им тропу, но дальше идти отказался.

– Место нехорошее, – сказал он, глядя на гору. – Наши предки говорили, там спит древняя сила. Будить ее не надо.

– Мы не будем будить, – ответил Алексей. – Мы только посмотрим.

Старик покачал головой, но спорить не стал. Ушел в лагерь, оставив их одних.

Менгиры они нашли быстро. Барченко не ошибся – камни стояли ровным кругом, покрытые символами, которые, казалось, пульсировали в свете полярного дня. Солнце не садилось, висело низко над горизонтом, окрашивая все вокруг в золотисто-розовые тона.

– Красиво, – прошептала Елена. – Необычно. Как будто время здесь остановилось.

– Или никогда не начиналось, – ответил Алексей.

Они нашли каменный ящик, о котором писал Барченко, за третьим менгиром с восточной стороны. Крышка была тяжёлой, сдвинуть её удалось только вдвоём. Внутри, на каменном ложе, лежали три кристалла. Красный, зелёный, жёлтый. Такие, как описывал Барченко. Они не светились, но когда Алексей взял их в руки, почувствовал тепло. Живое тепло, как от тела человека.

– Они настоящие, – выдохнула Елена. – Боже, они настоящие.

– Да. – Алексей смотрел на кристаллы, чувствуя, как они отзываются на его прикосновение. Казалось, они знали его. Ждали его. – Теперь нужно ждать завтра. В полдень. Солнце должно быть в зените.

Они вернулись в лагерь, провели ночь без сна – сказывалось напряжение, возбуждение, странное чувство приближающегося перелома. Проводник Матвей всю ночь жёг костёр и что-то бормотал на своём языке, поглядывая на гору. Алексей слышал слово «нойд» – шаман. Ему казалось, что старик видит что-то, чего не видят они.

Утром 21 июня они поднялись к менгирам. Солнце поднималось, но в этих широтах оно почти не меняло положения, просто описывало круг по небу, то опускаясь, то поднимаясь, но никогда не уходя за горизонт. Алексей с Еленой разложили кристаллы на плоском камне в центре круга. Красный, зелёный, жёлтый. Треугольник. Стороны равны. Как учил Барченко.

В 11:45 они сели на траву рядом, глядя на кристаллы. В 11:50 – ничего. В 11:55 – ничего. Алексей начал волноваться. А вдруг Барченко ошибся? Вдруг нужны какие-то другие условия? Вдруг…

Ровно в 12:00 солнце оказалось в зените. И в тот же миг лучи его, пройдя сквозь прозрачную глубину кристаллов, вспыхнули. Не отразились – вспыхнули, как будто кристаллы были не камнями, а сгустками пламени, которые только и ждали этого касания.

Красный кристалл загорелся алым, как кровь, как закат в день битвы. Зелёный – изумрудным, цветом весеннего леса, цветом жизни. Жёлтый – солнечным, золотым, как свет, который дарит тепло и надежду.

Ореолы света расширялись, накладываясь друг на друга, смешиваясь, превращаясь в ослепительно-белое сияние, которое росло, росло, пока не осветило ровный круг диаметром метров пять. Внутри этого круга воздух начал меняться – становился плотнее, тяжелее, как перед грозой. Алексей услышал треск, не похожий ни на что знакомое. Это был не звук электричества, не звук огня. Это был звук…

Это был звук самой ткани реальности, которая разрывалась и сшивались заново. Воздух в центре круга начал мерцать, как марево над раскаленным асфальтом, но марево это было разноцветным – переливалось всеми оттенками радуги, создавая ощущение, что они смотрят сквозь гигантскую призму.

– Леша, – голос Елены дрожал, но в нем не было страха – одно лишь изумление. – Что происходит?

– Не знаю. – Он смотрел на кристаллы, которые теперь светились ровным, спокойным светом, словно напитались солнечной энергией и превратившись в маленькие солнца. – Но думаю, это только начало.

Они стояли на краю светящегося круга, не решаясь сделать шаг внутрь. Ветер, только что шелестящий травой, стих. Птицы умолкли. Даже далёкий шум водопада, который они слышали все эти дни, исчез. Наступила тишина – абсолютная, первозданная, какая бывает только в горах или глубоко под землёй.

– Нам нужно войти, – вдруг сказала Елена. Она повернулась к Алексею, и в её глазах он увидел ту же решимость, что и тогда, в университетской аудитории, когда она сказала: «Давай поедем». – Мы же за этим пришли. Мы не можем остановиться сейчас.

– А если это опасно? – Алексей чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. – Если мы войдём и не сможем вернуться?

– А если не войдём и всю жизнь будем жалеть? – Она взяла его за руку. – Леша, ты сам говорил: Барченко вернулся. Вернёмся и мы.

Он посмотрел на кристаллы. Их свет начал медленно угасать, как будто энергия, полученная от солнца, расходовалась. Если они не решатся сейчас, возможно, портал закроется.

– Идём, – сказал он и шагнул вперёд, увлекая Елену за собой.

Как только они переступили границу светящегося круга, мир перевернулся. Тот треск, который они слышали раньше, превратился в гул – низкий, мощный, вибрирующий где-то на границе восприятия. Воздух стал плотным, как вода, и каждое движение требовало усилия. Но в то же время они чувствовали невесомость – парадоксальное ощущение, когда тело одновременно тяжёлое и лёгкое.

Алексей поднял голову и замер.

Над ними, прямо над их головами, открывался тоннель. Огромный, невероятных размеров тоннель, который уходил вверх, в бесконечность. Стены его состояли из света – того самого разноцветного мерцания, которое они видели снаружи. Но теперь этот свет обрёл форму, структуру. Он закручивался спиралью, создавая иллюзию движения вверх, хотя они стояли на месте.

– Смотри, – прошептала Елена, показывая вниз.

Под их ногами земли не было. Вместо неё – та же самая светящаяся пустота, которая была над головой. Они висели в центре тоннеля, и это было одновременно страшно и прекрасно.

Кристаллы на камне за их спиной погасли. Алексей, почувствовав, что их источник энергии иссяк, резко обернулся, выскочил из круга на одно мгновение, схватил три камня – они были холодными и мёртвыми, как обычные минералы – и сунул их в карман джинсов. В тот же миг его снова потянуло внутрь, и он оказался рядом с Еленой.

– Держись за меня, – крикнул он, хотя звук здесь вёл себя странно: голос не распространялся, как обычно, а как будто оставался внутри головы.

Елена обвила его руками, и в тот же момент они почувствовали, как их начинает тянуть вверх. Медленно сначала, потом быстрее, и вот они уже летели сквозь тоннель, окружённые со всех сторон переливающимся светом. Не было ни ветра, ни холода, ни жара – только ощущение движения, чистое и абсолютное.

Алексей попытался понять, сколько времени прошло. Секунды? Минуты? Часы? В тоннеле время потеряло смысл. Он сжимал в кармане кристаллы, чувствуя, как они постепенно нагреваются, возвращаясь к жизни. Елена прижималась к нему, и он слышал её мысли – удивительно ясно, как будто она говорила вслух. Страшно. Но красиво. Не жалею. А ты?

Не жалею, – ответил он мысленно, и только потом понял, что ответил. Она услышала, потому что её руки сжались сильнее, и в ответ пришло тепло – не физическое, а какое-то другое, глубинное.

Сознание начало затуманиваться. Мир вокруг расплывался, цвета смешивались, превращаясь в ослепительную белизну. Алексей почувствовал, что теряет себя, растворяется в этом свете, и это было не страшно – это было похоже на возвращение домой, в место, где ты был до того, как родился.

Последнее, что он осознал, – рука Елены в его руке. А потом – ничего.