Читать книгу: «Феникс»

Судья

* * *

За мою голову обещано столько денег, сколько я ни разу не держал в руках. Мало того – вы, наверное, тоже не держали.

Я живу в маленькой квартире во втором этаже. Напротив, за черной кожаной дверью, живет человек, это вознаграждение назначивший; справа от лестницы имеется большой плакат, убедительно и в подробностях повторяющий то, что и так известно любому мальчишке в нашем городе: человеку, доставившему по нужному адресу мою голову в полиэтиленовом пакете, полагается сумма более чем приличная. Лет эдак на сто безбедной, а временами и богатой жизни. (Кстати, полиэтиленовые сумки с моим портретом одно время были очень популярны; если поискать у меня в кладовке, наверняка отыщется штуки две. Или даже три. Правда, от времени и частого использования краски облупились, и меня почти невозможно узнать).

Люди, желающие поправить свое финансовое положение за мой счет, до сих пор появляются довольно часто. Правда, раньше их было больше; раньше, признаться, не проходило и дня, чтобы мне не снесли входную дверь, или не разбили окно очередью из автомата, или еще что-нибудь в этом духе. И все мои визитеры при последующем рассмотрении оказывались не такими уж плохими – просто всем очень нужны были деньги, кому на лечение, кому на учебу, кому на мечту.

Когда-то в детстве один знакомый рассказывал мне, что водитель, задавивший курицу, не несет за это никакой ответственности. «Почему?» – спрашивал я. «Потому что курицу очень трудно задавить», – отвечал он авторитетно. Тот факт, что меня трудно убить, почему-то заранее лишает людей всяких сомнений относительно их права попытаться. Ценность моей жизни никем не принимается в расчет; не скажу, чтобы это огорчало меня, но как-то, знаете, все-таки…

В то утро ко мне ворвались четверо в пятнистых комбинезонах. Одновременно полезли по двое из каждого окна, поливая комнату очередями и что-то свирепо крича – скорее для того, чтобы себя подбодрить, нежели затем, чтобы меня напугать…

…Переступая через их пятнистые тела, выбираюсь в коридор и звоню в дверь напротив. Сосед открывает сразу же – разумеется, он слышал стрельбу и заранее поджидал у дверного глазка, воодушевленный, хотя и не слишком обнадеженный.

– Доброе утро, – говорю я.

Ни слова не говоря, он принимает бумажку – счет – из моих рук. Поправляет на переносице тонкие золотые очки:

– Окна? Пустяки…

– Они были пуленепробиваемые, – напоминаю я горько.

Во дворе уже курлычет «Скорая помощь». На станции «Скорой» давно знают мой адрес на память.

Сосед наклоняет лицо – он ниже меня на голову – и смотрит поверх очков, поверх зеркальных персиковых стекол. Всякий раз от его взгляда мне делается неприятно; глаза у него серые, совершенно спокойные, и на дне их сидит моя смерть.

Он желает, чтобы я умер. И знает, что я когда-нибудь все-таки умру. И уверен, что переживет меня. И еще собирается плюнуть на мою могилу.

Или, может быть, насчет «плюнуть» я все-таки преувеличиваю?

* * *

В три часа пополудни в дверь звонят. Я как раз недавно проснулся и стою в ванной перед треснувшим зеркалом, пытаясь разглядеть изнанку своего правого нижнего века.

– Кто там? – спрашиваю я, отпирая дверь. Девушка – еще выходя из ванной, я точно знаю, что это девушка – отпрыгивает, будто наступив на змею. В соседском «глазке» загорается свет и почти сразу гаснет.

Девушка преотличная. Не вульгарная. Неглупая с виду. Подтянутая, ясноглазая, короче говоря, очень удачная девушка.

– Заходите, – говорю я.

– Извините, – бормочет она. – Я, наверное, не вовремя… Я предлагаю средство от тараканов и муравьев. У меня есть пробники. Вы можете попробовать, а потом заказать по почте. Очень дешево.

И она протягивает – опасливо, издалека – круглую коробочку с дохлым тараканом на этикетке.

При ней нет ни отравленной иглы, ни баллончика с парализующим газом, ни другой подобной пакости. Вероятно, она собирается познакомиться, потом обольстить меня, а еще потом – в интимной обстановке – прикончить… Очень непредусмотрительно, просто глупо. Кто же поверит девочке, явившейся вот так, безо всякой убедительной легенды? Это же надо додуматься – в нашем-то доме продавать средство от тараканов и муравьев…

– Заходите, – предлагаю я. – Побеседуем. Покажете мне ваше средство… У меня нет тараканов, но, возможно, отыщутся муравьи, которых следует истребить. Я попробую, а потом закажу по почте… Заходите. Хотите чаю?

– Да, – говорит она и отступает еще на шаг. – Спасибо…

И, невольно проследив за моим взглядом, оборачивается к плакату на стене напротив. Я улыбаюсь с него как живой, а поперек шеи тянется, будто лезвие, выписанное тушью число с вереницей нолей.

* * *

Наверное, я счастливый человек. Я люблю свою работу.

Обычно я работаю по ночам – мне так удобнее, а дневной свет в моем деле ни к чему. В цистернах – внутри – всегда ночь.

Опустевшие цистерны из-под реактивов вывозят с химкомбината и ставят на отстой; мало кто из людей согласится на мою работу. Малейшая оплошность там, внутри – и ты труп; впрочем, меня это не касается. Я никогда не погибну в цистерне – если, конечно, не буду забывать об осторожности.

Я остерегаюсь оставлять снаружи шланг для воздуха – незачем вводить в искушение малых сих. Я принимаю кое-какие меры, чтобы крышку люка над моей головой нельзя было внезапно захлопнуть. Я надеваю специальный скафандр, на голову – шлем, на спину – плоский баллон со сжатым воздухом; наконец, я спускаюсь в вечную ночь – только фонарик надо лбом и свет единственной звезды, заглядывающей в круглое окошко люка, разгоняют мою темноту.

Внутри, в цистерне, по-другому текут мысли. Звук моего дыхания возвращается ко мне, отражаясь от черных стен. Я в другом мире – враждебном, но и снисходительном. Чудовищные жидкости, заполнявшие брюхо цистерны еще несколько дней назад, оставили на внутренней ее поверхности следы неизвестных мне химических реакций. Черные сосульки и желтые цветы на маслянистых стенках, едва курящийся дымок испарений, отсветы моего фонаря: цистерна изнутри по-своему красива. Мне достаточно поскользнуться, или напороться на какой-нибудь острый выступ, чтобы повредить свой скафандр и оказаться обреченным. Но я никогда не поскользнусь, конечно. Я осторожен.

В руках у меня два шланга. Из одного – красного – хлещет моющий раствор. Другой – черный – всасывает пенную жижу помоев, так что я почти никогда не погружаюсь в жидкость глубже, чем по колено. Дна не видно. Его приходится нащупывать ногой.

Иногда я пою за работой. Без слов, разумеется, потому что во рту у меня загубник. Ни бульканье жидкости, ни моя песня не нарушают черной тишины этого замечательного места, где никакая жизнь невозможна.

Иногда я думаю: а за что я люблю свою работу? Не только ведь за риск – чего-чего, а этого добра в моей жизни хватает и дома. Может быть, работа укрепляет во мне чувство собственной исключительности? А может быть, мои далекие предки (кто знает?) обитали именно в таких вот черных мирах, куда их выжили более удачливые конкуренты по экологической нише?

Цветы-кристаллы медленно тают, смываемые раствором. Сидя в цистерне, как в маленькой модели мира, я помню, что это не навсегда.

Может быть, я люблю свою работу за эту вот эфемерность?

Не знаю.

* * *

Когда я возвращаюсь с работы, уже под утро, – поперек входной двери натянута невидимая режущая проволока, а давешняя девушка сидит в кустах с активатором наготове.

Я устал.

Вытаскиваю девушку из кустов, отбираю активатор, уничтожаю проволоку. Тащу визитершу на второй этаж и сгружаю у себя в квартире прямо на пол.

Пленница отползает в угол и оттуда смотрит, как умирающий фламинго. Я иду в ванную и мою руки; когда возвращаюсь, девушка уже стоит на подоконнике и табуретом пытается высадить непробиваемое стекло (мой сосед щепетилен. Его люди поставили мне точно такие же окна, какими они были до утреннего визита пятнистых головорезов). При виде меня девушка бросает табуретом, и довольно метко. Я уклоняюсь.

– Вы меня убьете? – спрашивает она сверху, с подоконника.

– Милая девушка, – говорю я, усаживаясь в кресло. – Если бы я убивал всех охотников за моей головой, население этого города заметно сократилось бы.

– А что вы со мной сделаете? – спрашивает она уже менее уверенно.

– А чего бы вы хотели? – любезно отзываюсь я.

Она пугается почему-то даже сильнее, чем тогда, когда я вытаскивал ее из кустов. Пытается открыть окно, но инженерное решение рамы этого не предусматривает.

– Как вас зовут? – спрашиваю я сурово.

Она легко соскакивает с подоконника и пытается прорваться к двери. Мне приходится встать.

– Как вас зовут? – спрашиваю я, опуская ее на потертый ковер. (У ножки дивана вижу стреляную гильзу. Уборщица могла бы работать и тщательнее).

– Ада, – говорит она, на секунду перестав вырываться.

– Скажите, Ада. Вам не стыдно?

Она не понимает вопроса.

– Хорошо… Вам меня не жаль? Убивать?

– Жаль, – врет она. – Но у меня нет другого выхода.

Я отпускаю ее и возвращаюсь в свое кресло. Она остается сидеть на полу.

– И какого же такого выхода у вас нет?

– Мне нужны деньги, – говорит она просто. – Очень нужны.

– Да, но ведь и мне нужна моя голова!

– Значит, я проиграла, – говорит она, помолчав. – Меня предупреждали, что это будет сложно…

Я хмыкаю. «Сложно».

– Ада, я вас чем-нибудь обидел? Я ваш враг? Вы желаете моей смерти?

– Нет, – говорит она на этот раз искренне. – Но раз за вашу голову дают такие деньжищи – я должна была хоть попытаться!

– Но ведь это безнравственно, – говорю я, не надеясь на понимание. – Убить человека за деньги!

– Может быть, – говорит она тихо. – Но только меня ведь тоже скоро убьют за деньги. Тут, понимаете, такое дело – либо я вас убью, либо они меня. Только я вас, скорее всего, уже не убью…

В ее голосе звучит странная надежда. Вот оно что – в рукаве ее курточки имеется отравленная игла в жестяном чехольчике. Девушка потрясена, но отнюдь не деморализована.

– Зачем вам деньги? – спрашиваю я.

– Я задолжала, – объясняет она охотно. – Надо отдавать.

– Как же вы умудрились?

Она машет рукой:

– Долго ли… Меня подставили, я сглупила… Неважно.

– И вы решили променять мою жизнь на свою?

– Что вы все ноете, – говорит она со внезапным раздражением. – Я молодая, мне еще жить и жить… А кроме того, вы-то сам – святой, что ли? Почему за вашу голову назначены такие деньжищи? Не случайно ведь?

Она намекает на некое тайное знание. В самом деле полагает, что знает правду.

– Почему же? – спрашиваю я.

Еще минуту назад она и сама лихорадочно придумывала тему для разговора – чтобы было время подобраться ко мне поближе и без помех вытряхнуть иголку из рукава.

– Все знают, – говорит она небрежно. – Вы приговорили к смертной казни человек десять невиновных. Все это знают. Вы всегда выходили сухим из воды… Вам просто нравилось приговаривать к смерти. За такое приходится расплачиваться, я удивляюсь, как вас до сих пор не убили!

– Прямо-таки «человек десять», – не верю я.

Она подползает на четвереньках:

– А даже если и меньше… Если вы хоть одного человека приговорили без вины… Будь у вас совесть – вы давно бы с моста в воду кинулись!

Слово «совесть» звучит в ее устах пикантно, даже экзотично.

– Задолго до твоего рождения, – говорю я, плавно переходя на «ты», – когда я действительно был судьей…

И замолкаю.

– Что? – спрашивает она, подползая ближе.

– Назначать награду за чью-либо голову могло только государство, – говорю я. – А человек, убивший кого-то, при определенных обстоятельствах мог запросто отправиться за решетку. Такое было время.

– Ну? – она прикидывает, как лучше до меня дотянуться. – Государство или за решетку, все едино. Не надо делать гадостей, и никто не назначит за вас награду… Нет?

– Нет, – говорю я. Но она не слушает – ей не до того. Отравленная игла потихонечку скользит из рукава в ладонь.

– Все равно, – говорит она. – О вас рассказывают такое…

– Что же обо мне рассказывают?

Зрачки ее расширяются. Она шагает вперед, тянется лицом, будто собираясь меня поцеловать. Я аккуратно заворачиваю ей за спину атакующую руку – правую, с иглой.

Вот теперь она осознает свой проигрыш. Вырывается уже не молча – с обиженным ревом, так что слезы летят по всей комнате. Я не позволяю ей укусить себя (хотя ей очень хочется). Сношу с лестницы и легонечко спускаю с крыльца – без членовредительства, но так, чтобы запомнилось.

А потом опять возвращаюсь домой.

В «глазке» двери напротив горит свет.

* * *

Я сплю почти весь день. Все спокойно. Никто на вламывается ко мне, никто не стреляет с крыши напротив, никто не тычет в форточку трубкой с парализующим газом. Я просто сплю. Мне хорошо.

Я просыпаюсь перед закатом и некоторое время лежу, глядя в исклеванный пулями потолок. Следы попаданий и старые и свежие: я давно зарекся делать в этой квартире побелку…

Я хотел бы когда-нибудь жить в уютном доме с лепными потолками, светильниками из цветного стекла и сувенирным оружием на стенах. Но какой смысл заводить в доме лепнину, если ее уже через полчаса собьют выстрелом? Мне делается грустно. Тот, что живет напротив, безукоризненно верно рассчитал свою месть. Прежде чем меня убьют (а когда-нибудь это все-таки случится!), я окончательно разуверюсь в человеческой порядочности. Еще тридцать лет назад мир не был таким циничным… или мне кажется?

Цинизм. Вот что я особенно ненавижу. Не жестокость, нет. Я сам жесток. Например, вчерашнюю девицу вполне можно было не бросить с крыльца, а спокойно усадить на землю…

При воспоминании о девице во рту моем намечается вкус гнили. Я морщусь.

Мой ранний ужин (или поздний завтрак) оказывается прерван диким грохотом. Бронированная дверь слетает с петель – кажется, ее взорвали. Я поднимаюсь и, с пучком зеленого лука в одной руке и куском хлеба в другой, иду посмотреть, кто пришел.

Пришел коренастый смуглый парень в тесном спортивном костюме. Движется, как летучая мышь. Очень быстрый. Пластичный. Мне даже доставляет удовольствие пару минут за ним наблюдать.

После долгой подготовки он атакует. Я стараюсь не повредить ему позвоночник; обмякшее тело сгружаю на ступеньки и звоню в «Скорую».

Мой сосед стоит в дверях своей квартиры, и лицо у него озадаченное.

– Поставь обыкновенную дверь, – говорит он. – Если всякий раз восстанавливать эту железку, у меня не хватит денег на вознаграждение.

– Тогда поставь такую, как у себя, – соглашаюсь я довольно вяло. Недоеденный пучок лука лежит на полу в прихожей; мне уже не хочется есть.

Если бы не мои цистерны – давно впал бы в депрессию, ей-богу.

…Когда я возвращаюсь с работы домой, как обычно, под утро, под ковриком у крыльца имеется пластиковая мини-бомба, а упрямая девушка сидит на крыше с пультом дистанционного управления в руках.

* * *

В пятницу у меня выходной. Вечером я иду на концерт в городском парке.

Иногда со мной здороваются. Чаще – почтительно уступают дорогу. Охотиться за моей головой в этот вечер никто не рискует, и это прекрасно.

Я сажусь на траве, поближе к оркестру. Справа от меня – озеро с проточной водой, лилиями и парой белых лебедей. Лебеди спят, спрятав голову под крыло, и их тихонько сносит течением.

По всему парку горят фонари. Люди ждут начала концерта; оркестранты понемногу рассаживаются и настраивают инструменты.

Рядом со мной никто не рискует сесть. Тем приятнее мне встретить соседку из дома напротив; она уже очень пожилая, нездоровая, но ироничная и уверенная в себе особа. Заметив меня, она машет рукой, и я машу в ответ.

Она устраивается рядом. Раскладывает скамеечку, ставит на траву корзинку со снедью для пикника:

– Добрый вечер, Судья. Вы, как обычно, в одиночестве?

На краю поляны, в кроне большого каштана, вдруг во весь голос запевает, будто включается, соловей.

– Почему вы не бросите все и не уедете куда-нибудь? – спрашивает старушка.

Я пожимаю плечами:

– Я привык к своему дому. Я очень привязываюсь к месту.

– Возьмите бутерброд, – предлагает она.

– Спасибо.

Она смотрит, как я ем. В глазах ее – на долю секунды – мелькает сожаление. Если бы она знала, что встретит меня на концерте – отравила бы бутерброд.

Она тут же отводит взгляд. Руки ее начинают дрожать; в отличие от давешней девицы, ей действительно стыдно.

– Это сильнее нас, – говорит старушка, бесцельно роясь в своей корзинке. – Мне кажется, раньше деньги не значили так много…

– Смотря какие деньги, – говорю я.

На возвышение выходит дирижер; соловей смолкает. Начинается концерт; мы со старушкой молча жуем ее бутерброды.

…Симфоническая музыка для меня чем-то сродни тишине внутри цистерны. Понимаю, что нельзя сравнивать их, тем не менее сравниваю; звуки скрипок посреди вечернего парка, где дремлют в воде лебеди, привносят в мою душу почти такое же счастливое успокоение, как и беззвучный плеск кислоты в гигантской емкости из-под химикатов. Я слушаю дыхание оркестра и смотрю на звезды; наконец, первая часть концерта закончена, звуки ложатся на листья, как роса, и аплодисменты расслабленной летней публики почти не слышны за шелестом ветра, кваканьем лягушек и возобновившимся пеньем соловья.

Старушка рядом тоже смотрит на звезды. Глаза ее полны слез.

– Что бы вы сделали с этими деньгами? – спрашиваю я ее.

Она встряхивает головой, будто отгоняя наваждение:

– Я… Ах, что вы, Судья… Мне вовсе не нужны деньги. Я не в том возрасте, – она улыбается. – Я всю жизнь прожила в относительном достатке… Никогда не знала нищеты… Никогда не видела океана… Ах, при чем тут океан, на эти деньги можно купить целый остров… Да что там – десяток островов… И спать на свежем воздухе без снотворного… Ах, тише, они продолжают…

Я ложусь на траву, вытягиваю ноги и слушаю музыку, глядя на звезды.

* * *

После концерта я немного брожу по пустеющим улицам. Погода замечательная. Звенят цикады. Последний трамвай катит мимо, освещенный, как витрина, где единственной парой манекенов сидят поздние пассажиры – мужчина и девушка.

У девушки в руках букет из жасминовых веток.

Я иду домой и вынимаю из кладовой свою пленницу, которая сидит там вот уже три дня, прикованная к батарее, на хлебе и воде. Она похудела; я вывожу ее за порог и легонько подталкиваю под зад.

– Я еще вернусь, – говорит она, оборачиваясь.

Я устал от нее. Ее незамутненная юная брутальность меня травмирует.

– Если ты вернешься, я отрублю тебе уши, – говорю я серьезно.

Она верит. Отступает на шаг – нагловатая, но беззащитная. Настырная. Доверчивая.

– Скажи, как ты это делаешь? – просит, почти умоляет. – Почему тебя нельзя убить? Почему?

Я знаю, что меня можно убить, но сообщать ей об этом не собираюсь.

– Может быть, у тебя есть секрет? – продолжает она. – Может, тебе надо волосы срезать, чтобы ты потерял свою силу? Или еще что-нибудь?

Я захлопываю дверь подъезда.

Наверху, на лестничной площадке, стоит мой сосед в полосатой шелковой пижаме.

– Был на концерте? – спрашивает, как ни в чем не бывало.

– Ага, – отвечаю я. – Хорошо, что не было дождя.

* * *

Понедельник – аврал; меня просят в порядке исключения поработать днем. Я мою одну цистерну до обеда и еще одну после обеда; возвращаюсь в сумерках – пешком, чтобы медленно, шаг за шагом вернуться из безмолвного мира ядовитых реактивов.

У порога моего дома, не скрываясь, прямо в желтом прямоугольнике света, падающего из соседского окна, стоят двое. Они безоружны; первый импозантен, и я его знаю: это лучший в городе Адвокат. Второй молод, высок и крепок; на нем хорошо пошитый светлый костюм и широкополая шляпа, надвинутая чуть не на глаза.

– Добрый вечер, Судья, – говорит Адвокат. Молодой человек тоже здоровается и слегка разводит руки в стороны – видимо, чтобы показать, что безоружен. Он нервничает. Он как будто меня опасается.

– Добрый вечер, – говорю я. – Не подняться ли вам ко мне в гости, и не выпить ли по рюмочке неплохого коньяка?

Адвокат соглашается. Молодой человек как-то конвульсивно кивает. Если бы не Адвокат, я не стал бы приглашать его в гости. Я устал.

Отперев дверь, я молча радуюсь, что приходившая накануне уборщица успела все так чисто и тщательно вымыть. Ни пороховой гари, ни оборванных занавесок, ни валяющихся под ногами гильз; гости рассаживаются в кресла. Я открываю бар и предлагаю знакомиться.

Молодого человека зовут Георгом. Оказывается, он пришел ко мне по делу – Адвокат просто обеспечивает ему правовую поддержку. Мне становится интересно.

– Я работаю в букмекерской конторе, – говорит юноша, волнуясь. – Мы регистрируем пари… любые пари, я хочу сказать. Мой отец – основатель конторы… Мы весьма состоятельные люди. Да.

Он не хвастается – он намекает, что у него нет оснований желать моей смерти. Я улыбаюсь.

– Да, – говорит юноша нервно. – Несколько дней назад я предложил отцу мой собственный проект, извините. Очень крупное пари. Зрелище в реале. Ход действия будет представлен крупнейшими телекомпаниями… Ток-шоу в прайм-тайм. Я заключу пари с моим собственным отцом…

Он замолкает, подбирая слова. Я терпеливо жду – юноша представляется мне вменяемым, значит, рано или поздно он сам расскажет, при чем здесь я и чего ему от меня надо.

– Отец, – начинает Георг, и по тому, как он произносит это слово, я заключаю, что его отношения с отцом не просты, – абсолютно уверен, что во всей нашей стране не найдется человека, не мечтающего положить вашу голову в полиэтиленовый пакет… и отнести по адресу, извините.

– Так-так, – говорю я, потому что теперь он замолкает надолго. – Прошу вас, продолжайте.

– А вот я, – говорит он тише, и в глазах его появляется приятный огонек, – совершенно уверен в обратном.

– Гм, – говорю я, на этот раз действительно удивленный. – Вы уверены, что никто-никто не хочет…

– Нет, – он так возбужден, что осмеливается меня перебивать. – Все мы слабы перед лицом огромных денег, которые идут в руки сами по себе… Извините. Но я уверен, что, если хорошенько поискать, в мире обязательно найдется человек, который не станет вас убивать, даже если у него будут для этого все условия. Который устоит. Понимаете? Собственно пари заключается в том, чтобы найти такого человека за тридцать дней. Если такой «отказник» найдется – мой отец выплатит мне сто тысяч чистых! Я наконец-то куплю свой дом, смогу жениться на любимой девушке и съездить в отпуск на острова…

– А если нет? – спрашиваю я с тяжелым сердцем. – Если такого человека не отыщется за тридцать дней?

– Тогда я проиграю, – говорит Георг огорченно. – Мне придется отдать отцу мою долю в семейном деле… Это означает, что я останусь без гроша в кармане.

Я смотрю на него так долго и пристально, что он начинает ерзать в кресле.

– Да, – говорит он наконец с вызовом. – Я не лучше прочих. Я бы и сам вас убил. Купил бы дом и женился, наконец, на Ладе… Но я не могу вас убить. Если уж профессионалы не могут – куда мне… Зато я верю – я знаю! – что есть на свете люди, которые не нажмут на спусковой крючок, даже если вы будете крепко спать, связанный по рукам и ногам, и ствол пистолета будет приставлен к вашему лбу… Извините.

– Забавно, – говорю я. – А как вы собираетесь это проверить? Каким образом я окажусь крепко спящим и связанным, да еще и с пистолетом у лба?

– А вот это и есть суть проекта, – говорит он, и погасшие было глаза опять загораются. – Мы с вами – и с телевизионной группой – отправимся в небольшое путешествие. По дороге мы будем встречать разных людей, они не будут знать, что за ними наблюдают, а мы будем подстраивать – как будто бы – что у них есть возможность вас убить. Конечно, большая часть из них на нашу уловку купится… Но когда мы найдем кого-то – мужчину, женщину, ребенка – кто откажется вас убивать при несомненных шансах на успех – вот тогда подвиг этого человека будет зафиксирован камерами, показан в прайм-тайм, и отец выплатит мне сумму, предусмотренную юридически заверенным договором. А вы получите вознаграждение, о сумме которого мы можем договориться прямо сейчас… Это большие деньги. В самом деле большие.

Я перевожу взгляд на Адвоката. Тот сидит, закинув ногу на ногу, и вертит в пальцах опустевшую рюмку.

– Проект осуществимый, – говорит он в ответ на мой взгляд. – Разумеется, последнее слово за вами, Судья. Если вам неинтересно это забавное приключение с весомым денежным призом в финале – вы можете и отказаться.

– Спасибо, – говорю я вежливо. – Мне хватает и приключений, и денег, и славы. Теперь, если позволите, я провожу вас до порога.

Адвокат, который немножко меня знает, сразу же поднимается. Георг поднимается следом; лицо у него удивленное, но не растерянное:

– Я так и думал, что с первого раза вы откажетесь, господин Судья. Может быть, мне не удалось все правильно рассказать… Можно, я перезвоню вам через несколько дней? Извините…

– Не стоит, – говорю я. – Спокойной ночи.

У порога Георг еще раз оборачивается:

– Извините… Но, может быть, вы не знаете, что такое прайм-тайм?

* * *

В лавке зеленщика я встречаю старушку из дома напротив. Она улыбается и кивает; ее корзинка уже полна.

– Вы плохо выглядите, Судья… Уж не перетруждаетесь ли вы на работе?

– Ну что вы, – говорю я. – Вовсе нет, я скорее ленив, чем ревностен… Позвольте, я помогу вам донести корзинку до дома. Нам ведь все равно по дороге.

Она с радостью соглашается, и мы идем, неторопливо и чинно, по тенистой улице, под сенью груженных ягодами черешневых веток. Прохожие, завидев меня, переходят на другую сторону.

– Прежде вы не были таким задумчивым, – с беспокойством говорит старушка. – Вот уже почти неделю из окон вашей квартиры не доносится ни звука… К добру ли это?

Она улыбается. Я вздыхаю.

Мне хочется спросить ее мнения: верит ли она, что на свете – по крайней мере, в обозримой его части – найдется человек, готовый отказаться от чудовищных денег только потому, что ему неприятно меня убивать? Я понимаю, что не могу ее об этом спрашивать: тогда она почувствует себя виноватой. Она, в отличие от моих вечных незваных гостей, совестлива. Если бы ей удалось убить меня – хоть бы и тогда в парке, при помощи яда – она долго переживала бы и даже, возможно, умерла от раскаяния…

– Я думаю о том, кто все-таки получит эти деньги, – говорю я вслух.

– Бог с вами, – пугается старушка.

По счастью, ее дом уже близко. Разговор не имеет продолжения; я отдаю ей корзинку (она совсем не тяжелая), и мы прощаемся.

* * *

Мне надо с кем-то посоветоваться. Некоторое время я хожу взад-вперед по комнате; потом звоню в дверь напротив.

Сосед обедает и приглашает меня разделить с ним трапезу. В его гостиной почти нет мебели, только овальный стол в центре, семейные фотографии в ореховых рамочках и – от пола до потолка – пестрые плакаты разных лет: с них коллективно улыбается любимая футбольная команда моего соседа.

Он вегетарианец. Я беру с блюда большое яблоко и, откусывая по маленькому кусочку, пересказываю разговор с Георгом. Сосед слушает внимательно.

– Исключительно смело, – говорит он наконец. – Спецпремия за оригинальность.

– Ты не понял, – говорю я. – Он не собирается меня убивать. Он в самом деле хочет доказать отцу, что мир гораздо лучше, чем тот о нем думает.

Сосед грызет шпинат. Вид у него озадаченный.

– В этом-то и штука, – говорю я. – Он романтик. Ну и в самом деле хочет поскорее жениться на этой своей Ладе. А для этого нужны деньги.

Сосед смеется:

– На твоем месте я держался бы от этой компании подальше…

Глаза его за персиковыми стеклами кажутся маленькими, гораздо меньше, чем на самом деле. Моя смерть на дне их задремала – но ненадолго.

* * *

Вернувшись утром с работы, я обнаруживаю, что в окне старушки из дома напротив сидит снайпер.

Сама старушка заперта в ванной. Ей плохо; я вызываю «Скорую».

К снайперу вызывать врачей поздно: он остывает поперек подоконника, и кровь его капает наружу, в старушкин палисадник. Мне противно и стыдно; пока врачи делают старушке укол, я успеваю кое-как прибрать в ее комнате: вынести мертвое тело, затереть красные пятна на подоконнике и на полу.

Старушка отказывается ехать в больницу. Врачи уезжают; я начинаю просить прощения, но старушка слабо машет рукой:

– Ах, оставьте, Судья. Это ведь уже в четвертый раз, я почти привыкла… Из моего окна отлично просматривается ваш кабинет – так стоит ли удивляться такому вниманию… Честно говоря, я уже давно подобрала маленький домик неподалеку отсюда, на окраине, – она улыбается. – Правда, чтобы выкупить его, нужны деньги, а я не уверена, что кто-то захочет купить у меня вот эту квартиру…

– Мне будет очень жаль, если вы переедете, – говорю я честно. – Но, если хотите, я куплю квартиру у вас.

– Я знаю вас уже много лет, – говорит она без улыбки. – И чем больше знаю, тем сильнее удивляюсь: за что на вас так ополчился ваш нынешний сосед? Что вы могли совершить такого, чтобы заслужить столь ужасную кару?

– Не так уж она ужасна, – говорю я.

Старушка качает головой:

– Она чудовищна. Еще никто не выигрывал битвы с большими деньгами. Во всяком случае в той части мира, которую мы имеем возможность обозревать…

Укол начинает действовать, и старушку клонит в сон. Я помогаю ей улечься и, когда она засыпает, беру в кладовке шланг и тщательно поливаю траву и цветы в палисаднике.

* * *

Георг звонит через две недели. Я сразу узнаю его голос в трубке.

– Господин Судья? Извините. Я не отрываю вас от важных дел?

Важных дел у меня нет никаких. Я лежу на диване и слушаю классическую музыку, глядя в пятнистый, как лунная поверхность, потолок.

– Господин Судья, может быть, вы нашли бы время встретиться со мной и с отцом? Он очень уважаемый в городе человек. Наверное, он найдет аргументы, которых не хватило мне…

– Молодой человек, – говорю я, поудобнее пристраивая трубку на подушке. – На чем основана ваша вера в то, что некто, которому не нужно вознаграждение за мою голову, действительно существует?

Слышно, как на том конце связи он сопит от радости. Вероятно, он ожидал, что я сразу положу трубку. Или грубо его обругаю – и тогда уже положу.

– Как же, господин Судья! Просто по теории вероятности… Знаете, когда в университете мы учили психологию, нам говорили… Такого человека просто не может не существовать!

– Давайте подумаем, – говорю я, легонько шевеля большими пальцами ног. – Что за силы могут помешать кому-то убить меня ради вознаграждения? Во-первых, страх. Но по условиям задачи страха быть не должно – испытуемый обязательно будет уверен, что покушение удастся…

– Да! – горячо подтверждает Георг. – Он будет совершенно уверен!

– Во-вторых, это может быть человек без воображения, – говорю я. – Такой, для которого назначенная за мою голову сумма – всего лишь пустой звук. Он не сможет представить себе, что это такое, и пощадит меня по неведению.

– Не может такого быть, – говорит Георг тише. – Вы меня извините, господин Судья, но в нашем мире воображение – во всяком случае, когда дело касается денег – развито у всех. Даже у маленьких детей.

– В-третьих… – продолжаю я, делая музыку тише. – Это может быть некто, который считает, что убивать нехорошо. Тем более человека, который не сделал ему ничего плохого…

– Извините, господин Судья, – говорит Георг совсем тихо. – В нашем городе все считают, что если кто-то назначает за чью-то голову такие деньги – значит, этот второй кто-то действительно в чем-то очень виноват. А умирают все; никто не бессмертен. Убийца, конечно, совершает злое дело, но…

– Тогда вы противоречите сам себе, Георг, – говорю я. – Получается, что нет такой силы, которая удержала бы любого из вас от выстрела (разумеется, если вы точно знаете, что попадете в цель). А значит, весь проект обречен на провал, а вы, Георг, обречены на потерю своей части в семейном деле.

Он молчит в трубку. Долго молчит; мне, впрочем, спешить некуда. Я снова делаю музыку громче.

– А вот моя Лада, – говорит он наконец, – считает, что в мире обязательно есть люди, которые откажутся. Когда я с ней, мне кажется, что она права. А когда я слушаю вас…

– А она сама? Отказалась бы от денег, пощадила бы мою голову?

Он снова молчит.

– Мы не можем пожениться, – говорит он наконец. – Отец не разрешает. Это так унизительно… Быть вместе, но нищими. Ей придется бросить университет и идти работать прачкой, или торговкой на рынке… А я, мужчина, должен буду на это смотреть?

– Стало быть, эти деньги нужны ей больше, чем представление о бескорыстном мире, – говорю я.

– Господин Судья, – говорит он после паузы. – Я ведь жертвую своей долей в семейном деле… Давайте хотя бы попытаемся, а? Не может быть, чтобы мы не нашли за тридцать дней какого-нибудь… дурачка. Не может быть, чтобы нам не повезло. Я очень прошу вас, соглашайтесь… А?

– Последний вопрос, – говорю я. – Как вы считаете, устраивать людям испытание без их ведома – красиво?

* * *

– Это микрофон-петличка, – говорит волосатый парень с татуировкой на запястье. – Вы приколете его, как булавку, на воротник, и на пульте будет слышно каждое слово: ваше и вашего собеседника.

– Хорошо, – говорю я.

– А вот это наушник, – парень вынимает из коробочки круглую пуговку размером с ноготь на мизинце. – Вы вложите его в ухо, и сможете слышать режиссера и оператора… Они будут сообщать вам о ходе действия. Могут попросить поменять положение – чтобы не перекрывать партнера. И, конечно, будут предупреждать об опасности…

Я улыбаюсь. Парень верно истолковывает мою улыбку и отводит глаза.

– А правда, что вы можете пулю на лету схватить? – спрашивает уже другим голосом.

– Правда, – я хмыкаю. – Только это неприятно. Она горячая.

– А как…

– Не знаю. У нас в роду по мужской линии все такие.

Теперь он хочет спросить, правда ли, что я, будучи судьей, осудил на смертную казнь десять невиновных. Или даже двадцать; я морщусь, и он не спрашивает. Не решается; возвращается к делу:

– Камер вы не будете видеть. Но оператор вам в наушник может сказать, где камеры. Самое интересно для съемок – это все-таки ваш партнер. Видеозапись – главный документ, подтверждающий, что он мог вас убить, но отказался. Поэтому будем снимать очень подробно…

Глаза его понемногу затуманиваются. Он думает о том, что сделал бы с деньгами за мою голову. Пытается не думать – но не может удержаться.

Я не осуждаю его.

* * *

Я ухожу в отпуск. У меня накопилась чертова прорва отпуска – за много лет. Мой напарник, Рут, недоволен:

– И что я буду без тебя делать? Автоматику пускать?

– Пускай, – говорю я.

Подсобка оклеена выцветшими плакатами с моей физиономией. Пол бетонный; Рут плюет на пол. Рут маленький, рыжий и злой, как блоха. На позапрошлой неделе от него ушла жена.

– Заодно научишься работать с автоматикой, – говорю я примирительно.

Рут открывает рот и сообщает мне, куда я должен засунуть эту такую и растакую автоматику.

Я не обижаюсь. Тем более, что у моего напарника личные проблемы.

* * *

День первый.

Выезжаем на рассвете. Съемочная группа, замаскированная под обычных туристов, едет на автобусе. Меня везут на замечательной бронированной машине; у нее бесшумный легкий ход, кондиционер и телевизор для пассажиров, но главное – в ней очень трудно устроить аварию таким образом, чтобы я пострадал, а водитель и Георг – нет.

Георг сияет. Он выступает координатором проекта; он очень тщательно все подготовил. Сейчас мы едем на Жемчужный курорт, где нежатся в лучах мягкого солнышка благополучные, богатые и счастливые люди. Георг говорит без остановки: обещает мне прекрасный отдых и незатейливо намекает на одиноких богатых вдов, которых на Жемчужном пруд пруди и среди которых, по его мнению, я могу выбрать претендентку для финального ток-шоу…

Он уже видит это самое шоу, будто воочию. Видит студию и зрителей в студии, вдову, раскрасневшуюся от смущения и увешанную бриллиантами. И как вдова сперва смотрит документальный фильм со своим участием (она отказалась меня убить, как именно, я еще не знаю, надо посмотреть сценарий), потом прижимает к глазам кружевной платочек и жеманно сообщает в микрофон, что ничего особенного в ее поступке нет. Во-первых, она не может убить и муху, во-вторых, я ей симпатичен, и наконец, ей вовсе не нужны деньги: муж оставил ей в наследство сеть ресторанов и нефтеперерабатывающий завод…

В конце концов Георг начинает меня раздражать, и я прошу его молча полюбоваться пейзажем. Он замолкает – чуть испуганно, как мне кажется.

К полудню прибываем на место; на въезде в городок нас десять раз проверяют. Как и следовало ожидать, меня отлично знают и здесь. У постового, проверяющего мои документы, прямо-таки глаза на лоб лезут; я понимаю, что весть разлетится по курорту в считанные часы. И Георг это тоже понимает. Он доволен.

Я вхожу в мой гостиничный номер, как в музей: здесь лепные потолки и светильники из цветного стекла, канделябры и сувенирное оружие на стенах – все, как мне мечталось. Я долго плещусь в ванной, огромной, как бассейн; я забываю о постовом, я совершенно счастлив, но все-таки не могу отделаться от мысли: а сколько все это великолепие сто́ит?

После обеда (я обедаю один, заказ привозит на тележке милая улыбчивая девчушка) приходят сценаристы. Их трое; выясняется, что способ первого моего умерщвления так до сих пор и не выбран. Первый сценарист настаивает на утоплении; второй считает, что ничего не может быть лучше, чем вовремя брошенный в ванну включенный фен. Третий самым выгодным способом полагает банальный яд. Сходятся только в одном: первой испытуемой должна быть женщина, с которой я прямо-таки обязан флиртовать.

Я охлаждаю их пыл. Никакого флирта, говорю я, в первоначальных условиях не было. Я согласен искупаться и, может быть, немножко покататься на водных лыжах; их дело, как мастеров конфликта, создать вокруг меня сюжетное напряжение.

Они пытаются спорить. Я выразительно гляжу на Георга, и Георг их уводит.

Я провожу упоительный вечер в одиночестве – на балконе, глядя на море, с бокалом хорошего вина под рукой; уже перед сном оказывается, что милая девчушка-горничная подкинула мне в постель скорпиона. Я так огорчаюсь, что даже не говорю ей наутро, что нашел его.

Пусть думает, что смертоносное насекомое таинственным образом само убежало.

* * *

День пятый.

Лидия – дочь миллионера. Она лежит на золотом песке и слушает мою историю.

Ей восемнадцать; разумеется, она падка на все блестящее. Обожает экзотику; она сама подошла ко мне на пляже. В ее глазах я – самая экзотичная экзотика из всех, что только можно себе представить.

– Почему вы избегаете общества? – спросила она тогда, в самую первую нашу встречу. – Почему вы не отдыхаете на таком милом пляже, а ходите на камни, где никого нет?

Я ответил ей совершенно честно: я опасаюсь, что при очередном на меня покушении под пули могут попасть совершенно невинные люди.

Ее зрачки расширились. С этого момента мы стали друзьями.

– Здесь надежная охрана, – говорит Лидия всякий раз, когда я напоминаю, как опасно находиться со мной рядом. – Никаких головорезов. Все совершенно спокойно.

Я мог бы рассказать ей о скорпионе в наволочке. Или о том, как ко мне в спальню влез через окно (двенадцатый этаж!) здоровенный парняга-лифтер. Или о том, что от кофе сегодня утром пришлось отказаться, потому что туда набросали всякой гадости…

Но я молчу. Иначе она вовсе от меня не отлипнет. Опасность зовет ее, как верховья реки – лосося на нересте; она лежит на золотом песке, и ее кожа кажется золотой. Ей восемнадцать.

– А сколько вам лет? – спрашивает она.

Я думаю, следует ли врать ей. Говорить правду не хочется, поэтому я отвечаю витиевато:

– Не так много, чтобы умереть. Не так мало, чтобы быть наивным.

Она смеется:

– Вам должно быть уже под шестьдесят, ведь тридцать лет назад вы уже были судьей… Вам неприятно рассказывать? Что, если я попрошу?

Я пожимаю плечами. Смотрю на свои руки; теплый песок течет между пальцами.

(Операторы долго искали, куда пристроить микрофон, когда я буду в плавках. По счастью, у меня на груди очень густая, все покрывающая растительность).

– Что, если я попрошу? – повторяет Лидия решительнее.

Я рассказываю ей про то, как я мою цистерны. Она удивляется, но желает слышать другое:

– Вы не хотите рассказать мне, что случилось с той женщиной?

Я спрашиваю, кого Лидия имеет в виду.

– Я знаю больше, чем вы думаете, – говорит она загадочно. – Та женщина, которая вроде бы убила своего мужа. И которую вы приговорили к повешению… Помните?

– Конечно, – говорю я. Лидия воодушевляется; ее щеки, и без того яркие, наливаются краской под слоем загара:

– Вы в самом деле верили, что она виновна? Или просто сводили с ней счеты?

– Какие счеты? – удивляюсь я.

– Она была богата, она была аристократка, она держалась высокомерно… Вы уже тогда знали, что она невиновна? Но думали, что правда так и не вскроется?

Я молчу.

– А если бы это была я, – говорит Лидия почти шепотом, – если бы я сидела на скамье подсудимых… Вы могли бы приговорить к повешенью – меня?

Она уже не лежит на песке – она сидит, уставившись на меня, и сердце ее бьется так часто, что с груди и плоского живота срываются прилипшие песчинки. Кто-то говорил мне, что женщины любят жестоких мужчин – пока эта жестокость направлена на кого-то другого. Может быть, это правда. Я не могу считать себе экспертом в области женской психологии.

* * *

Я перегрелся на солнце – с непривычки. Лежу в прохладном номере, поглядываю в телевизор – он работает без звука. На одном канале – неслышный боевик, на другом – клип модной певички, она лежит в огромном коробе с малиной и как рыба открывает перемазанный соком рот. На третьем – животные, их я смотрю дольше всего. На четвертом – новости спорта; я успеваю увидеть изумрудную поляну, вратаря в белой майке с приставшими травинками, исходящий страстями стадион, потасовку на трибунах… Нет, не потасовку – настоящую кровавую драку…

Переключаю канал опять на животных.

Деликатно постучавшись, является доктор.

Ему под сорок, он респектабелен. У него очень мягкие, очень белые руки, он пахнет дорогим одеколоном. Он меряет мне давление и озабоченно качает головой; он предлагает сделать мне укол, от которого я сразу почувствую себя лучше.

Я соглашаюсь.

Он принимается искать лекарство в своем сундучке; сундучок тоже респектабелен, но пахнет уже не одеколоном, а дезинфекцией. В просторном нутре его полно облаток и ампул с яркими этикетками; доктор чуть отворачивается, пряча лицо. Я вижу только ухо, маленькое аккуратное ухо, сперва пунцовое, как закат, и через несколько секунд мертвенно-бледное.

Он поворачивается ко мне. В его руке готовый шприц; он улыбается. Улыбка неестественная.

Я не меняю позы. Не напрягаю ни единой мышцы.

– Вы же врач, – говорю я, глядя ему в глаза. – Вы же при исполнении. Где же профессиональная этика?

Несколько секунд он еще улыбается, потом роняет шприц на ковер и давит его каблуком.

* * *

После ухода доктора (или после его бегства, что будет правильнее, потому что он покинул меня куда быстрее, чем это принято у приличных докторов) мне становится лучше, и я принимаю предложение Лидии посидеть в ресторанчике.

Море спокойное. Небо на западе кажется медным, на востоке – ртутным. На террасе нет никого, кроме нас; Лидия сидит напротив и смотрит на меня круглыми восхищенными глазами.

Я уже говорил, что ей восемнадцать лет?

От ее взгляда – а может быть, от старого красного вина – мне делается хорошо и спокойно. Я рассказываю ей, что люблю симфоническую музыку и совершенную тишину. И что мне нравятся медные подсвечники в виде башен, и что я хотел бы собрать коллекцию старинного оружия и развесить ее на стенах моего дома. И что жизнь моя безрадостна, потому что в мире нет никого, кто не желал бы моей смерти.

Она плачет, или мне мерещится?

Мы танцуем под саксофон, и вокруг никого нет. Только чайки, сидящие на перилах; я счастлив.

В ванной комнате ее номера – а она большая, больше моей – я вынимаю из уха наушник и снимаю с рубашки микрофон. Заворачиваю все это в полотенце и опускаю на дно бассейна.

* * *

День шестой.

Режиссер недоволен, зато Георг в восторге.

– Как в романе, – говорит он в двадцать шестой раз. – Она будет великолепна в ток-шоу, даю палец на отсечение.

Сценаристы робко напоминают, что сцены отказа от покушения еще не было. Я говорю, что девушка, вероятно, имеет свои взгляды на происходящее и что вряд ли ток-шоу входит в ее планы.

Георг ничего не слышит. Выходит на балкон и звонит невесте; я не слышу их разговора, только читаю по губам: «Ты была права! Ты золото! Считай, что эти деньги уже у нас в кармане!»

Я предлагаю съемочной группе оставить меня одного. Георг уходит последним; пляжная кепка с красным козырьком сидит у него на затылке, а рубаха-сеточка прилипла к мускулистой спине.

В мечтах он уже женился на любимой и живет с ней в новом доме.

* * *

Вечером, уже после заката, Лидия зовет меня покататься на водных лыжах. Без водителя и без инструктора; оказывается, она умеет водить все, даже вертолеты. Но на вертолете мы полетим с ней завтра. Так она обещает.

Инструктор просит Лидию не гонять в темноте, она смеется. Инструктор хмурится и просит включать хотя бы бортовые огни.

– Сегодня море светится, – говорит Лидия. – Мы будем купаться в звездах.

Катер несется так, что у меня ветром закладывает уши. Мы целуемся на бешеной скорости; смеркается. Когда я наконец встаю на лыжи, вокруг уже совсем почти темно.

Море в самом деле светится.

Я лечу сквозь полосы теплого и холодного воздуха, колени мои дрожат от напряжения, а из-под ног разлетаются электрические брызги. На какое-то время вовсе забываю, кто я такой и что со мной происходит; Георг, сосед, Адвокат, старушка из дома напротив, мой напарник Рут – никого из них больше нет в моей жизни, есть только ветер и маленькая дочь миллионера, которой нужен я и вовсе не нужны деньги…

Ветер доносит до меня шум мотора и смех Лидии. В какой-то момент мне кажется, что я в цистерне, что я слышу шорох жидкости, вырывающейся из красного шланга; этот звук отрезвляет меня. Катер мотается туда-сюда, и я выписываю «змейку» на своих не вполне покорных лыжах; когда катер резко берет влево – я вижу сноп голубых искр под винтом и фосфоресцирующую дорожку, вдруг повернувшую почти на девяносто градусов – интуиция велит мне выпустить фал.

Катер уносится дальше. Веревка волочится за ним, как поводок за сбежавшей собакой. Лыжи отскакивают и всплывают подошвами вверх; я плыву, под моими руками вспыхивают искры. Справа и сзади поблескивает ночными огнями бухта, и над водой стелются охвостья музыки, слишком громкой, той, что я не люблю.

Впереди – метрах в тридцати – негромкий шум прибоя. Искрящиеся волны охватывают темноту – будто солнечная корона вокруг черного, в затмении, диска. Я слышу, как неподалеку разворачивается катер, вижу, как зажигается прожектор, и как белый палец его тычет в небольшую скалу, выступающую из моря метра на два. И как прямо у подножия этой скалы плавают, покачиваясь на волнах, мои лыжи.

Мне не нужно ничего разыгрывать. Я не прячусь в тени скалы, не жду, пока охотница приблизится к месту аварии с топором и полиэтиленовым пакетом. Я просто машу рукой; к чести Лидии, она не бросает меня в море, а, поколебавшись, поднимает вместе с лыжами на борт.

* * *

Георг огорчен, но не деморализован. Напротив – он зол:

– Что ей нужно? Чего ей нужно от жизни, господин Судья? Зачем ей деньги?

– Это не просто деньги, – говорю я. – Это ее независимость. Ей хотелось бы спродюсировать фильм – но не просто фильм, а самый дорогой в истории. И сыграть в нем главную роль.

– Это она сама вам сказала?

Я пожимаю плечами:

– За столько лет я привык угадывать несказанное… Хотите совет, Георг? Вы, как букмекер, напрасно принимаете ставку на благополучие испытуемого. Денег не бывает слишком много. Пусть ваши сценаристы попробуют поставить на что-нибудь другое…

– На что? – недоуменно спрашивает мой молодой работодатель.

* * *

День десятый.

Мы прибываем в маленькую горную деревушку. Гостиницы здесь нет; съемочная группа становится лагерем на лугу за околицей – три палатки и трейлер. Меня поселяют в доме священника; в моем распоряжении крохотная мансарда и окошко, под которым вечно топчутся голуби.

Согласно легенде, я путешествую и отдыхаю. Мне предлагают проводников на выбор; я выбираю Луи, добродушного веснушчатого парня двух метров ростом. В первый же вечер развлекает меня тем, что поднимает на плечи подростков-жеребят – по двое.

Разговаривать с Луи – одно удовольствие. Любую мысль, пришедшую ему в голову, он тут же произносит вслух. Разумеется, он прекрасно знает, кто я, и много раз повторяет, что в его селе не то что убийства – мелкой кражи никогда не случалось.

– Можно мешок золотых забыть на дороге, – говорит Луи, размахивая соломенной шляпой перед моим лицом. – И ни один не пропадет, хоть через месяц сочтите. Люди у нас не то что в городе – у нас люди че-естные! Друг друга с младенчества знают, у кого красть, у соседа красть?! И в родстве многие… У брата своего красть, я вас спрашиваю? Нас отец драл, бывало, за то что яблоко с чужой яблони без спросу поднимешь… А вы говорите!

Я ничего не говорю. Я молчу и улыбаюсь; Луи ведет меня показывать горы – пока что издали.

Выходим за поселок. Под ногами трава выжжена, справа и слева в небе парят белые, будто акварельные вершины. Чуть дальше свешивается между двумя темными скалами светлый язык ледника. Где-то рядом поет цикада.

– Погоди, – говорю я Луи. – Давай помолчим.

И сажусь на траву.

Неподалеку в расщелине шумит вода. Покачиваются желтые стебли. Цвет неба непередаваем. Я ложусь и закидываю руки за голову; надо мной черным росчерком парит стервятник.

Я забываю о Лидии. По крайней мере, на час.

* * *

День двенадцатый.

Луи учит меня пользоваться горным снаряжением.

Георг в наушнике высокопарно рассуждает о патриархальной крестьянской нравственности. Я догадываюсь, что утром он говорил по телефону с невестой, она вселила в него веру в победу и научила новым словам.

Я расспрашиваю Луи о его семье; у него пятеро братьев и две сестры. Сестер пора выдавать замуж. Отец уже справлялся в соседнем поселке. Младшему брату восемь. Он ходит в школу, но учиться не хочет; Луи смешно изображает, как его младший брат уговаривает отца отдать его в пастухи.

Потом Луи замолкает, некоторое время собирается с решимостью и наконец просит меня показать что-нибудь такое. Я не сразу понимаю, что он имеет в виду, тогда он поясняет.

Я предлагаю ему прыгнуть мне на спину.

Он прыгает; я уклоняюсь, он валится на кучу соломы. Долго сидит, выпучив глаза, потрясенно спрашивает, как это.

Я показываю ему фокус с камушком. Он в восторге; я показываю ему фокус с прутиком. Он куплен, он мой до скончания веков.

Просит научить чему-нибудь. Я соглашаюсь (объясни я ему, что эта моя особенность передается не от учителя к ученику, а только по наследству вместе с определенным набором генов, он не поверил бы и решил, что я хочу от него отделаться). Целый час мы проводим, упражняясь; у парня неплохая реакция. Наконец, умаявшись, он валится на солому; я присаживаюсь рядом.

Пахнет свежо и пряно. Травы, сено, чуть-чуть навоз; за оградой ходят на длинных привязях разномастные козы.

– Можно спросить? – шепчет Луи, и глаза его заранее напуганы.

– Конечно, – приглашаю я.

Он раскрывает рот и закрывает его беззвучно, как рыба. Наконец решается:

– А вы знали, что тот парень невиновен?

– Какой парень? – спрашиваю я.

Он слегка отодвигается:

– Тот, что вы его приговорили «к стенке». За то что он зарубил топором своего хозяина-мясника. А это был вовсе не он. Это была жена мясника, с которой тот по-скотски обходился…

Я молчу.

– Наверное, вы не знали, – говорит Луи жалобно. – Наверное, это была просто судебная ошибка…

– Да, – говорю я после длинной паузы. – Это была судебная ошибка.

* * *

День четырнадцатый.

Мы ползаем по ближним к деревне скалам, у меня ободраны колени и локти, но в целом это занятие мне нравится. Георг торопит события: его ждет невеста, ему надоело жить в трейлере, ему хочется ток-шоу в прайм-тайм.

– Луи, ты знаешь, что такое прайм-тайм?

– Нет. А что?

Сценаристы в раздумье: с одной стороны, восхождение должно быть опасным и зрелищным. С другой, отходить далеко от базы нам с Луи нельзя: горы фонят, заслоняют сигнал, качественных съемок (или вообще хоть каких-нибудь) не получится.

Наконец, выбирают гору подходящую во всех отношениях. Георг требует, чтобы мы с Луи шли на восхождение прямо-таки завтра. Луи колеблется – уровень моей подготовки все еще вызывает у него сомнения; впрочем, он верит в себя как в инструктора, ему хочется поскорее произвести на меня впечатление, и в конце концов он соглашается.

Накануне вечером я завожу с ним очень важный для меня разговор.

– Луи, – говорю я, – ты знаешь, какая награда обещана за мою голову в полиэтиленовом пакете?

Он несмело улыбается. Называет сумму.

– Хорошо, – говорю я. – А как ты думаешь, что можно купить на эти деньги?

– Дом, – отвечает он, не моргнув глазом.

Я перевожу дыхание. Собственно, на этом можно заканчивать; если завтра Луи подтвердит слова Георга насчет патриархальной нравственности – наградой ему будет попадание «в телевизор». А я буду знать, что ради спасения моей жизни парень отказался от дома, который ему, как старшему сыну в большой семье, ого-го как нужен…

– Господин Судья, – раздраженно бормочет Георг в наушнике. – Ну зачем это было нужно? Зачем?

Я знаю, зачем. Если Луи окажется тем, кого Георг ищет – я хочу быть уверенным, что причиной его поступка не было недомыслие.

– Не дом, – отвечаю я, опустив веки. – Целую страну можно купить. Этих денег хватит, чтобы вся твоя семья жила в столице, в небоскребе, и раскатывала на длинных серебристых машинах – каждый на своей. А сестер твоих можно было бы выдать замуж за королевичей или кинозвезд. А братья могли бы выучиться на юристов, или на пилотов, или на генералов – кому как нравится… Ты все еще не хочешь меня убить?

Он молчит.

Георг в наушнике ругается словами, которых я прежде не слышал от него.

* * *

День пятнадцатый. Мы выступаем.

План прост: взобраться по склону категории «эр», то есть средней степени сложности. Я иду впереди. Луи за мной. Я слышу его дыхание. Мы связаны одной веревкой.

На голом склоне, среди острых камней и горячей земли, колышется по ветру обожженная солнцем метелочка травы. Над ней вьется блеклая бабочка.

Я ощущаю себя муравьем, карабкающимся вверх; белые вершины вокруг парят, не касаясь собственных подошв. Полуденный воздух дрожит. Я тщательно закрепляю страховку.

Пот заливает глаза; на середине склона я впервые думаю, а не стар ли я для подобных упражнений. И почему мне не сидится дома. Я мог бы отправиться к пруду, и там, на влажной траве, есть пирожки с яблоками, принесенные в корзинке. А крошки бросать лебедям.

Георг в наушнике бормочет что-то ободряющее. Мы с Луи устраиваемся передохнуть на узком «козырьке», где места хватает только на то, чтобы сидеть бок о бок спиной к скале; мы зрители в колоссальном зале. Белые купола, и глубокое небо, и облака, кое-где зацепившиеся за горные зубцы, и зеленая долина внизу, и белые ленточки водопадов, и желтые ленточки дорог – я сижу, хватая воздух ртом, и Георг в наушнике вопит от восторга, потому что камера, закрепленная на моей каске, позволяет все это видеть и ему тоже.

Такое – или похожее – впечатление на меня производила раньше только музыка. Я мысленно лечу; я думаю о смысле жизни. Мне хочется бросить затею, в которую я уже втравил патриархально-порядочного юношу, попросить извинения у Георга и вернуться домой. В конце концов, жить мне осталось немного, и следует подумать о том, чтобы провести остаток жизни максимально спокойным и свободным образом…

Луи командует подъем. Поднимаясь, я оступаюсь и скатываюсь с «козырька»; в наушнике на много голосов вопят режиссеры, сценаристы и Георг.

Теперь я болтаюсь надо всем этим великолепием, метрах в пяти под «козырьком», на страховочном тросе. Ремни впиваются в живот и в грудь. Я не вижу ничего, кроме неба, нескольких травинок и лица Луи, склонившегося надо мной с «козырька».

В первые секунды это совершенно нормальное лицо молодого инструктора, обеспокоенного судьбой товарища. Руки Луи сами собой производят все необходимые манипуляции; сейчас он будет меня поднимать.

– Укрупнение! Камера, наезд! – вопит в наушнике азартный Георг.

Я теряю Луи из виду. Пробую изменить положение, найти опору для ног; пока не удается. Луи снова склоняется надо мной; он бледен, несмотря на жару.

Я потихоньку подтягиваюсь на руках. Жду; Луи ничего не предпринимает. На лбу у него блестит новый обильный пот.

– Помоги мне, – прошу я. Не столько для Луи, сколько для микрофона.

Лицо Луи искажается, как от боли.

– Крупно! – кричит Георг.

Луи поднимает руку, и я вижу, что в руке у него топор.

– Стой! – ору я.

Он замахивается и рубит мою веревку, рубит, рубит…

* * *

– Это на вашей совести, Судья, – говорит Георг. Всего за несколько часов он осунулся и похудел.

Я пожимаю плечами. Моя совесть – прямо тяжеловоз какой-то, чего только на ней не лежит.

– Зачем вы наговорили ему про машины, небоскребы, королевичей? Он просто сошел с ума… Он, невинный чистый парень, рехнулся…

– Мы ведь пытаемся играть честно, – мягко напоминаю я. – И, если вы вспомните тот наш разговор – тот самый, после которого я согласился на ваше предложение…

Георг в раздражении машет рукой.

Режиссеры в унынии. Сценаристы в растерянности – кроме того единственного, который с самого начала не хотел ехать в предгорья. Георг звонит невесте и долго слушает ее голос в трубке, не говоря ни слова. Наверное, они и в самом деле любят друг друга, думаю я.

О самом Луи никто не вспоминает. Я не видел его с того самого момента, когда специальная спасательная бригада сняла нас обоих со скалы – меня с того крохотного живучего кустика, за который мне удалось уцепиться в падении, а Луи – с «козырька», где он рыдал и рвал на себе волосы. Я говорю Георгу, что Луи надо сказать правду, чтобы он меньше мучился. Георг смотрит на меня, как на идиота.

Лагерь за околицей споро сворачивается – дольше оставаться здесь нет смысла. Прошла уже половина отпущенного на проект срока, и всем понемногу становится ясно, что шансы на успех вовсе не были так велики.

Я иду разыскивать Луи, но нахожу только его младшего брата. Тот соглашается передать Луи записку; я пишу, что не в обиде на своего инструктора и что, мол, я сам во всем виноват. Думаю, это хоть немного его утешит.

День шестнадцатый. Мы покидаем предгорья.

* * *

Деревянная церковь пуста.

У входа я снимаю с лацкана микрофон и прячу его в карман. Совершенно не хочется превращать свою исповедь в шоу.

Внутри прохладно и сумрачно, как и должно быть. Горят свечи. Я слышу, как мои шаги отдаются под сводами.

Как и должно быть.

Договариваюсь насчет исповеди.

Вхожу в исповедальню. Опускаюсь на скамейку, склоняюсь к решетчатому окошку. Мои глаза, быстро привыкшие к темноте, видят, пожалуй, больше, нежели глаза обыкновенного прихожанина. Во всяком случае, даже сквозь окошко я хорошо различаю исповедника – он уже очень немолод, грузен, в руках у него чистый носовой платок.

Он приглашает меня к исповеди.

Я говорю, что не исповедовался уже много лет и что не знаю, с чего начать. Я говорю, что очень переживаю за успех одного предприятия, что мнение мое о людях – и себе среди людей – зависит от него одного. Что давным-давно я совершил ошибку, за которую расплачиваюсь до сих пор. Что за мою голову в полиэтиленовом пакете назначена немыслимая сумма…

– Погодите, – шепотом перебивает меня исповедник. – Вы… кто же вы? Вы Судья?

– Да, – говорю я.

Он некоторое время молчит. Потом просит меня продолжать.

Я говорю и говорю. Слова вытекают из меня, принося болезненное облегчение; он случает внимательно, время от времени вытирая лоб платком.

Руки его дрожат.

Когда я дохожу в своем рассказе до истории с Георгом, он наклоняется вперед, как будто затем, чтобы лучше слышать. Рука его скользит под сутану; он что-то достает из кармана брюк. Мой слух обостряется – оглушительно шуршит ткань; в темноте исповедальни я ясно вижу в его руках серебристый баллончик.

Парализующий газ?

В этих глухих местах даже священники вынуждены обороняться с оружием в руках – хотя бы от бродячих собак…

– Продолжайте, – просит он, сжимая в потных руках баллончик.

Я огорчен.

* * *

День двадцать восьмой. Мы сидим в офисе у Георга и пьем холодное пиво.

– Наснимали материала уже на три забойных программы, – осторожно говорит волосатый парень с татуировкой на запястье.

– У нас нет самого главного, – мрачно говорит Георг. – Я проигрываю пари.

– А может быть, устроить постановочные съемки? – спрашивает кто-то из режиссеров. – Пусть кто-нибудь сыграет отказ. Документальное кино с постановочными сценами. Почему нет?

Георг смотрит на него долго и пристально. Режиссер разводит руками:

– Ваше пари с отцом – ваше личное дело, но материала-то отснято на целый сериал! Потрачены деньги, время… Если правильно смонтировать все это, да присовокупить игровую сцену – мы со свистом продадим программу и неплохо заработаем!

Я жду, что ответит Георг. Он ничего не отвечает – берет телефонную трубку и уходит в соседнюю комнату. Парень с татуированным запястьем морщится, не скрывая своего мнения о Георговой невесте. Тем не менее, лично мне она нравится все больше и больше – хоть я никогда ее не видел.

Георг возвращается через семь минут. Щеки у него лихорадочно горят; он подходит к режиссерам и по очереди жмет им руки:

– Есть идея… Мы это сделаем, ребята. Есть идея… Мы это сделаем прямо сегодня. Здесь. Разворачивайте технику, через полчаса приедет Лада.

– Постановка? – спрашивает волосатый.