Читать книгу: «Сними меня»

Пролог. НЕ МОРГАЙ

Летом в «Ласточке» пахло не морем и не соснами, как обещали родителям в буклетах, а нагретым линолеумом, хлоркой из душевых и манной кашей, которую выносили из столовой огромными алюминиевыми баками.

Утром солнце било в высокие окна второго корпуса так ярко, что на побеленных стенах отсвечивали ровные квадраты света. В коридорах не умолкал детский гул — кто-то бегал после завтрака, кто-то спорил из-за мяча, где-то хлопали двери, пищал чей-то смех, тонкий и пронзительный. Но в комнате на втором этаже, куда по одному и парами заводили детей, было заметно тише.

Здесь тоже пытались сделать всё по-детски.

На подоконнике стояли бумажные вертушки, которые почти не двигались, несмотря на открытые окна. На стене висел плакат с улыбающимся солнцем и неровной надписью: «Смотри в будущее смело!» В углу лежал коврик с выцветшими геометрическими фигурами. Только штатив у стены, камера, зеркало в темной раме и двое мужчин в светлых халатах плохо вязались с этим уютом.

Детей в комнате было семеро.

Пятеро сидели на маленьких стульях в ряд. Позади — высокий мальчишка с таким выражением лица, будто его уже смертельно утомили все вокруг, и тихая девочка с мышиного цвета косой. Справа, на самом краю, сидел ещё один мальчик — в тёмной футболке, с худыми коленями, обтянутыми в неудобные штаны и внимательным, слишком собранным для его возраста взглядом.

Он сам выбрал этот стул.

Так, как ему казалось, было лучше видно остальных.

– Сейчас просто поиграем, – сказала воспитательница, поправляя камеру. – Это не больно, не страшно и совсем недолго. Кто молодец, того потом сфотографируют красиво. Как на документы. Или даже лучше.

Голос у нее был мягкий, ласковый. Она умела говорить успокаивающе.

Один из мужчин у окна что-то записал.

Второй стоял, опираясь ладонью о подоконник, и молча смотрел на детей поверх очков.

– Задача простая, – продолжила воспитательница. – Смотреть в объектив. Прямо сюда. Не на меня. Не друг на друга. Не в зеркало. В объектив. И не моргать.

Самый младший мальчик тут же нервно облизнул губы.

Девочка с тугой косичкой втянула голову в плечи и сильно сжала кулаки.

Высокомерный болван за спинами сидящих закатил глаза так выразительно, будто хотел всем показать, что это ерунда для детского сада.

Тихая девочка рядом с ним посмотрела в сторону.

А мальчик справа чуть подался вперёд.

Ему действительно было интересно.

Камера была настоящая. Не как воспитательницы, которые то сюсюкали, то срывались, то делали вид, будто замечают всё, хотя половину не видели. Камера не притворялась. Она просто смотрела. И если смотреть на неё в ответ достаточно долго, происходило что-то странное: сначала хотелось моргнуть, потом засмеяться, потом вдруг становилось щекотно в груди, как перед линейкой, когда все стоят, а ты знаешь про себя что-то такое, чего другие пока не поняли.

– Спинки ровно, – сказал фотограф. – Взгляд в камеру. Легкая улыбка приветствуется. Мы никому ничего не доказываем. Мы просто делаем красивое фото.

– Повторите, – негромко сказал мужчина у окна.

Он не обернулся.

– Мы никому ничего не доказываем, – послушно повторил фотограф. – Мы просто нравимся.

Мужчина записал это в блокнот.

Мальчик на крайнем стуле заметил и прищурился едва-едва, почти незаметно.

Вот это было самым любопытным.

Не сама камера.

Не игра.

Не даже зеркало.

А то, как взрослые следили за каждым словом, как будто здесь происходило что-то важнее тихого часа и кружка по выжиганию.

– Начали, – сказала фоспитательница.

Щелкнул затвор.

– Считаем до пяти. Про себя. Кто моргнет — начнёт заново.

Девочка с косичкой моргнула почти сразу.

Самый младший заулыбался так широко, что всё лицо смялось гармошкой.

Высокий мальчишка не выдержал на третьей секунде и фыркнул.

Тихая девочка вообще смотрела чуть левее камеры, будто не решалась встретиться с ней взглядом.

А мальчик справа сидел неспокойно. Он не мог просто смотреть в камеру. Это скучно.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Не потому что был самым послушным.

А потому что понял: интереснее не просто выдерживать. Интереснее смотреть, как ломаются другие. Как кто-то первым отводит глаза. Как воспитательница чуть мягче улыбается именно тебе. Как мужчина с блокнотом перестаёт писать и поднимает голову.

Вот это и было самое приятное.

– Очень хорошо, – сказал фотограф.

Сказал вроде бы всем, но смотрел на него.

Он заметил.

И тут же, почти не меняя лица, перевёл взгляд на девочку с косичкой.

Та смутилась и опустила глаза.

Потом — на высокого мальчишку. Тот нахмурился.

Потом — на тихую девочку. Она покраснела и так быстро отвернулась, будто в ней что-то щелкнуло.

Мальчик снова посмотрел в объектив.

И чуть заметно улыбнулся.

Один из мужчин быстро записал что-то в блокнот.

– Ещё раз, – сказал второй.

– Конечно. Теперь расслабьтесь, – отозвался фотограф. – Смотрим в объектив и держим улыбку. Легкую. Вспомните что-то хорошее.

Самый младший опять не понял и оскалился.

Девочка с косичкой дернула плечом.

Высокий мальчишка презрительно хмыкнул.

Тихая девочка, кажется, едва не заплакала.

А мальчик справа подумал, что это вообще-то легко.

Надо только представить, что ты уже знаешь про человека перед собой что-то хорошее. Тогда он смотрит внимательнее. Проверено.

Он выдержал снова.

И еще раз.

И еще.

После четвёртого круга воспитательница подошла к нему и присела на корточки.

– Не устал?

Он покачал головой.

– Молодец. Ты очень хорошо справился.

Слова были взрослые, непонятные до конца, но интонация ему понравилась. Так хвалят не просто за послушание. Так хвалят за что-то особенное.

– А можно посмотреть, что получилось? Как они смотрят? – спросил он.

Воспитательница на мгновение замерла.

Мужчина у окна поднял голову.

– Кто — они? – мягко спросила она.

Мальчик пожал плечами.

– Остальные.

Тот, что писал, быстро перевернул страницу.

Второй подошёл ближе. От него пахло табаком и мятной конфетой.

– Зачем тебе? – спросил он.

Мальчик подумал и честно ответил:

– Интересно.

В комнате стало очень тихо. Из открытой форточки тянуло жаром, запахом пыли и далёким визгом ребят с площадки. Где-то во дворе ударили по волейбольному мячу, и от этого обычного лагерного звука тишина внутри показалась еще плотнее.

Воспитательница улыбнулась чуть мягче прежнего.

– Мы потом это обсудим, – сказала она. – А сейчас сделаем красивый кадр. Последний. Все сели ровно. Подбородки выше. Спинки прямо.

Она быстро посадила детей.

Пятерых — на стульчики.

Высокомерного мальчишку и тихую девочку снова оставила позади, как второй план.

Мальчик в тёмной футболке снова оказался справа, на самом краю.

Он сам чуть сдвинул стул.

Так было лучше видно всех.

– Не моргать, – сказала воспитательница.

– Не двигаться, – добавил мужчина с блокнотом.

– Смотреть прямо.

Щелкнул затвор.

В последний миг мальчик справа улыбнулся на долю секунды раньше, чем его попросили.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы испортить ровный «правильный» кадр.

Фотограф опустил камеру.

– Рано, – сказал он спокойно. – Еще раз.

Он кивнул, а внутри уже шевельнулось новое, острое чувство.

Ему понравилось, что из-за него всё пришлось повторить.

Еще сильнее понравилось, что взрослые это заметили.

Второй кадр.

Третий.

На четвёртом он уже сидел неподвижно, очень прямо, и смотрел в объектив так, будто камера принадлежала ему.

Мужчина с блокнотом негромко произнес:

– Зафиксируйте. Реакция на внимание выраженная. Не идёт в смущение. Идёт в усиление.

– Да, – ответил второй. – И быстро считывает эмоциональный отклик группы.

Фотограф выпрямился.

Теперь он смотрела на мальчика иначе — точно, оценочно.

– Перспективный, – сказал он.

Он не понял слов. Но понял главное: сейчас все смотрели только на него.

И это было приятно.

После съемки детей не отпустили сразу. Их оставили сидеть тихо, пока взрослые переговаривались у окна. Самый младший уже тёр глаза. Девочка с косичкой теребила край своей скучной юбки. Высокий мальчишка раздраженно постукивал пяткой по ножке стула. Тихая девочка замерла так неподвижно, будто надеялась стать незаметной.

А мальчик справа всё ещё смотрел на камеру.

Теперь, когда его уже никто не просил.

Прямо.

Спокойно.

С интересом, в котором для ребёнка было слишком мало робости.

Один из мужчин вдруг обернулся и поймал этот взгляд.

На мгновение взрослому человеку стало не по себе.

Потому что мальчик смотрел не снизу вверх и не с детской доверчивостью.

Он смотрел так, будто уже понял одну важную вещь раньше них всех: если на тебя смотрят достаточно долго, рано или поздно можно начать управлять тем, что видят другие.

ГЛАВА 1. ОБЪЕКТ

В студии пахло кофе, пылью от фонов и горячим пластиком приборов, которые слишком долго не выключали из розетки. На длинном столе у стены лежали распечатки с прошлого проекта, карта памяти в прозрачном боксе, чья-то резинка для волос, катушка серебристого скотча и недоеденный круассан, уже успевший и сохнуть так, что им вполне можно забить гвоздь.

Денис сидел посреди этого хаоса будто порядок именно так и выглядел, если за него отвечал талантливый человек.

Он листал снимки на мониторе, одной рукой придерживая кружку, другой быстро щёлкая мышью. На экране мелькали лица, ткань, блеск кожи, дорогая небрежность рекламной съёмки, которую вчера клиент назвал «живой», а потом попросил «чуть меньше жизни и чуть больше продаваемости».

– Нет, вот этот оставляем, – сказал Денис, не оборачиваясь. – Здесь она хотя бы похожа на женщину, а не на приложение с месячной подпиской.

– Клиенту как раз приложение и нужно, – отозвался Кирилл от световой стойки.

Он сидел на полу, скрестив ноги, и проверял крепления на приборах. Он уже столько всего с Денисом прошёл, что в этой жизни его уже ничем не удивить. Высокий, светловолосый, в чёрной футболке, испачканной чем-то меловым, Кирилл выглядел как модельнь даже в тот момент, когда ковырялся в кабелях.

– Клиенту много чего нужно, – лениво сказал Денис. – Но вкус за него, к сожалению, всё ещё приходится иметь мне.

– Самое страшное, – буркнула Мира, – что ты правда так думаешь.

Она стояла у открытого кофра с техникой и проверяла аккумуляторы. Волосы были собраны кое-как, карандаш зажат за ухом, футболка с надписью «сохраняйте спокойствие, оно вам не поможет» помята. Двигалась она быстро, без лишнего шума, как профессионал своего дела. И она из тех людей, которая свято верит, что за всеми после равно придется перепроверять ей.

– Мир, – сказал Денис ласково, – я не думаю. Я знаю. Это разные уровни развития личности.

– Да-да. На первом люди учатся ходить, на втором говорить, на третьем ты.

Кирилл фыркнул, не поднимая головы.

Денис наконец обернулся, отпил кофе и с удовольствием оглядел обоих.

– За что я вас люблю, так это за преданность.

– Это не преданность, – сказала Мира. – Это ипотека. И нехватка достойных вакансий.

– Вот, – кивнул Денис. – Искренность. Сразу видно, здоровая команда.

Он поставил кружку на край стола, опасно близко к распечаткам, и щёлкнул на следующую папку. На экране открылись не вчерашние студийные лица, а снимки старого здания.

Кирилл поднял голову первым.

– А это уже наш труп недели?

– Не труп, а объект, – поправил Денис. – Не обижай архитектуру.

На экране были фасад, лестница с облупившейся краской, длинный коридор с узкими окнами, актовый зал с выбитой частью остекления и заросший двор, в котором когда-то, очевидно, пытались устроить что-то жизнерадостное. Снимки были неровные, сделанные наспех, скорее технические, чем красивые. Но даже через них место цепляло.

В нём было что-то притягательное для камеры.

– Старый санаторий, – сказал Денис. – «Ласточка». Формально объект под реновацию, фактически – мечта человека, у которого есть глаза.

– И проблемы с самосохранением, – вставила Мира.

Денис проигнорировал.

– Смотрите на лестницу. На окна. На глубину коридоров. Там можно собрать такой свет, что клиент сам себя не узнает и заплатит ещё сверху.

– Ты даже еще не ездил туда, – сказала Мира, защелкивать крышку одного из кейсов. – Обычно ты полдня выносишь всем мозг из-за стен не того оттенка. А тут тебе скинули несколько файлов, и ты уже готов жениться.

– Не на объекте. На потенциале.

– Это ещё хуже.

Кирилл встал, проверил один из отражателей и подошёл ближе к монитору.

– Жутковатое место, – сказал он. – Но тебе виднее.

– Спасибо, я тоже так думаю.

– Нет, я не хвалю. Я думаю, что ты слегка не в себе.

Денис усмехнулся и увеличил один из снимков. На экране открылось окно второго этажа. Половина рамы была перекошена, стекло мутное, с белёсыми разводами. В глубине стоял кто-то мелкий.

То ли стоял.

То ли просто кто-то неудачно поймал тень, силуэт и блик.

Снимок был плохой, зернистый, явно увеличенный сильнее нормы. Но фигура в окне всё равно читалась слишком отчётливо: тёмный силуэт, светлое пятно лица и взгляд, направленный точно в объектив.

Денис машинально задержал дыхание.

На секунду в студии затихли звуки. Даже кофемашина у мойки перестала подвывать, как старая собака.

– О, ну прелесть, – сказала Мира. – Только не говори, что это добавляет шарма.

– Это добавляет идиотов, которые лазят по заброшкам, – отозвался Кирилл. – Или сторожа с хобби сталкера.

Денис приблизил кадр ещё сильнее, потом откинулся назад.

– Скорее подросток из местных. Или артефакт. Сжатие, грязное стекло, игра света.

– Ты сейчас сам себя уговариваешь? – спросила Мира.

– Я сейчас объясняю вам, что мир скучнее, чем вам хочется.

– Да? – Она подняла бровь. – Тогда почему ты смотришь на этот файл так, будто оно сейчас выйдет из монитора?

Он перевёл взгляд на неё и усмехнулся.

– Потому что, Мирочка, я профессионал. Я умею смотреть на неприятное и видеть в нём деньги.

– Иногда мне кажется, что тебе нужно не портфолио, а наблюдение.

– Мира, ты оплатила психолога?

Она, не сбавляя темпа, закинула в сумку синхронизатор и бросила на него усталый взгляд.

– Господи, да. И даже не сбежала из приёмной в последний момент, можешь мной гордиться.

– Не беспокойся, мы в светлое время живём, – сказал Денис. – Я и сам иногда заглядываю к мозгоправу.

Кирилл уронил на стол шестигранник и хмыкнул.

– Вот это сейчас было неожиданно.

– Что именно? – Денис пожал плечами. – То, что я, оказывается, психически не в себе? Не льсти. У творческих людей это просто техосмотр.

– Ага, – сказала Мира. – Особенно если учесть, что ты считаешь терапией флирт, работу и разрушение чужих нервных систем.

– Неправда. Иногда я ещё сплю.

– По праздникам? – уточнил Кирилл.

Денис театрально вздохнул и снова посмотрел на экран.

Снимок с подростком в окне не нравился ему именно тем, что цеплял. Не пугал по-настоящему, нет. Пугать было бы слишком громким словом. Но в этом изображении было неприятное ощущение чужого присутствия — как будто кто-то оказался в кадре не случайно, а потому что давно ждал, когда на него наведут объектив.

Денис не любил такие мысли. Они были из тех, что портят его чётко выстроенную систему.

Поэтому он щёлкнул дальше.

Фасад.

Внутренний холл.

Лестничный пролёт.

Длинный коридор, в котором свет ложился так, что любой человек на его фоне сразу становился историей, а не моделью.

Вот это уже было по делу.

– Съёмка не должна выглядеть как очередная прилизанная «история обновления пространства», – сказал он, подцепляя пальцем одну из распечаток. – Если клиент лезет в такой объект, надо брать не чистенькой картинкой, а нервом. Не реклама ремонта. Реклама желания туда зайти.

– Уточни, – сухо сказала Мира. – Ты сейчас про концепцию или про собственные наклонности?

– Про то, что место само просит чуть большей смелости.

– Место ничего не просит, – сказала она. – Ты просто увидел облупленную стену и уже решил, что это знак свыше.

– Стена, между прочим, отличная.

– Денис.

– Что?

– Ты даже смету нормально не проверил.

– Проверю в машине.

– Ты не уточнил, как там с электричеством.

– Возьмём своё.

– Ты не запросил нормальный план помещений.

– Найдёмся на местности.

– Ты…

– Мира, – перебил он мягко, – когда я начинаю делать всё правильно и заранее, получается безопасно. А когда я чувствую, что надо ехать сразу, получается шедевр.

Она захлопнула кофр чуть сильнее, чем требовалось.

– Вот именно это меня и напрягает.

Кирилл молча перевёл взгляд с неё на Дениса и очень разумно решил не лезть под колёса.

Денис шагнул ближе к монитору, опёрся ладонями о стол и открыл ещё несколько снимков. На одном была старая сцена в актовом зале. На другом — длинный коридор с дверями, уходящими в серо-зелёную глубину. На третьем — лестница, на перилах которой облезшая краска легла такими слоями, будто кто-то специально состаривал объект под его вкус.

Съёмка там действительно могла выстрелить.

Не просто хорошо выйти.

А стать тем самым материалом, после которого на тебя уже смотрят по-другому.

Он сразу это почувствовал. Без разведки. Без длинных сомнений. Сходу.

И именно поэтому у Миры был такой недовольный вид.

Она знала его достаточно давно, чтобы понять: когда Денис загорается слишком быстро, он почти всегда заходит дальше, чем собирался.

– Кто в кадре? – спросил Кирилл, возвращая разговор в рабочее русло.

– Главную модель ещё добираем, – сказал Денис. – Мужской план у нас ты. Свет тоже на тебе, так что сразу сочувствую.

– Я красивый, но не бесплатный.

– Ты красивый, но мой.

– Вот за такие формулировки тебя когда-нибудь ударят.

– И будут неправы.

Мира закатила глаза и достала планшет.

– По таймингу. Выезд через полтора часа. На месте два окна света, если погода не передумает. Если передумает, придётся мудрить. Генератор берём. Базовый свет берём. Малую дым-машину я бы не тащила, но знаю, что ты всё равно захочешь.

– Захочу.

– Конечно.

– И ещё возьми длинный объектив.

– Уже взяла.

– И старую вспышку.

– Уже.

– И…

– Денис, – сказала Мира без злости, но с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших заранее знать чужую неорганизованность, – я работаю с тобой не первый день. Если ты сейчас ещё раз героически вспомнишь вещь, которую я упаковала двадцать минут назад, я начну брать моральную компенсацию.

– Вот поэтому ты незаменима.

– Нет. Поэтому ты избалован.

Он снова перевёл взгляд на экран.

Подросток в окне попался ему ещё раз — в другом файле, мельком, сбоку, почти незаметно. То ли тот же ракурс, то ли соседний. На этот раз фигура была смазаннее, и лицо совсем не читалось. Но неприятное ощущение осталось.

Денис щёлкнул дальше быстрее, чем хотел бы.

– Ты боишься? – вдруг спросил Кирилл.

– Я? – Денис даже усмехнулся. – Нет. Просто не люблю мусор в референсах.

– Врёшь.

– Конечно. Но другие бы меня не спалили.

Мира подняла на него взгляд.

– Так и скажи, что тебя зацепило.

– Меня зацепило, что место слишком хорошее.

– Нормальные люди после такой фразы обычно разворачиваются.

– Поэтому нормальные люди не снимают так, как я.

– Ага, – отозвалась она. – И живут, вероятно, дольше.

Он взял со стола распечатку фасада и, сам не замечая, провёл большим пальцем по краю бумаги.

На снимке «Ласточка» стояла с распахнутым тёмным входом, с обвалившейся штукатуркой, с пустыми окнами и заросшей дорожкой перед корпусом. Ничего мистического. Ничего особенного. Таких зданий по стране было полно.

Но это — цепляло.

Словно кто-то собирал его под него.

Денис усмехнулся своим же мыслям, бросил лист обратно на стол и сказал уже совсем легко:

– Да ладно вам. Место будто специально ждало камеру.

Кирилл тихо присвистнул.

– Ну всё. Началось.

– Что началось?

– Ты влюбился в руины.

– Неправда. Я человек серьёзный. У нас всё по взаимной выгоде.

– С заброшенным санаторием? – спросила Мира. – Какая зрелая связь.

Денис подхватил кружку с остывшим кофе, сделал глоток и поморщился.

– Собирайтесь, язвы. Если объект и правда такой, как на фото, к вечеру у нас будет материал, за который клиент либо доплатит, либо проклянёт меня. А это, как известно, два самых честных признака хорошей работы.

– Я всё ещё за вариант «не ехать», – сказала Мира.

– Он отклонён.

– Я всё ещё считаю, что ты слишком быстро согласился.

– А я всё ещё считаю, что иногда первое чувство умнее длинного анализа.

– Особенно когда первое чувство у тебя всегда звучит как «о, давайте влезем туда, где потом всем будет плохо».

– Не всем, – сказал Денис. – Только тем, у кого нет воображения.

Он выключил монитор, и студия на секунду отразилась в тёмном стекле: Мира с кейсом в руке, Кирилл у стойки, сам Денис — с растрепанными русыми волосами, упрямым прищуром и решимость во взгляде.

Почти сразу экран погас.

– Поехали, – сказал он.

И первым направился к выходу, словно действительно знал, что именно ждёт их в «Ласточке».

ГЛАВА 2. ВЫБОР

Кастинг Денис терпеть не мог примерно так же сильно, как любил удачную съёмку.

Слишком много неискренности, слишком много старательности, слишком много лиц, которые входили в студию с выражением: ну пожалуйста, выбери меня, я могу быть любой. Он всегда видел этот момент раньше, чем человек успевал открыть рот. В том, как девушка поправляла волосы перед дверью. В том, как парень выпрямлял плечи, хотя ему было неудобно. В паузе перед улыбкой.

Люди редко понимали, что выдают себя ещё до первого кадра.

В студии было людно, шумно и пахло пудрой, кофе навынос и нагретыми приборами. У дальней стены уже расставили свет, Кирилл возился с флагами и стойками, Мира сидела за столом с планшетом и отмечала по списку пришедших с видом человека, которому весь этот цирк в тягость.

– Следующая, – сказала она, не повышая голоса, и очередная девушка шагнула к фону.

Денис смотрел на неё поверх камеры и почти сразу понял: нет.

Не потому что плоха.

Как раз наоборот – красивая, собранная, с очень правильным лицом и дисциплинированной пластикой. Но правильность не цепляла. Он мысленно распределил её в колонку «хорошо работает, ничего не ломает, ничего не даёт» и сделал несколько снимков больше для порядка, чем из интереса.

– Подбородок чуть ниже.

Щелчок.

– Плечо расслабь.

Щелчок.

– Посмотри не на меня, а будто мимо.

Щелчок.

Она послушно всё делала.

Аж бесит.

– Спасибо, – сказал Денис.

Это всегда слышалось как приговор, даже когда он улыбался.

Девушка кивнула, натянуто поблагодарила и ушла к столу, где Мира уже звала следующего.

Денис отступил на шаг, опустил камеру и потер шею.

– Если ты сейчас скажешь, что «все красивые, но без истории», я брошу в тебя планшетом, – предупредила Мира.

– Не все красивые, – отозвался он. – И не все без истории. Некоторые просто со слабой нервной системой.

Кирилл хмыкнул, не отвлекаясь от света.

– Тебе не модели нужны, а погодные явления.

– Идеально было бы, да.

– Тогда снимай грозу. Она хотя бы не обижается.

Денис усмехнулся и взял со стола бутылку воды.

На самом деле он уже начал раздражаться. Не всерьёз, не настолько, чтобы это было заметно кому-то, кроме Миры и Кирилла, но достаточно. Ему нужен был не просто человек в кадр. Ему нужен был тот, на ком пространство «Ласточки» не умрёт в красивой пустоте.

Лицо, которое не потеряется на фоне места.

Человек, который не станет спорить с камерой из страха, но и не ляжет под неё мягкой тряпкой.

После того, как он воочию увидел место и облазил там каждый разрешенный угол, даже несмотря на мандраж после знакомства со скандальным Высоцкий, он точно знал что ему нужно.

Отклик.

Он всегда думал об этом именно так, хотя никогда не произносил слово вслух.

– Следующая, – сказала Мира.

Дверь в студию открылась чуть резче, чем обычно.

Денис поднял голову без интереса.

И замер.

Яна стояла в проходе так, будто ни на секунду не сомневалась, что имеет право здесь появиться. Свет из коридора остался у неё за спиной, очертил фигуру, скользнул по светлым прядям у виска. На ней были простые джинсы, тёмный топ, кожаная куртка, которую она ещё не успела снять. Ничего особенного. Ничего нарочито эффектного.

Она всё равно выбивалась из общего ряда сильнее всех, кто был до неё.

Не красотой даже.

Собранностью.

Спокойной, жёсткой собранностью человека, который уже давно научился держать лицо не для кадра, а для жизни.

У Дениса в груди что-то коротко и очень неприятно ударилось о рёбра.

Яна тоже его увидела.

И никак этого не показала.

Только медленно сняла очки с головы, сунула их в сумку и сказала Мире:

– Я по записи. Если ещё актуально.

Голос был ровный. Без лёгкости, которую люди иногда включают рядом с бывшими.

От этого стало только хуже.

Мира подняла взгляд с планшета, чтобы быстро взглянуть на Дениса, и выражение у неё стало по-человечески сочувствующим.

– Актуально, – сказала она. – Проходи.

Кирилл посмотрел от софтбокса на Яну, потом на Дениса и едва заметно присвистнул.

– О, вот теперь у нас началась программа.

– Работай, – лениво бросил Денис, хотя ленивым он сейчас не был даже близко.

Яна подошла к фону.

На секунду между ними повисла неловкость, которая бывает только у людей с общим прошлым. Для остальных это просто пауза. Для двоих – целый разговор, полный старых интонаций, обид, телесной памяти и слов, которые никто не произнес.

Денис первым нарушил молчание.

– Не знал, что ты снова ходишь на кастинги.

– А я не знала, что ты всё ещё выбираешь людей так, будто оказываешь им гуманитарную помощь.

– Хорошо выглядишь.

– А ты всё ещё начинаешь с этого.

Он чуть улыбнулся.

Та же Яна. Только не совсем.

Раньше её можно было вывести на эмоцию быстрее – взглядом, полушуткой, интонацией, прикосновением за локоть между делом. Сейчас она стояла перед ним иначе. Не зажатая. Не обороняющаяся. Просто не готовая под него подстраиваться.

Это раздражало.

И, что было хуже, цепляло.

– Куртку снимешь? – спросил он уже рабочим тоном.

– Если ты переживёшь это зрелище.

– Я многое пережил. Справлюсь.

Она сняла куртку и положила на стул у стены.

Денис поднял камеру.

Через объектив Яна всегда выглядела иначе. Не красивее. Эффектнее. Он когда-то любил это больше, чем следовало: то, как её лицо собиралось в кадре, как свет цеплял скулу, как даже тишина на ней читалась почти физически.

Сейчас все это стало только опаснее.

– Встань чуть левее, – сказал он.

Яна сдвинулась.

– Подбородок выше.

Она подняла.

– Смотри на меня.

– Неоднозначная задача.

– Для тебя – нет.

Он щёлкнул первый кадр.

Потом второй.

Потом чуть опустил камеру.

– Где ты была всё это время?

– Началось...

– Это вопрос.

– Нет, – спокойно сказала Яна. – Это твоя старая привычка делать вид, что разговор личный только потому, что тебе так удобно.

– А ты всё ещё умеешь отвечать так, чтобы звучало как пощёчина.

– Если тебе больно, возможно, так и есть.

Кирилл тактично отвернулся к свету. Мира с каменным лицом вбивала что-то в планшет, всем своим видом показывая, что её здесь вообще нет и она не слышит ни слова.

Денис снова поднял камеру.

– Повернись вполоборота.

Яна повернулась.

– Глаза в правый угол.

Щелчок.

– Ниже плечо.

Щелчок.

– Ты всё ещё злишься, – сказал он тихо.

– А ты всё ещё уверен, что всё в мире крутится вокруг того, злюсь я на тебя или нет.

– Разве нет?

Она усмехнулась.

Вот это уже было знакомо. Это короткое движение губ он помнил слишком хорошо.

– Боже, Денис, – сказала она. – Ты правда не меняешься. Всё ещё думаешь, что можешь зайти в любую закрытую дверь?

– Обычно получается.

– Только если люди внутри сами забыли закрыться.

Он сделал ещё несколько кадров.

Даже злость шла ей. Особенно злость.

Не лобовная, не истеричная, а холодная, собранная, с чуть дрогнувшим подбородком и глазами, которые не просили быть увиденными – они проверяли, выдержишь ли ты смотреть в ответ.

Вот оно.

Вот то, чего не было у остальных.

Отклик не как послушание.

Отклик как сопротивление.

Денис поймал себя на том, что уже не просто тестирует модель, а вспоминает. Как она раньше отворачивалась после ссоры, но не уходила. Как смотрела в зеркало, когда сердилась на себя. Как однажды сказала ему: «Ты умеешь видеть женщину ровно до того момента, пока она не просит увидеть человека».

Тогда он отмахнулся.

Теперь почему-то вспомнилось дословно.

– Стоп, – сказал он.

Опустил камеру, подошёл к монитору, куда уходили тестовые кадры, и щёлкнул галерею.

На первом снимке Яна стояла чётко, холодно, собранно.

На втором – взгляд уже был острее.

На третьем…

Он нахмурился.

– Что? – спросила Мира.

– Подойди.

Она подошла, Кирилл тоже.

На экране был кадр, сделанный секунду назад. Яна в пол-оборота, лицо в фокусе, свет лёг идеально. Но в узком зеркале у стены, которое случайно попало в композицию, отражение выглядело неправильно.

Не страшно.

Не как дёшевый фильм ужасов.

Просто неправильно.

Яна в отражении смотрела не туда, куда стояла телом. И угол её головы был чуть иным, будто зеркальная версия не повторяла её движение, а жила своей задержанной долей секунды.

– Плохой угол, – сразу сказал Кирилл. – Искажение.

– Или она шевельнулась, – добавила Мира.

– Я не шевелилась, – отозвалась Яна.

Денис увеличил снимок.

Да, можно было списать на момент движения.

Можно.

Но ему на секунду снова стало неприятно – так же, как от силуэта в окне на фото «Ласточки».

Яна подошла ближе.

Их плечи соприкоснулись, и этого короткого, случайного расстояния хватило, чтобы у него по спине прошла знакомая волна.

– Удали, если бесит, – сказала она.

– С чего ты решила, что бесит?

– У тебя лицо такое, будто мир внезапно перестал подчиняться.

– Мир мне вообще ничего не обещал.

– Зато ты ему – постоянно.

Денис не ответил.

Он ещё раз посмотрел на экран.

Потом повернулся к ней.

– Я беру тебя.

Мира вскинула голову.

– Денис.

– Что?

– Мы вообще-то ещё не досмотрели остальных.

– Досмотрим. Но я беру её.

Яна даже не моргнула.

– Так быстро? – спросила Яна э. – А где торжественная часть? Где легенда о том, что ты выбираешь только энергетику, нерв и правду?

– Не издевайся. Тебе не идёт гуманизм.

– А тебе честность.

– И всё же.

Он говорил легко, но внутри уже принял решение. Быстро, уверенно. Ровно так, как Мира ненавидела. Ровно так, как с ним происходило, когда он чувствовал не просто рабочее «подходит», а личное «надо».

Яна скрестила руки на груди.

– Если ты выбираешь меня, потому что тебе скучно, сразу нет.

– Я выбираю тебя, потому что ты сможешь сделать то что я задумал.

– А если не захочу?

– Захочешь.

Она посмотрела на него долго, прямо и почти без выражения.

– Вот за это я тебя когда-то особенно сильно хотела придушить.

– Когда-то? Значит, динамика положительная.

Мира шумно выдохнула.

– Господи, вы оба невыносимы.

Кирилл, не отрываясь от стойки, пробормотал:

– Зато наконец пошло что-то похожее на жизнь.

Яна ещё секунду смотрела на Дениса, потом взяла со стула куртку.

– Адрес и время скинете, – сказала она. – Я подумаю.

– Ты придешь, – кивнул Денис.

Она уже развернулась к выходу, когда он добавил:

– Только не слишком долго. Ты всегда дольше думаешь, когда уже всё решила.

Она остановилась, медленно обернулась и посмотрела на него так, что у него внутри коротко сжалось всё разом – злость, желание, глупая надежда.

– А ты, – сказала Яна, – всегда путаешь уверенность с правом на чужую собственность.

После её ухода в студии повисла плотная тишина.

Мира первая нарушила её:

– Даже не спрашиваю, насколько это гениальная идея.

– Правильно.

– Спрашиваю другое. Ты серьёзно собираешься тащить в объект бывшую, с которой у тебя был пожар?

– Во-первых, не пожар. Во-вторых, ты драматизируешь.

– У тебя глаз дёрнулся, – сказал Кирилл.

– Это свет.

– Нет, – отрезала Мира. – Это карма.

Денис подошёл к монитору и снова открыл тестовый кадр.

Отражение всё ещё казалось неправильным.

И всё же получилось интересно.

Слишком соблазнительно, чтобы отказаться.

– Она нужна этому месту, – сказал Денис тихо, больше себе, чем им.

– Или тебе, – заметила Мира.

Он не стал отвечать.

Потому что и сам не был уверен, где именно проходит граница.

К вечеру студия опустела.

Последние модели ушли, Кирилл уехал на склад за частью оборудования, Мира закрылась в маленьком кабинете с таблицами и графиком. В большом зале стало тихо. Только где-то у стены гудел прибор, и из приоткрытого окна тянуло теплым пыльным воздухом.

Денис сидел на краю стола и листал тесты.

Нет, он не собирался писать Яне первым.

Минут десять не собирался.

Потом экран телефона вспыхнул сам.

Яна:

«Если моя кандидатура еще в силе, адрес скинь сам. Не через Миру».

Он усмехнулся, не позволяя себе слишком явно обрадоваться.

Денис:

«М картой, кодом домофона и моральной поддержкой?»

Ответ пришёл не сразу.

Яна:

«Это без твоего мнения, что ты остроумен двадцать четыре часа в сутки».

Денис:

«Жестоко».

Он отправил адрес.

Потом ещё минуту смотрел в экран, как идиот, которого собственная реакция раздражает.

Яна приехала ближе к ночи.

Без опоздания, без лишних слов, уверенная в себе. Она вошла в квартиру спокойно, коротко огляделась, сканируя пространство. Был бы Денис обычным человеком даже не заметил бы этого, но он не был обычным.

– У тебя всё так же, – сказала она, снимая куртку.

– Хм. Это комплимент или диагноз?

– Это наблюдение. Комплименты вредны для твоего здоровья.

– Да ладно. Я на них прекрасно расту.

Она фыркнула и прошла в комнату.

У Дениса квартира была из тех, что хорошо смотрятся в кадре и не очень годятся для нормальной жизни: большое пространство, голые стены, красочные светильники, книги стопками, техника дороже мебели и одинокий барный стул, на который никто никогда не садился, потому что на нём вечно лежала одежда.

Яна посмотрела на этот стул и хмыкнула.

– О, вижу, хаос ты тоже бережно сохранил.

– Это не хаос. Это творческая география.

– Конечно. А носки на полу – исторические артефакты.

– Они не мои.

– Даже не сомневаюсь.

Он подошёл ближе.

Слишком близко для тех, кто давно не общался, но еще не настолько, чтобы это можно было бы считать намеком.

– Выпьешь что-нибудь?

– Если у тебя есть вода, да.

– Вода есть.

Пока он наливал ей воду, молчание между ними напрягало. Оно не было пустым, наоборот – слишком заполненным тем, что они оба не сказали.

Яна взяла стакан, сделала глоток.

– Сразу скажу, – произнесла она. – Если ты позвал меня только чтобы снова сыграть в «мы понимаем друг друга лучше всех», можно я уйду?

– Я с тобой не играл.

– Правда? – Она посмотрела прямо на него. – Денис, ты вообще когда-нибудь видел, как выглядишь со стороны? Ты говоришь так, будто любой человек в комнате – это твой новый кадр. Слегка поправить свет, чуть подправить позу, и будет идеально.

– Если ты пришла читать мне мораль, надо было брать микрофон.

– А если ты думаешь, что я пришла потому что скучала, то это смешно?

Он усмехнулся, но в усмешке уже не было прежней лёгкости.

– Интересно, – сказал он. – То есть ты исчезаешь почти на два года без нормального разговора, а потом возвращаешься предъявлять претензии? Ясно почему тебе от этого смешно?

Яна медленно поставила стакан на стол.

– Нормального разговора? Серьёзно?

– Да, серьёзно.

– Ты пропадал сутками.

– Я работал.

– С моделями.

– Я фотограф, Яна. В этом есть определенная необходимость.

Она коротко и зло усмехнулась.

– Вот. Вот это. Поэтому я и ушла.

– Из-за работы?

– Не из-за работы. Из-за того, что в ней всегда находилось место для всех, кроме меня.

Он резко поднял взгляд от недопитого стакана с водой.

Она стояла в полутени, у края света от кухни, и лицо у неё было спокойное. Даже слишком. Яна очень хорошо умеет держать лицо. Только пальцы на стекле сжимались сильнее, чем нужно.

– Ты сейчас говоришь так, будто я тебя предал.

– А что, нет? – тихо спросила Яна. – Не телом. Так было бы проще. Ты просто всё время жил так, будто я должна тебя понимать. Подстраиваться. Не ревновать к съёмкам, к девочкам, к графику, к тому, что у тебя вечно кто-то красивее, моложе, нужнее под задачу.

– Заказчикам нужны были типажи, а не…

– А не я? – закончила она. – Спасибо, я помню.

– Я не это хотел сказать.

– Зато сказал именно это.

Он шагнул ближе.

– Яна.

– Нет. Подожди. Ты хочешь честно? Давай честно. Я рядом с тобой всё время чувствовала, что должна победить не женщину, не любовницу, не даже какую-то конкретную девушку. Я должна была выиграть крохи твоего внимания. У камеры. У работы. У этого твоего вечного: «подожди, потом», «сейчас не время», «ты же понимаешь». А я не хотела понимать. Я хотела хоть раз не быть фоном.

В комнате стало совсем тихо.

Денис смотрел на неё и чувствовал сразу две вещи, одинаково неприятные.

Первая – она права.

Вторая – он по-прежнему не умеет это нормально исправлять.

– Ты могла сказать это тогда, – произнёс он тише.

– Я говорила.

– Не так.

– Потому что тогда я ещё надеялась, что ты сам поймёшь.

Он сухо усмехнулся.

– Женская логика. Уйти молча и потом считать, что всё было очевидно.

– А мужская – не замечать, пока не стало поздно?

Денис поднял бровь, ожидая пояснений.

Яна отвела взгляд первой. Провела ладонью по шее, будто устала не от разговора, а от необходимости держать себя собранной.

– Я не пришла чтобы вернутся к тебе, – сказала она уже спокойнее. – Просто хотела проверить, осталось ли между нами хоть что-то, кроме злости и обид.

– И как? – спросил он.

Она подняла на него глаза.

Очень медленно.

И в этом взгляде было всё, что не помещалось в слова: память, обида, усталость, притяжение, от которого оба уже, кажется, успели устать, но так и не отвыкли.

– Не знаю, – ответила Яна. – Ты мне скажи.

Он подошёл вплотную.

На этот раз она не отступила.

Между ними оставалось расстояние в один вдох, в одно короткое слово, в ту опасную долю секунды, где ещё можно сделать вид, что ничего не происходит, но уже поздно.

– Ты всё ещё злишься, – сказал он.

– Очень.

– Хорошо.

– Почему?

Он коснулся пальцами её скулы, медленно, будто спрашивая разрешения.

– Потому что если бы не злилась, я бы уже начал паниковать.

Яна выдохнула – коротко, раздраженно.

– Ты невыносим.

– Знаю.

– Самодовольный.

– Тоже правда.

– И всё ещё уверен, что можешь всё решить.

– Не всё, – сказал Денис. – Но кое-кто хотя бы перестанет врать.

Она посмотрела на его губы так явно, что у него внутри всё напряглось.

Потом сказала:

– Ненавижу, когда ты прав.

– Врешь. Это ты любишь.

– Иногда, – ответила Яна.

И поцеловала его первой.

Поцелуй не был нежным.

Скорее злым.

Слишком настойчивый для прелюдии, слишком жадный для примирения. Будто оба уже давно носили это в себе и сейчас им сорвало крышу. Денис обхватил её за талию, притянул ближе, почувствовал под ладонью горячую спину, тонкую ткань топа, напряжение ее тела – не стеснение, а готовность защищаться, если он сейчас решит, что победил.

От этого только сильнее сносило крышу.

Они целовались, сталкиваясь дыханием, зубами, старой обидой, которая обострила эмоции. Яна вцепилась пальцами в его футболку, смяла ткань у груди, и в этом жесте было столько сдерживаемой похоти, что Денис застонал ей в губы.

Он помнил её тело.

И не помнил совсем.

Тело всегда запоминает лучше головы, но время всё равно вносит своё: меняет темп, реакцию, места, где человек вздрагивает, где задерживает дыхание, как терпит и как просит. И от этого каждая секунда с ней сейчас била вдвойне – знакомое возвращалось вперемешку с новым.

Он провёл губами по её шее.

Яна резко вдохнула.

– Всё ещё думаешь, что у тебя идеальная память на женщин? – спросила она хрипло.

– На тебя – да.

– Самоуверенный.

– Ты повторяешься.

– Напоминаю.

Она оттолкнула его к стене, и Денис коротко рассмеялся, потому что именно этого и хотел – не покорности, а силы в ответ. Яна смотрела на него потемневшем взглядом, уже без своей дневной отчужденности, от которого он когда-то терял здравый смысл быстрее, чем достоинство.

– Только не смей, – сказала она, – хоть на секунду решить, что я здесь потому, что ты позвал.

– А почему ты здесь?

– Потому что сама захотела.

– Так намного лучше.

Он поцеловал её снова, медленнее, глубже, чувствуя, как из злости постепенно выходит другая эмоция – ниже голос, мягче движения, опаснее близость. Он стянул с неё топ, ладонями запоминая заново линию талии, рёбра, тёплую кожу, от которой мгновенно сводило низ живота. Яна не пряталась, не смущалась, только смотрела на него в упор, и от этого привычное желание становилось невыносимым.

В этой близости не было ни капли невинности.

Зато была правда.

Та редкая, тяжёлая правда, которая появляется между людьми, слишком хорошо знающими, где у кого броня, где голод, где слабое место.

Он подхватил её под бёдра, и она обвила его ногами, прижавшись так крепко, будто решила: если уж делать ошибку, то отдаться этому по полной. От прикосновения кожи к коже у Дениса потемнело в глазах. Она укусила его за плечо – не сильно, но так, чтобы остался след. Он ответил поцелуем под ключицей, языком, ладонью по позвоночнику, и Яна выгнулась, тихо, сквозь зубы выдохнув его имя.

Вот это и добило окончательно.

Они добрались до спальни не сразу, цепляясь друг за друга по дороге, задевая бедрами мебель, посмеиваясь, как смеются люди, которым уже поздно притворяться, что всё под контролем. Простыни быстро стали влажными от пота, дыхание – рваным, движения – жадными, а потом, наоборот, медленными, мучительными, когда хочется не просто взять, а почувствовать, что другой все еще отвечает, всё ещё здесь, всё ещё не ушёл.

Денис целовал её живот, внутреннюю сторону бедра, слышал, как у Яны сбивается дыхание, как она пытается держаться, и от этого только сильнее заводился. Ему всегда нравилось доводить её до той точки, где вся её собранность трещала по швам. Раньше он принимал это за власть.

Сейчас – за доверие, которое могут отнять.

Яна нетерпеливо потянула его к себе,.

– Не думай, – прошептала она.

– Уже поздно.

– Тогда хотя бы замолчи.

– Это жестоко.

– Денис.

Он усмехнулся ей в губы и всё-таки замолчал.

После было жарко, липко и слишком тихо.

Они лежали рядом на смятых простынях, оба со сбитым дыханием, и в этой тишине странным образом не было ни победы, ни облегчения. Только ложное облегчение, как после грозы, когда воздух стал легче, но небо еще не прояснилось.

Яна лежала на боку, спиной к нему, и водила пальцем по складке на подушке.

Денис смотрел в потолок.

Он знал это состояние. Опасное. Именно после таких ночей человеку начинает казаться, что раз тело вспомнило дорогу, то и всё остальное можно вернуть.

Глупость.

Но очень сладкая глупость.

Он повернул голову к Яне.

– Останешься до утра?

– А я разве уже ушла? – тихо спросила она.

– Ты умеешь уходить не прощаясь.

Она чуть усмехнулась, но не обернулась.

– Не начинай.

– Я и не начинал. Я мирно лежу и делаю вид, что не думаю.

– Плохо получается?

– Ужасно.

Несколько секунд они молчали.

Потом Денис всё-таки поднялся.

– Я в душ.

– Иди, герой.

Он накинул на бёдра полотенце и пошёл в ванную. Открыл воду, привычно повернул к горячей – и тут же резко втянул воздух.

Из душа хлынул ледяной поток.

– Да ладно, – процедил он сквозь зубы.

Из комнаты донесся короткий, Янин смех.

Денис подставил лицо под холодную воду, зашипел, провёл ладонями по мокрым волосам и сказал, глядя в запотевшее зеркало:

– То что надо.

Из спальни снова донёсся её смех.

И почему-то именно от него у него внутри стало теплее.

Слишком хорошо для человека, который уже должен был бы поумнеть.

Утром Яна вела себя так, будто ночь ничего особенного не произошло.

Не холодно.

Не отчужденно.

Хуже – спокойно.

Она сидела на кухне в его футболке, пила кофе, листала что-то в телефоне и выглядела так, словно просто переночевала у знакомого, с которым у неё когда-то была долгая, сложная, но понятная дорога.

Денис, ещё сонный и злой на свои глупые мысли, остановился в дверях.

– Ну что, – сказал он, – мне хотя бы сделать вид, что это не было похоже на конец света?

– Не надо, – ответила Яна, не поднимая глаз. – У тебя плохо получается делать вид.

– А у тебя отлично получается делать вид, что ничего не случилось.

Теперь она посмотрела на него.

Спокойно.

– Случилось, – сказала Яна. – Просто не надо сразу придумывать к этому продолжение.

И именно в этот момент Денис понял, что снова делает ту же самую ошибку.

Путает близость с шансом.

Тело – с ответом.

Ночь – с возвращением.

Но, конечно, по-настоящему понял он это не до конца. Иначе он не был бы Денисом.