Читать книгу: «Разбитое зеркало Алисы»

Пролог

Алиса, дрожащими руками, нащупала ручку, потянула на себя. Тяжёлая дверь поддалась. Она выскочила на крыльцо в одних носках, схватив кроссовки в руки, не помня себя, и побежала по дорожке, не оглядываясь. За спиной донеслись сдавленные крики, гневный голос Сергея и молящий голос Максима: «Алиса, подожди!». Но она не ждала. Она бежала, чувствуя, как слёзы, наконец, прорываются наружу, смешиваясь с холодным ветром. Он знал. Он всё знал. И этот роскошный, холодный дом, и этот ужасный человек – это его мир. А она была всего лишь глупой пешкой в их игре, которая по ошибке поверила, что рыцарь на мотоцикле – не часть тёмной стороны.

Она бежала не останавливаясь, её сердце колотилось так, будто пыталось вырваться через горло, а в ушах стоял оглушительный звон, заглушающий все другие звуки. Мелкие камешки и острые края плитки болезненно впивались в подошвы тонких носков, оставляя на коже ссадины и царапины, но Алиса не чувствовала этой боли — её перекрывал всепоглощающий ужас, леденящий и плотный, как туман. Слёзы жгли глаза, застилая мир мутной, дрожащей пеленой, и она даже не разбирала дороги, просто неслась вперёд, подгоняемая инстинктом загнанного зверя, боясь оглянуться, боясь, что из-за угла вот-вот появится чёрный лексус или чьи-то цепкие руки.

Вдруг – резкий рывок.

Мужские руки, сильные и неумолимые, обхватили её сзади, одна ладонь грубо прижалась к её губам, заглушая начавшийся вырываться крик, а другая, обвив талию, подхватила и потащила в сторону. Испуганно замычав, девушка инстинктивно затрепыхалась, пытаясь ударить локтями, вырваться, но её буквально оторвали от земли и затащили в густые, колючие кусты сирени, что росли вдоль высокого кирпичного забора ближайшего участка. Они упали на сырую, холодную землю, перемешанную с прошлогодней листвой, и парень, не отпуская её, отполз глубже, к самому забору, прижимаясь спиной к шершавому кирпичу.

– Тихо, – скомандовал знакомый голос прямо у её уха, и она снова попыталась вырваться, оттолкнуть его, но его хватка была стальной. – Если ты сейчас не замолчишь, они поймают тебя! Поняла?

Глава 1

За стеклом иллюминатора раскинулась причудливая паутина узких улиц и извилистая лента реки, сверкающая под последним августовским солнцем. Алиса прижала лоб к прохладному пластику, следя, как городок медленно приближается, словно вырастая из зеленого ковра полей и лесов. Она радостно улыбнулась, поймав себя на мысли, что это место с высоты птичьего полёта выглядело уютно и безмятежно, как игрушечный макет из её детства.

Девушка повернулась к красивой женщине с каштановыми волосами, которая отложила глянцевый журнал о бизнесе. Ирина Лисицына улыбнулась в ответ, но в её голубых глазах, на миг тронутых усталостью, плавала тень беспокойства.

– Да, похоже, – мягко согласилась она, – Лисёнок, ты не злишься на нас с папой?

Ирина коснулась руки дочери, заглядывая в её голубые глаза – точную копию отцовских, только обрамлённых длинными густыми ресницами. Алиса унаследовала от Егора не только цвет радужки, но и его упрямый характер, который сейчас проявлялся в спокойной уверенности.

– За что?

– Мы переехали из Москвы в небольшой город прямо перед выпускным классом… Тебе пришлось оставить друзей, свои интересы, танцевальную и художественную студию… – голос матери дрогнул.

Алиса покачала головой, и её прямые рыжие волосы скользнули по плечам. Она действительно не злилась. Да, в Москве остались знакомые, совместные походы в кино и бессмысленные прогулки по торговым центрам, но это не вызывало острой привязанности. Она с детства росла в кругу детей обеспеченных родителей, где дружба часто была тонко завуалированной формой конкуренции или взаимовыгодного обмена связями. Никто не знал соседей по лестничной клетке, и сама Алиса давно привыкла к этому защитному отчуждению. Поэтому новость о переезде в начале лета не стала для неё трагедией.

– Всё нормально, – она уверенно кивнула, – Не переживай, мам. Я не злюсь. Здесь будет… тихо. А тишину я люблю. И рисовать можно где угодно.

Она не ждала ничего особенного от этого городка. Ирина вздохнула с облегчением и потянулась, чтобы поправить дочери воротник блузки.

– Папа очень надеется, что здесь всё получится. Новый завод… это большой шаг для компании.

– Я знаю. – Алиса снова посмотрела в окно. Самолёт начал плавно снижаться, и теперь можно было разглядеть крошечные машины на дорогах и квадратики огородов. – А школа здесь какая?

– Школа 69. Директор – Лидия Петровна – очень рекомендована. Говорят, сильная программа. Завтра я сама тебя отведу, познакомлюсь.

Самолёт коснулся взлётной полосы небольшого, но ухоженного аэродрома с лёгкой вибрацией. Через полчаса, спустившись по трапу из личного лайнера семьи Лисицыных, они ступили на асфальт, пахнущий нагретой хвоей и машинным маслом. Воздух был густым, и Алиса невольно глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются непривычной свежестью.

– Ну, вот, прибыли, – раздался спокойный баритон сзади.

Егор Лисицын, высокий, подтянутый мужчина с рыжими волосами, тронутыми благородной сединой на висках, положил руки на плечи жены и дочери. Его лицо, с аккуратной бородой и усами, выражало уверенность и деловую сосредоточенность, но в уголках глаз светилась тёплая усталость.

– Такси ждёт. Поехали смотреть наше новое гнездо.

Машина уже стояла рядом. Водитель, немолодой мужчина в строгой форме, молча кивнул и принялся грузить чемоданы в багажник. Семья устроилась на просторном заднем сиденье.

Узкие улочки городка проплывали за окном, как кадры замедленного кино. Деревянные дома с резными наличниками соседствовали с новыми кирпичными коттеджами. На центральной площади, которую они проехали, виднелась старинная церковь с покосившимся крестом и несколько магазинчиков с вывесками. Алиса заметила, как пара пожилых женщин на скамейке проводили машину оценивающими взглядами, потом склонились друг к другу, явно обсуждая новоприбывших.

– Местные, видимо, сразу вычисляют чужаков, – тихо сказала она.

– В маленьких городах так всегда, – отозвался Егор, не отрываясь от планшета с графиками. – Все всех знают, но это и хорошо. Своя атмосфера.

– Только бы не слишком «своя», – пробормотала Ирина, глядя на покосившийся забор у одного из домов.

Жилой комплекс «Серебряный Капитан» возник внезапно, как белый корабль, выброшенный на берег реки. Он был выполнен в светлых, почти молочных оттенках, ограждён кованым забором с витиеватым узором и окружён аккуратным садиком с туями и розами. Современная архитектура резко контрастировала с окружающей патриархальной застройкой, и Алиса почувствовала лёгкий укол отчуждения. Они будто привезли с собой кусочек чужого, большого мира.

– Ну, вот мы и дома, девочки, – сказал Егор, когда они поднялись на третий этаж на лифте с зеркалами в позолоченных рамах.

Он обнял свою семью, оставив на лбах женщин по нежному, чуть шершавому от щетины поцелую, и первым переступил порог квартиры. Алиса замерла на секунду, вдыхая воздух, насыщенный запахом новой краски и свежего лака от паркета.

– Ого, – выдохнула она, заходя внутрь.

Просторная гостиная с панорамными окнами, выходящими на реку, была залита послеобеденным солнцем. Интерьер выглядел стильно, безлично и временно, словно номер в дорогом отеле. В углу комнаты аккуратными стопками стояли картонные коробки с их московскими вещами, напоминая, что жизнь здесь только начинается.

– Ремонт только закончили, – пояснил Егор, скидывая пиджак на спинку кресла. – Вся техника новая, мебель тоже. Если что-то не нравится – скажите, заменим.

– Всё прекрасно, – улыбнулась Ирина, уже осматривая кухню. – А где наши чемоданы?

– Их в спальни отнесли. Давайте разбираться.

Разбор вещей начался неспешно, с лёгкой неразберихой. Алиса тащила свою коробку с книгами и альбомами для рисования в отведённую ей комнату. Она была меньше московской, но светлее, с балкончиком, и вид из окна открывался на ту самую реку и дальний лес.

– Поможешь, пап? – крикнула она отцу, который, засучив рукава рубашки, пытался собрать из плоских упаковок книжную полку.

– Давай, только инструкцию найди, а то тут эти штуки… – он с досадой тряхнул пластиковым креплением.

Ирина, распаковывая на кухне фарфоровый сервиз, доставшийся от бабушки, позвала их пить чай. За большим кухонным столом, ещё пахнущим деревом, семья устроила первый привал.

– Так, – Егор отхлебнул из кружки. – Завтра у меня встреча с местной администрацией по поводу участка под завод. Ирина, ты свяжешься со школой, да?

– Уже договорилась. Завтра в десять мы там будем. Алиса, тебе форма нужна?

– Не знаю. В описании школы сказано – деловой стиль. Наверное, подойдёт то, что есть.

Девушка достала из сумки блокнот и карандаш и набросала быстрый скетч – вид из окна её комнаты. Река, отражение заката, силуэты деревьев. Она чувствовала странное спокойствие, смешанное с лёгкой тревогой. Завтра новая школа, новые лица. В Москве она могла раствориться в толпе. Здесь, судя по всему, каждый на виду.

– Мам, а что за люди здесь? – спросила она, не отрывая карандаша от бумаги.

– Местный бизнес, в основном. Есть несколько семей, которые держат всё в своих руках. Папа изучил. – Ирина переглянулась с мужем. – Главное – не наживать врагов в первый же день. Мы здесь новые, и к нам будут присматриваться.

– Особенно к тебе, дочка, – добавил Егор, серьёзно глядя на Алису. – Школа элитная, дети из семей… с амбициями. Будь осторожна в выборе друзей.

– Я всегда осторожна, – парировала Алиса, дорисовывая облако. – Я же Лисицына.

Отец усмехнулся, гордясь её напором.

Вечер пролетел в хлопотах. Алиса разложила одежду в гардеробе, поставила на полку любимые книги и фотографию с московскими подругами, на которой все улыбались слишком широко, словно по команде. Она поймала себя на том, что не испытывает ностальгии по этому снимку. Возможно, здесь, в тишине, у неё появится шанс найти что-то настоящее, или, по крайней мере, спокойно закончить школу и поступить в институт.

Ночь прошла беспокойно. Незнакомые звуки за окном будили её. Алиса ворочалась, думая о завтрашнем дне.

Утро началось с суеты. Ирина, уже собранная и элегантная в светлом костюме, торопила дочь завтракать. Алиса надела простую белую блузку и тёмно-синюю юбку-карандаш – строго и нейтрально. В зеркале на неё смотрела высокая рыжая девушка с прямым, чуть надменным взглядом, который она переняла у отца для защиты от чужих оценок.

– Готова?

– Готова.

Дорога до школы заняла не больше пятнадцати минут. Школа 69 оказалась внушительным трёхэтажным зданием из красного кирпича, с колоннами у входа и ухоженной территорией. Она больше походила на частный колледж, чем на обычное учебное заведение. У ворот уже толпились ученики в дорогой, но выдержанной в деловом стиле одежде. Многие приехали на машинах с водителями. На Алису и Ирину обернулись несколько пар любопытных глаз.

– Ничего, всё будет хорошо, – прошептала мама, беря дочь под руку.

В холле пахло свежим воском и кофе из учительской. Секретарь, молодая женщина с напряжённой улыбкой, проводила их в кабинет директора.

Лидия Петровна оказалась сухощавой женщиной лет пятидесяти с седыми, туго убранными волосами и пронзительным взглядом серых глаз. Она поднялась из-за массивного дубового стола, заваленного бумагами, и пожала Ирине руку.

– Рада вас видеть, Ирина Викторовна. А это, я полагаю, Алиса? Проходите, присаживайтесь.

Алиса села на краешек кожаного кресла, положив руки на колени. За стеной доносился глухой гул урока – голос учителя, редкие реплики учеников.

– Мы очень рады, что ваша семья выбрала наше учебное заведение, – начала директор, складывая перед собой пальцы. – У нас сильный педагогический состав, углублённое изучение ряда предметов, множество факультативов. Но главное – особый дух. Наши ученики – будущая элита. Здесь ценят не только знания, но и репутацию, умение держать себя в обществе, уважение к традициям и… к семьям друг друга.

Она сделала паузу, глядя на Алису так, словно пыталась прочитать что-то на её лице.

– У нас свои порядки, Алиса. Сплетни распространяются быстро. Советую быть осмотрительной в словах и поступках. Ваша фамилия теперь на слуху, и за ней будут внимательно наблюдать.

– Я понимаю, – тихо сказала Алиса, чувствуя, как под взглядом директора её защитная маска надменности становится только прочнее.

– Отлично. – Лидия Петровна протянула ей тонкую папку. – Здесь расписание, правила внутреннего распорядка, кодекс одежды. Изучите. Сейчас у вашего класса второй урок – история. Я провожу вас.

Ирина обняла дочь на прощание, прошептав: «Звони, если что». Её взгляд был полон тревоги, но Алиса лишь уверенно кивнула. Она была готова. Или так ей казалось.

Директор повела её по длинному, светлому коридору. Из-за закрытых дверей доносились обрывки лекций и звук мела по доске. Алиса шла, глядя прямо перед собой, сжимая в руке лямку нового рюкзака. Её сердце учащённо билось, но лицо оставалось спокойным.

– Вот здесь, 11-«А», – остановилась Лидия Петровна перед массивной дверью с табличкой. Она приоткрыла её, жестом приглашая Алису войти первой.

В классе на мгновение воцарилась тишина. Тридцать пар глаз устремились на новенькую, стоявшую на пороге. Алиса сделала шаг вперёд, ощущая, как её привычная уверенность начинает таять под этим коллективным, оценивающим взглядом. Где-то с задних парт послышался сдавленный смешок.

«Всё нормально, – сказала она себе мысленно. – Просто ещё один урок». Но где-то в глубине души уже зарождалось понимание, что этот год не будет тихим. Он только начинался.

Девушка стояла перед классом, крепче сжимая в руках лямку рюкзака. Её рыжие волосы, яркие как осенние листья, спадали на плечи, а голубые глаза бегали по рядам незнакомых лиц. Новый город, новая школа — всё это пугало её, но Алиса старалась держаться уверенно.

Сердце колотилось.

– Ребята, это ваша новая одноклассница, её зовут Алиса Лисицына, – произнесла учительница истории и по совместительству классная руководительница, Ирина Игоревна, поправляя очки на носу. Её голос был строгим, но добрым, как у тёти, которая всё равно поможет.

Класс зашумел. С задних парт раздался ехидный голос:

– О нет, Колобок, у тебя проблемы!

Класс дружно засмеялся. Алиса заметила, как тучный парень с тёмными волосами, сидевший в углу, лишь весело хмыкнул, не отрываясь от телефона.

– Тихо! – Ирина Игоревна грозно сверкнула глазами через очки, стуча указкой по доске. – Алиса, расскажи что-нибудь о себе, не стесняйся.

Парень с третьей парты, пухлый блондин с озорной ухмылкой, тут же поднял руку.

– Это твои родители фармацевтической компанией владеют? «ЛиФарм»?

Алиса кивнула, стараясь улыбнуться. Ей было приятно, что кто-то знает о семье, но и неловко.

– Да, верно. Всем привет, приятно познакомиться. Я из Москвы, люблю рисовать и петь. Надеюсь, подружимся.

С разных сторон зазвучали приветствия, кто-то даже зааплодировал. Атмосфера разрядилась, и урок истории полетел быстро — Ирина Игоревна увлечённо рассказывала о Второй мировой, размахивая старыми картами. Алиса украдкой записывала, чувствуя, как напряжение уходит.

Как только прозвенел звонок на перемену, её парту обступили одноклассники. Вопросы посыпались градом: «Почему переехала?»,«Есть ли парень?», «В каком районе живёшь?». Девушки хихикали, парни толкались локтями. Алиса отвечала, улыбаясь, но внутри радовалась знакомствам — школа казалась дружной.

– Дайте же ей вздохнуть! – раздался звонкий голос. Распихивая одноклассников плечами, к парте подошла светловолосая девушка с длинной косой, перекинутой через плечо, и серыми глазами, полными задора, – Привет. Меня Стеша зовут, это мой брат Илья.

Позади неё появился парень среднего роста, худощавый, с короткой светлой стрижкой и такими же серыми глазами, как у сестры. Илья ухмылялся нахально, в руках вертел тяжёлый браслет. Он был типичным сорванцом — энергичный, с вечной искрой в глазах.

– Здаров! – он махнул рукой и запрыгнул на соседнюю парту, болтая ногами. – Новенькая, да? Держись нас, а то эти здесь — сплошные прилипалы.

Алиса рассмеялась, чувствуя симпатию к этой паре.

– Привет. Я Алиса. Рада знакомству.

Стеша улыбнулась тепло, её глаза светились искренностью. Она хотела подружиться сразу — такая уж натура: всегда тянулась к новичкам, особенно к девушкам вроде Алисы, которые казались интересными.

– Да ты прям соответствуешь фамилии, Лисицына! Рыжие волосы — огонь. Это натуральный цвет? Не краска?

Алиса немного сконфузилась, потянувшись к чёлке, чтобы заправить её за ухо.

– Натуральный. У папы такие же.

– Не подумай, я не хотела обидеть! – Стеша вытянула руки, будто сдаваясь, её коса качнулась. – Просто классно выглядит. У меня подруги все блондинки, как я, скучно. Расскажи о себе побольше? Чем увлекаешься?

Они болтали, когда внезапно в открытое окно, лихо перепрыгнув подоконник, запрыгнул ещё один юноша. Высокий, с широкими плечами и атлетичным телом. Тёмные волосы взъерошены, голубые глаза искрятся авантюризмом. Прогулял первый урок — типичная манера хулиганов. Эдакий принц из романов, но с бунтарским уклоном: в потрёпанной куртке, джинсах и с ухмылкой победителя.

Алиса нахмурилась.Почему-то он вызвал в ней раздражение — слишком самоуверенный.

– О, Максимка! – Стеша улыбнулась широко, махнув рукой. – Иди сюда, знакомиться будем. Это Алиса, новенькая. Алиса, это Максим Костровский или, как зовут все, Костёр, наш классный акробат. Первый урок прогулял, как всегда?

Максим спрыгнул на пол грациозно, отряхивая руки. Его взгляд задержался на Алисе дольше, чем нужно, оценивая.

– Прогулял? Работа важнее уроков, Стеш. Привет, рыжая. Добро пожаловать в мой цирк.

– Что, дверью так и не научился пользоваться? – Стеша поддразнила, толкая Илью локтем. – Вечно через окно, как вор.

– А ты всё Илюху на поводке таскаешь за собой? – парировал Максим, его голубые глаза блеснули. – Брательник, не слушай сеструху, она просто завидует моей ловкости.

Илья спрыгнул с парты, хмыкнув. Между парнями повисло лёгкое напряжение — старая дружба с подколками.

– Слышь, ты чо рыпаешься? Я сам по себе хожу, без поводков.Максим усмехнулся, шагнув ближе.

– Рыпаюсь? Да ладно, Аксёнов, ты же знаешь, я шучу. – Они пожали руки крепко, хлопнув друг друга по плечам. Напряжение спало мгновенно.

Алиса наблюдала, улыбаясь. Стеша тем временем подсела ближе, шепнув:

– Не обращай внимания на их понты. Они лучшие друзья, хоть и грызутся. Максим — парень с золотыми руками, всё чинит, мотоциклы тюнингует. А Илья — наш комик. Хочешь, покажу школу? Перемена длинная.

– Конечно, давай! – Алиса оживилась. Ей нравилась Стеша — открытая, заботливая, с чувством юмора. Они встали, обходя парты.Илья запрыгнул обратно на парту, болтая ногами.

– Не слушай Стешку! Она тебя на свои диеты посадит. «Только йогурт и салат» — её девиз.

– Заткнись, Илюха! – Стеша шутливо шлёпнула брата по плечу. – Алиса, он завидует, что я ем меньше и выгляжу лучше.

Максим рассмеялся, подходя ближе к Алисе. Его присутствие раздражало её — слишком близко стоял, слишком уверенно смотрел.

– Игнорь их. А ты откуда такая?

Алиса подняла бровь, скрестив руки.

– А ты всегда так в окна лазаешь?

– Только когда новенькие приходят, – подмигнул он. – Добро пожаловать.

Стеша закатила глаза.

– Ой, герой-любовник проснулся. Алиса, пошли, покажу буфет. Там пирожки вкусные.

Они двинулись к двери, парни за спиной. Илья толкнул Максима:

– Смотри, Костёр, новенькая не клюнула на твой шарм.

– Она его ещё не видела, – буркнул Максим, но в глазах мелькнуло интерес.

Стеша, не переставая болтать, повела Алису дальше по длинному школьному коридору, выложенному светло-бежевой плиткой. За ними неспешно плелись Илья с Максимом, перебрасываясь тихими репликами о чём-то своём. Энергия Стеши казалась неиссякаемой: она жестикулировала, показывая на двери кабинетов, её голос звенел, перекрывая общий гул перемены.

– А вот здесь кабинет географички, она у нас… – девушка не успела закончить, как её окликнули.

– Стеня, привет!

Алиса и Стеша одновременно перевели взгляд на группу парней, столпившихся у широкого подоконника в конце коридора. Осеннее солнце, пробивавшееся сквозь пыльные стекла, освещало их спины, но одного было видно отчётливо: высокий, стройный, с пышными каштановыми кудрями, которые, казалось, не поддавались никакой расчёске. У него была открытая, широкая улыбка, и он, заметив Стешу, мило, почти по-детски помахал ей рукой.

И произошло удивительное.

Вся неугомонная энергия, весь этот заряженный поток слов и движений, исходивший от Стеши, мгновенно испарился. Она замерла на месте, будто её ударили током. Щёки покрылись нежным румянцем, губы сами собой растянулись в смущённую, но бесконечно радостную улыбку. Она неуверенно, совсем не так размашисто, как обычно, помахала в ответ, и её рука внезапно показалась Алисе хрупкой и беззащитной. Вся её осанка изменилась – плечи опустились, спина выпрямилась, она даже как будто стала чуть меньше ростом. Вокруг неё возник невидимый, но явный романтичный флёр, от которого сама Стеша, казалось, светилась изнутри.

– Ого, – прошептала Алиса себе под нос, впечатлённая метаморфозой.Позади них раздался сдержанный, но довольный хихик.

– Ты посмотри, – прошипел Илья, толкая Максима локтем в бок так, что тот чуть не выронил телефон. – Кажется, у кого-то слюни потекли. Наш командир впал в ступор. Прям как в тех японских мультиках, когда у персонажа глаза сердечками становятся.

– Здарова, Кактус! – крикнули парни кучерявому.

– Йоу, пацаны! Не проспали?

– Это кто? – наклонилась Алиса к Стеше, снизив голос до доверительного шёпота.

Стеша, словно очнувшись от лёгкого транса, вздрогнула. Она обернулась к Алисе, и её серые глаза, обычно такие ясные и насмешливые, были немного затуманены смущением.

– Это… Рома, – пролепетала она, и имя прозвучало как-то особенно нежно, почти благоговейно. – Рома Горячев. Он из параллельного класса.

– Ага, объект всепоглощающей любви нашей Стефании, – понизив голос, но всё же так, чтобы Алиса и Максим хорошо слышали, сообщил Илья, наклоняясь к ним. Его лицо расплылось в озорной гримасе. – Если бы не мои героические усилия по срыванию фотографий со стен, думаю, весь наш дом был бы заклеен его портретами. У неё там целый тайный алтарь, наверное, в шкафу. Со свечами и фигурками.

Видимо, он всё же берег хрупкие чувства сестры, поэтому не орал на весь коридор, как это бывало, когда он хотел кого-то особенно едко подколоть. Но шутка прозвучала достаточно громко, чтобы Стеша её уловила. Она резко обернулась, и румянец на её щеках стал ещё ярче, теперь уже от возмущения.

– Илюха! Я тебя сейчас при всех…

– Что? Что сделаешь? – подбоченился Илья, изображая полную безнаказанность. – Пожалуешься Ромочке? Да он только и горазд здороваться с тобой, не больше. Не нужен мне такой зять трусливый.

Это было жестоко, но сказано беззлобно, по-братски. Стеша надула губы и отвернулась, делая вид, что её это не задело, но Алиса заметила, как блеснули её глаза – от обиды или от правды этих слов.

– А почему «Кактус»? – быстро спросила Алиса, желая сменить тему и немного защитить новую подругу от братских нападок.

Стеша недовольно закатила глаза, будто эта тема была ей уже изрядно надоевшей.

Максим, до этого молча наблюдавший за всей сценой, усмехнулся. Он прислонился плечом к шкафчикам, выстроенным вдоль стены, и его голубые глаза весело сощурились.

– Потому что Стеша его Ромашкой называла, когда только влюбилась, – начал он объяснять, его голос звучал спокойно, с лёгкой издёвкой. – Ну, там, «мой цветочек», «ромашка полевая». А мы с Илюхой посмотрели на этого Горячева – парень-то ростом под метр девяносто, плечистый, в баскетбол играет – и решили, что на ромашку он не сильно похож. Больше на кактус. Колючий, большой и… ну, кактус.

–Гениально, – съязвила Стеша, скрестив руки на груди. – Просто гениальное сравнение. Поэты, блин.

– Зато правдивое, – фыркнул Илья. – Он же с тобой двумя словами не свяжет, кроме «привет» и «пока». Колючий кактус. Всё логично.

В этот момент Рома, помахав ещё раз и что-то сказав своим друзьям, развернулся и скрылся в потоке учеников, направляющихся к лестнице. Стеша проводила его взглядом, и её лицо снова на мгновение стало задумчивым и мягким.

– Ладно, хватит уже травмировать психику нашей Стеши, – сказал Максим, отталкиваясь от шкафчиков. – Я голодный как волк. Идёмте в столовую, а то все пирожки разберут.

Предложение было встречено единодушным одобрением. Четвёрка двинулась дальше по коридору, теперь уже в сторону, откуда доносился аппетитный запах свежей выпечки и компота. Стеша, немного отойдя от смущения, снова заговорила, но уже менее темпераментно, рассказывая Алисе про школьную столовую и её главное сокровище – повара тётю Галину, которая делала, по её словам, лучшие в городе сырники.Школьная столовая оказалась просторным светлым залом с длинными рядами белых пластиковых столов и такими же стульями. Окна большие, выходили во двор. На стенах – детские рисунки на тему здорового питания, уже порядком выцветшие. Возле раздачи толпилась очередь, но она двигалась быстро. Воздух был густой и тёплый, пахло супом и тушёной капустой.

– Смотри, Алиса, вот наша царская ложа, – Илья указал на стол у окна, который был пока пуст. – Туда обычно наши тусуются. Застолбили ещё в прошлом году.

Они встали в очередь. Алиса, оглядываясь, чувствовала на себе любопытные взгляды других учеников и слышала шёпотки. Она старалась не обращать внимания.

– Итак, – Илья, получив свой поднос с тарелкой супа и компотом, повернулся к сестре. – Продолжаем экскурсию. Тема: «Безнадёжная любовь Стефании Аксёновой». Глава первая: «Кактус, который не поливают».

– Илья, я тебя серьёзно убью, – сквозь зубы процедила Стеша, но глаза её смеялись. Она уже отходила от минутной слабости.

– Не избегай темы! Надо же новенькой всё объяснить, чтобы она в курсе была наших внутренних драм. Алиса, представляешь, она уже полгода вздыхает, а подойти боится. Я ей предлагал план: споткнуться рядом с ним в коридоре, чтобы он поймал. Она отказалась. Говорит, не естественно.

– Потому что это идиотский план! – возмутилась Стеша, расставляя на подносе столовые приборы. – Я тогда буду выглядеть как полная неуклюжая дура.

– А сейчас ты выглядишь как полная… – начал Илья, но получил лёгкий шлепок по затылку от Максима, который как раз проходил мимо с собственным подносом.

– Дай сестре поесть, – сказал Максим, и его тон был скорее дружески-снисходительным, чем строгим. Он поймал взгляд Алисы и едва заметно подмигнул, будто говоря: «Не обращай внимания, они всегда так».

Это маленькое, почти незаметное действие почему-то заставило Алису улыбнуться. Она всё ещё помнила своё первое раздражение по поводу его самоуверенности, но сейчас, наблюдая за ним в этой компании, он казался иным – не лидером, но своим в доску парнем, который может и подшутить, и защитить.

Они уселись за свой «застолбленный» стол у окна. За окном копошились воробьи, сражаясь за крошки на асфальте школьного двора.

– Ну, и что в нём такого особенного, в твоём Роме? – спросила Алиса, пробуя сырник. Он и правда был восхитительным: нежный, с хрустящей корочкой.Стеша задумалась, откладывая вилку.

– Не знаю, – честно призналась она. – Он просто… Он не такой, как все. Не кривляется, не строит из себя крутого. В баскетбол круто играет, но не задирает нос. Улыбка у него… добрая. И когда он смеётся, у него глаза такие, будто искрятся. – Она говорила тихо, снова погружаясь в свои мысли, и было видно, что это не просто детская влюблённость, а что-то более глубокое и настоящее.

– И он ни разу не обратил на это внимание? – поинтересовалась Алиса.

– Обратил бы, если бы она хоть раз рот открыла в его присутствии, – вставил Илья, заливая суп глотком компота, что вызвало неодобрительный взгляд Стеши. – Она превращается в столб. Буквально. Стоит, молчит и делает вид, что изучает узоры на потолке. Или машет как сегодня, словно кукла.

– Может, он просто не знает как подступиться из-за тебя, Илюха? – предположил Максим, неожиданно вступая в разговор. Он отодвинул пустую тарелку и облокотился на стол. – Здоровается, но ты ж как зверь никого к сестре не пускаешь.

— А вдруг обидят? — возмутился Аксёнов, — А мне ноги потом ходи ломай. Пускай ссыкло лучше сразу не подходит. А он, видимо, ссыкло.

— Да ты просто смотришь на него волчонком постоянно. Он к ней только подступиться пытается, а ты тут же как пёс из под забора: «Гав-Гав».

– О, эксперт по пацанской психологии заговорил, – съязвил Илья.

Максим проигнорировал его реплику и обратился к Алисе:

– А у тебя в Москве был кто-то… такой? Объект для вздохов?

Вопрос прозвучал неожиданно прямо. Алиса почувствовала, как её уши начинают гореть. Все взгляды были на ней.

– Нет, – ответила она честно, пожимая плечами. – Не до того было. Учёба, переезды… Да и в Москве всё как-то по-другому. Там не так… не так всё близко.

Она не стала развивать мысль, но все поняли: в большом городе не было этой тесной, почти семейной атмосферы, где все друг друга знают и каждый твой шаг обсуждается.

– Ну, значит, тут наверстаешь, – весело сказала Стеша, снова возвращаясь к своему обычному состоянию. – У нас тут выбор большой. Хочешь спортсмена, хочешь ботаника, хочешь хулигана… – Она бросила быстрый взгляд на Максима, который только хмыкнул.

– Спасибо, исчерпывающе, – сухо парировал он.

– Не за что, – Стеша сияла. Потом её взгляд упал на часы. – Ой, у нас ещё пол-перемены. Хочешь, я покажу тебе наш двор? Там есть лавочки, где мы после уроков иногда сидим. И… – она понизила голос, – Оттуда иногда видно спортивную площадку, где они тренируются.

«Они» – это, очевидно, баскетболисты, и Рома в их числе.

– Давайте, – согласилась Алиса, чувствуя, как втягивается в этот новый мир с его маленькими тайнами и большими чувствами.

Они собрали подносы и понесли их к конвейеру для грязной посуды. Илья швырнул остаток хлеба в сторону воробьёв за окном, но промахнулся, и хлеб упал на внутренний подоконник.

– Ну, ты и снайпер, – усмехнулся Максим.

Когда они выходили из столовой, в дверях им навстречу как раз входила группа старшеклассников. Впереди шёл тот самый Рома Горячев, уже без куртки, в простой серой футболке, обтягивающей его спортивное телосложение. Он что-то оживлённо рассказывал товарищу и, проходя мимо, случайно встретился взглядом со Стешей.

Она снова замерла, но на этот раз успела кивнуть. Рома, на секунду прервав свой рассказ, улыбнулся ей той самой широкой, открытой улыбкой и тоже кивнул в ответ.

– Милая косичка, – сказал он просто и прошёл дальше.

Для Стеши этого, казалось, было ударом. Весь остаток пути до школьного двора она шла, слегка улыбаясь, и на все подколки Ильи отвечала лишь снисходительным покачиванием головы, будто она была посвящена в какую-то великую тайну, недоступную простым смертным.

Алиса наблюдала за ней и думала, как странно и прекрасно может быть это чувство – влюблённость в маленьком городке, где каждый взгляд, каждое случайное слово приобретает такой вес. И она невольно задалась вопросом, а сможет ли она когда-нибудь почувствовать что-то подобное здесь, среди этих людей, которые уже, кажется, поделили её на свою и чужую.

Её взгляд сам собой скользнул на Максима, который шёл чуть позади, перебрасываясь с Ильёй какими-то техническими терминами про мотоциклы. Он поймал её взгляд и поднял бровь, словно спрашивая: «Что?». Алиса быстро отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается тепло. Нет, это точно было не то. Он её раздражал.

Глава 2

Алиса, сидя за партой, наблюдала, как одноклассники, будто выпущенные на волю муравьи, мгновенно оживились после звонка, начали собирать вещи и строить планы на вечер.

– Алиска, ну, так что? – Стеша, уже накинув куртку, подскочила к её парте. Её серые глаза светились азартом. – В субботу мы на площади собираемся. Там осенняя ярмарка будет! Всей толпой, и с нашими. Пойдёшь?

– Да, конечно, хочу, – искренне ответила Алиса, но в голосе прозвучала неуверенность. – Только вот... нужно у родителей спросить. Первый раз в новом городе, они могут быть против.

– Да ладно, какие могут быть против? – фыркнул Илья, появившийся из-за спины сестры. Он ловко поймал свой портфель, который Максим бросил ему через две парты. – Ты же не на ночь глядя одна, мы все будем. Я думаю, твои поймут.

Максим, неспешно подходя к их группе, молча улыбался.

– Папа подъехал? – спросил он просто, и Алиса кивнула, увидев в окно знакомый силуэт машины у школьных ворот.

– О, у Лисёнка личный водитель! – запел Илья, заигрывая. – Прям как у принцессы. Может, подбросишь меня? А то у меня ножка заболела.

– Илюха, перестань, – Стеша легонько шлёпнула брата по руке. – Не смущай её. Иди, Алис, не заставляй папу ждать. Только не забудь, насчёт субботы! Спроси обязательно! Я тебе в телегу всё напишу, как будет свободная минутка.

– Хорошо, – улыбнулась Алиса, чувствуя прилив тёплой благодарности к этой шумной, но такой живой компании. Она попрощалась с друзьями, поймала на прощание короткий кивок Максима, и направилась к выходу. Его последний взгляд всё ещё колол её где-то внутри – зачем он так смотрит? Как будто знает о ней что-то, чего она сама не знает.

Егор Лисицын стоял возле дорогого тёмно-серого внедорожника, зажимая в зубах тонкую сигарету. Рыжие волосы, уже тронутые благородной сединой у висков, были аккуратно зачёсаны назад. Окружающая его осенняя серость будто отступала перед чётким силуэтом дорогой машины и человека в стильном пальто. Алиса знала этот образ – образ успеха, который отец носил как доспехи.

И этот образ не остался незамеченным.

У ворот школы, не спеша расходились ученики. И среди них были те, кто явно принадлежал к «золотой молодёжи» города. Алиса мельком узнала несколько лиц из старших классов, сыновей и дочерей местных бизнесменов. Они не шумно собирались в кучки, а стояли небольшими группами, разговаривая, но их взгляды были прикованы к машине и к её отцу. Не было враждебности, нет. Было оценивающее любопытство. Шёпот, похожий на лёгкий ветерок, пронёсся в воздухе. Все обсуждали её отца.

Алиса почувствовала, как спина непроизвольно выпрямилась, а плечи расправились. Она не опустила взгляд, а прямо пошла к папе, стараясь не обращать внимания на эти тяжёлые, изучающие взгляды.

– Пап! – позвала она, подходя ближе.

Егор бросил окурок в мусорку и распахнул объятия. Его лицо, обычно сосредоточенное и строгое, озарилось тёплой, открытой улыбкой.

– Дочка! Ну, как ты? Как первый день? – он обнял её, крепко прижал к себе, и в его объятиях пахло дорогим одеколоном и осенним холодом.

– Нормально, – выдохнула она, погружаясь в это привычное ощущение безопасности.

Он открыл ей дверь, галантно придерживая её, и Алиса скользнула на мягкое кожаное сиденье. Когда Егор сел за руль и тронулся с места, Алиса увидела в боковое зеркало, как группа старшеклассников провожала их взглядами. Один парень что-то сказал другому, и оба усмехнулись.

– Привыкай, солнышко, – тихо сказал отец, словно уловив её мысли, – Здесь все всех знают. И статус семьи виден сразу. Это как ярлык на лбу.

Машина покинула школьный двор. Алиса обернулась, увидела, как Стеша с Ильёй вышли на крыльцо и что-то оживлённо обсуждали. Максима среди них не было.

– Ну, рассказывай, – предложил Егор, включив тихую музыку. – Не томи. Классный руководитель? Дети? Подружилась с кем-нибудь?

Алиса вздохнула, откинувшись на спинку кресла. Городок за окном медленно проплывал – невысокие домики и облетевшие деревья сливались в одно сплошное полотно.

– Классный руководитель – Ирина Игоревна, историчка. Строгая, но, кажется, справедливая. А дети… – она задумалась, подбирая слова. – Ну, знаешь, как и везде. Кто-то сразу начал прикалываться из-за фамилии. Колобок там, лиса… Но в целом нормально.

– А друзья? – настаивал отец, искоса поглядывая на неё.

– Да, есть. Сразу подошла девочка, Стеша. И её брат-двойняшка Илья. Они очень шумные, но хорошие. Познакомили меня со всеми, по школе провели, в столовой вместе сидели.

Она замолчала, глядя в окно. Вспомнился момент в столовой, когда Максим подмигнул ей.

– И ещё один парень там, с ними, – осторожно добавила она, чувствуя, как на щеках появляется лёгкий румянец, который она надеялась скрыть в полумраке салона.

– И? – Егор поднял бровь, и в уголке его глаза заблестела отеческая заинтересованность.

– И всё. Максим Костровский. – Она произнесла это имя быстро, будто оно было горячим. – Он раздражает меня жутко.

– Раздражает? Чем же? – спросил отец, и в его голосе зазвучал смешок.

– Ну, такой… самоуверенный. Нагловатый. Вечно всё знает лучше всех. И в глаза смотрит как-то… будто дразнит. – Алиса скрестила руки на груди, вновь ощущая то самое знакомое раздражение. – Сегодня на урок через окно залез, будто дверь для него не существует. И с Ильёй они постоянно дурачатся. Я таких не очень понимаю.

Егор рассмеялся, коротко и мягко. Они ехали через весь городок, мимо центральной площади, где Алиса мельком увидела знакомую вывеску «Сладкий дом» – семейную кондитерскую, которую мама с таким трудом пыталась запустить. Окна были тёмными. Через несколько минут они свернули на тихую улочку, где стоял их новый дом. Отец припарковался на подъезде, и они вышли.

В квартире пахло свежей краской, деревом и чем-то вкусным, что доносилось из кухни. Сбросив обувь в прихожей, Алиса прошла в гостиную, где стояли не до конца распакованные коробки с книгами.

– Мам, мы дома! – крикнула она.

Из кухни показалась Ирина Лисицына. В отличие от мужа, её энергия была не спокойной, а живой и динамичной. На ней был фартук, в руках – половник. Несмотря на усталость, написанную на лице, её глаза загорелись, увидев дочь.

– Лисёнок! Наконец-то! – Она бросила половник в раковину и, вытирая руки о фартук, пошла к ней. – Ну, как? Как первый день? Умираю от любопытства!

Она обняла Алису, и от неё пахло ванилью и корицей – запахами кондитерской, которые въелись в кожу.

– Всё хорошо, мам, – ответила Алиса, утонув в этом знакомом, уютном запахе.

– Рассказывай всё по порядку! Идём на кухню, я суп довариваю. Поешь и расскажешь.

Через пятнадцать минут они сидели за большим кухонным столом. Суп был горячим и вкусным, а атмосфера – тёплой и безопасной, в полной противоположности той настороженности, что витала в воздухе у школы. Алиса, наконец, могла расслабиться.

– Так кто же эти новые друзья? – спросила Ирина, пододвигая к дочери тарелку с хлебом. – Знакомь нас.

Алиса улыбнулась, отложив ложку.

– Ну, первая – Стеша. Стефания Аксёнова. У неё длинная светлая коса, серые глаза, и энергии в ней – на десятерых. Она сразу взяла меня под своё крыло, всё показывала, рассказывала. Прям как лучшая подруга из фильмов.

– А брат-близнец? Илья? – включился в разговор Егор, доедая суп.

– Да, Илья. Он тот ещё шутник. Вечно подкалывает всех, особенно сестру. Но видно, что они очень близки. Он её защищает, хоть и дразнит. Сегодня у них был небольшой спор из-за одного парня, в которого Стеша влюблена. – Алиса хихикнула, вспомнив сцену в коридоре. – Она при виде него в ступор впадает, а Илья над ней смеётся. Но по-доброму.

– Мило, – улыбнулась Ирина. – А ещё кто?

Алиса взяла в руки стакан с водой, покрутила его, глядя на пузырьки.

– Ещё один парень с ними ходит. Максим Костров.

Произнеся это имя, она почувствовала, как напряжение вернулось в её плечи.

– И что он за человек? – спросила мать, пристально глядя на дочь. Материнский радар, казалось, уже уловил необычную нотку в её голосе.

– Он… – Алиса нахмурилась. – Сложно объяснить. Высокий, темноволосый, глаза голубые. Вроде бы внешне… ну, как из журнала. Но характер! Самоуверенный до невозможности. Постоянно шутит, флиртует… – она запнулась, осознав, что сказала. – В смысле, не флиртует, а… подкатывает ко всем. Сегодня на урок через окно влез, будто так и надо. И смотрит так будто он всех вокруг насквозь видит, и ему просто смешно. Меня бесит.

Она выпалила это почти с жаром, и родители переглянусь. В их взгляде мелькнуло нечто – не тревога, а скорее понимание и лёгкая ирония, которую они как взрослые сразу разгадали, а для младшей Лисицыной это было ещё не понять.

– Сильные чувства с первого дня, – заметил Егор, отхлёбывая чай. – Обычно либо так, либо полное равнодушие.

– Это не «чувства»! – Алиса даже руками всплеснула. – Это раздражение! Он как заноза. Я даже не знаю, зачем он всё время рядом болтается. Ну, с Ильёй они друзья, понятно. Но ко мне-то он чего пристаёт?

– Может, пытается подружиться, но не знает как, – мягко предположила Ирина. – А может, ты ему интересна. И это его способ обратить на себя внимание. Не самый, конечно, утончённый. Но, это же мальчишки.

– Да какой там интерес! – Алиса закатила глаза, но в памяти чётко всплыл его подмигивающий взгляд в столовой. – Он просто бабник, наверное. Такие любят покрасоваться.

– Время покажет, – философски заметил отец, вставая, чтобы унести тарелки. – Главное, чтобы не обижал. А если что – говори. Мы разберёмся.

В его последних словах прозвучала твёрдая нота, напомнившая Алисе, что за спокойным фасадом скрывается человек, способный на многое. Она кивнула.

– Спасибо. В субботу они звали на ярмарку на площадь. Можно?

– Конечно, можно, – сразу согласилась Ирина. – Только чтобы все вместе, и домой не поздно. И телефон всегда на связи.

Алиса не сдержала улыбки. После ужины она помыла посуду, а потом ушла в свою комнату. Комната ещё не была полностью обустроена – коробки с книгами и красками стояли у стены, но кровать была застелена её любимым покрывалом, а на столе уже стояла лампа и лежал альбом для рисования.

Она вздохнула и потянулась к альбому. Карандаш в её руке почти сам вывел несколько нервных линий.

***

Последний урок перед большой переменой тянулся невыносимо долго, и, как только учительница физики, уставшая от собственных формул, отпустила их, класс взорвался шумом. Не было никого, кто хотел бы сидеть за партой. Парни, как по негласному уговору, сразу же сместились к задним рядам, освободив стол от учебников и разложив колоду карт с потрёпанными уголками. Здесь царила своя, мужская атмосфера.

Илья уже тасовал карты с видом заправского шулера, его светлые волосы падали на лоб, а в серых глазах искрилась ожидаемая азартная искорка. Максим придвинул стул, его спортивное телосложение казалось неуместным в этой тесноте, но он сидел расслабленно, одной рукой подпирая щёку.

– Ну, что, господа удачи, на кону честь и доброе имя? – провозгласил Лёха Щучкин, потирая руки. Его прозвище «Щука» идеально отражало длинное лицо и хищный, вечно ищущий выгоду взгляд.

– Твоё доброе имя уже давно списали в утиль, Щука, – фыркнул Влад Матросов, массивный парень с короткой стрижкой, сын владельца местной машинной мастерской. – Давай, сдавай уже.

Карты полетели на стол с мягким шуршанием. На другом конце класса, у широкого подоконника, залитого бледным осенним светом, стояли девчонки. Алиса, прислонившись бёдрами к прохладному пластику, чувствовала себя немного сторонним наблюдателем, но старалась не показывать этого. Стеша, стоявшая рядом, жестикулировала, рассказывая о новом эпизоде сериала, а Юля, Лена и Оля, местные девушки из хороших семей, внимали с интересом. Они приняли новенькую быстро, с той лёгкой, поверхностной дружелюбностью, которая была обязательным элементом здешнего этикета.

– И он ей сказал, что никогда её не любил, прямо на свадьбе! – Лена аж взвизгнула от возмущения, прижимая к груди учебник литературы.

– Ну, классика жанра, – усмехнулась Алиса, и её голубые глаза блеснули циничным огоньком, унаследованным от отца. Она ловила обрывки фраз с мужской половины класса – хохот, азартные выкрики, шлепки карт по столу. Особенно она улавливала низкий, немного насмешливый голос Максима. Этот звук, как наждак, скреб по её нервам. Московская выскочка. Она знала, что так думают некоторые, и подозревала, что Костровский – в их числе.

– Хо-хо-о-о-о! – пропел Лёха, с торжеством шлёпнув на стол последнюю карту. Король пик лег поверх валета Максима. – Костёр, ты проиграл! Опять! Ну, кто тут у нас везунчик?

Максим лишь слегка вздохнул, откинувшись на спинку стула так, что она жалобно заскрипела. Игра его не особо увлекала – скорее, это был способ убить время между уроками и поддержать статус своего круга. Но проигрывать, даже в такой ерунде, было неприятно, особенно когда на кону стояла его репутация главного заводилы и победителя.

– Ну, проиграл так проиграл, – пробормотал он, стараясь, чтобы в голосе звучало равнодушие. Он бросил взгляд через класс к подоконнику.

– Карточный долг дороже денег, да? – Щучкин, потирая ладони, склонился к Максиму. Его глаза блестели от предвкушения. Он обожал такие моменты. – Выполняй желание.

– Какое? – Максим медленно перевёл на него взгляд, прекрасно зная, что фантазия у Лёхи богатая, а чувство юмора граничит с садизмом. Он уже мысленно готовился к чему-то унизительному вроде станцевать на столе или громко прокричать что-то дурацкое.

Лёха, оглянувшись, чтобы убедиться, что девочки их не слышат, придвинулся ближе и понизил голос до конспираторского шёпота.

– Лисицыну видишь?

Максим фыркнул.

– Как её не увидеть, ходит как факел со своими волосами. Весь класс светится.

– Так вот, подходишь к ней и целуешь. В щёку или губы – не важно, как самому захочется. Прямо при всех.

Тишина, воцарившаяся за их столом, была оглушительной. Илья перестал перебирать карты, его брови поползли вверх. Влад тихо присвистнул. Максим замер, ощущая, как что-то холодное и тяжёлое опускается у него в животе. Это было уже слишком. Это не было безобидным дурачеством. Это было вторжением в чужое пространство, публичным унижением – и для неё, и для него. Он ненавидел, когда его ставили в такие позиции.

– Щука, ты головой ударился? – голос Максима прозвучал тихо, но с такой ледяной опасностью, что Лёха на миг отшатнулся. – Это же не шутка.

– А что такого? – Щучкин пожал плечами, хотя в его глазах мелькнула неуверенность. – Она же новенькая, пусть привыкает к местным обычаям. Или ты, Костёр, струсил? Боишься, что московская принцесса тебе по морде даст?

Эти слова сработали как красная тряпка. Страх – не то, что Максим Костровский мог позволить себе проявить, особенно перед своими. Его репутация стоила дорого. Он вздохнул, провёл ладонью по лицу, стирая с него все эмоции, кроме привычной надменной маски.

– Вот блин, – выдохнул он и встал. Стул громко заскреб по полу.

Всё его существо протестовало. Он ненавидел эту игру, ненавидел Лёху за эту идею, ненавидел себя за то, что поддаётся на провокацию. Но больше всего он ненавидел тот странный комок в горле, который сжался, когда он посмотрел на Алису. Она смеялась, запрокинув голову, и солнечный луч играл в её рыжих волосах, зажигая в них медные искры. Она была красива. Раздражающе, вызывающе красива. И совершенно не вписывалась в их серый, предсказуемый мирок.

Шаги по линолеуму прозвучали громко в внезапно наступившей тишине. Девочки у окна ещё не заметили приближающейся угрозы. Алиса как раз заканчивала какую-то историю, жестикулируя руками.

– …и он такой говорит: «А мы тут не при чём!», а у него на лбу визитка от моей подруги прилипла!

Смех девочек оборвался, когда тень упала на их круг. Алиса обернулась и увидела Максима. Он подошёл вплотную, и его руки, широкие, с выступающими костяшками пальцев, легли на подоконник по обе стороны от неё, запирая её между собой и окном. Он не касался её, но вторжение в личное пространство было вопиющим.

В классе воцарилась мёртвая тишина. Даже шум из коридора будто стих. Все замерли, наблюдая. Парни с задних парт затаили дыхание, Илья сжал карты в кулаке, на его лице застыла гримаса беспокойства.

Распахнутые голубые глаза Алисы, огромные от шока и недоумения, смотрели на Максима. В них не было страха – было жгучее, обжигающее раздражение. Её губы, только что растянутые в улыбке, скривились.

– Ты чо? – вырвалось у неё, низким, предупреждающим тоном.

Максим видел, как её щёки покрылись ярким румянцем. Он мельком бросил взгляд на задние парты, где Лёха и Влад, прикрыв рты руками, тихо давились от смеха. Гнев, острый и ясный, ударил ему в виски. Но отступать было поздно.

Он наклонился ближе. От него пахло свежестью дорого одеколона. Его дыхание, тёплое и учащённое, коснулось её лица.

– Не обольщайся, – прошептал он. Его голос звучал хрипло и неестественно. – Это карточный долг.

Одноклассницы рядом ахнули, когда увидели, что Максим склоняется ещё ближе. Юля и Оля в восторге прикрыли руками рты, их глаза округлились. Стеша нахмурилась, её взгляд метнулся к брату, ища объяснений. Но всё произошло слишком быстро.

Алиса, опомнившись, резко вскинула руки, упёршись ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Но он был сильнее и массивнее. Она оказалась в ловушке.

– Совсем что ли?! – смущённо, но зло выкрикнула она, отчаянно пытаясь вывернуться. Её пальцы вцепились в ткань его рубашки.

Затем его широкая, тёплая ладонь резко перехватила её тонкие запястья. Его хватка была твёрдой, не оставляющей сомнений в силе. Он не просто отвёл её руки в сторону. Он с силой прижал её кисти к холодной поверхности оконного стекла у неё над головой, расплющив ладони о гладкую плоскость. Холод стекла резко контрастировал с жаром его пальцев, сжимающих её запястья.

И прежде чем она успела что-то сообразить, он быстро, почти небрежно, прикоснулся губами к её щеке. Поцелуй был сухим, быстрым, лишённым какого бы то ни было намёка на нежность. Печать выполнения долга поставлена.

Он отстранился так же резко, как и подошёл, выпустив её запястья. На её нежной коже остались красные следы от его пальцев. В классе воцарился хаос. Девочки пискнули. Парни на задних партах разразились громким, сдавленным хохотом, Лёха бил себя по коленке, а Влад, кашляя, утирал слёзы.

Алиса стояла, прислонившись к холодному стеклу. Щека, где коснулись его губы, горела, будто её обожгли. Стыд, унижение и ярость – всё это клокотало в ней, поднимаясь комом к горлу. Она видела его отстранённое, холодное лицо. Он уже повернулся, чтобы уйти, будто только что выполнил какую-то неприятную формальность.

Не думая, движимая слепым инстинктом, она рванулась вперёд, оттолкнувшись от подоконника. Её рука, сжатая в кулак, взметнулась, нацеливаясь ему в спину, а точнее – в ту точку между лопатками, где так хотелось выместить всю накопившуюся досаду.

– Ах ты ж…!

Возглас так и не успел оформиться.

Её руку снова перехватили в воздухе, но на этот раз хватка была железной, почти болезненной. Максим не просто остановил удар. Он резко дёрнул её на себя, и Алиса, потеряв равновесие, влетела грудью в его твёрдый торс. Вторая его рука обвила её спину, прижимая так плотно, что она почувствовала каждую складку его рубашки, тепло его тела сквозь ткань. Он наклонил голову, и его губы оказались в сантиметре от её уха.

– Вот что, московская выскочка, – прошипел он так тихо, что услышала только она. Его голос был недовольным, в нём не осталось и тени насмешки. – Если ты хоть раз ещё замахнёшься на меня… – он сделал паузу, давая словам просочиться в её сознание, и продолжил уже громче, чтобы слышали все, – …я поцелую тебя по-взрослому. Так, что ты голову потеряешь. Поняла?

Он отпустил её так же внезапно, как и схватил. Алиса отшатнулась, спина снова ударилась о подоконник. Она стояла, дрожа от унижения и бессильной ярости, её щёки пылали. Вокруг разразился хор восторженных визгов.

– Ой, какой он крутой! – завизжала Оля, хватая подругу за руку.

– Максим, ты просто бог! – засмеялась Юля.

– Алиска, да ты счастливица! – добавила Лена.

Девочки смотрели на них с восхищением, как на героев романтической комедии, совершенно не понимая истинной подоплёки. Стеша стояла молча, её серые глаза внимательно скользили с злого лица Алисы на напряжённую спину Максима, который уже поворачивался к своим друзьям.

А с задних парт рванул громовой, неудержимый хохот. Илья, Лёха и Влад буквально катались по столам, давясь от смеха.

– Видал?! Видал, как он её прижал! – орал Лёха, стуча кулаком по парте.

– Костёр, ты монстр! – заливался Илья, вытирая слёзы. – «По-взрослому»! Да ты поэт!

Максим шёл к ним, стараясь сохранять привычную небрежную походку, но углы его губ дёргались от сдержанной усмешки. Однако внутри всё было не так просто. Прикосновение к ней, её запах – что-то свежее, как дождь, и сладкое, как яблоки – и та яростная искра в её голубых глазах, когда она замахивалась… Это выбило его из колеи. Он сделал вид, что поддаётся общему веселью, хлопнул Лёху по плечу.

– Доволен, идиот? Долг выплачен.

– С лихвой! – захохотал Щучкин.

Алиса, отойдя от окна, пыталась привести в порядок дыхание и трясущиеся руки. Она слышала этот смех, эти восхищённые возгласы, и ей хотелось провалиться сквозь землю. Или лучше – взять что-нибудь тяжёлое и запустить в эту самоуверенную башку. Московская выскочка. Так он о ней думает. Отлично. Просто замечательно.

– Пойдёмте отсюда, – тихо, но твёрдо сказала она подругам, не глядя в сторону задних парт.

Она вышла из класса первой, высоко подняв голову, стараясь, чтобы походка была твёрдой и невозмутимой. Но внутри всё клокотало. Она дала себе слово: больше никогда не позволять этому Костровскому застать себя врасплох. Никогда.

***

Первая неделя в школе прошла относительно спокойно, если не считать шуток Ильи и подколов Максима. Физкультура первым уроком всегда казалась Алисе чем-то кошмарным. Её тело, ещё не до конца проснувшееся, сопротивлялось любой мысли о физической активности, а разум цеплялся за последние обрывки утренней дремы. Желание прогулять было велико, почти физическое, но она знала – отец её порыв не разделял. Его принцип "дисциплина прежде всего" висел над ней невидимым, но ощутимым давлением. Поэтому уже за десять минут до звонка она стояла в полупустой женской раздевалке, копошась в спортивной сумке и пытаясь отыскать хоть каплю энтузиазма.

Здесь пахло старым деревом шкафчиков, цветочным дезодорантом и слегка затхлой влагой – классический запах школьных спортзалов по всей стране. Алиса натягивала синие штаны, чувствуя, как неудобная ткань натирает кожу. Рядом, облокотившись на шкафчик, стонала Юля, её лицо выражало вселенскую скорбь.

– Кто вообще ставит физру первой? – прохныкала она, закатывая глаза к потолку, покрытому слоем пыли. – Это же садизм чистый. Организм ещё спать хочет, а ты уже должен прыгать и бегать. И ещё эти нормативы сдавать в начале года… Чо за бред?

– Ага, – нахмурилась Лена, пытаясь завязать шнурки на кроссовках. Её пальцы дрожали от нервного напряжения. – Особенно канат. Я вообще боюсь по нему лазить. В прошлом году чуть не сломала руку, помнишь, Стеш?

Стеша, уже переодетая и полная неестественной для такого утра бодрости, взмахнула рукой.

– Петрович всё равно заставит хотя бы на тройку, – вздохнула она, но в её голосе звучала привычная покорность судьбе. – Он же знает, что половина класса на канате как мешки с картошкой.

– Если я сорвусь, виноват будет он, – пробормотала Лена, и её голос дрогнул.

Алиса, закончив с одеждой, подошла к однокласснице и обеспокоенно положила руку ей на плечо. Кожа под ладонью была прохладной и напряжённой.

– Да ладно, Лен, – сказала она мягко. – Если сорвёшься, обещаю поймать тебя. Держись только крепче в начале.

Девчонки переглянулись и заулыбались – эта простая, почти детская уверенность Алисы действовала на них лучше любого допинга. В её словах не было бравады, только готовность помочь, и это странным образом успокаивало. Переодевшись всей дружной компанией, они направились в зал, их шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

Спортивный зал встретил их ярким светом люминесцентных ламп и знакомым запахом мастики для пола. Андрей Петрович, мужчина лет пятидесяти с бычьей шеей и вечно недовольным выражением лица, уже повесил толстый, потрёпанный канат под самым потолком и разложил вокруг него синие маты. Рядом стояли скамейки, маты для прыжков и несколько баскетбольных мячей – целый арсенал для утренних мучений.

– Живо строиться! – рявкнул он, не глядя на входящих. – Сегодня нормативы: бег, пресс, отжимания и, на сладкое, канат. Кто не сдаёт – получает кол и дополнительную тренировку после уроков. Вопросы есть?

Вопросов, конечно, не было. Группа из их класса, смешавшись с параллельным, нестройной толпой выстроилась в шеренгу. Алиса оказалась рядом со Стешей, а позади услышала знакомый смех – Илья и Максим занимали свои позиции в задних рядах. Она не обернулась, но почувствовала на спине лёгкий, будто игольчатый, взгляд. Этот Максим… даже здесь, на физре, он умудрялся излучать какую-то раздражающую самоуверенность.

Началось с бега – десять кругов по периметру зала. Алиса, хоть и не любила спорт, держалась в середине группы, её дыхание быстро стало частым и горячим. Рядом пыхтела Лена, уже на втором круге покрасневшая как рак.

– Не… не могу… – выдохнула та.

– Можешь, – сквозь зубы прошипела Алиса, слегка подталкивая её локтем. – Просто не думай о ногах. Думай о чём-нибудь приятном. О пирожных, например.

Это сработало. Лена выдавила улыбку и побежала чуть быстрее.

– Так! Начнём с лёгкого, – проговорил физрук, и в его голосе прозвучала ирония, которой никто не оценил. – Бег на короткую дистанцию. Шестьдесят метров. На оценку. Кто первый?

Первыми вызвались парни, конечно. Илья, Максим и ещё несколько человек из их компании вышли на стартовую линию. Алиса наблюдала, как Максим принял низкий старт – поза была профессиональной, собранной. Он выглядел сосредоточенным, без тени своей обычной развязной улыбки.

– Внимание! Марш! – крикнул учитель.

Они рванули. Максим вырвался вперёд почти сразу, его движения были мощными и точными. Он пришёл первым, даже не запыхавшись всерьёз, лишь слегка откинул голову, чтобы смахнуть со лба тёмную прядь. Илья прибежал вторым, скривившись.

– Костёр, как всегда, ракету в жопу вставил, – проворчал он, но в его тоне слышалась привычная снисходительность к другу.

– А ты что, ожидал иного? – Максим ухмыльнулся, поймав взгляд Алисы. Она быстро отвела глаза.

Потом была очередь девочек. Алиса вышла на дорожку, чувствуя лёгкую дрожь в коленях. Она не любила соревноваться на скорость.

– Не переживай, – прошептала рядом Стеша. – Главное – не последней.

Свисток пронзил воздух, и Алиса рванула с места. Вместо обычной скованности её тело отозвалось неожиданной лёгкостью и силой, будто все её мышцы разом проснулись и заработали синхронно. Она не думала ни о соперницах, ни о результате, лишь ощущала упругий линолеум под стопами и ритм собственного дыхания. И вдруг она осознала, что обгоняет всех – сначала Юлю, потом Лену, потом ещё кого-то из класса. Ветер свистел в ушах, а финишная черта приближалась с головокружительной скоростью. Она пересекла её первой, едва удерживая равновесие, и остановилась, тяжело дыша, с изумлением глядя на своих одноклассниц, которые только подбегали. Петрович удивлённо хмыкнул и что-то отметил в своём блокноте. Сразу же со стороны мальчишек раздался знакомый голос.

– Ого! – крикнул Илья, громко хлопая в ладоши и подмигивая Максиму. – Смотри-ка, Костровский, у нас тут новая чемпионка объявилась! Алиска, да ты прям как наш Макс на коротких дистанциях – рвёшь всех без шансов! Только чуть изящнее, конечно. Не то что этот медведь косолапый.

Максим лишь усмехнулся, но его взгляд на секунду задержался на Алисе – внимательный, оценивающий, без тени насмешки. Алиса, всё ещё пытаясь отдышаться, почувствовала, как по щекам разливается краска, но внутри что-то ёкнуло от неожиданной похвалы.

Потом был пресс. Лёжа на холодном линолеуме, Алиса чувствовала, как ноет каждая мышца живота. Со стороны мальчишек доносились шуточные подсчёты и смех.

– Илюха, да ты уже сорок сделал, хватит выпендриваться! – донёсся голос кого-то из их компании.

– А я что? Я просто в форме! – парировал Илья, и Алиса мельком увидела, как он, закончив подход, вскочил и сделал несколько замысловатых танцевальных па, изображая якобы растяжку. – Вот так надо, дамы и господа! Пластика! Грация!

– Грация бегемота в балете, – фыркнул Максим, но в его тоне не было злобы, лишь привычная подначка.

– Ой, всё, завидки берут! – Илья приложил руку к сердцу, изображая смертельную обиду, и так комично закатил глаза, что даже угрюмый Петрович скривил губы в подобие улыбки.

Отжимания дались Алисе тяжелее всего. Руки дрожали, но она упрямо опускалась и поднималась, считая про себя. Рядом Стеша пыхтела, но держалась. А потом настал черёд каната.

Андрей Петрович подозвал группу к матам.

– Кто первый? – спросил он, и его взгляд скользнул по самым рослым парням.

Первыми полезли, конечно, мальчишки. Максим взобрался на канат с ловкостью обезьяны – легко, быстро, почти не напрягаясь. Сверху он крикнул: "Следующий!" и спустился, мягко приземлившись на маты. Илья, не желая отставать, полез с таким комичным усердием, что на середине пути сделал вид, будто у него кончились силы, и повис, болтая ногами.

– Помогите, граждане! Я падаю! – закричал он, и все засмеялись.

Потом была очередь девочек. Стеша справилась на пять, Юля – еле-еле, но доползла. Алиса, собрав волю в кулак, зажала канат между ног и потянулась вверх. Ладони горели, мышцы спины и плеч кричали от боли, но она доползла до отметки, которую показал учитель, и спустилась, чувствуя прилив гордости.

– Молодец, Лисицына, – буркнул Петрович, делая пометку в журнале. – Следующая – Лена.

Лена побледнела так, что её веснушки стали казаться тёмными точками на фоне белой бумаги. Она подошла к канату, как на эшафот, и неуверенно обхватила его дрожащими руками.

– Ты можешь, – крикнула ей Стеша, – Просто не смотри вниз. Смотри на потолок.

Лена кивнула, губы её были плотно сжаты. Она сделала первый рывок, потом второй, третий, поднялась на шесть метров. И тут её нога соскользнула. Она вскрикнула, потеряла опору и начала падать, беспомощно зацепившись ногой за канат и запутавшись в нём. Всё произошло за секунды – тело сорвалось вниз, канат закрутился, и Лена повисла вверх ногами на высоте двух метров от матов, отчаянно хватаясь за верёвку.

Алиса не думала. Она просто бросилась вперёд, забыв о всём – о боли в мышцах, о присутствии учителя, о глазах всего класса. Её единственной мыслью было успеть подхватить подругу, смягчить падение, как она и обещала. Но краем глаза она заметила другое движение – стремительную тёмную вспышку. Максим, стоявший в паре метров, среагировал молниеносно. Он тоже кинулся к месту падения.

И они столкнулись.

Не грубо, но с силой, которой хватило, чтобы сбить обоих с ног. Алиса почувствовала удар плечом о что-то твёрдое, увидела мелькнувшее перед лицом его удивлённое выражение, и затем мир перевернулся. Она летела вперёд, прямо на него, а с каната падала Лена. Максим, инстинктивно расставив руки, успел подхватить и Алису, и почти одновременно навалившуюся на них Лену. Вся эта трёхслойная конструкция с глухим шумом рухнула на мягкие маты.

Алиса оказалась сверху. Вернее, она лежала грудью на Максиме, её лицо было в сантиметрах от его, а Лена, скуля от испуга, приземлилась рядом, частично на них обоих. Воздух вырвался из лёгких Алисы с хрипом. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием.

И вот в этот момент, в эту странную, спутанную секунду близости и хаоса, с Максимом произошло что-то, чего он никогда не ожидал. Всё его внимание, весь мир сузился до лица над ним. Он видел не раздражённую новенькую, не ту Лисицыну, которую он дразнил из смутного внутреннего позыва, а кого-то незнакомого.

Её растрёпанные рыжие волосы падали ему на лоб, пахнущие яблочным шампунем. Широко открытые голубые глаза, полные не страха, а озабоченности – "всё ли в порядке с Леной?". На её щеке дрожала маленькая родинка, которую он раньше не замечал. Губы, слегка приоткрытые от быстрого дыхания, были ободраны – она, наверное, прикусила их, когда полезла на канат. А ещё в этих глазах, так близко, он увидел невероятную силу. Она не закричала, не растерялась. Она бросилась помогать, не раздумывая, даже зная, что может получить травму сама. В этой спонтанной, абсолютно искренней храбрости не было ни капли позёрства. Это было чистое намерение, и оно ударило его под рёбрами, сильнее их физического столкновения.

Что-то внутри него щёлкнуло. Тепло, резкое и всепоглощающее, разлилось от солнечного сплетения до кончиков пальцев. Раздражение, которое он чувствовал к ней, или к себе из-за неё, смешанное с любопытством, вдруг переплавилось во что-то совершенно новое. Время замедлилось, шум зала отдалился, и остались только её глаза, её дыхание на его лице и оглушительный звук собственного сердца, которое вдруг забилось с такой силой, что он испугался – она ведь должна это слышать.

– Вы… вы живые? – раздался испуганный голос Лены, которая первой пришла в себя и откатилась в сторону.

Алиса моргнула, и её взгляд сфокусировался. Осознание позы, в которой они оказались, пришло к ней мгновенно. Она ахнула, и яркая краска залила её щёки. Она оттолкнулась от его груди, стараясь сделать это как можно быстрее.

– Живые, – выдохнул Максим, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. Он медленно сел, чувствуя, как место, где только что лежала она, жжёт сквозь футболку.

И тут, конечно, не выдержал Илья.

– О Боги! – раздался его голос, полный неподдельного восторга. – Вы прям как мистер и миссис Смит в боевике, только жаркого поцелуя не хватило.

Класс взорвался смехом. Даже угрюмые лица просветлели. Стеша, сначала испуганная, теперь смеялась, закрывая лицо ладонью.

– Илья, заткнись! – крикнула Алиса, вставая и отряхивая штаны. Её уши горели.

– Да нет, я серьёзно! – продолжал Илья, подходя ближе и приседая перед ними с комично-сочувственным выражением. – Макс, братан, а ты быстр, я смотрю. Геройский поступок. Двух дам одновременно в объятиях принять – это надо уметь. Тебе пятёрку за физру сразу ставить надо.

– Илюха, я тебя щас сам на канат повешу, – пробурчал Максим, но в его голосе не было привычной зубоскальской энергии. Он встал, избегая смотреть прямо на Алису, но его взгляд постоянно к ней возвращался, будто магнитный.

– Ой, защищается, – подначивал Илья. – Видно, тронут до глубины души. Алиска, а ты как? Понравилось в объятиях Костра? Не загорелась случаем?

– Лучше, чем слушать твой бред, – отрезала Алиса, но уголки её губ дрогнули. Она отвернулась и наклонилась к Лене, которая сидела на матах, растирая лодыжку. – Ты как? Где болит?

– Кажется, я ногу подвернула, когда падала, – сквозь слёзы сказала Лена. – И испугалась жутко. Спасибо вам огромное… вы меня действительно поймали.

– Пустяки, – отмахнулась Алиса, но внутри её распирало странное чувство – смесь облегчения, смущения и остаточного адреналина. – Давай я тебя в медпункт провожу. Тебе надо посмотреть ногу.

– Я помогу, – неожиданно предложил Максим, сделав шаг вперёд.

– Не надо, – слишком быстро ответила Алиса, и тут же поправилась, смягчив тон. – Спасибо, но я сама справлюсь. Ты и так... помог.

Их взгляды встретились на мгновение. В его голубых глазах не было привычной насмешки. Было что-то тёплое, внимательное и до смешного растерянное. Он кивнул, не настаивая.

– Ладно.

Алиса помогла Лене встать, обняла её за талию, и они медленно, прихрамывая, направились к выходу из зала. За спиной она слышала, как Илья продолжает развлекать публику.

– Ну, что, Макс, признавайся, по уши? Я ж тебе говорил, что новенькая – штучка!

– Заткнись, Илья, – ответил Максим, но уже беззлобно, и в его голосе прозвучала какая-то новая, задумчивая нота.

Алиса не оборачивалась. Она вела Лену по коридору, слушая её бесконечные благодарности, но её мысли были далеко. Она вспоминала момент столкновения, его твёрдые плечи, неожиданную нежность в его руках, когда он смягчил падение, и этот странный, затяжной взгляд, который длился всего секунду, но казался вечностью. "Раздражает", – мысленно повторила она свой любимый мантр, но на этот раз в нём не было прежней убеждённости. Было смятение. А ещё – смутное, тревожное предчувствие, что что-то только что изменилось.

Глава 3

Звонок, казалось, разрывал воздух на части, но в зале было тихо. Остатки адреналина ещё звенели в ушах Максима, но реальность медленно и неумолимо возвращалась в свои границы. Петрович что-то невнятно буркнул насчёт помощи с уборкой, и Максим, почти на автомате, подошёл к куче скатанных матов, чтобы отнести их в кладовку. Его движения были механическими, а голова – совершенно пустой и одновременно переполненной до отказа одним навязчивым образом.

Он пытался сосредоточиться на простом физическом действии – поднять тяжёлый, пахнущий пылью и потом мат, перенести его через зал, поставить к стене. Но каждый раз, как только напряжение мышц немного ослабевало, перед внутренним взором всплывало её лицо. Не просто лицо, а именно то, что он увидел в ту секунду столкновения. Растрёпанные рыжие пряди, падающие ему на лоб. Широко открытые, испуганные не за себя, а за подругу глаза. Прикушенную губу. Всё это было так близко, что он до сих пор физически чувствовал запах её шампуня – сладкий, яблочный, совершенно не вяжущийся с запахом спортзала. И это тепло, это странное, сдавливающее тепло в груди, которое появилось тогда и не думало уходить. Наоборот, оно разливалось по телу, как горячий сироп, сковывая мысли и заставляя сердце биться с непривычной частотой.

– Костровский, хватит пялиться в одну точку, бери уже этот несчастный канат! – рявкнул Петрович, проходя мимо с баскетбольными мячами.

Максим вздрогнул, словно его поймали на чём-то постыдном. Он мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и потянулся к толстой, грубой верёвке, которую только что сняли с крюка. Его ладони вспомнили жжение от трения, но теперь это ощущение смешалось с другим – с памятью о том, как её тело на миг прижалось к нему, мягкое и хрупкое в его руках. Он сжал канат так сильно, что костяшки пальцев побелели.

«Что это, чёрт возьми, вообще такое? – думал он, волоча канат к кладовке. – Ну, столкнулись. Ну, она бросилась помогать. Ну, она… она не закричала и не расплакалась, как Стешка, например. И что?». Логика, которой славился Костровский, пыталась выстроить привычную стену. Но стена эта сегодня была из песка и рассыпалась при первом же дуновении. Он не мог объяснить это рационально. Это было не восхищение, не уважение к смелости – это было что-то гораздо более глубинное и пугающее. Это было чувство, что он только что увидел что-то, что свернулось клубком под рёбрами и не желало уходить.

Илья, скидывая в угол спортивные мячи, украдкой поглядывал на друга. Видел, как тот застыл посреди кладовки, держа в руках канат, но глядя куда-то сквозь стены. Выражение лица у Максима было… потерянным. Не просто задумчивым, а именно потерянным, будто он забрёл в незнакомый лес и не знал, куда идти. И серьёзность, с которой он сейчас смотрел в пустоту, была для Ильи совершеннейшей новинкой. Максим Костровский не задумывался. Максим Костровский действовал. Максим Костровский был уверен в себе всегда и во всём. А этот парень в дверном проёме кладовки был на него не похож.

– Ты чо это? – не выдержал Илья, подойдя и положив руку на плечо друга, загораживая ему выход. Его голос прозвучал не с привычной подначкой, а с искренней озабоченностью. Он пристально вглядывался в лицо Максима, пытаясь найти там следы удара, растерянности, боли – чего угодно, что могло бы объяснить эту странную перемену. – Так сильно приложился, пока девчонок ловил, что ли?

Максим медленно перевёл на него взгляд. Глаза были сфокусированы, но в глубине их плавала какая-то мысль, далёкая от происходящего.

– Нет, – ответил он, и его голос прозвучал отстранённо, будто он даже не услышал вопроса, а просто автоматически отреагировал на звук.

Тревога внутри Ильи кольнула острее. Он уже без тени шутки, обеспокоенно сжал плечо друга, заставляя того смотреть на себя осознанно.

– Макс, – повторил он, чётко выговаривая каждое слово. – Ты чего? Ударился? Голова кружится? Болит что-то?

– Нет, Илюх, отстань, пожалуйста, – голос Максима прозвучал настолько расстроенно, так несвойственно для него, что Илья просто физически не мог его отпустить после такого. В этом «отстань» не было обычного раздражения, была усталость и какая-то внутренняя борьба, которую друг вёл сам с собой.

Илья снова схватил его за плечо, теперь уже крепче.

– Макс, чо случилось? – спросил он уже почти шёпотом, наклонившись ближе. Глаза его были широко раскрыты от беспокойства. – Скажи нормально, а то я щас тебя силой в медпункт потащу, клянусь. Ты на себя не похож.

Костровский вздохнул, глубоко и тяжело, будто это далось ему с трудом. Он наконец полностью сосредоточился на Илье. Взгляд его стал яснее, но в нём всё ещё плавала та самая растерянность, смешанная с новым, незнакомым чувством.

– Ничего не случилось, – начал он, но тут же поправился, понимая, что это звучит как откровенная ложь. Он помялся, потёр ладонью затылок, глядя куда-то поверх плеча Ильи. – Просто… блин. Не знаю, как объяснить.

– Объясняй, – настаивал Илья, не отпуская его. – Словами. Я не телепат, чтоб знать что у тебя в башке происходит.

Тишина зала за спиной была почти звенящей. Максим заколебался, подбирая слова, которые ещё даже не оформились в голове в нечто связное.

– Она… – вырвалось у него наконец, и он тут же замолчал, будто испугался собственного признания.

– Она? Алиса? – уточнил Илья, и в его глазах мелькнуло нарастающее любопытство.

Максим кивнул, почти незаметно.

– Ну, да, она. Просто… когда она упала. Вернее, когда мы столкнулись. – Он замолчал, пытаясь выловить из хаоса ощущений хоть что-то определённое. – Я не знаю. Мне показалось… Блин, Илюх, она же просто бросилась. Не думала ни секунды. Просто чтобы Лену поймать. Такое обычно только в кино показывают, понимаешь?

– Ну, она молодец, – осторожно согласился Илья, всё ещё не понимая, к чему клонит друг.

– Не в этом дело! – почти выкрикнул Максим, и в его голосе прозвучало отчаяние от собственной неспособности объяснить. – Я… я видел её лицо. Совсем близко. И в её глазах не было паники за себя. Только за ту дуру Ленку. И она даже не пискнула. И оттолкнулась потом так быстро… – Он снова замолчал, глядя в пол. – У меня просто… ёкнуло что-то внутри сильно, и не проходит. Как будто я… как будто я чего-то не понимал до этого, а сейчас вдруг увидел, и это меня с ног сбило. И родинка у неё на щеке так дрожала...

Илья смотрел на него, и по его лицу медленно, как восход солнца, начала расползаться улыбка. Сначала робкая, потом всё шире и шире, пока не превратилась в самую настоящую, сияющую до ушей ухмылку. Тревога испарилась без следа, уступив место неподдельному, детскому восторгу.

– Максим Костровский, – прошептал он с благоговением. – Да ты же… Ты втрескался! По самые уши, втрескался! Как в фильмах!

Максим резко поднял на него взгляд, и в глазах его вспыхнуло что-то вроде паники и отрицания.

– Не ври! Это не… Я не…

– Ври-не-ври! – перебил его Илья, хлопнув его по плечу так, что тот чуть не качнулся. – Я тебя сколько лет знаю? Ты про девчонок так никогда не говорил! Ни про одну! «Ёкнуло»! Ты слышал себя? Это классика, братан! Любовь с первого… ну, со второго взгляда, но всё равно! О, это же просто праздник какой-то!

Он засмеялся, громко и заразительно, и этот смех, казалось, разорвал гнетущую тишину кладовки. Максим покраснел, чего с ним почти никогда не случалось, и попытался оттолкнуть друга.

– Заткнись ты, придурок. Это ничего не значит.

– Как это не значит? – не унимался Илья, выходя из кладовки и размахивая руками, как заправский актёр. – Это значит всё! Макс Костровский, местный сердцеед, перед которым млеет женская половина школы и трясётся мужская, пал на поле боя перед одной-единственной рыжей богачкой! Это же эпично! Надо памятную доску в зале повесить: «Здесь девятого сентября Максим Костровский понял, что он не железный».

– Аксёнов, я тебя убью, – проворчал Максим, но в его угрозе не было прежней силы. Было только смущение и то самое непонятное чувство, которое Илья так легко окрестил.

Илья, окрылённый открытием, уже не мог остановиться. Пока они шли по пустынному коридору к своим классам, он сыпал шутками, как из рога изобилия.

– Представляю, как ты теперь на биологию пойдёшь. Сидеть будешь, на неё пялиться, а в голове одно: «Она бросилась… она не пискнула… у неё родинка на щеке дрожала…». Романтик ты наш внезапный!

– Перестань, – бурчал Максим, но слушал.

И каждая шутка, как ни странно, не злила, а лишь подтверждала то, что он и сам боялся признать. Да, это было похоже на то самое. На ту самую дурацкую, внезапную, сбивающую с ног влюблённость, о которой он читал в книжках и над которой всегда смеялся.

– А как ты теперь с ней заговорить-то хочешь? – продолжал мучить его Илья, приплясывая рядом. – «Здравствуйте, Алиса Егоровна, я тот самый, на кого вы упали. Не хотите ли упасть ещё разок, но уже намеренно?». Или так: «Я восхищён вашей самоотверженностью при ловле одноклассниц. Не желаете ли обсудить это за чашечкой кофе?». Только подумай, – говорил он, идя рядом и жестикулируя, – Ваши дети будут такие же смелые и рыжие! Или тёмные, как ты, но с её упрямством. Ужас, конечно. Мир не готов к такому.

– Я сейчас тебя сам уроню, причём с лестницы, – сквозь зубы процедил Максим, но уголки его губ сами собой дрогнули.

Именно в этот момент, когда они поворачивали за угол, ведущий к кабинету биологии, они почти столкнулись со Стешей и Алисой. Девчонки шли навстречу, и Лены с ними уже не было – видимо, отправили домой или в медпункт. Алиса что-то говорила Стеше, и на её лице была обычная серьезность. Увидев их, она замолчала. Стеша же сразу оживилась.

– О, привет! – крикнул Аксёнов. – Как Лена?

– Отправили домой, – ответила Алиса, прежде чем кто-то успел открыть рот. Её взгляд скользнул по Максиму и так же быстро отскочил. – Сказали, растяжение лёгкое, отлежится пару дней.

Илья, увидев эту мимолётную, почти незаметную сцену – как её взгляд коснулся Макса и убежал, как Макс замер, будто вкопанный, – не смог удержаться. Его прорвало.

– А, наши герои! – воскликнул он, раскинув руки. – Спасатели прекрасных дам! Алис, ты только посмотри на него! – Он обхватил Максима за плечи и притянул к себе, будто представляя экспонат. – Весь из себя такой задумчивый после боя. Переживает, правильно ли он вас поймал, не нанесла ли его мускулистая грудь душевных травм вашей хрупкой фигурке. Я ему говорю: «Макс, да всё нормально, девчонки целы!». А он: «Да ну? А вдруг Алиса плечо ушибла?». Прямо болит за вас всей душой!

Алиса смотрела на это представление, и по её лицу медленно, от кончиков ушей, поползла яркая краска. Она стояла, сжимая ремешок сумки в руке, и её обычная уверенность куда-то испарилась. Она выглядела смущённой и немного растерянной. Илья, напротив, излучал энергию. Ему открылся источник бесконечного материала для подначек, и он не собирался упускать эту возможность.

– И правда, Макс, ты какой-то тихий, – заметила Стеша. – Редкое зрелище.

– Да просто… устал, – выдавил из себя Костровский, чувствуя, как горит всё лицо. Его собственный голос казался ему чужим и скрипучим.

– Устал? – подхватил Илья, наклоняясь к Алисе с преувеличенно-сочувственным видом. – Да он, Алиска, не от физры устал. Он от эмоционального потрясения. Ты же на него так эффектно свалилась. Это ж не каждый день происходит – чтобы на тебя с неба такая красота падала. У любого крышу бы снесло.

– Илья! – ахнула Стеша, ударив брата по плечу, но сама не могла сдержать улыбки.

– Илья, хватит, – сказала Лисицына, но голос её звучал не так твёрдо, как обычно.

– Что «хватит»? – не унимался Аксёнов, чьи глаза сияли озорством. – Я же правду говорю! Он у меня тут только что в кладовке чуть ли не стихи про тебя сочинять начал! «Ёкнуло», говорит, у меня внутри, когда я её увидел! Это ж надо, какие чувства! Прям как у рыцаря к прекрасной даме после турнира!

Максим стоял, как вкопанный. Он чувствовал, как жар поднимается к его собственным щекам. Слова Ильи, такие громкие, такие разукрашенные, выставляли наружу всё то, что он едва начал осознавать сам. И делали это грубо, топорно, превращая смутное, трепетное чувство в дешёвую шутку для всеобщего обозрения. Он видел, как смутилась Алиса, как она опустила глаза, и это смущение, вызванное его шуткой, вызывало жгучее раздражение на лучшего друга.

– Илья, заткнись, – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала ледяная сталь, которой не было даже в самые серьёзные ссоры.

Но Илья, увлёкшийся, не услышал предупреждения или не захотел слышать.

– Да ладно тебе, Макс, чего стесняться? – продолжал он, подмигивая Стеше, которая уже начинала смотреть на него с укором. – Девочки же оценят! Алиска, ты только представь – наш Максим, который всех девиц в округе как мячи отбивал, теперь тобой озабочен! Это ж надо такое совпадение – упасть прямо в объятия будущего бойфренда!

Это было уже слишком. Максим резко вырвался из объятий Ильи. Его лицо было напряжённым, губы плотно сжаты. Он бросил на друга взгляд, в котором смешались ярость, обида и что-то очень похожее на боль.

– Я сказал – хватит, – повторил он тихо, но так, что даже Илья на секунду присмирел.

Затем Максим повернулся и, не глядя на Алису, быстрыми, резкими шагами пошёл дальше по коридору, прочь от них всех, оставив троих в гулкой, неловкой тишине. Илья смотрел ему вслед, и его ухмылка наконец сползла с лица, уступив место растерянности. Он, кажется, только сейчас осознал, что зашёл слишком далеко. Алиса стояла, глядя на удаляющуюся спину Максима, и странное чувство кольнуло её под ложечкой. Это была неловкость, да. Но и что-то ещё – щемящее, непонятное, от чего сердце сжалось. Она отвернулась и тихо сказала Стеше:

– Пойдём. Скоро звонок.

– Ну, ты и придурок, братец...

И они пошли, оставив Илью одного в коридоре, где ещё висели в воздухе его несвоевременные, разбитые вдребезги шутки.

***

Урок биологии тянулся мучительно долго, как загустевший сироп. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, медленно полз по страницам учебника, освещая цветные схемы строения амёбы, которые уже давно перестали кого-либо интересовать. В классе стояла сонная, густая тишина, нарушаемая лишь монотонным, убаюкивающим голосом Ольги Алексеевны. Учительница биологии, женщина лет пятидесяти с вечно усталым выражением лица, стояла у доски и, не глядя на класс, бубнила что-то про инфузорию-туфельку. Её слова сливались в однообразный фон, под который половина класса уже незаметно клевала носом, а вторая – перешёптывалась или листала ленты в телефонах, спрятанных под партами.

Максим сидел, уставившись в одну точку на столе, где луч солнца выхватывал из пыли танцующие частички. Он физически ощущал жар на своих щеках – отголосок недавнего конфуза в коридоре. В ушах до сих пор звенели дурацкие слова Ильи, а перед глазами стоял образ Алисы – смущённой, покрасневшей, отводящей взгляд. Его собственная реакция, эта вспышка ярости и последующее бегство, теперь казались ему постыдной слабостью. Он, который всегда держал всё под контролем, позволил эмоциям взять верх. И из-за чего? Из-за каких-то глупых шуток друга. Глубоко внутри копошилось другое чувство – стыд за то, что он заставил её смутиться, выставил на посмешище. Он сжал кулаки под партой, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Ма-акс, – тихий, настойчивый шёпот справа заставил его вздрогнуть. Илья тыкал его локтем в бок, его обычно весёлое лицо было искажено гримасой искреннего раскаяния. – Макс, прости.

– Отвали, – буркнул Максим, даже не поворачивая головы. Его голос прозвучал глухо и отчуждённо.

– Макс, ну, правда, – Илья приник к нему, как прилипчивый щенок, и положил голову на плечо. В его голосе звучала непритворная жалобность. – Я идиот. Полнейший, беспросветный идиот. Не подумал. Не надо было тебя стебать при ней. Я просто… я увидел, как ты загорелся, и понесло. По старой дурацкой привычке. Прости.

– Стебать? – Максим наконец резко повернулся к нему, зло зыркнув. Он попытался стряхнуть с плеча навалившуюся голову, но Илья вцепился мёртвой хваткой в его предплечье. – Ты меня полнейшим идиотом выставил при ней. Ты думал, это смешно?

– Нет, – тут же, с испугом, ответил Илья, поднимая голову. Его серые глаза были широко раскрыты, и в них читалась неподдельная тревога. – Это было не смешно. Это было тупо. Я это понял, как только ты ушёл. Я просто хотел… не знаю, разрядить обстановку, а получилось как всегда. Прости.

– Аксёнов! – резко, как удар хлыста, прозвучал голос Ольги Алексеевны. Она перестала бубнить у доски и смотрела на них поверх очков, её брови были грозно сдвинуты. В классе наступила тишина, все отвлеклись от своих дел. – Я, конечно, вкурсе твоей большой и трогательной любви к Максиму, но можно выражать свои чувства не на уроке? У нас биология, а не психологический тренинг по выстраиванию межличностных отношений.

Послышались сдержанные смешки. Илья медленно отстранился от Максима, но на его лице мгновенно расцвела обезоруживающая, сияющая улыбка. Он даже привстал немного, чтобы его лучше было видно.

– Не могу, Ольга Алексеевна, простите великодушно! – воскликнул он с напускной пафосностью, раскинув руки. – Вы только посмотрите на него! Красивый, сильный, богатый. Вдруг он скоро девушку себе найдёт – серьёзную, красивую, – тут его лукавый взгляд метнулся через несколько рядов к Алисе, – И я его навсегда потеряю для дружеских объятий и душевных бесед? Я же умру от тоски! Это вопрос выживания, понимаете?

Класс взорвался смехом. Даже самые сонные одноклассники прониклись комедийным представлением. Илья стоял, наслаждаясь вниманием, его глаза весело блестели. Максим же чувствовал, как по его шее снова ползёт краска. Он опустил голову, желая провалиться сквозь землю.

– Аксёнов, садись и замолчи, – без особого гнева, но твёрдо сказала учительница, постукивая указкой по столу. – И все остальные – тишина. Продолжаем. Инфузория-туфелька передвигается с помощью ресничек…

Смешки постепенно стихли, но напряжение в воздухе осталось. Илья, послушно опустившись на стул, снова наклонился к Максиму, уже без клоунады.

– Правда, Макс, – зашептал он так тихо, что тот едва расслышал. – Прости. Я не подумал, что у тебя действительно такие… ну, чувства только зародились, а я сразу с язвой. Это же здорово, понимаешь? В этом ничего плохого. Даже наоборот. Очень здорово.

– Илья, – обречённо, почти с мольбой, прервал его Максим. – Прекрати. Закрой, наконец, рот, пожалуйста.

– Нет, Макс, я серьёзно, – Илья нахмурился, и в его голосе зазвучали непривычные для него серьёзные, почти отеческие нотки. Он откинулся на спинку стула, глядя прямо перед собой, на доску с меловыми схемами. – Не надо из-за моей дурости замыкаться и давать заднюю. Если нравится – действуй. Девчонка вроде классная, смелая, с характером. И Стеше она очень нравится, а Стеша у меня редко ошибается в девчонках. Не упускай. А то будешь потом сидеть и жалеть, что какой-то придурок своими шутками всё испортил. Я, конечно, придурок, но не настолько же.

Максим не ответил. Он просто сидел, слушая слова друга, и чувствовал, как внутри что-то сжимается и разжимается, как кулак. Он украдкой бросил взгляд через класс.

* * *

В другом конце класса, у окна, Алиса тоже не могла сосредоточиться на инфузориях. Она чувствовала на себе взгляды – любопытные, оценивающие. После истории в коридоре она стала центром внимания, и это её бесило. Она привыкла быть на вторых ролях, наблюдать, а не быть наблюдаемой. Рыжие волосы, обычно такие яркие, сейчас казались ей алым флагом, привлекающим ненужное внимание. Она старалась смотреть в учебник, но буквы расплывались перед глазами.

– Ну, что, наша героиня? – тихий, насмешливый голос Стеши заставил её вздрогнуть. Подруга склонилась к ней, её серые глаза светились озорством. – Как самочувствие после падения в объятия местной знаменитости?

– Прекрасно, – сквозь зубы ответила Алиса, не отрываясь от книги. – Как у инфузории после удачного деления.

– Ой, да ладно тебе, – фыркнула Стеша, отбирая у неё карандаш и начиная вертеть его в пальцах. – Я всё видела. Ты летела, как бабочка на огонь, а он тебя ловил, как… ну, как очень расторопный спасатель. Картинка достойная голливудского блокбастера. Только вот продолжение в коридоре было какое-то… драматичное. Илюха, конечно, тот ещё болван, но и твой рыцарь, я смотрю, не сахар.

– Он не мой рыцарь, – резко сказала Алиса, наконец поднимая взгляд. – Он просто… помог. А потом ушёл. Всё.

– Просто помог, – передразнила её Стеша, закатывая глаза. – Ага, конечно. А то, что он на тебя потом смотрел, как потерянный щенок, пока вы с Ленкой к медпункту шли – это мне показалось? И то, что Илья потом прощаться с его холостяцкой жизнью чуть ли не начал – тоже? Алиска, да он в тебя втрескался! Это же очевидно, как то, что Ольга Алексеевна сегодня надела разные носки.

Алиса покраснела. Она вспомнила тот мимолётный взгляд в коридоре – его глаза, тёмные, сосредоточенные, полные какого-то непонятного смятения. И его резкий уход, оставивший после себя вакуум неловкости.

– Не выдумывай, – пробормотала она. – Он, наверное, просто злился на Илью. И правильно делал. Тот вёл себя как полный кретин.

– В этом мы сходимся, – вздохнула Стеша, возвращая карандаш. – Брат у меня золотой, но иногда ему очень не хватает мозгов. Однако факт остаётся фактом. Максим Костровский, король нашей школы и обладатель титула «самый безбашенный и крутой», только что продемонстрировал признаки наличия сердца. И оно, похоже, забилось в такт чьим-то рыжим локонам. Это историческое событие. Надо записать в историю школы.

– Перестань, – Алиса толкнула её плечом, но углы её губ дрогнули. Ей было неловко, странно, но где-то в глубине, под слоем раздражения и смущения, шевелилось что-то тёплое и щекотливое. Что-то, что заставляло сердце биться чуть чаще при воспоминании о сильных руках, удержавших её от падения.

– Ладно, ладно, не буду, – сдалась Стеша, но хитрая улыбка не покидала её лица. – Просто… будь осторожнее, ладно? Костровские – они не просто богатые. У них своя атмосфера. Ты новенькая. Не все тут к тебе будут как к героине сериала относиться. Некоторые могут решить, что ты мишень.

Эти слова прозвучали уже без шуток, серьёзно. Алиса встретилась с подругой взглядом и кивнула. Она и сама это чувствовала – скрытое напряжение, любопытство, смешанное с настороженностью. Она была чужой в этом давно сложившемся мирке.

– Знаю, – просто сказала она.

– А с другой стороны, – Стеша снова оживилась, – Какой крутой сюжет для твоего блокнота! «Новенькая и принц из враждующего клана». Романтика, драма, интриги…

– Замолчи, – засмеялась Алиса уже по-настоящему, чувствуя, как напряжение понемногу спадает.

* * *

Максим слушал полушепот Ильи, который, казалось, решил за один урок искупить все грехи.

– …Главное – не зацикливайся. Девчонки это чувствуют. Будь собой. Ну, тем собой, который не орёт на друзей в коридорах, а то этот образ мы уже испортили. Пригласи её куда-нибудь. В кино или просто прогуляться. У нас же тут набережная классная. Покажи ей город, раз уж они тут новенькие. Сходите в ту же кондитерскую её мамы, пирожных поешьте. Логично же.

– Ты закончил? – спросил Максим, но в его голосе уже не было прежней злости. Была капитуляция перед напором друга.

– Практически, – удовлетворённо кивнул Илья. – И ещё. Забудь про то, что я натворил. Я беру всю вину на себя. Если что, скажешь, что у меня временное помешательство на почве ревности. Всё схвачено.

Максим не удержался и хмыкнул. Невозможно было долго злиться на эту обезьяну. Он снова посмотрел на Алису. Она что-то шептала со Стешей и улыбалась. Эта улыбка снова вызвала в его груди странный, сжимающий спазм.

«Действуй», – эхом прозвучали в голове слова Ильи.

Ольга Алексеевна закончила объяснение и велела открыть учебники на странице с вопросами для самопроверки. В классе зашуршали страницы, заскрипели стулья. Урок подходил к концу, и вместе с ним таяла и защитная скорлупа обыденности. Максим понимал, что ему нужно что-то решить. И сделать это нужно до того, как звонок разнесёт всех по домам, оставив его наедине со своими сомнениями.

Он взял ручку и на чистом поле тетради, рядом с рисунком инфузории, неразборчиво нацарапал: «Действовать». Потом зачеркнул. Потом снова написал.

Илья, наблюдавший за этим, тихо рассмеялся.

– Вот и хорошо. Первый шаг к выздоровлению.

Солнечный луч, игравший на столе Максима, теперь казался ему насмешкой – символом свободы, которую он чувствовал, лишь украдкой глядя на рыжий хвост, виднеющийся через несколько рядов. Он перебирал в голове слова Ильи: «Действуй». Но как действовать, когда все твои действия выглядят глупо и неуклюже? Он вздохнул, переводя взгляд на учительницу, которая следила за детьми.

Ольга Алексеевна двигалась между рядами, её каблуки отстукивали мерный, раздражающий такт. Она остановилась возле парты Стеши и Алисы. Шёпот подруг, едва слышный обмен впечатлениями о только что закончившейся истории с инфузориями, замер в воздухе, пронзённый ледяным, как скальпель, голосом.

– Аксёнова, – произнесла она, растягивая фамилию с явным удовольствием. – У тебя там что, консилиум по поводу строения амёбы? Или ты уже решила, что твои мозги настолько уникальны, что могут усваивать материал через шёпот?

Стеша съёжилась, её плечи подались вперёд, а взгляд, только что светившийся весельем, утонул в страницах учебника. Она прошептала что-то невнятное, типа «извините», но учительница уже набирала обороты.

– И так умом не блещешь, – с горечью, но намеренно громко, чтобы слышали все, продолжила Ольга Алексеевна. – А ещё и других с толку сбиваешь. Может, тебе лучше не на биологию, а на уроки хороших манер записаться?

В классе прокатился сдержанный смешок. Кто-то сзади хихикнул. Алиса почувствовала, как по её спине пробежала холодная волна ярости. Она видела, как у Стеши загорелись уши, как её пальцы сжали край стола до белизны. Это было унизительно. Грубо, по-хамски, и самое главное – совершенно несправедливо. В московской школе учителя могли быть строгими, но они никогда не позволяли себе таких личных, ядовитых выпадов. Здесь же, в этой провинциальной тиши, где все всё знали, видимо, считали это нормой.

Илья, сидевший сзади, резко дёрнулся, его лицо исказилось от возмущения, и он уже был готов вступиться. Максим замер, его игривое настроение моментально испарилось, сменившись настороженным вниманием. Он видел, как Алиса выпрямила спину. Он уже понял этот жест – молчать она не будет.

Но голос прозвучал раньше, чем кто-либо успел что-то предпринять.

– Вы не имеете права так разговаривать с ученицей.

Абсолютная тишина. Даже шорох листвы за окном будто затих. Все головы повернулись к парте новенькой. Ольга Алексеевна медленно обернулась, её тонкие брови поползли вверх. На её лице смешались изумление и злость.

– Что ты сказала, Лисицына? – голос учительницы стал тише, в нём слышались предупреждающие нотки.

Алиса отодвинула стул и встала. Её ладони были влажными, сердце колотилось где-то в горле, но голос оставался под контролем. Она смотрела прямо в холодные, как сталь, глаза женщины.

– Я сказала, что вы не имеете права оскорблять ученицу при всём классе. Это непрофессионально и недостойно.

– Ох, как мы возвышенно изъясняемся, – язвительно протянула Ольга Алексеевна, сложив руки на груди. – Не знаю, как у вас там в столице, но здесь я устанавливаю правила. Садись. Немедленно.

– Нет, – коротко бросила Алиса. Она чувствовала, как под партой Стеша осторожно тянет её за мизинец, пытаясь усадить, но это только подстегнуло её упрямство. – Я не сяду, пока вы не извинитесь перед Стефанией.

В классе кто-то присвистнул. Илья выдохнул довольное «ого», а Максим не сводил с Алисы глаз. Он видел, как она стоит, прямая, как струна, её рыжие волосы, собранные в конский хвост, казалось, излучали собственный свет против тусклого осеннего дня. Она была не просто смелой. Она была принципиальной до мозга костей. И это затронуло внутри него струну, о существовании которой он сам забыл.

– Ты получаешь замечание в дневник за неуважение к педагогу! – выдохнула Ольга Алексеевна, её пальцы сжали указку так, что костяшки побелели. Она явно не ожидала такого сопротивления. – И садись! Мы теряем время урока из-за твоих московских капризов!

– Мои капризы тут ни при чём, – возмущённо зашипела Алиса, её голос начал дрожать от накопленных эмоций, но она взяла себя в руки. – Речь идёт об элементарном уважении. Вы – учитель. Вы должны учить, а не унижать. Если вы считаете, что Стефания отвлекается, сделайте ей замечание по существу, но не переходите на личности.

Воздух в классе сгустился до такой степени, что им стало тяжело дышать. Учительница побледнела. Она понимала, что проигрывает эту битву на глазах у всего класса. Её авторитет дал трещину.

– Хорошо, – сквозь зубы произнесла она. – Лисицына, садись. Аксёнова, извини, если тебя задело. Но впредь – больше внимания на уроке. Продолжаем.

Она резко повернулась к доске, её спина была напряжена. Алиса медленно опустилась на стул, чувствуя, как колени подкашиваются. Под партой Стеша крепко сжала её руку, передавая безмолвную, тёплую благодарность, от которой у Алисы вдруг запершило в горле.

Урок продолжился, но уже никого не интересовали одноклеточные. Все взгляды так или иначе возвращались к Алисе. Она старалась смотреть в учебник, но буквы прыгали перед глазами. Внутри всё горело от осознания, что она только что вписала себя в чёрный список самой строгой училки школы. Но ещё сильнее горело от чувства правоты. Она не могла промолчать.

Максим наблюдал за ней, не отрываясь. Его собственные мысли путались. Раньше он считал её просто симпатичной новенькой, немного странной, с острым языком. Но то, что он только что увидел… Это была не показная бравада. Это было что-то настоящее. Исходящее изнутри. Она вступилась за подругу, зная, что это ей дорого обойдётся. В их мире условностей и показного благополучия, такие поступки были редкостью.

Илья, сидевший рядом, наклонился к нему и прошептал, скрывая ухмылку за ладонью:

– Ну, что, Костёр? Твоя Лиса – настоящий огонь. Медведицу в берлоге заставила попятиться. Я бы на твоём месте уже цветы покупал.

– Заткнись, – буркнул Максим, но без злобы. Он не мог отвести взгляд.

Наконец, спасительный звонок разрезал гнетущую тишину. Как только дверь закрылась за учительницей, в классе поднялся шум. Вокруг Алисы и Стеши мгновенно образовалась толпа.

– Алиска! – Стеша обхватила её за шею, прижимаясь щекой к плечу. Её голос дрожал. – Ты… ты просто… спасибо! Никто никогда за меня так… не вступался. Ну, кроме Ильи.

– Да ладно, – смущённо отмахнулась Алиса, но обняла подругу в ответ. Её собственные эмоции ещё бурлили. – Просто не могла молчать. Это же неправильно.

– Неправильно – это мягко сказано! – Илья запрыгнул на соседнюю парту, сияя от восторга. – Лисица, ты легенда! Я думал, щас Ольга Алексеевна в обморок грохнется от такого нахальства! Ты ей всю программу на год вперёд испортила!

– Зато замечание в дневнике получила, – с горьковатой усмешкой напомнила Алиса, начиная собирать вещи. – Папа обрадуется. Первая неделя в новой школе, а уже влетело.

– Да наплюй ты на это замечание! – махнул рукой Илья. – Скажешь, что защищала честь нашей Стеньки от произвола старой ворчуньи. Он же мужчина, поймёт! Главное – маме не показывай, а то она тебя за геройство расцелует, а потом всё равно отругает за несдержанность.

– Спасибо, что просветил, – сухо сказала Алиса, но улыбка пробивалась сквозь её напускную суровость.

В этот момент к ним подошёл Максим. Он не лез в центр событий, как Илья, а остановился чуть поодаль, закинув рюкзак на плечо. Его взгляд, обычно насмешливый и оценивающий, сейчас был серьёзным. Он изучал Алису, будто видел её впервые.

– Ну, что, наша новенькая уже успела поставить на уши не только спортзал, но и кабинет биологии, – произнёс он, и в его голосе не было привычной подколки. Была констатация факта.

– А ты чего молчал, Костёр? – поддел его Илья. – Испугался, что и тебе влетит за соучастие?

Максим проигнорировал шутку. Его глаза были прикованы к Алисе.

– Не каждый день такое увидишь, – сказал он наконец. Его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. – Обычно все либо молчат, либо подхалимничают. А ты… прямолинейная.

– Это комплимент? – спросила Алиса, встречая его взгляд. Внутри всё ещё клокотало, и его спокойная оценка вызывала раздражение. Почему он всегда должен выглядеть так, будто всё видел и всё знает?

– Констатация, – честно ответил Максим. – Думал, ты из тех, кто только по бутикам шляется и боится испачкать маникюр. А нет. Оказалось, можешь и в бой полезть, если надо.

– Рада, что развеяла твои стереотипы, – с сарказмом бросила Алиса, застёгивая рюкзак.

– Не за что, – он улыбнулся уже шире, и эта улыбка, почему-то, не казалась ей сейчас такой наглой. В ней было что-то одобрительное, почти уважительное. – Стеш, ты цела? Не расплакалась окончательно?

– Да перестаньте вы все надо мной трястись! – вспыхнула Стеша, но без злобы. Она вытерла незаметно глаза. – Просто… Алис, ещё раз спасибо. Правда.

– Да брось, – Алиса обняла подругу за плечи. – Идёмте. От этой биологии меня тошнит уже в прямом смысле.

Они вышли в коридор, наполненный гомоном. Сплетни уже ползли, как круги по воде. Алиса старалась идти с высоко поднятой головой, но внутри всё сжималось от осознания, что она снова в центре внимания. Она ловила на себе взгляды – восхищённые, осуждающие, просто любопытные.

Илья и Максим шли чуть позади, о чём-то переговариваясь. Потом Максим догнал их, поравнявшись с Алисой.

– Эй, – сказал он тихо, так, чтобы не слышала Стеша, увлечённо рассказывавшая что-то о планах на выходные. – Не парься насчёт замечания. Если что, я могу поговорить с Ириной Игоревной, нашей классной. Она нормальная. Объясню, что это была не дурацкая выходка, а принципиальная позиция.

Алиса удивлённо посмотрела на него. Это было неожиданно – предложение помощи, да ещё сказанное без привычной шутовской интонации.

– Зачем тебе это? – спросила она прямо, не скрывая подозрительности.

Максим пожал плечами, глядя куда-то вперёд, на толпу в конце коридора.

– Потому что это было правильно. То, что ты сделала. – Он запнулся, словно подбирая слова, что для него было редкостью. – И потому что не хочу, чтобы у тебя из-за этой стервы реальные проблемы начались. Ты тут новенькая. Лишние неприятности ни к чему.

Он сказал это быстро и, не дожидаясь ответа, переключился на Илью, который начал орать про голод и атаку на столовую. Но его слова повисли в воздухе между ними, тёплым и необъяснимым сгустком. Алиса смотрела на его профиль – волевой подбородок, прямой нос, тёмные ресницы. И впервые за все дни знакомства он не казался ей просто наглым и самоуверенным придурком. В его поступке, в этом тихом, почти неловком предложении помощи, сквозила какая-то… порядочность. Та самая, о которой намекала Стеша.

Максим же, отойдя на шаг, ловил себя на том, что его мысли крутятся вокруг одного и того же. Он видел, как она стояла перед учительницей – хрупкая, но не сломленная. Видел огонь в её голубых глазах. И этот огонь зажёг что-то и в нём. Не просто мимолётный интерес. Не просто желание. Это было что-то глубже. Что-то, что заставляло его сердце биться чаще и в то же время вызывало странное чувство ответственности. Он вдруг понял, что хочет быть рядом, когда у неё будут проблемы. Хочет помочь. Защитить. Это осознание обрушилось на него с такой силой, что он на мгновение потерял дар речи. Да, Илья был прав. Он действительно влюбился.

Глава 4

Два дня после случая на биологии прошли для Максима в странном, незнакомом ему состоянии — словно он шёл по зыбкому песку, который то проседал под ногами, то вдруг становился каменно-твёрдым. Он не мог сосредоточиться. На математике ловил себя на том, что листает учебник, не вникая в формулы. На истории — что рисует в тетради какие-то бессмысленные линии, похожие на контуры чьего-то профиля. На перемене — что стоит у окна и смотрит на школьный двор, хотя там не происходило ровным счётом ничего интересного.

Между уроками он несколько раз оказывался рядом с Алисой, и каждый раз открывал рот, чтобы сказать что-то, и каждый раз слова рассыпались, как песок сквозь пальцы.

— Как дела? — бросил он однажды, поравнявшись с ней у автомата с водой. Коротко, почти резко. Словно не он это говорил, а кто-то другой, кто не знал, как вести себя в его теле.

Алиса подняла на него спокойные голубые глаза.

— Нормально.

— Ну, и хорошо, — ответил он и тут же отвернулся, нажимая кнопку автомата с такой силой, будто она его лично оскорбила.

Илья, который наблюдал за этим из-за угла, закатил глаза к потолку и приложил ладонь к лицу.

— Ты прям Казанова, — прошептал он, когда Максим вернулся с бутылкой. — «Как дела», «ну, и хорошо». А потом ты, наверное, ей ещё чек из автомата подарил в знак вечной дружбы?

— Закройся.

— Нет, серьёзно, Макс. Ты же не на допросе. Просто поговори с ней как с человеком. Ты умеешь, я видел.

— Умею, — процедил Максим, скручивая крышку с бутылки. — Только не с ней.

Илья присвистнул и прислонился к стене, с наслаждением наблюдая, как его непробиваемый друг превращается в неуклюжего подростка.

— Не с ней, — передразнил он. — Костровский, ты же с ума сойдёшь так. У тебя аж уши красные.

— Не красные.

— Красные. Я вижу даже отсюда.

Максим залпом выпил полбутылки воды, словно пытался затушить что-то внутри.

В четверг он попытался снова. Алиса стояла у доски объявлений, читала расписание кружков. Он подошёл, остановился рядом, посмотрел на листок, который она изучала.

— Художественная студия? — спросил он, кивнув на одну из афиш. — Вторник и четверг, кабинет сорок три.

Алиса обернулась. На её лице мелькнуло что-то вроде удивления.

— Да. Подумываю.

— Там хороший преподаватель. Марина Сергеевна. Она… — он запнулся, осознав, что не знает о Марине Сергеевне ровным счётом ничего и просто придумывает на ходу, лишь бы продлить разговор. — Она… нормально объясняет.

— Спасибо за информацию, — сказала Алиса без тени иронии, но и без особого тепла. Просто нейтрально, как говорят с человеком, который стоит рядом и делает мелкую услугу. — Подумаю.

— Ну, вот, — выдавил Максим. — Вот.

И ушёл. Опять. Стремительно, как будто его кто-то позвал. Хотя никто не звал.

Стеша, которая в этот момент стояла чуть поодаль с двумя девочками из параллельного класса, всё видела и проводила Максима взглядом, полным плохо скрываемого веселья. Она повернулась к Алисе.

— «Вот», — повторила она тихо, копируя его интонацию. — Какой содержательный диалог. Прямо дебаты в Оксфорде.

— Стеша, — Алиса прищурилась. — Даже не начинай.

— Я не начинаю. Я просто наблюдаю. Это бесплатно и очень увлекательно.

Алиса только покачала головой и отошла, но Стеша заметила, что на её щеках проступил едва заметный розовый оттенок.

В пятницу Максим сделал ещё одну попытку. На большой перемене он «случайно» оказался у окна рядом с её партой, пока Алиса доставала из рюкзака контейнер с обедом.

— Ты какие пирожные любишь? — выпалил он и тут же сам ужаснулся формулировке.

Алиса подняла голову, прищурилась, как будто пыталась понять, не разыгрывают ли её.

— В смысле?

— Ну, в смысле. У вас же кондитерская. Наверное, у тебя есть любимые.

— Эклеры, — ответила она после паузы. — Шоколадные.

— Эклеры, — повторил он, будто записывая. — Понятно.

И снова ушёл, резко развернувшись на пятке, как на плацу. Илья, который стоял у двери и держал в руках булочку, медленно опустил её на стол и посмотрел на Максима с выражением глубокого, почти клинического сочувствия.

— «Эклеры. Понятно», — произнёс он с придыханием. — Макс, это было хуже, чем когда ты в пятом классе стихи читал на утреннике. Хотя там хоть рифма была.

— Иди к чёрту.

— Я у него уже был. Там ты стоишь и спрашиваешь про пирожные.

Максим бросил на него уничтожающий взгляд, но промолчал. Потому что молчать было проще, чем объяснять, что рядом с ней он вдруг забывает все слова, которые знал, и остаётся с жалким набором из коротких, бессмысленных фраз.

***

Суббота началась с солнечного света и запаха выпечки. Алиса проснулась рано, как всегда — внутренний будильник, выработанный за годы школьной дисциплины, не давал ей валяться в постели даже в выходные. Она лежала, глядя в потолок, и прислушивалась к звукам дома: на кухне звякала посуда, в коридоре гудел холодильник, где-то далеко работал телевизор. Дом ещё не проснулся по-настоящему, но уже подавал признаки жизни — нехотя, лениво, как просыпается человек, которому не нужно никуда спешить.

Она лежала и думала о том, как странно складывалась неделя. Новая школа, новые лица, конфликты, которые она не искала, но в которые вляпалась с головой. Ольга Алексеевна, которая теперь смотрит на неё, как на врага номер один. Стеша, которая прикипела к ней с какой-то невероятной, почти собачьей преданностью. Илья, который не давал ей проходу своими шутками. И Максим, который...

Алиса перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Максим, который каждый раз подходил к ней с таким видом, будто собирался сказать что-то важное, и каждый раз выдавал одну-две коротких, обрубленных фразы, после чего ретировался с видом человека, совершившего военное преступление. Это было странно. Это было даже забавно, если бы не вызывало у неё совершенно необъяснимое, щекочущее чувство где-то под рёбрами.

Дверь комнаты открылась без стука. Мама вошла, держа в руках большой бумажный пакет с логотипом местного магазина одежды. На её лице было выражение, которое Алиса знала слишком хорошо: мягкая, хитрая, совершенно неразборчивая улыбка, предвещавшая неприятный разговор или, что хуже, неловкое расследование.

— Доброе утро, — сказала мама, усаживаясь на край кровати и кладя пакет рядом с собой. — Как спалось?

— Нормально, — Алиса села, подтянув колени к груди. — Что в пакете?

— Потом. Сначала — у меня к тебе вопрос.

Алиса внутренне напряглась. Мамин «вопрос» был как осторожный разведчик — шёл впереди основной армии и проверял, безопасно ли наступать.

— Спрашивай.

— Ты сегодня куда-нибудь собираешься?

— Ну... Договаривались погулять с ребятами.

— С кем? — и вот оно. Мамино лицо озарилось такой лучезарной, лисьей хитростью, что Алиса мгновенно вспыхнула.

— Ни с кем! Мам, что за допрос с утра?

— Просто спрашиваю. Просто интересно. Ты же у меня девочка взрослая, восемнадцать лет, новый город, новые знакомства...

— Мама.

— Тот самый темноволосый, — продолжила мама, не обращая внимания на предупреждающий тон дочери, — Который тебя поймал на физкультуре и вступился на биологии. Как его... Максим?

Алиса почувствовала, как краска заливает её лицо — от шеи до корней волос. Это было неконтролируемо, как пожар в степи при сухом ветре.

— Откуда ты знаешь?!

— С Ильёй познакомилась. У кондитерской, он зашёл за пирожными. Милый мальчик. Он мне всё рассказал.

— «Всё» — это что?

— Что мой ребёнок вел себя на биологии как Жанна д'Арк, и что спас его сестру и спас ситуацию молодой человек, который, по словам Стешиного брата, «имеет к тебе профессиональный интерес».

— Мам, Илья — дурак. Он так про любую девчонку скажет.

— Не про любую. Он это конкретно уточнил.

Алиса застонала и спрятала лицо в ладонях.

— Вы с ума сошли. Все. Это не... Мы просто одноклассники. Всё.

— Конечно, конечно, — мама кивала с видом человека, который абсолютно не верит ни единому слову, но вежливо делает вид, что верит. — Просто знакомые. Ты права. Тогда что ты будешь делать, если он пригласит тебя погулять?

— Не пригласит.

— А если?

— Мама!

Но мама уже не слушала. Она сунула руку в пакет и вытащила два платья, аккуратно сложенных на вешалках. Одно — светлое, в мелкий цветок, летнее и лёгкое, совсем не по погоде. Другое — тёмно-синее, с мелким воротником и тонким пояском. Простое, но элегантное. Алиса посмотрела на него и ощутила странное, тянущее чувство — платье было красивое, и она это признавала, но признаться вслух означало дать маме победу, а проигрывать маме в таких вещах было нельзя.

— Мам, зачем?

— Просто примерь. Хотя бы синее. Оно тебе понравится, я знаю.

— Откуда ты знаешь, что мне понравится? Ты меня не спрашивала.

— Потому что синий идёт к твоим глазам. Всегда шёл. Ещё с детства.

Алиса молчала, чувствуя, как сопротивление медленно, по капле, вытекает из неё, как вода из треснувшего стакана. Мама смотрела на неё — мягко, терпеливо, с той спокойной настойчивостью, против которой не было аргументов. Не потому что она давила, а потому что она была права. Синий ей шёл.

— Ладно, — буркнула Алиса, выхватывая платье из маминых рук. — Ладно. Но только примерю. И только потому, что ты всё равно не отстанешь.

Мама улыбнулась и вышла из комнаты, тихо притворив за собой дверь.

Алиса переоделась перед зеркалом. Платье сидело чуть свободно, но талию подчёркивало, и подол заканчивался чуть выше колен. Тёмно-синяя ткань была мягкой, почти струящейся, и в отражении зеркала её глаза действительно казались ярче — голубые, с серой каймой по краю радужки, они выделялись на тёмном фоне ткани, как два осколка весеннего неба.

— Ну, и? — крикнула она через дверь.

— Покажись!

Алиса вышла. Мама стояла в коридоре, и при виде дочери на её лице проступило выражение, которое Алиса видела редко: чистое, незатуманенное восхищение.

— Вот видишь, — сказала мама, подойдя и поправляя воротник. Её пальцы были тёплыми и пахли ванилью — от кондитерской, от теста, от всего, что составляло её жизнь. — Я же говорила. Синий к твоим глазам.

— Мам, я не надену это гулять. Это слишком... нарядно. Мы просто идём гулять.

Мама усмехнулась, ничего не сказала и ушла на кухню, оставив Алису стоять в коридоре перед зеркалом, в синем платье, которое она якобы не собиралась надевать. Алиса посмотрела на своё отражение. Провела рукой по ткани. Поправила пояс. И не стала переодеваться.

***

Дверной звонок раздался в половине первого, когда Алиса сидела на кухне с блокнотом и бездумно рисовала завитки на полях. Звонок был короткий, уверенный — два нажатия, как положено людям, которые знают, зачем пришли.

— Алиска, это к тебе! — крикнула мама из гостиной.

Алиса застыла. Блокнот выскользнул из рук и шлёпнулся на стол. Она знала, кто это. Она знала с того момента, как мама достала синее платье. Всё это было подстроено — не Максимом, нет. Мамой. Стешей. Ильёй. Всем миром, сговорившимся против её спокойствия.

Она вышла в коридор и увидела троих ребят, толпившихся на пороге. Илья стоял впереди, сияя, как медный самовар, и уже что-то говорил маме, жестикулируя. Стеша переминалась с ноги на ногу, улыбаясь. И Максим — чуть позади, в тёмной куртке, с руками в карманах, — стоял молча и смотрел на маму Алисы с выражением человека, который проходит собеседование на работу мечты.

Мама стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди, и оценивала Максима открыто и без стеснения. Её взгляд скользнул по его лицу, по ширине плеч, по рукам, спрятанным в карманы, и на мгновение задержался на глазах. Максим этот взгляд выдержал, но по его напрягшейся челюсти и чуть приподнятому подбородку Алиса поняла, что ему не по себе.

— Здравствуйте! — Илья прорвался первым, как вода через прорванную плотину. — Мы за Алису! То есть — за Алисой! Пришли, чтобы забрать её на культурно-просветительную прогулку по историческим местам нашего города! Под моим чутким руководством и при соблюдении всех правил техники безопасности, включая охрану периметра от диких животных и комаров!

Мама рассмеялась. Илья обладал редким даром: он мог обезоружить любого одним предложением, если видел, что ситуация накаляется.

— Охрана периметра — это хорошо, — сказала она, открывая дверь пошире. — Проходите. Алиса сейчас придёт.

— Я здесь, — тихо сказала Алиса из-за угла.

Все повернулись. Максим замер.

Это была секунда. Может быть, даже меньше. Но Алиса её увидела — как его глаза расширились, как что-то в его лице сдвинулось, будто внутренний механизм повернулся на один щелчок и показал что-то, что раньше было спрятано. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни привычной насмешки, ни показной уверенности. Было что-то совсем другое — тихое, открытое, почти беззащитное.

Илья, стоявший рядом с Максимом, заметил это мгновение и не преминул вмешаться. Он толкнул друга локтем в бок — коротко, точно, как хирург делает надрез.

— Закрой рот, — прошипел он. — Мухи залетят.

Максим моргнул и отвернулся, сжав челюсть так, что желвак дрогнул.

— Привет, — сказала Алиса, подходя и натыкаясь ногой на тапок. Она села на пуфик и начала надевать ботинки, стараясь не смотреть ни на кого.

— Привет, — ответил Максим. Голос прозвучал хрипло, будто он давно не разговаривал.

— Ого! — Стеша присвистнула, оглядывая подругу с ног до головы. — Алиска, ты что, решила нас всех сегодня затмить? Платье — огонь!

— Это мамино, — буркнула Алиса, хотя это была ложь. — То есть, мамина идея. Я просто... не успела переодеться.

— Конечно, конечно, — Стеша хитро прищурилась, бросив взгляд на Максима, который делал вид, что изучает обои в коридоре. — Совпадение. Понимаю.

Мама стояла в стороне и наблюдала с выражением тихого торжества человека, чей план работает в точности так, как задумано.

— Ну, идемте? — сказал Илья, открывая дверь и театрально кланяясь. — Пока солнце высоко, а мой рассказчик не устал.

***

Набережная городка тянулась вдоль реки почти на километр — старая, выложенная потрескавшейся плиткой, с чугунными перилами и фонарями, которые, по слухам, не работали уже лет десять. Река текла медленно, лениво, с мутноватой водой, в которой отражались деревья и небо. По берегам росли ивы, склонявшиеся к воде, как старухи, склоняющиеся к ручью, чтобы умыться. Было тепло для сентября — почти по-летнему, но в воздухе уже чувствовалась та особенная, хрустящая прохлада, которая говорила, что лето доживает последние дни.

Илья шёл впереди, как экскурсовод по собственному личному музею городских легенд. Его голос разносился по набережной, отпугивая голубей и привлекая внимание редких прохожих.

— Вот тут, — он остановился у старого, поросшего мхом моста, — в шестьдесят восьмом году пропал парень. Толя Смирнов. Шёл домой через мост и не дошёл. Его Bicycle потом нашли на том берегу, а самого его — нет. Говорят, в полнолуние его тень можно увидеть на перилах — стоит, смотрит на воду и ждёт, когда кто-нибудь пройдёт мимо и окликнет его по имени.

— Какой ещё Bicycle? — скептически спросила Стеша. — Ты в шестидесятых годах жил?

— Ну, велосипед! Я запнулся!

— Ты запнулся на «байки»? Ты нормально можешь рассказывать?

— Я нормально рассказываю! Это ты меня сбиваешь!

Алиса шла между Максимом и Стешей и слушала. По-настоящему слушала — не с вежливой улыбкой, а с тем живым, неподдельным интересом, который она не могла скрыть, как бы ни старалась. Илья рассказывал байки так, как будто сам в них верил — размахивая руками, меняя интонации, вставляя паузы в нужных местах.

— А ещё, — продолжил он, когда они свернули на старую площадь, — в подвале нашей школы, в том, где сейчас склад учебников, раньше была котельная. И кочегар, дед Матвей, якобы заснул там зимой и замёрз. С тех пор, если остаться после уроков, можно услышать, как кто-то стучит кочергой по трубам. Тук-тук-тук. Ровно, как часы.

— Это не дед Матвей, — сказала Стеша. — Это Петрович стучит, когда просит склад почистить.

Илья обиженно засопел.

— Ты всё портишь! Ты каждый раз всё портишь! Я тут атмосферу создаю, готическую, мрачную, а ты... ты как холодный душ на голый энтузиазм!

— Я реалистка. Атмосфера без фактов — это просто трёп.

— Это фольклор! Фольклор не требует фактов! Он требует души!

Максим шёл молча, чуть позади. Его взгляд то и дело возвращался к Алисе — к тому, как она слушает, как наклоняет голову, как полные губы изгибаются в сдержанной улыбке, когда Илья выдаёт очередную нелепицу. Он смотрел, и внутри снова поднималось то самое, незнакомое, сдавливающее тепло, которое появилось в спортзале и с тех пор не уходило.

Они прошли площадь, где в лавке напротив кондитерской «Сладкий дом» старушка мыла витрину, и свернули к мосту через реку. Мост был пешеходный, узкий, с деревянным настилом, который скрипел под ногами. Вода внизу текла медленно и густо, как расплавленное стекло.

— А вот тут, — Илья остановился посреди моста и понизил голос до драматического шёпота, — Самое интересное. Проклятие колокольни.

— Какой колокольни? — Алиса оглянулась. Она действительно видела вдалеке, за деревьями, остов старой колокольни — кирпичной, с провалившейся крышей и без колокола.

— Видишь её? Её построили в восемнадцатом веке, а потом колокол упал и убил звонаря. С тех пор каждый раз, когда кто-то хочет её отреставрировать, что-то случается. То подрядчик заболеет, то деньги исчезнут, то молния ударит. Она так и стоит — разрушенная, никому не нужная. И якобы по ночам оттуда слышен звон. Хотя колокола там нет уже сто лет.

— Это красивая легенда, — сказала Алиса, и в её голосе не было ни скепсиса Стеши, ни иронии.

— Вот! — Илья ткнул пальцем в её сторону. — Вот человек, который понимает! Стеша, учись! Не всякая история должна быть подтверждена нотариально заверенными документами!

— Не всякая история должна быть выдумана на ходу, — парировала Стеша.

— Я не выдумываю! Макс, скажи ей! Скажи, что я не выдумываю!

Максим, который в этот момент думал о совершенно другом — о том, как солнце падает на волосы Алисы и превращает рыжие пряди в золотые, — вздрогнул и обернулся к Илье.

— Что? А. Нет, не выдумываешь. Всё правда. Подтверждено нотариально.

Илья сиял.

— Вот! Слышали? Подтверждено!

— Ты даже не слушал, — Стеша закатила глаза. — Ты пялишься на...

Она не договорила, но взгляд её метнулся к Алисе и обратно. Стеша умолкла, прикусив губу, и отвела глаза.

Илья и Стеша тут же увлеклись своим спором — Стеша обвиняла Илью в том, что он берёт истории из интернета и выдает за местный фольклор, Илья возмущался, требовал свидетелей и ссылался на бабушку соседа друга. Их голоса смешались в привычный, шумный, почти семейный фон. Их внимание рассеялось — они забыли о Максиме и Алисе, уйдя в свой привычный ритуал перепалки.

И тогда Максим повернулся к Алисе.

— Здесь красиво. И солнце светит ярко.

Он не думал. Он не планировал. Он просто повернулся, посмотрел на неё — на её профиль, освещённый солнцем, на ресницы, отбрасывающие тень на щёку, на родинку, которая дрогнула, когда она чуть наклонила голову — и сказал:

— Рядом с тобой солнце светит ярче.

Тишина.

Абсолютная, звенящая, оглушительная тишина, в которой было слышно, как скрипят доски моста под ногами и как течёт где-то внизу вода.

Алиса медленно повернулась к нему. Её глаза — голубые, ясные, с тёмным ободком — смотрели на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Не удивление, не насмешка. Что-то другое. Что-то, что проникало под кожу и жгло изнутри.

— Что? — переспросила она.

Максим не успел ответить. Илья, который за долю секунды до этого орал на Стешу про то, что их бабушка лично знала звонаря, замер с открытым ртом, медленно повернулся к Максиму и... Заржал так, что голуби с перил взлетели, как испуганные мотыльки. Он схватился за живот, согнулся пополам, и его хохот катился по мосту, как камень с горы.

— «Солнце светит ярче»! — завопил он между приступами смеха. — Ты... ты серьёзно это сказал?! Макс! Костровский! Ты это серьёзно?! Боже мой, Стеша, ты слышала?! «Солнце светит ярче»!

Стеша закрыла лицо рукой, но её плечи тряслись от беззвучного смеха.

— Максим, — сказала она, овладев голосом, — Тебе подписку на поэтический кружок оформить? Первый месяц — бесплатно. Будешь читать свои оды на школьных линейках.

— При чём тут оды?! — Илья вытер слёзы. — Это же... это же из какого-нибудь романа! Ты где это вычитал, а? В интернете? На форумах для влюблённых подростков?

Максим покраснел. Не так, как раньше, когда его подкалывал Илья на перемене — не ушами, не шеей. Он покраснел целиком, от подбородка до лба, и его челюсть сжалась так, что желвак выступил, как камень под кожей. Он смотрел прямо перед собой, не на кого не глядя, и его руки в карманах куртки сжались в кулаки.

Но разозлиться он не успел.

Потому что Алиса, которая стояла рядом, в синем платье, с волосами, подсвеченными солнцем, медленно отвела взгляд в сторону. И уголки её губ дрогнули. Чуть-чуть, едва заметно — как лепесток, колыхнувшийся от ветра. Но Максим это увидел. Он увидел это так ясно, как будто кто-то включил прожектор.

Илья тоже увидел. Его хохот оборвался на полуноте, и на его лице расцвело совершенно новое, хитрое, кошачье выражение.

— О-о-о, — протянул он, переводя взгляд с Максима на Алису и обратно. — О-о-о! Так-так-так! А кто это тут улыбается, а? Кто тут губами дрожит? Алиска? Алиса?

— Я не улыбаюсь, — быстро сказала Алиса, но улыбка уже не слушалась — она расплывалась по лицу, как вода, и спрятать её не было никакой возможности.

— Нет-нет-нет, я видел! — Илья присвистнул и повернулся к Стеше. — Стеша, ты видела?!

— Видела, — Стеша скрестила руки и посмотрела на подругу с выражением художника, наблюдающего за шедевром в процессе создания. — Голубки. На мосту. В сентябре. Картина маслом.

— Мы не голубки! — Алиса толкнула подругу плечом, но смущение уже раскрасило ей щёки.

— Голубки, голубки, — подхватил Илья, отступая на безопасное расстояние. — Мирные, сизые, воркующие. Одна в синем платье, другой — в поэтическом экстазе. «Рядом с тобой солнце светит ярче». Это, между прочим, надо выбить на мемориальной доске. Тут, на мосту. «В этом месте Максим Костровский впервые попытался быть романтиком и провалился с треском».

— Илья, я тебя ненавижу, — процедил Максим, но его голос уже не звенел от ярости. В нём было что-то обречённое — усталость человека, который знает, что его будут мучить этим до конца учебного года, если не жизни.

— Это взаимно и бесконечно, — отозвался Илья и подмигнул Стеше.

Максим молчал. Но по его расправившимся плечам, по тому, как он чуть поднял подбородок и как его взгляд, казавшийся отведённым в сторону, на самом деле всё время возвращался к Алисе, было видно: провал его не сломил. Наоборот. Что-то изменилось — будто он шагнул через невидимую черту и понял, что за ней не так страшно, как казалось.

***

Они гуляли ещё два часа. Сходили к старой колокольне — Илья рассказывал историю про звонаря, Стеша язвительно комментировала, Алиса слушала и молчала, изредка бросая на Максима быстрые, косые взгляды, которые он не ловил, но чувствовал. Зашли в парк, где листья уже начали желтеть, и Алиса остановилась у старого клёна, рассматривая узор прожилок на опавшем листе. Максим остановился рядом и тоже посмотрел на лист. Не потому что ему был интересен лист. А потому что рядом с ней всё, на что падал его взгляд, казалось значительным.

— Тут тоже красиво, — сказала Алиса, не поворачиваясь.

— Да, — ответил он. И впервые за весь день это «да» прозвучало не коротко и обрубленно, а мягко, как эхо её слов.

Они побродили по парку, посидели на лавочке у фонтана, который уже не работал — воду на зиму отключили. Илья кормил голубей крошками от булочки, Стеша фотографировала его с выражением оскорблённого достоинства. Максим и Алиса сидели рядом, не касаясь друг друга, но на таком расстоянии, которое говорило больше, чем любое прикосновение.

К вечеру солнце опустилось низко и стало золотым, тяжёлым, как расплавленный металл. Тени удлинились, воздух похолодел. Компания медленно побрела обратно к дому Алисы.

— Ну, всё, — сказал Илья, когда они остановились у калитки жилого комплекса. — Культурная программа завершена. Чаевые принимаются деньгами и восхищением.

— Восхищением — это тебе к Максу, — хмыкнула Стеша. — Он сегодня в форме.

— Иди ты, — буркнул Максим, но беззлобно.

Стеша обняла Алису.

— Пока, — шепнула она ей на ухо. — Синее платье — супер. И не слушай Илью. Он дурак, но добрый.

— Знаю.

— Пока, Алиса, — Илья помахал рукой. — Увидимся в понедельник. Постараюсь не травмировать тебя своими шутками. Хотя... нет, не постараюсь.

Максим стоял чуть в стороне. Он смотрел на Алису, и в его глазах, в тёмных, тяжёлых от усталости и солнца, плыло что-то, что он не мог, не умел, не хотел называть. Он просто кивнул — коротко, молча. Она кивнула в ответ.

Они ушли. Алиса смотрела им вслед, пока трое фигур не растворились в золотистом свете уличного фонаря. Потом вдохнула — глубоко, полно, как после долгого погружения — и зашла в дом.

***

На кухне был накрыт ужин. Белая скатерть, тарелки, вилка, стакан. Отец уже сидел на своём месте. Мама расставляла блюда — запечённая курица, салат, хлеб.

— Ну, как прогулка? — спросила мама, когда Алиса села за стол и потянулась за салфеткой. Её голос был лёгким, почти небрежным, но Алиса заметила, как она украдкой переглянулась с отцом.

— Нормально, — ответила Алиса, разворачивая салфетку. — Посмотрели город. Послушали байки Ильи.

— Байки — это хорошо, — сказала мама. — Ты румяная. Свежий воздух пошёл на пользу.

— Мам.

— Что? Я просто рада, что ты этот год проведёшь не в одиночестве.

Алиса замерла с вилкой в руке. Что-то в маминой фразе — не в словах, а в интонации, в том, как она чуть смягчила голос на слове «этот» — кольнуло, как тонкая игла.

— Что значит «этот год»?

Мама моргнула. Её рука, тянувшаяся к солонке, замерла в воздухе. Она посмотрела на отца — быстро, нервно, как человек, который знает, что сейчас будет неприятно, и надеется, что кто-то другой возьмёт на себя неприятную часть.

Егор Лисицын положил вилку на край тарелки. Его лицо было спокойным, почти каменным — лицо человека, для которого разговоры о будущем — это не эмоции, а логистика.

— Алиса, — начал он, и его голос звучал ровно, как метроном. — Запуск завода займет примерно полтора лет. Может, больше, если будут задержки с поставками. После этого, когда всё будет запущено и стабильно работать, мы вернёмся в Москву. Ты вернёшься и будешь учиться там. Мы считали это очевидным.

Тишина.

Алиса смотрела на отца. Его лицо — спокойное, рациональное, в каждой черте которого читалось «это решено и обсуждать нечего» — было лицом человека, который искренне не понимал, почему она молчит.

— Вы это считали очевидным, — повторила она, и её голос прозвучал так тихо, что даже нож и вилка, звякнувшие у мамы в руках, показались громкими.

— Да, — кивнул Егор. — Это прагматичное решение. Тебе нужно заканчивать школу, поступать в Москве. Здесь нет достаточной базы для подготовки.

— И вы мне не сказали.

— Эт должно было быть понятным сразу. Полтора года — это достаточно долго, чтобы...

— Чтобы что? — Алиса подняла на него глаза, и в них, в этих голубых глазах, которые ещё час назад светились на мосту от неловкого комплимента, теперь горело что-то совсем другое. — Чтобы я привязалась? Чтобы я начала что-то строить? Чтобы потом всё это бросить? Вы даже не спросили меня. Ни разу. Ни одного раза.

— Алиса, — мама потянулась к ней через стол, но Алиса отстранилась.

— Нет. Нет, мам. Это не «Алиса». Это каждый раз одно и то же. Москва, переезд, завод, через год — снова Москва. Снова решают за меня. Снова план, в котором для меня нет строки «спросить».

Егор смотрел на неё с выражением терпеливого, но непреклонного человека. Он не злился. Он не обижался. Он просто ждал, пока она закончит, чтобы сказать то, что собирался сказать с самого начала.

— Решение окончательное, Алиса. Я понимаю твои эмоции, но...

— Ты не понимаешь моих эмоций.

Алиса бросила вилку. Она ударилась о тарелку с коротким, звенящим звуком, который повис в воздухе, как последняя нота испорченной мелодии. Алиса встала. Стул скрипнул по полу.

— Не хочу есть.

И она ушла. Быстро, не оглядываясь, по коридору, в свою комнату. Дверь закрылась — не хлопком, а тихим, осторожным щелчком.

На кухне было тихо. Егор молча взял вилку и продолжил есть. Мама сидела, глядя на пустой стул дочери, и её губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию.

— Может, надо было раньше сказать, — тихо произнесла она.

— Может, — согласился Егор, не поднимая глаз. — Но это ничего бы не изменило.

Они переглянулись. Но никто не пошёл следом.

***

В комнате было темно. Алиса не включала свет — просто сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на прямоугольник окна, в котором медленно гасли закатные краски. Снаружи — тишина маленького города, в которой нет ни гудков машин, ни соседского телевизора, ни вообще ничего, что напоминало бы о жизни мегаполиса. Внутри — тишина другого рода, густая и тяжёлая, которая давила на виски и не давала дышать полной грудью.

Через полчаса она встала и подошла к столу. Достала блокнот, потрёпанный, с замятой обложкой, и карандаш. Рисование всегда помогало. Всегда. Когда в Москве не складывалось с подругами, когда отец снова откладывал отпуск, когда она чувствовала себя невидимой, — она рисовала. Линии на бумаге были понятнее слов, точнее эмоций, безопаснее людей.

Она хотела нарисовать что-нибудь нейтральное. Мост. Реку. Деревья, которые они видели сегодня в парке. Линии легли сами, рука двигалась бездумно, как машина, выполняющая привычную программу. Она очертила изгиб реки, набросала перила моста, наметила кроны деревьев... И вдруг карандаш замедлился. Рука, не спрашивая разрешения, начала выводить другой контур — острее, точнее, с резкими переходами. Скулы. Линия челюсти. Тёмные волосы, падающие на лоб. Глаза — тяжёлые, внимательные, смотрящие исподлобья.

Максим.

Алиса замерла. Она смотрела на лист, на котором из-под её пальцев проступило лицо, которое она не собиралась рисовать, и по всему телу прошла волна странного, холодного ужаса. Не страх — скорее, осознание. Резкое, как вспышка света, и такое же неприятное.

Она захлопнула блокнот. Карандаш откатился к краю стола и замер, как укоризненный свидетель.

Алиса села на кровать. Прижала блокнот к груди. Смотрела в стену — в белый, ровный, безразличный пластик, на котором не было ни рисунков, ни постеров, ни даже полки, потому что она ещё не успела обустроить эту комнату. Может, и не успеет.

Через год. Через полтора. Их не будет здесь. Завод достроят, отец объявит «прагматичное решение», и они уедут. А Максим останется. И Стеша останется. И Илья останется. И мост останется, и колокольня останется, и набережная, и школа, и всё-всё-всё, кроме неё.

Так какой смысл вообще привязываться и что-то начинать? Какой смысл заводить друзей и потом думать каждый день о том, что вряд ли когда-нибудь ещё увидит их? Скучать? Злиться, что никто не станет такой же яркой как Стеша, или таким же взбаломошенным и смешным как Илья? Не лучше ли тогда просто отстраниться и ничего не начинать? Ни дружбы, ни отношений...

Глава 5

Отстраниться, как это ни было смешно, не получилось. Совсем. Воскресенье Алиса провела в ловушке собственных мыслей, даже не притрагиваясь к телефону, который то и дело вздрагивал от новых сообщений. На экране горело уведомление: «23 новых сообщения от Стеши». Она видела их, но пальцы отказывались разблокировать экран. Каждое потенциальное слово, каждая эмодзи казались сейчас непосильной тяжестью, крючками, которые зацепят её за этот мирок и потянут глубже, туда, откуда через год придётся вырываться с кровью. Родители пару раз пытались заговорить, осторожно стуча в дверь, предлагая чай или прогулку, но она отвечала монотонным «не хочу», и в конце концов её оставили в покое, что было и облегчением, и новой горечью – будто они уже смирились с её временным статусом тут.

Она стояла у окна, глядя, как закат красит реку в медные тона, и думала о том, как глупо – всего две недели, а ощущение, будто что-то важное пустило корни где-то под рёбрами, стало слишком болезненным.

Поэтому в понедельник, идя в школу, Алиса твёрдо решила выстроить стену. Невысокую, но прочную. Вежливую улыбку, лёгкую отстранённость, участие в разговорах, но без той искры, которая была в субботу. Она представляла, как будет кивать, шутить в ответ, но держать дистанцию, будто между ней и всеми ними лёг туман. Эти планы разрушились в одно мгновение, едва она переступила порог школы.

– Алис! Ты где пропадала? Я уже думала, ты сбежала обратно в Москву! – тёплые, сильные объятия Стёши сомкнулись на ней прямо в холле, отрезая путь к отступлению. Запах её духов – сладковатых, с ноткой цитруса – смешался с запахом старых парт и чистящего средства. Алиса замерла, её руки повисли плетьми, а тело напряглось, будто готовясь к удару. Но Стеша, не замечая или делая вид, что не замечает, отстранилась, держа её за плечи, и её серые глаза сияли искренней радостью. – Мы вчера всем скопом хотели на реку съездить, пикник устроить, а ты молчишь! Я уже панику наводить начала.

– Да просто… отсыпалась, – выдавила Алиса, и голос прозвучал хрипло. Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

– Отсыпалась, ясное дело, после таких подвигов, – раздался знакомый голос сбоку. Илья, вынырнув из толпы подходящих одноклассников, встал рядом, закинув руки в карманы дорогих потертых джинсов. Его ухмылка была настолько беззаботной и привычной, что от неё больно сжалось сердце. – Наш-то Макс, я смотрю, тоже не выспался. Ходит, как сонная муха, только на тебя и смотрит, ждёт, когда снова подкатит с чем-нибудь эдаким. Готовься, Лисёныш, сейчас начнётся.

И правда, Максим стоял чуть поодаль, прислонившись к стене у расписания. Он был в чёрной водолазке и тёмных брюках, и его обычно уверенная, немного хищная осанка сегодня казалась скованной. Он не подошёл сразу, лишь кивнул ей, когда их взгляды встретились. Алиса быстро отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар.

Так и пошло. На переменах они держались вместе – Стеша, болтая без умолку о выходных и планах, Илья, сыпля шутками, которые заставляли даже угрюмого Максима кривить губы в подобии улыбки. Алиса молчала, и это молчание, к её удивлению, не казалось неловким. Они заполняли пространство вокруг неё своим шумом, своим теплом, и ей не нужно было говорить – достаточно было слушать, кивать, изредка улыбаться. Она чувствовала себя причастной, и это было одновременно райским наслаждением и пыткой.

А Максим… Максим к большой перемене, кажется, сбросил нерешительность. Когда они шли в столовую, он неожиданно оказался рядом, его плечо почти касалось её плеча.

– Ты вчера рисунком не занималась? – спросил он тихо, так, чтобы не слышали другие, увлечённые спором о новой игре. – Помню, в субботу, ты про мольберт говорила.

– Нет, – коротко ответила Алиса, ускоряя шаг. Но он не отставал.

– Жаль. Я бы посмотрел. У меня мать в молодости рисовала, дома пару её работ висят. Акварель. Говорит, это как чувства водой размазать.

Она взглянула на него, поймав его взгляд. Он смотрел серьёзно, без привычной дерзости, и от этого её внутри всё перевернулось.

– Поэтично, – пробормотала она и отвернулась.

– Надо будет попросить её твой портрет нарисовать, в спальне повешу, напротив кровати, чтобы засыпать и просыпаться, смотря на тебя, – тут она совсем растерялась и спряталась за Аксёновых подальше от Костровского.

В столовой стало ещё хуже. Пока они расставляли подносы на своём привычном столе у высокого окна, Максим, проходя мимо, «случайно» коснулся её руки, передавая салфетки. Потом, когда Илья начал рассказывать какой-то невероятный анекдот про учителя физики, Максим, сидя напротив, не сводил с неё глаз, и уголок его рта дёргался в улыбке, которая была предназначена явно не анекдоту. Он шутил, подкалывал Илью, но каждую шутку сопровождал взглядом в её сторону, будто проверяя реакцию. И каждый такой взгляд, каждая нечаянная близость – вот он наклоняется, чтобы поднять её упавшую ручку, вот их колени почти соприкасаются под столом – заставляли желание спрятаться и зарыдать от несправедливости расти в геометрической прогрессии. Она видела, как он старается, видела эту робкую, но упрямую надежду в его глазах, и понимала, что ведёт себя ужасно – холодно, отстранённо, почти грубо.

– …так он и говорит: «Иван Иваныч, да у вас закон всемирного тяготения не работает!» – закончил Илья, и Стеша фыркнула, давясь компотом. Максим усмехнулся, но взгляд его снова скользнул по лицу Алисы, искал отклика. Она сидела, уставившись в свой почти нетронутый салат, чувствуя, как комок в горле становится всё больше и болезненнее.

Не выдержала.

– Извините, мне надо… в уборную, – прошептала она, вставая так резко, что стул скрипнул.

– Алис? – тревожно спросила Стеша, но Алиса уже шла, почти бежала, сквозь шумный зал, не оглядываясь.

Она ворвалась в тишину школьного туалета. Дальняя кабинка была свободна. Алиса заскочила внутрь, щёлкнула задвижкой и прислонилась лбом к прохладной пластиковой стенке. Дыхание срывалось, в глазах стояла горячая пелена. Она сжала веки, пытаясь удержать натиск, но было поздно.

Первые слезы прокатились по щекам горячими, быстрыми дорожками, затем ещё, и ещё. Она плакала тихо, почти беззвучно, давясь рыданиями, которые рвались из груди, как что-то живое и раненое. Всё казалось таким глупым, таким нелепым и безнадёжным. В Москве у неё никогда не было таких проблем. Там общение было лёгким, быстрым, как обмен валюты: сегодня ты с одной компанией, завтра – с другой, никто ни к кому не прирастал душой. А здесь… Здесь за пару недель эта компания, этот мальчик с серьёзными глазами, стали ощущаться как возвращение в уютный, тёплый дом после долгой ледяной метели. И это возвращение было обманкой. Временным привалом.

Скрип входной двери, лёгкие шаги.

– Алис? – осторожный шёпот Стефании разрезал тишину. – Ты тут?

Алиса резко вытерла лицо рукавом школьного пиджака, сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вернуть голосу твёрдость.

– Я здесь.

Алиса вытолкнула дверь кабинки, и её отражение в зеркале над раковинами на мгновение заставило вздрогнуть. Красноватые следы под глазами, бледность, губы сжаты в тонкую, недовольную линию. Она выглядела именно так, как чувствовала – растерянной и пойманной в ловушку собственных мыслей. Стеша стояла посередине пустого туалета, облокотившись на раковину. Её лицо, обычно озарённое улыбкой, было серьёзным, почти строгим, а серые глаза смотрели на Алису с неподдельным беспокойством, которое было таким тёплым и искренним, что от него захотелось плакать снова.

– Ну? – тихо спросила Стеша, не двигаясь с места. – Говори. Что случилось? Ты же не из тех, кто плачет просто так. Или мы уже успели настолько достать тебя за неделю?

– Нет, нет, вы ни при чём, – быстро выдохнула Алиса, подходя к соседней раковине и включая воду, просто чтобы занять руки. Холодные струи омыли её запястья, но внутренний жар не унимался. – Всё наоборот. Вы… вы слишком хорошие.

– Это плохо? – Стеша склонила голову набок, и в её голосе проскользнула лёгкая растерянность. – Я не поняла.

Алиса закрыла кран, схватила бумажное полотенце и начала тереть им руки, чуть ли не до красноты. Она чувствовала, как Стешин взгляд буравит её, ожидая объяснений. Молчать больше не было сил. Слова, которые она копила в себе всё воскресенье, подступали к горлу комом, горячим и неудобным.

– Мы здесь не навсегда, – выпалила она наконец, поднимая глаза на подругу. Голос прозвучал хрипло, неестественно громко в этой кафельной тишине. – Мы переехали сюда только на год. Максимум полтора. На время запуска папиного завода. А потом мы вернёмся в Москву.

Она ждала чего угодно – удивления, разочарования, может быть, даже лёгкой досады. Но не этого глубокого понимания, которое медленно расползалось по лицу Стеши, сменяя беспокойство на тихую, почти взрослую грусть.

– Ого, – просто сказала Стеша. Она оттолкнулась от раковины и сделала пару шагов по кафельному полу, её туфли тихо постукивали. – Вот оно что. Ну, да, логично, конечно. Ваш папа – большой бизнесмен, Москва. Зачем ему тут навечно оседать? Просто… почему ты не сказала сразу?

– Я сама не знала! – голос Алисы сорвался, в нём прозвучала та самая обида на родителей, которая тлела в ней с субботнего вечера. – Они не сказали. Думали, что так лучше. Что я постепенно вольюсь, а потом… само собой станет ясно. Что это всего лишь этап. Прагматичный, чёрт побери, этап.

Она с силой смяла бумажное полотенце и швырнула его в урну.

– А я уже начала верить, что это моя новая жизнь. Что здесь всё по-настоящему. Школа, вы… – Алиса запнулась, не решаясь произнести следующее имя вслух, но Стеша кивнула, как будто услышала его.

– И поэтому ты сегодня такая… отстранённая. Пытаешься построить стену, пока не поздно. Чтобы не привыкать. Чтобы потом не было больно уезжать.

Алиса лишь кивнула, не в силах говорить. Давление в груди немного ослабло, оттого что это было высказано, озвучено другим человеком. Но горечь никуда не делась. Она стояла, глядя на собственные пальцы, вцепившиеся в край холодной раковины, и думала о том, как странно устроена жизнь: даёт что-то хорошее и тут же шепчет на ухо, что это временно, не твоё, не зарься.

Стеша вздохнула, глубоко и шумно, а затем подошла ближе, обняла её за плечи. Это не было тем порывистым, душащим объятием, как утром у входа. Это было спокойное, поддерживающее прикосновение.

– Слушай, – начала она, – Да, год – это не вечность. И если ты начнёшь кого-то любить по-настоящему, а потом уедешь… будет больно. Очень. Я с этим не поспорю.

Алиса вздрогнула от слова «любить». Оно было таким громким, таким пугающим.

– Я никого не люблю, – пробормотала она в пол, но звучало это жалко и неубедительно.

– Ну, хорошо, хорошо, – Стеша усмехнулась, – Пусть будет так. Но вот что я тебе скажу. Дружить – это одно. Дружить можно всегда. Даже из разных городов. Вот смотри: я с Ильёй с первого класса дружила с Максом. И знаешь, сколько раз его отец пытался переманить поставщиков у нашего отца? Или наш папа подрезал его на каком-нибудь тендере? Да постоянно! А мы что? Мы в школе сидим, тусим, болтаем. Потому что мы – это мы, а они – это они. Их разборки – их взрослые игры. Мы не обязаны в них играть.

Она отпустила Алису, сделала шаг назад, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

– Если ты сейчас от всех отстранишься, закроешься в своей скорлупе, то что ты получишь? Год одиночества в чужом городе. И уедешь ты с ощущением, что зря потратила время. А если останешься с нами, будешь смеяться, гулять, может, даже влюбишься… – Стеша подняла руку, видя, как Алиса пытается возразить. – Ладно, ладно, «не влюбишься», но будешь жить по-настоящему. Да, в конце будет горько. Но будут и воспоминания. Хорошие, тёплые. Которые потом будут греть тебя в московских пробках. Разве это не лучше, чем просто переждать этот год как наказание?

Алиса слушала, и слова Стеши падали на благодатную почву. Они резонировали с тем самым упрямым огоньком внутри, который отказывался гаснуть. Она думала о Максиме. О его глупом подкате на мосту, о том, как он сегодня сыпал своими нелепыми, но такими настойчивыми шуточками. Если она отступит сейчас, то что он подумает? Что она просто высокомерная стерва из Москвы? Или, что хуже, поймёт её страх и оставит в покое? Последняя мысль почему-то вызвала не облегчение, а новую волну тоски.

– А он? – невольно вырвалось у Алисы, и она тут же покраснела, поняв, что выдала себя с головой.

Стеша улыбнулась, но на этот раз улыбка была мягкой, почти материнской.

– Макс? Да он уже по уши… ну, ты поняла. Он не из тех, кто легко отступает. Но он и не дурак. Если ты скажешь ему прямо, что ты здесь временно… не знаю. Может, он задумается. Может, нет. Но это уже его решение. А твоё решение – дать ли этому шансу вообще быть. Просто… не выстраивай стену, Алис. Не нужно. От дружбы ты точно не потеряешь. Обещаю.

Она протянула руку, и Алиса, после секундного колебания, взяла её. Ладонь у Стеши была тёплой и мягкой.

– Ладно, – выдохнула Алиса, чувствуя, как камень с души понемногу скатывается. Стена, которую она пыталась возвести сегодня утром, дала трещину и рухнула под напором этой простой, живой искренности. – Ты права. Год одиночества – это ужасно. И… и вы действительно очень классные.

– Вот и славно, – Стеша потянула её к двери. – А теперь пошли назад. Илья там уже, наверное, теорию заговора строит, что мы сговорились его бросить. А Макс… ну, будь готова, что он не отстанет. Но теперь ты хотя бы знаешь, зачем тебе это нужно.

Они вышли из туалета в ярко освещённый коридор. Звуки школы снова обрушились на Алису, но теперь они не казались чужими и враждебными. Она сделала глубокий вдох, пытаясь встроить эту новую реальность в себя: да, она здесь временно. Да, это больно осознавать. Но это не значит, что нужно отказываться от всего хорошего, что может произойти.

По пути обратно в столовую Стеша болтала о чём-то пустяковом – о новом учителе алгебры, который, по слухам, задаёт тонны домашней работы, о том, что Илья опять проспал и пришёл в школу с разными носками. Алиса слушала вполуха, кивала, и внутри неё шла своя, тихая работа. Она решала, как теперь быть с Максимом. Игнорировать его флирт? Отшучиваться? Или… позволить себе просто получать удовольствие от его внимания, не думая о конце, который неизбежен? Последний вариант казался одновременно страшным и невероятно притягательным.

Когда они вошли в столовую, их стол словно замер. Илья сидел, развалясь на стуле, с нарочито безразличным видом, но его глаза сразу же нашли Алису, выискивая следы слёз или напряжения. Максим, сидевший напротив, поднял голову. Его угрюмое, нахмуренное выражение смягчилось, когда он увидел её, и в голубых глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с тем же настойчивым интересом.

– Ну, что, раскололись? – спросил Илья, первым нарушив тишину. – Или мы всё ещё в бойкоте?

– Заткнись, Илюх, – беззлобно бросила Стеша, садясь на своё место. – Всё нормально. У Алис просто… семейные обстоятельства. Ничего страшного.

– О, – протянул Илья, и его взгляд стал понимающим. В этом городе, где все всё знали, фраза «семейные обстоятельства» могла означать что угодно – от ссоры родителей до проблем с бизнесом. Он мудро не стал допытываться. – Ну, ладно. Главное, что вернулась. А то Макс тут уже места не находил, чуть стол не проглотил от волнения.

Максим отвёл взгляд, слегка покраснев, и пнул Илью под столом. Но когда он снова посмотрел на Алису, в его взгляде уже не было прежней наглой уверенности.

Алиса села, взяла свой недопитый сок. Холодная пластиковая кружка немного охладила ладони. Она встретила его взгляд и… кивнула. Совсем чуть-чуть.

Илья тут же запустил очередную нелепую историю про то, как их физрук однажды пытался поймать голубя в спортзале. Стеша закатила глаза, но смеялась громче всех. А Максим, больше не хмурясь, слушал, но его взгляд теперь периодически возвращался к Алисе, тёплый и внимательный, будто проверяя, всё ли ещё она с ними.

Алиса чувствовала этот взгляд на своей коже, как лёгкое, щекочущее прикосновение. И теперь, зная о своём лимите времени, она позволяла себе ощущать его острее. Боялась ли она? Ещё как. Было ли больно думать, что всё это может закончиться? Невыносимо. Но сквозь страх и боль пробивалось что-то новое – странное, хрупкое мужество. Мужество жить именно этот день, эту перемену, этот смех, не оглядываясь на календарь. Стеша была права. Выжидать – это путь в никуда. А она, Алиса Лисицына, не хотела просто выжидать. Даже если это всего лишь год. Даже если потом сердце будет разбито вдребезги. По крайней мере, оно будет биться сейчас – громко, тревожно и по-настоящему.

***

Ключ с трудом повернулся в замке, издав тот самый скрипучий звук, который Алиса уже успела запомнить за полмесяца. Она вжалась в дверь, пытаясь открыть её как можно тише, и проскользнула в прихожую. В воздухе пахло тушёной картошкой с мясом, но этот уютный запах перебивался напряжёнными, сдавленными голосами, доносившимися из гостиной. Сердце почему-то ёкнуло, предчувствуя неладное.

Она застыла на месте, не снимая куртки, слушая. Это был спор. Не громкий, не истеричный, но оттого, наверное, ещё более страшный – родители почти никогда не спорили при ней. Они были той самой командой, которая в Москве пережила всё: и первые провалы отца, и взлёты, и бессонные ночи над проектами. Их разногласия всегда оставались за закрытой дверью кабинета. А здесь, в этом чужом доме с тонкими стенами, всё было слышно.

– А Костровский?! – голос матери, прозвучал резко, с металлической ноткой, которая появлялась, когда она была по-настоящему взвинчена. – Он больше всех был недоволен тем, что ты выкупил этот несчастный завод. На последних торгах по тому тендеру на оборудование он тебе какую подлянку устроил? Специально завысил цену, чтобы ты переплатил, а потом слил информацию конкурентам! Ты не боишься, что он может всё испортить? Осознанно.

Алиса прижалась спиной к прохладной стене прихожей, замерев. Костровский. Фамилия отдалась в висках глухим ударом. Она слышала, как отец вздохнул – долго, устало.

– Ира, перестань, ты преувеличиваешь, – его баритон звучал спокойнее, но в нём чувствовалось напряжение. – Он же бизнесмен, а не бандит. На торгах все такие. Каждый тянет одеяло на себя. Он просто пытался максимизировать свою выгоду, увидел в нас лёгкую добычу – новых, непонятных. Это нормальная практика. Не надо демонизировать.

– Нормальная? Егор! Ну, в самом деле, мы не в Москве, хотя и там вещи погрязнее творятся. Это маленький город, здесь все друг за дружку держатся, а мы – чужие! – голос Ирины дрогнул. Алиса представила её выражение лица – сведённые брови и плотно сжатые губы, которые появлялись, когда мама не на шутку тревожилась. – Ты же сам говорил, что у него здесь все связи, все на ладони. И он не просто недоволен, он зол. Я чувствую это. Потому что ты не просто купил завод, ты пришёл на его территорию. Тут у каждого своя вотчина. И он считает, что ты её нарушил.

Тишина. Потом скрипнуло кресло – должно быть, отец встал, прошёлся по комнате.

– Милая, ну, что ты такое говоришь? Это просто работа. Мы запустим производство, отладим процессы и вернёмся в Москву, передадим филиал доверенному человеку. Через год, максимум полтора, мы уже будем дома. Какие могут быть проблемы? Он тоже это понимает. Это временные трудности, не более.

Алиса закрыла глаза. Слова «вернёмся в Москву» прозвучали как приговор, подтверждая всё, о чём она говорила со Стешей. Но теперь к этой горькой пилюле добавился новый, странный привкус страха. Неясного, расплывчатого. Что значит «может всё испортить»? Что отец Максима способен на что-то плохое? Нет, папа прав – бизнесмен, не бандит. Мама просто переживает, как всегда. Она всегда волнуется сильнее, чем нужно.

– А Алиса? – внезапно выдала мама, и её голос стал тише. Алиса инстинктивно втянула голову в плечи, будто пытаясь стать меньше. – Его сын вокруг неё вертится, думаешь, просто так? В этой-то атмосфере?

– У тебя уже паранойя, ей-богу, – отец фыркнул, но звучало это беззлобно, скорее с усталой попыткой отшутиться. – При чём здесь дети? Ну, влюбился парнишка, Алиска вон тоже неровно дышит к нему, я же вижу. Пусть дальше встречаются, гуляют, что плохого? Ты себе уже там концовку «Ромео и Джульетты» в голове что ли составила? Из-за каких-то там торговых разборок?

– Я просто переживаю за нашу девочку, – в голосе Ирины прозвучала беспомощная, неприкрытая боль, у Алисы в горле встал ком. – Не надо было вообще её сюда тащить. Ты видел, как она расстроилась после того разговора? Как будто мы у неё всю радость отняли. Вот зачем? Мы могли оставить её в Москве с репетиторами, на дистанционке…

– Ты предлагала оставить её одну в Москве? С кем? С бабушкой, которая еле ходит? А если бы случилось что? – голос отца стал твёрже. – Нет, Ира. Мы семья. Мы вместе. Переехали и переехали, ей только на пользу смена обстановки пойдёт. Новые люди, новый опыт. Да, сейчас тяжело. Да, она злится. Но это пройдёт. Она же умная, она всё понимает.

– Понимает, что мы используем её жизнь как временный лагерь? – мама почти прошептала.

Ещё одна пауза, более тяжёлая.

– Мы не используем, – наконец сказал отец, и его голос стал мягче, почти умоляющим. – Мы живём. Так, как получается. И у неё будет этот год здесь. С друзьями, с… с этим мальчиком. А потом мы заберём её с собой, со всеми воспоминаниями. Это лучше, чем год тоски в пустой московской квартире в ожидании звонка, ты же сама знаешь.

Алиса не выдержала. Она осторожно, на цыпочках, двинулась к спальне, стараясь не скрипнуть половицами. Каждое слово родителей впивалось в неё, как заноза. Эта непроходящая, тупая тоска, оттого что самые важные люди в её жизни обсуждали её судьбу вот так, за закрытой дверью, не подозревая, что она слышит. Она чувствовала себя шпионом и одновременно беспомощным ребёнком, чью жизнь раскладывали по полочкам, не спрашивая мнения.

В своей комнате она сбросила куртку на стул и упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Мысли метались, как пойманные птицы. Тендеры, торги, злость. Было ли это правдой? Или мама, как всегда, драматизировала? Она вспомнила лицо Максима – то серьёзное, сосредоточенное, когда он ловил её на канате, то глупо-настойчивое, когда подкатывал на мосту. В нём не было никакой скрытой угрозы, никакого расчёта. Он был просто… мальчишкой. Таким же, как Илья, только чуть более замкнутым и куда более настойчивым, когда дело касалось её.

Но что, если это всё часть какой-то игры? Нет. Не могла же она так ошибаться в людях. Стеша, Илья – они были настоящими. И Максим тоже. Это не могло быть наигранным.

Она пролежала так, пока за окном не стемнело окончательно, и голоса не стихли, сменившись привычными, бытовыми звуками – звоном посуды, включённым телевизором. Спор закончился, не разрешившись, оставив в воздухе тяжёлый осадок недоговорённости. Алиса не пошла ужинать, сославшись на головную боль, когда мама осторожно постучала в дверь. Ей нужно было побыть одной. Переварить.

Утро встретило её хмурым, низким небом и моросящим дождём. Ощущение было такое, будто вчерашний разговор приснился – странный, тревожный сон, который бледнеет с первыми лучами. Но осадок оставался. Лёгкая, фоновую тревога, как зуд под кожей.

Алиса, промокнув капюшон, прошла в класс истории, которая была первым уроком. Кабинет был почти пуст – только пара человек что-то шепталась у окна, да учительница, немолодая женщина с жёсткой серой причёской, раскладывала конспекты на столе.

И вот они. Стеша и Илья стояли у окна, что-то обсуждая. Стеша, увидев её, тут же помахала рукой, улыбаясь своей открытой, солнечной улыбкой. Илья, привалившись к подоконнику что-то жевал, но тоже кивнул.

– Привет, вымокла? – спросила Стеша, подвинувшись, чтобы Алиса могла сесть рядом. – Мы думали, ты опять спрячешься.

– Нет, – Алиса сняла куртку, пытаясь привести в порядок мысли. – Просто дождь. Где… все?

Она не назвала имя, но Илья, кажется, понял.

– Макс? – он пожал плечами, доедая булку. – Звонил с утра, сказал, что задержится. Что-то у них там семейное, не вдавался в подробности. Отец, наверное, с утра пораньше на мозги капает.

От этих слов Алису слегка передёрнуло. «Семейное». После вчерашнего это слово звучало зловеще.

– Ничего страшного, – быстро сказала Стеша, будто почувствовав её напряжение. – Он всегда так. То исчезнет, то появится. Главное, что ты здесь. Как настроение? После вчерашнего?

– Нормально, – ответила Алиса, и это была полуправда. Тревога никуда не делась, но вид друзей немного успокаивал. – Просто… много думала.

– О временном статусе? – тихо спросила Стеша, наклоняясь ближе.

– И не только, – призналась Алиса, глядя на свои руки.

Она хотела спросить о Костровском-старшем, о том, правда ли он такой опасный, но слова застряли в горле. Не хотелось выглядеть параноиком, как её мама. Да и что они могли знать? Они же дети. Их отцы могли враждовать, но они сами были вне этих игр. Как говорила Стеша.

Илья, тем временем, сунул руку в рюкзак и вытащил смятый листок.

– Кстати, о думании, – сказал он, разворачивая бумагу. – Смотри, что я вчера нашёл в старых конспектах отца. План какого-то древнего тендера на поставку чего-то там. Сплошные циферки и гриф «совершенно секретно». Представляешь, они там, оказывается, тоже когда-то школьниками были и такие же бумажки теряли.

Он протянул листок Стеше, та взглянула и фыркнула.

– Боже, Илюх, это же просто смета на ремонт спортзала в нашей же школе, гляди – подпись бывшего директора Петровича! Какое тебе «совершенно секретно»? Ты совсем читать разучился?

– Ну, может, это тайный код, – не сдавался Илья, подмигивая Алисе. – Может, Петрович – тайный агент, а спортзал – это прикрытие для подпольного завода. Как у твоего папы, Алис, только миниатюрный. По производству… скакалок.

Алиса невольно улыбнулась. Эта нелепая болтовня и лёгкость были как глоток свежего воздуха после вчерашней тяжёлой атмосферы дома. Она посмотрела на пустое место за соседней партой, где обычно сидел Максим.

– Всем привет, – в окно показалось лицо Костровского, его тёмные волосы растрепались на ветру, а голубые глаза весело блестели, будто он только что выиграл гонку на своём мотоцикле.

Алиса закатила глаза, двигаясь в сторону от открытой створки с таким выражением, словно на подоконнике появилось нечто отвратительное и назойливое. Её рыжие пряди качнулись, закрывая на мгновение профиль. Стеша, хихикнув, тоже отодвинулась, прикрывая ладонью рот, но её серые глаза светились ожиданием забавной развязки этой привычной для всех сцены. Илья, сделав шаг назад, чтобы было место для разгона, расставил руки в стороны, приняв драматическую позу гладиатора, готового принять товарища в бой.

– Иди ко мне, мой сладкий, – он пару раз сжал пальцы, приглашая друга в объятия, и выставил губы трубочкой, будто в ожидании поцелуя, при этом его лицо выражало такое пафосное томление, что несколько одноклассников, собравшихся у окон, фыркнули от смеха.

– Оу, ты так рад меня видеть, – умиляющимся голосом пропел Макс, легко запрыгивая в класс, как будто перепрыгнул не высокий подоконник, а маленькую лужу. Он приземлился почти бесшумно, пыль с подошв его кроссовок взметнулась в солнечном луче.

– Ну, прям Человек-паук, – закатила глаза Лисицына, отводя взгляд к доске, где ещё остались следы от мела прошлого урока. Её голос прозвучал сухо и раздражённо, - А ты, Илюха, Мэри Джейн?

– Не, мне больше Гвен Стейси нравится, – парировал Илья, опуская руки и принимая обычную небрежную позу, засунув большие пальцы за ремень джинсов. Он ухмыльнулся, глядя то на Алису, то на Максима.

– Ревнуешь, Лисёныш? – в объятия Аксёнова Костёр не кинулся, а опёрся о подоконник, наклоняясь в сторону одноклассницы. Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая любую реакцию.

– С чего бы? – она недовольно выгнула бровь, скрестив руки на груди, словно пытаясь отгородиться от всей этой мальчишеской дурашливости. Её голубые глаза сверкнули холодом.

– Ну, Илья прям выхватывает моё внимание. Не переживай, я весь твой, если хочешь.

– Вот как? – блондин сложил руки на груди и обиженно надул губы, как девчонка, изображая глубокую драму. – Я думал, мы вместе до гроба, а ты мне изменяешь? Предатель... Мы же клялись на крови, помнишь? Той самой, когда ты учился прыгать через забор и напоролся на гвоздь. Я тебе тогда весь рукав от своей новой футболки оторвал, чтобы жгут сделать. А теперь – вот, рыжая помешала нашей вечной любви. – Парень театрально отвернулся, прикрыв лицо ладонью, вызывая смешок друзей, которые уже привыкли к его клоунаде.

– Да заткнись ты, Аксёнов, – Максим оттолкнулся от подоконника и прошёл к своей парте, которая, как назло, оказалась прямо за Алисиной. Он швырнул на неё потрёпанный рюкзак, от чего та вздрогнула. – Твои шутки старее, чем учебник истории, который Ирина Игоревна сейчас нам будет тыкать.

Стеша, наблюдая за этой перепалкой, качнула головой, её длинная коса скользнула по плечу. Она присела на краешек парты рядом с Алисой.

– Не обращай внимания, они всегда так. Как два клоуна в цирке. Один – красивый и наглый, – она кивнула на Максима, который уже раскачивался на стуле, – А второй – просто дурачок с золотым сердцем, – она улыбнулась в сторону Ильи, который теперь изображал, что плачет, уткнувшись лицом в учебник.

– Я слышу! – возмутился Илья, поднимая голову. – Золотое сердце – это комплимент? Или ты намекаешь, что у меня кроме сердца больше ничего золотого нет? Потому что, знаешь, я бы поспорил...

– Тишина! – раздался звонкий голос в дверях. Ирина Игоревна вошла в класс, неся под мышкой стопку тетрадей и огромный атлас. Её строгий взгляд сразу приглушил общий гул. – Садитесь на места. Максим Костровский, я вижу, ты сегодня через дверь прошёл? Или опять окно покорял?

– Дверью, Ирина Игоревна, честное пионерское, – быстро ответил Максим, с наигранной невинностью разводя руками. – Окно само открылось, я просто проветривал, чтобы всем дышалось легче. Забота о коллективе.

Учительница лишь покачала головой, поставив атлас на стол. Её взгляд скользнул по Алисе, и он смягчился.

– Ну, что, продолжаем знакомиться с эпохой Николая Первого. Открываем учебники на странице сорок пять. И чтобы я не слышала посторонних разговоров.

Класс зашуршал страницами. Алиса аккуратно достала учебник, тетрадь, положила рядом новую ручку с гелевым стержнем. Она чувствовала, как за её спиной кто-то ёрзает. Максим откинулся на стуле так, что его колени почти упёрлись в её спинку. Она подалась вперёд, стараясь не обращать внимания.

Ирина Игоревна начала рассказ о реформах, её монотонный голос заполнил класс. Солнечный свет пылил в воздухе. Алиса старательно конспектировала, выводя аккуратные строчки. Через десять минут тишины, нарушаемой только голосом Ирины Игоревны, она услышала сзади лёгкий скрип стула. Затем – шепот, настолько тихий, что он казался почти дыханием у неё на затылке.

– Интересно, декабристы тоже через окна в Зимний планировали забираться? Или у них были более классические методы?

Алиса замерла. Она не обернулась. Просто сжала губы и продолжила писать. Разве он не понимал, что ей не до шуток? Что она пытается не отстать от программы, понять новую школу, новых людей?

– Молчишь? – шепот стал чуть громче, настойчивее. – Правильно. Заговор надо хранить в тайне. А то ещё выдам всех на Сенатской площади. Кстати, а ты на чьей стороне? За конституцию или за самодержавие? Я вот за то, чтобы уроков истории не было. Это была бы самая прогрессивная реформа.

Стеша, сидевшая рядом, шевельнулась и, не поворачивая головы, прошипела через зубы:

– Макс, отстань. Ей же надо конспектировать.

– А я что? Я помогаю, – парировал он, и Алиса услышала, как он откинулся на спинку стула, которая жалобно заскрипела. – Исторические параллели провожу. Вот, например, наша Ирина Игоревна – она у нас как Николай Первый. Жёсткая, непреклонная, подавляет любые вольнодумные мысли. А мы – как те самые несчастные декабристы, томящиеся на уроках.

Илья, сидевший рядом, подавил смешок. Он наклонился к Максиму и прошептал, но так, что Алиса отчётливо расслышала:

– Только ты, брат, больше на Шерхана смахиваешь, чем на декабриста. Хищник, а не революционер.

– Спасибо за комплимент, – довольно улыбнулся Максим. Потом снова наклонился вперёд. Его дыхание снова коснулось её шеи. – Лис, а если серьёзно. Тебе не скучно? Вот это всё: "восстание 14 декабря", "диктатор Трубецкой"… Я могу тебе куда более интересные истории про этот город рассказать. Например, про то, как в прошлом году Влад Матросов пытался спрятать живого хорька в учительской, и…

– Максим, – наконец не выдержала Алиса. Она обернулась ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Её лицо было напряжённым, а голос, хоть и шёпотом, звучал ледяно. – Мне нужно слушать. Я здесь новенькая. Я пропущу материал, и потом буду догонять. Твои истории о хорьках меня не спасут на контрольной. Понял?

Он посмотрел на неё несколько секунд. Его голубые глаза, обычно сверкающие насмешкой, на мгновение стали серьёзными. Но лишь на мгновение.

– Понял, – кивнул он. – Ладно, не буду отвлекать. Наслаждайся самодержавием.

Он откинулся назад, и Алиса с облегчением выдохнула, снова повернувшись к доске. Тишина длилась, возможно, целых три минуты. Она успела записать основные тезисы о расправе над декабристами, когда сзади раздался тихий звук – будто бумажный шарик ударился о её плечо и упал на пол. Алиса нахмурилась, но не стала оборачиваться. Ещё один шарик. Потом ещё. Она стиснула зубы.

И тут до неё донеслось шуршание бумаги и новый шёпот, на этот раз с другой стороны – от Ильи.

– Не обращай внимания, он как обезьяна в зоопарке – если не кидать в него бананами, начинает кидаться сам, чтобы привлечь внимание. Хочешь, я ему сейчас учебником по голове швырну? У меня меткость отличная.

Алиса невольно улыбнулась. Она качнула головой, не оборачиваясь. Сзади раздался вздох.

– Эх, Илюха, предаёшь дружбу ради улыбки новенькой, – с преувеличенной печалью прошептал Максим. – Я же просто хотел передать ей важное сообщение. – Пауза. – Лисёныш, на, лови.

Она почувствовала, как что-то аккуратно задело её по плечу и упало на открытую тетрадь. Это был не бумажный шарик, а аккуратно сложенный треугольничек, как записочки на уроках в младших классах. Алиса посмотрела на него, потом украдкой на Ирину Игоревну – учительница что-то писала на доске, повернувшись к классу спиной. Любопытство пересилило. Она быстро развернула бумажку. Кривым, но разборчивым почерком было написано: "Извини. Правда. Но ты всё равно смешная, когда хмуришься. Как рыжий ёжик."

Она не знала, что почувствовать. Раздражение снова поползло вверх по шее, но в нём была какая-то новая нота. Может, даже смешная. Рыжий ёжик? Она быстро скомкала записку и сунула её в карман брюк. Обернуться и что-то сказать она не решилась. Вместо этого она достала из пенала маленький ластик в виде мороженки и, не глядя, перебросила его через плечо назад. Услышав тихий смешок, поняла, что попала.

– Ого, – прошипел Максим. – Ответный огонь. Принято. Но мороженка – это слишком мило. Ты что, меня балуешь?

– Это был знак капитуляции, – тихо ответила она, не оборачиваясь.

– Никогда не принимаю капитуляцию красивых противников, – радостно прошептал он тут же. – Только безоговорочную сдачу в плен.

Илья фыркнул, еле сдерживая рвущийся смех.

– Вы оба тише, а то нас сейчас всех на Сенатскую площадь выведут, в смысле – к директору, – недовольно зашептала Стеня, – Макс, завязывай со своими подкатами. Они у тебя как у слона в посудной лавке – громкие, неуклюжие и всё бьют.

– А у тебя есть варианты получше, пикап-мастер? – поинтересовался Максим.

– Конечно. Например, помолчать до конца урока. Революционное, да?

Ирина Игоревна обернулась, и разговор стих. Алиса смогла, наконец, сосредоточиться. Она слушала о ссылке в Сибирь, о жёнах декабристов, и почему-то эти истории о преданности и стойкости казались сейчас особенно яркими на фоне её собственных мелких раздражений. А ещё она чувствовала на затылке пристальный взгляд, тёплый и навязчивый, как солнце в окне.

Когда до конца урока оставалось минут десять, Ирина Игоревна дала задание – прочитать параграф и ответить на вопросы письменно. В классе воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и скрипом ручек. Алиса углубилась в учебник.

И тут сзади послышалось шуршание, и на край её стола медленно выползла ещё одна бумажка, сложенная уже в виде самолётика. Он качнулся и замер, уткнувшись носом в её учебник. Алиса вздохнула. Она развернула его. "Вопрос по теме: а если бы тебя сослали в Сибирь, взяла бы меня с собой? Я бы дрова рубил и медведей отгонял."

Она не смогла сдержать улыбку. Это было так глупо и нелепо, что даже раздражать переставало. Она быстро написала на обороте той же бумажки: "Нет. Ты бы только шутил и отвлекал от выживания. И лазил бы в окна чумов." И, не оборачиваясь, закинула самолётик назад через плечо.

Через секунду она услышала довольное хихиканье.

– Справедливо, – прошептал Максим.

– Вы бы оба замёрзли в первую же зиму, потому что вместо того чтобы добывать пропитание, строили бы друг другу глазки и кидались снежками, – вставил свой прогноз Илья, не отрываясь от учебника.

– Илюха, ты разрушаешь романтику моего воображаемого изгнания с Лисёнышем!

– Романтика – это когда ты не мёрзнешь и сыт, братан. Всё остальное – бредни.

Алиса слушала этот шёпот и понимала, что её первоначальное раздражение потихоньку тает, как весенний снег. Эти двое были как стихийное бедствие – шумное, хаотичное, но в них была какая-то искренняя, мальчишеская энергия, которой не хватало в её прежней жизни, полной одиночества и тишины больших, безликих квартир. Она поймала себя на том, что ждёт следующей реплики Максима, следующей глупой шутки.

Звонок с урока прозвенел резко и неожиданно, заставив всех вздрогнуть. Ирина Игоревна отложила мел.

– Итак, на сегодня всё. Вопросы письменно – к следующему уроку. Всем спасибо.

В классе сразу поднялся гул. Стеша потянулась, с удовлетворением хрустнув шеей.

– Фух, высидели. Лис, пошли в буфет? Я умираю от голода. Илюха, Макс, вы с нами?

Илья уже вскочил, хватая свой рюкзак.

– Конечно, я всегда за бесплатную еду! Хотя, стоп, в буфете же не бесплатно… Ну, за еду в принципе!

Максим медленно поднялся с места. Он прошёл мимо парты Алисы и остановился, загораживая ей путь. Его лицо снова было украшено той самой наглой ухмылкой, но сейчас в ней было меньше раздражающей самоуверенности и больше простого озорства.

– Ну, что, Лисёныш? Простишь меня за саботаж учебного процесса? Я, если что, могу тебе потом конспекты свои дать. У меня они, правда, больше на шифровку похожи, но Илья иногда расшифровывает.

Алиса, собирая вещи в рюкзак, подняла на него взгляд.

– Спасибо за предложение, но я, наверное, лучше сама разберусь. А то с твоими конспектами и расшифровкой можно ещё дальше Сибири уехать – в каменный век.

Она сказала это без прежней колкости, даже с лёгкой усмешкой. Максим прищурился.

– О, пошутила! Прогресс налицо. Значит, не всё ещё потеряно для декабристского движения. Идём?

Алиса посмотрела на Стешу, которая уже стояла в дверях и жестом подзывала её. Потом на Илью, который что-то оживлённо жестикулировал, рассказывая соседу по парте какую-то историю. И наконец – на Максима, который ждал её ответа, и в его голубых глазах теперь читалось не только привычное баловство, но и искренний интерес.

– Идём, – кивнула она. – Но только если ты обещаешь не кидаться в меня бумажками и не сравнивать больше с ежами.

– Обещаю, – серьёзно сказал он, прикладывая руку к груди. – Буду сравнивать только с… лисой. Хитрой, рыжей и невероятно красивой.

– Ма-а-акс… – застонал Илья, подходя к ним. – Ну, вот, опять понесло. Давайте уже, а то все пирожки разберут.

Они вышли из класса в наполненный шумом коридор. Алиса шла между Стешей и Ильей, который тут же начал рассказывать историю про хорька и учительницу географии. Максим шёл чуть сзади, и она чувствовала его присутствие как тёплое пятно у себя за спиной. Раздражение ушло, сменившись лёгким, щекочущим нервы любопытством.

Издательская платформа Литрес Авторы (Литрес Самиздат) — бесплатное издательство электронных книг. Издайте свою книгу онлайн

Глава 6

Столовая гудела, как улей в разгаре медосбора. Запах горячей выпечки, подгоревшего масла и сладкого компота смешивался в плотный, тёплый кокон. Солнечные лучи, пробивавшиеся через высокие окна, выхватывали клочки лиц, летящие крошки, пластиковые стаканчики. Алиса, сидя за небольшим столиком у окна, чувствовала странное умиротворение. Всего пару уроков назад она была напряжена до предела, а теперь – смеялась вместе со Стешей над какой-то глупостью Ильи. На столе перед ними дымились две треугольные пиццы с сыром и колбасой, купленные наскоро, чтобы успеть до звонка.

Девчонки, купив себе перекус, попросили Максима и Илью сесть отдельно, так как им нужно было немного посплетничать.

Максим, который только что рассказывал что-то с набитым ртом, замер с куском пиццы на полпути. Его голубые глаза на секунду выразили неподдельное любопытство, смешанное с лёгкой обидой.

– Девчонки, если вы про нас посплетничать хотите, то не стесняйтесь, – хохотнул Илья, хлопая себя по колену. Он уже поднялся, готовый уступить место, но не упуская возможности подколоть. – Мы ещё дополнить можем. Например, про то, как Макс тут вчера…

– Братец, свали, – сморщила нос Стефания, толкая брата в плечо так, что он едва не уронил свой стакан с компотом. Её серые глаза сверкнули смесью нежности и раздражения. – Ну, что ты как маленький? Мы на пять минут!

Илья сделал преувеличенно обиженное лицо, отставив в сторону стакан, и обнял себя за плечи, изображая покинутого ребёнка.

– Ой-ой, ты у нас больно взрослая? – он покривлялся, склонив голову набок и скрестив руки на груди. – А Кактус знает, какая ты у нас взрослая? А чо молчишь перед ним, как малолетка?

Алиса не сдержала хихиканья. Эта братско-сестринская динамика была ей непривычна, но безумно забавна. В её прежней жизни, в городе-великане, у неё не было ни братьев, ни сестёр. Здесь же всё было каким-то шумным и немного хаотичным.

– Да не называй ты его так! – блондинка насупилась, перекидывая свою длинную, тяжёлую косу через плечо с таким видом, будто это был рыцарский плащ. Её щёки слегка порозовели.

– Ладно, ладно, не трогайте святыню, – вздохнул Илья, поднимаясь и хватая свою тарелку. Он подмигнул Максиму, который всё ещё сидел, задумчиво разглядывая расплавленный сыр на своей пицце. – Костёр, пошли, а то нас тут изгоняют с женской территории. Выглядим мы слишком мужественно, видимо, мешаем.

Максим наконец оторвался от своей еды, медленно встал. Его взгляд на секунду задержался на Алисе – не насмешливый, а какой-то оценивающий, будто он пытался понять, о чём они будут говорить. Потом он махнул рукой, приняв свой обычный небрежный вид.

– Понял. Тайное девичье общество. Ничего не слышим, ничего не видим. Илюха, давай, покажем нашу мужскую солидарность там, у стеночки. Может, тоже посплетничаем про них.

– О, отличная идея! – оживился Илья, уже отходя к свободному столику. – Я начну с твоей привычки хранить носки под кроватью, сестрёнка.

Фыркнув, парни всё же выполнили просьбу подруг и устроились за другим столиком, в паре метров, но достаточно далеко, чтобы не разобрать шёпот. Максим сел спиной к ним, демонстративно уставившись в окно, но Алисе показалось, что он напряжён и слегка раздражён. Илья же сразу начал что-то оживлённо ему говорить, жестикулируя и показывая пальцем то на них, то в сторону входа.

Стеша выдохнула, откинувшись на спинку пластикового стула, и улыбнулась Алисе.

– Ну, как тебе у нас? – спросила она, отламывая ещё кусочек пиццы. Её голос стал мягче, доверительнее. – Уже освоилась в школе?

Алиса почувствовала лёгкое смущение. Ещё две недели назад она была одинокой новенькой, а теперь у неё была подруга, которая смотрела на неё с искренним интересом.

– Да, благодаря тебе, – Лисицына улыбнулась, и её голубые глаза засияли. – Спасибо, правда. Я не ожидала, что кто-то так… сразу примет.

– Да было бы за что, – Стеша махнула рукой, но в её жесте была небрежная теплота. Она посмотрела в сторону, где её брат что-то доказывал Максиму, и её лицо стало серьёзным. – Знаешь, ты как глоток свежего воздуха для меня стала. Так надоели все эти сплетницы, будто дружить уже все разучились. Приятно с тобой общаться. Ты какая-то… настоящая.

Алиса почувствовала странную гордость от её слов, смешанную с лёгкой неловкостью. Она не была привычна к таким прямым комплиментам. В её прошлой жизни дружба была тихой, удобной, не требующей глубоких откровений. Здесь всё было иначе – ярче, громче.

– Спасибо, – снова сказала она.

Стеша улыбнулась, потом её взгляд стал лукавым. Она наклонилась через стол, понизив голос до конспираторского шёпота.

– Как тебе Костёр?

Вопрос прозвучал так неожиданно и прямо, что Алиса, как раз поднесшая стакан с компотом к губам, поперхнулась. Холодная сладкая жидкость ударила в носоглотку. Она резко откашлялась, прикрывая рот ладонью, чувствуя, как слёзы выступают на глазах.

– Ого! – ахнула Стеша, её глаза округлились. Она потянулась за салфетками. – Извини, не знала, что он настолько впечатлил тебя.

– Да нет же, – просипела Алиса, пытаясь отдышаться. Горло щипало, а лицо горело от смеси стыда и неожиданности.

– Вы чо там? – крикнул с соседнего стола Илья, поднимая голову. Он уже смеялся, видя её мучения. – Лис, дышать и пить одновременно могут только младенцы. И то не все!

– Отстань! И не подслушивать! – крикнула в ответ блондинка, но уже смеясь. Она протянула Алисе пачку бумажных салфеток. – Вот, вытрись. И так?

Алиса, всё ещё кашляя, взяла салфетку и промокнула глаза. Она чувствовала себя глупо, но и смешно одновременно.

– Не задавай такие каверзные вопросы, пока у меня что-то во рту… – пробормотала она, стараясь привести себя в порядок.

– Хорошо, не буду, – Стеша улыбнулась, но её взгляд был полон любопытства. Она сложила руки на столе, подбородком уперлась в костяшки пальцев, ожидая продолжения.

Алиса вздохнула, отпила ещё глоток компота, уже осторожно, и отставила стакан. Она посмотрела в сторону Максима. Он по-прежнему сидел спиной, но теперь, кажется, слушал Илью не так внимательно.

– Ну… – Алиса нахмурилась, пытаясь правильно сформулировать мысль. Она никогда не была хороша в описании людей, особенно тех, кто вызывал такие противоречивые чувства. – Максим раздражает. Нервирует, постоянно подкалывает, да и вообще ведёт себя как обычный бабник, который любит женское внимание и флиртует со всеми подряд. Но...

– Но? – подбодрила Стеша, её глаза заблестели.

– Но сегодня на уроке, – продолжила Алиса медленно, подбирая слова, – Не кажется плохим человеком, если рассматривать его как друга...

Она замолчала, собираясь с мыслями. Вспомнила, как он улыбнулся ей в конце урока. Не той наглой ухмылкой, а какой-то другой, более мягкой.

– Кажется ветреным, – наконец выдохнула она. – Раздражает своей самоуверенностью. Такие как он обычно купаются во внимании девчонок и меняют их как перчатки. Но… смешной. И есть в нём что-то тёплое. Как будто вся эта клоунада – просто ширма.

Стеша слушала её, и её лицо озарилось понимающей, почти материнской улыбкой. Она покачала головой, и её коса мягко качнулась.

– Эх, Алиска, не разглядела ты его душу романтика, – делано вздохнула Аксёнова, кладя руку на сердце. – Максим у нас самый настоящий Хатико. Всегда верен. Никогда по девчонкам не гулял, да и было их немного. Не спорю, что вниманием он явно не обделён, только вот сам он очень избирательный. И, поверь, не со всеми он флиртует. На постоянной основе только с Илюхой, – они захихикали, глядя на брата, который в этот момент что-то громко доказывал Максу, размахивая куском пиццы. – Ну, и с тобой теперь.

Алиса почувствовала, как кровь снова приливает к щекам. Она отхлебнула компота, пытаясь скрыть смущение.

– А с тобой – нет? – спросила она, стараясь звучать невинно.

В ответ послышался резкий, сдавленный хохот, но блондинка тут же закрыла себе рот ладонью, её глаза заискрились весельем.

– Боюсь, Илья его сожрал бы с потрохами. У них там своеобразные отношения. Как два щенка – то дерутся, то спят в обнимку. Если бы я посмела флиртовать с Максом, Илюха, наверное, объявил бы мне кровную вражду. Нет уж, спасибо.

– Ага, кинулся бы как на Ромашку? – улыбнулась Алиса, вспомнив прозвище, которое парни дали Роме Горячеву. Стеше нравилось, что Алиса поддержала её прозвище для объекта воздыхания, а не повторяла за парнями.

Она покраснела ещё сильнее и опустила глаза на остатки пиццы.

– Возможно. Ой, вон он, – прошептала она, и её голос стал тихим и мечтательным. Щёки Аксёновой покраснели так, что даже кончики ушей стали розовыми. Проследив за её взглядом, Лисицына увидела Горячева, который зашёл со своими друзьями в столовую. Рома был высокий, с кудрявыми каштановыми волосами и широкой, открытой улыбкой. Он что-то говорил своим приятелям, жестикулируя, и выглядел совершенно непринуждённо.

Алиса посмотрела на Стешу. Та сидела, замерши, словно кролик перед удавом, вся её обычная энергия и уверенность куда-то испарились. Вместо них осталась лишь девочка-подросток, безнадёжно влюблённая и слишком застенчивая, чтобы сделать шаг.

И в этот момент что-то щёлкнуло в Алисе. В её прежней жизни она была тихой, предпочитала оставаться в тени. Но здесь, в этом маленьком городке, где всё казалось проще и прямее, захотелось сделать что-то хорошее для своей новой подруги. Что-то смелое.

– Хочешь номер его для тебя спрошу? – неожиданно предложила Алиса, и её собственный голос прозвучал для неё удивительно уверенно.

Стеша вздрогнула, как от электрического разряда. Её серые глаза чуть не вылезли из орбит, она уставилась на Алису с таким ужасом, будто та предложила ей прыгнуть с крыши.

– Ты что?! – прошипела она, озираясь, не услышал ли кто. – А что я ему напишу-то? Не-не-не… Я стесняюсь… Он же… Он популярный. И я…

– Он сам напишет, – уверенно выдала рыжая, уже вставая с места. В груди у неё что-то весело и тревожно застучало. Она никогда не делала ничего подобного. Но вид Стеши, такой беспомощный и милый, подгонял её.

– Стой! – громким, но паническим шёпотом попыталась остановить её Стеша, протягивая к ней руку, но Алиса уже ускользнула, ловко проскочив между столиками. Она чувствовала, как десятки глаз устремляются на неё, но сделала вид, что не замечает.

Подойдя к столу, за которым разместились баскетболисты, Алиса остановилась и совершенно беззастенчиво уставилась на Рому, пока тот не поднял на неё взгляд. Он прервал свой рассказ, улыбнулся ей той же широкой, доброжелательной улыбкой, что и в первый день в школе.

– Привет? – его голос был тёплым и приятным. – Ты подруга Стеши? Новенькая?

– Ага, – кивнула Алиса, стараясь не смотреть на его друзей, которые с любопытством уставились на неё. Она взяла себя в руки, сделав глубокий вдох. – Тебе нравится моя подруга? – прямо в лоб, совершенно не стесняясь, выдала она.

Рома не смутился, наоборот, его улыбка стала ещё шире, а в глазах появился искренний интерес. Он кивнул в сторону стола, где сидела Стеша, которая в этот момент, казалось, пыталась провалиться сквозь землю или стать невидимой.

– Нравится, конечно, ты посмотри, какая милая, – сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки, только чистое восхищение. – Я её ещё с прошлого года заметил. Но она всегда такая… недосягаемая. Ну, или смотрит куда-то мимо.

Алиса почувствовала прилив решимости.

– Она просто стеснительная очень. У тебя есть её телега или вк?

– Нет, я не нашёл, – он вздохнул с преувеличенной грустью, но глаза смеялись. – У тебя есть?

– Есть.

– Поделишься? – хитро улыбнулся Горячев, и в его взгляде появилась благодарность.

– Не вопрос.

Достав свой телефон, Алиса быстро пролистала список контактов и показала ему страницу Стеши. Рома, выхватив свой мобильник, быстро переписал ник.

– Ах, вот как, она под фейковым именем, – он довольно ухмыльнулся, изучая экран. – Круто. Спасибо. А то Илюха так смотрит, что даже подойти страшно самому спросить, вдруг кинется ещё.

– Да, есть такое, – улыбнулась Алиса. – Но он не кусается. Обычно.

Рома рассмеялся, его смех был громким и заразительным.

– Ладно, спасибо большое. Передай ей, что… я очень рад.

– Передам, – кивнула Алиса и, чувствуя, что миссия выполнена, развернулась и пошла обратно к своему столу. Она слышала, как за её спиной кто-то из друзей Ромы что-то прокомментировал, и тот отмахнулся.

Когда она вернулась, Стеша смотрела на неё широко раскрытыми глазами, полными ужаса и надежды одновременно. Алиса села, взяла свой стакан и сделала глоток.

– Ну? – прошептала Стефания, её голос дрожал.

– Он сказал, что ты милая, и что он тебя давно заметил, – спокойно сообщила Алиса. – И что не мог найти тебя в соцсетях.

В этот момент на столе у Стеши завибрировал телефон. Она вздрогнула, как от щелчка, и медленно, будто в замедленной съёмке, подняла его. На экране горело уведомление: «Роман Горячев хочет добавить вас в друзья».

– О боже, – выдохнула Стеша, и её лицо вспыхнуло таким ярким румянцем, что, казалось, могло осветить всю столовую. Она уронила телефон на стол, схватилась за щёки. – Алиса…

– Пожалуйста, – улыбнулась рыжая, и в душе у неё что-то теплое и пушистое расправило лапки. Быть полезной, сделать что-то хорошее для другого человека – это чувство было ей почти незнакомо, но невероятно приятно.

– Ой, смотрите, у нашей Стеши лицо как помидор! – раздался с соседнего стола голос Ильи. Он и Максим уже подходили к ним, закончив свою трапезу. Илья тыкал пальцем в сторону сестры, его лицо светилось злорадным весельем. – Что случилось? Лис, ты её чем-то напугала?

– Отстань, – пробормотала Стеша, но уже не злобно, а смущённо, пряча телефон под ладонью.

Максим подошёл и молча сел на своё место. Его взгляд скользнул по Алисе, и она поймала в нём что-то необычное – не насмешку, а лёгкое одобрение, смешанное с любопытством. Он видел, как она подходила к Роме? Ну, конечно, вся столовая видела.

– Она мне помогла, – выдавила из себя Стеша, поднимая на брата мокрые от слёз счастья глаза. – Алиса подошла к Роме и дала ему мой контакт.

– Что?! – Илья сначала опешил, его рот открылся, потом он громко рассмеялся, хлопнув себя по лбу. – Да ты что! Наша скромница-то! Ну, Лис, ты даёшь! Всего ничего тут, а уже свахой работаешь! А Рома что?

– Он… добавил меня, – прошептала Стеша, и её губы дрогнули в улыбке. Она посмотрела на Алису с такой безмерной благодарностью, что та снова почувствовала прилив тепла. – Спасибо.

– Не за что, – пожала плечами Алиса, но внутренне она ликовала.

– Ого, значит, у нас тут романтика назревает, – потирая руки, констатировал Илья. – Стешка и Кактус. Ну, надо же. А я думал, он только мяч кидать умеет. Макс, ты представляешь? Наша Стеша и баскетболист.

– Представляю, – сухо сказал Максим, но в его голосе не было насмешки. Он отпил из своего стакана, его взгляд снова задержался на Алисе. – Смело, Лисёныш. Не каждый рискнёт подойти к такой ораве спортсменов.

– Они же не звери, – пожала плечами Алиса, но под его взглядом почему-то снова почувствовала лёгкое смущение.

– Не все, – многозначительно сказал Илья, переглядываясь с Максимом. Потом он взглянул на часы и вскочил. – Опа, скоро звонок. Физ-ра следующая. Пойдёмте переодеваться, а то Андрей Петрович опять орать будет, что мы последние.

Все задвигались, собирая свои вещи. Алиса поднялась, доедая кусок пиццы. Она чувствовала себя невероятно лёгкой и довольной. Возможно, этот городок не так уж плох. Возможно, здесь можно найти не только проблемы, но и друзей, и даже… помочь кому-то обрести счастье.

Они вышли из столовой в уже привычно шумный коридор. Стеша шла рядом с Алисой, всё ещё красная как рак, но непрерывно улыбающаяся и то и дело поглядывающая на телефон.

– Спасибо ещё раз, – сказала она тихо, наклонившись к подруге. – Ты… ты настоящая подруга.

Алиса только улыбнулась в ответ.

Позади них, чуть отставая, шли Максим и Илья. Илья что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя, но Максим слушал вполуха. Его взгляд был прикован к рыжей голове Алисы, которая мелькала впереди в толпе учеников.

– …поэтому я и говорю, что она не просто так, – донёсся до Алисы обрывок фразы Ильи. – Смотри, как пацаны на неё косятся.

Алиса на секунду задержала шаг, стараясь расслышать, но общий гул заглушал слова. Она обернулась и увидела, как Максим резко толкнул Илью локтем в бок, заставив того замолчать. Илья захихикал, подняв руки в знак сдачи.

– Ладно, ладно, не буду. Но сам посмотри.

Алиса перевела взгляд. Несколько парней из старших классов, стоявшие у шкафчиков, действительно смотрели в её сторону. Не злобно, но с явным интересом. Один из них что-то сказал своему другу, и тот заулыбался. Алиса почувствовала лёгкий укол тревоги. Она вспомнила слова отца о том, что их семья здесь – чужаки, конкуренты. Может, это не просто взгляды?

– Не обращай внимания, – сказала Стеша, заметив её беспокойство. Она взяла её под руку. – Это просто Васёк Мараев и его компания. Они на всех новеньких так смотрят. Особенно на девочек. Им только бы похвастаться друг перед другом.

– Мараев? – переспросила Алиса.

– Да, Вася Мараев. Он учится с нами в параллели. Его отец… ну, в общем, они тоже в бизнесе. Но не фармацевтика. – Стеша на секунду помрачнела, потом снова улыбнулась. – Не думай о них. Главное – физра. Надеюсь, сегодня не кросс будут гонять.

Они подошли к раздевалкам. Женская и мужская были напротив друг друга через узкий коридор. Уже собиралась небольшая очередь, девушки болтали, смеялись, меняли школьную форму на спортивную.

Девочки подошли к своим шкафчикам, чтобы взять с собой косметички. После физры хотелось выглядеть не хуже, чем до. Илья и Максим уже скрылись за дверью. Проходя мимо мужской, Алиса столкнулась с другими одноклассниками, которые заходили внутрь. Дверь приоткрылась, и оттуда донёсся гомон голосов, смех, звук хлопающих дверок шкафчиков и её фамилия.

Дверь захлопнулась, и слова оборвались. Алиса нахмурилась, но вошла в женскую раздевалку, где уже царила привычная суета. Она нашла свободную скамейку в углу и начала переодеваться, стараясь не обращать внимания на перешёптывания нескольких девушек из своего класса, которые бросали на неё любопытные взгляды. Возможно, это были те самые «сплетницы», о которых говорила Стеша. Алиса сжала губы и сосредоточилась на шнуровке кроссовок.

Через пару минут, уже переодетая, она вышла в коридор и прислонилась к стене, ожидая Стешу. Из мужской раздевалки доносились приглушённые голоса, обрывки фраз, смех. И опять тот же голос, что и раньше – наглый, самоуверенный:

– …Рыжих у меня ещё не было, пацаны, как думаете...

Дальше она не разобрала. Услышала только голос Ильи, который что-то спокойно сказал. Потом раздался резкий, приглушённый удар, как будто что-то упало или кого-то толкнули о шкафчики.

Алиса прижалась ухом к прохладной деревянной двери мужской раздевалки, затаив дыхание. Её собственное сердце колотилось так громко, что казалось, его стук разносятся по всему коридору. Она притворялась, что ждёт Стешу, изредка бросая взгляды на одноклассниц, которые выходили из женской раздевалки. Девчонки, видя её у двери, сначала удивлялись, но Алиса быстро закатывала глаза и кивала в сторону своей раздевалки, изображая нетерпение. Они улыбались и проходили мимо, принимая её позу за обычное девичье ожидание подруги, которая слишком долго копается у зеркала.

Тишина, воцарившаяся за дверью после приглушённого удара, была зловещей. Алиса напрягла слух, и слова прозвучали отчётливо, как удар хлыста по лицу. Голос Влада Матросова, наглый и самоуверенный, резанул её сознание.

– Поспорим, говорю. Если начнёшь с Лисицыной встречаться до конца месяца, то я тебе десять тыщ отдам. Если не начнёшь – ты мне.

В желудке у Алисы скрутился неприятный, холодный узел. Воздух словно вырвали из лёгких. Она замерла, не в силах пошевелиться, её пальцы впились в штанины. Конечно, она понимала, к кому обращался Матросов. Только что был слышен голос Максима, его низкий, слегка хрипловатый тембр. Это было очевидно. И теперь она, затаившись в почти пустом коридоре, с замиранием сердца ждала ответа. Молилась, чтобы никто не вышел, не заговорил с ней, не помешал услышать эти несколько слов, которые вдруг стали невероятно важны. От них, казалось, зависело всё – её представление о новом мире, о людях здесь, о том, можно ли хоть кому-то доверять.

Она инстинктивно потянулась ближе, её кроссовок скрипнул по линолеуму.

И в этот момент дверь женской раздевалки распахнулась, выпустив поток духов, смеха и звонкого голоса.

– Алиска, ты чего тут как приклеенная? Идём уже, а то опоздаем! – Стеша, сияющая и переодетая, выскочила наружу и тут же подхватила её под руку, энергично потянув за собой в сторону спортзала. Её длинная коса мягко хлестнула Лисицыну по плечу.

Алиса позволила себя увести, оглянувшись на дверь мужской раздевалки с чувством глупой потери. Ответа она не услышала. Осталось только неприятное эхо тех слов, которые теперь вертелись в голове, обрастая догадками и страхами. Она шла рядом со Стешей механически, почти не замечая ничего.

– Ты чего так расстроена? – Стефания нахмурилась, внимательно вглядываясь в лицо подруги. Её серые глаза выражали искреннее беспокойство. – Пицца не понравилась? Или Илья чем-то обидел? Я ему сейчас уши надеру!

– Нет, нет, – Алиса покачала головой, пытаясь собраться с мыслями. Голос прозвучал тише, чем она хотела. – Всё нормально.

– Не похоже, – Стеша не отступала, прижимаясь к ней плечом, пока они обходили группу старшеклассников. – Ну, рассказывай. Что случилось? Ты же только что сияла как новогодняя ёлка после истории с Ромой. А сейчас будто уксус выпила.

Алиса вздохнула. Ей нужно было выговориться, но как произнести эти мерзкие слова вслух? Она посмотрела на Стешу – на её открытое, доброе лицо. Эта девушка за пару недель стала ей ближе, чем многие знакомые за годы в большом городе. Может, стоит довериться?

– Слушай… – начала она осторожно, понизив голос. – А сколько у Максима девушек было? Вообще.

Стеша приподняла бровь, явно удивлённая поворотом темы. Она на секунду задумалась, приложив указательный палец к подбородку.

– Дай подумать… Наверное, две или три. Не так уж много, если честно. А что?

– А как он себя с ними вёл? – Алиса чувствовала, как тепло разливается по её щекам, но продолжала. – Тоже как со мной? Подкалывал, дразнил?

– Нет, – Стефания твёрдо мотнула головой, и её коса качнулась из стороны в сторону. – Совсем нет. Он с ними был довольно… нежный, что ли. Ну, таким казался со стороны. Понимаю, что сейчас он точно не выглядит как романтик, и вообще больше на хулигана школьного похож, но он довольно принципиальный в таких вещах. Всегда к девчонкам относился с уважением, не разбрасывался словами. Даже когда расставались – всё тихо, без скандалов и сплетен. Почему спрашиваешь?

«Нежный». Слово повисло в воздухе, такое чужеродное по отношению к тому Максиму, которого знала Алиса. Тому, что всё время строил из себя шута и задиру.

– Ясно… – Алиса задумчиво оглядела коридор, где на стенах висели старые стенгазеты с поздравлениями к Первому сентября. Ей нужно было больше информации, нужна была уверенность.

– Что-то услышала? – Стеша хитро прищурилась, её губы растянулись в понимающей улыбке. – Не зря же ты возле мужской раздевалки стояла, как шпионка из плохого фильма. Я видела. Прикидывалась, что ждёшь меня. Неплохо, кстати, получилось.

Алиса не смогла сдержать лёгкой улыбки. Она была рада, что Стеша не осудила её за подслушивание, а отнеслась с любопытством и долей восхищения.

– Ну… – она покусывала губу, выбирая слова. – Матрос… он предложил Максиму поспорить на меня.

Она выдохнула эту фразу одним махом, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз. И тут же почувствовала облегчение, смешанное со стыдом. Быть предметом спора, разменной монетой в каких-то тупых мальчишеских разборках – это было унизительно.

Стеша не взорвалась, как ожидала Алиса. Она лишь фыркнула, и в её фырканье было столько презрения и уверенности, что Алисе стало немного спокойнее.

– Пф, – выдохнула блондинка, качая головой. – Надо же было такое Костру ляпнуть. Он за такое и кабину снести может за секунду. У него с этим строго.

– То есть… он не согласился бы? – в голосе Алисы прозвучала надежда, которую она сама едва осознавала.

Стеша на секунду задумалась, её лицо стало серьёзным. Она перестала улыбаться и посмотрела на подругу прямо.

– Я не могу утверждать наверняка, – сказала она честно. – Я не Бог, и не видела, что там было. Но я сомневаюсь, что Макс на такое способен. Очень сомневаюсь. Карточный долг на поцелуй это одно, но спор на девушку - это уже совсем другое. Он может быть ветреным, может парить где-то в облаках своих идей, но ставить на отношения, да ещё и за деньги? Это не в его стиле. Это больше похоже на Матросова – он любит покуражиться, показать, что он крутой и всё может купить. А Максим… он другой. Если переживаешь – спроси его сама.

– Вот ещё, – Алиса с силой выдохнула, складывая руки на груди в защитной позе. – Не буду я такое спрашивать. Подумает, что я подслушивала. И вообще… зачем мне это? Пусть сами разбираются со своими дурацкими спорами.

Она старалась звучать обиженно и независимо, но внутри всё ещё копошились червячки сомнения. А если он согласился? А если это всё – просто игра, часть какого-то плана?

– Ну, как знаешь, конечно, – Стеша пожала плечами, но в её глазах читалось понимание. Она взяла Алису за руку и потянула дальше. – Но знаешь что? Ты не одна. Если что – я всегда на твоей стороне. И Илья тоже, хоть он и клоун. И даже этот дурак Костёр, я уверена. Он не даст тебя в обиду. Видела, как он на тебя смотрит, когда думает, что никто не видит?

– Как? – не удержалась Алиса, хотя тут же пожалела о вопросе.

– Не так, как на других, – улыбнулась Стеша. – Без этой своей дурацкой ухмылки. Задумчиво так. Как будто пытается разгадать сложную задачку. И знаешь, я его знаю с детства. Когда он так смотрит – это что-то значит. Так что все эти подкаты - не просто так.

Они подошли к высоким дверям спортзала. Оттуда доносились приглушённые голоса, стук мяча о паркет, резкий свист учителя. Алиса взялась за холодную металлическую ручку, но не сразу нажала. Она обернулась к Стеше.

– Спасибо, – сказала она тихо.

– Не за что, – Стеша улыбнулась своей широкой, солнечной улыбкой и толкнула дверь. – Пошли. Физ-ра ждёт. И, кстати, не переживай из-за Матросова. Если он будет приставать – дай знать. У нас тут свои методы воспитания таких особей.

***

Дверь мужской раздевалки захлопнулась за ними, отсекая гулкий шум коридора и заменив его более приглушённым, но не менее интенсивным гомоном внутри. Воздух здесь был тёплый, спёртый, пахнущий потом, мужским дезодорантом и старым деревом скамеек. По стенам тянулись ряды синих металлических шкафчиков, многие из которых были исписаны или поцарапаны. Под потолком горели тусклые люминесцентные лампы, мерцая и издавая тихое жужжание.

Максим и Илья, плечом к плечу, протиснулись в гущу уже переодевающихся парней. Со всех сторон доносились смех, отрывистые фразы, звон бросаемых на скамьи ключей, шуршание ткани. Они нашли свободное место у дальнего ряда шкафчиков. Максим молча открыл свой, вытащив свёрток со спортивной формой, и швырнул школьный пиджак на лавку. Илья, присев рядом, начал расшнуровывать ботинки, его лицо ещё светилось отголосками веселья после столовой.

– Видели же? – громкий, нарочито весёлый голос разрезал общий шум, заставив многих обернуться.

Максим узнал его, даже не поднимая головы. Влад Матросов. Он стоял в окружении своих приятелей в паре метров от них, переодеваясь в ярко-зелёные спортивные штаны. Его лицо, скуластое и самоуверенное, было оживлено.

– Сама к Ромке подошла, наверное телефончик стрельнуть, – продолжал Влад, явно наслаждаясь вниманием. Он бросил взгляд в сторону Максима, но тот делал вид, что не слушает. – Смелая такая. Нагленькая. Мне нравятся такие девчонки. Не то что наши местные скромницы.

Кто-то из его компании хмыкнул. Илья перестал возиться со шнурками и поднял взгляд, его веселье сменилось настороженностью. Он знал, куда клонит Матросов.

– Она для Стеши спросила, – вдруг резко, чётко произнёс Максим, не поворачиваясь. Его голос прозвучал негромко, но с такой уверенностью, что вокруг на мгновение стихло. Он натянул серые спортивные штаны и только после этого выпрямился, медленно обернулся, встретившись взглядом с Матросовым. – Чувства Стефании не для кого секрета не составляют. Все всё знают. Так что не выдумывай.

Влад на секунду опешил от такого прямого вызова, но быстро оправился. Его губы растянулись в широкой, понимающей улыбке. Он даже кивнул, делая вид, что принимает это объяснение.

– Да? – протянул он, и в его голосе зазвучала фальшивая задумчивость. – Тогда все шансы есть. Ого. – Он притворно засвистел, подмигнув своим друзьям. – Хорошенькая такая. И, говорят, при деньгах. Папашка-то фармацевтический магнат. Я бы её...

И тут Матросов сделал откровенно грязное, недвусмысленное движение бёдрами, сопровождая его похабным щелчком языка. Вокруг раздались сдержанные хихиканья и одобрительные возгласы его компании.

Илья, который уже встал, резко повернулся к Владу. Его обычно весёлое лицо стало каменным, серые глаза сузились.

– Эй, Матрос, – сказал он спокойно, но так, что было слышно даже в дальнем углу. – Хватит.

Но Влад лишь пожал плечами, продолжая ухмыляться.

- А что? Рыжих у меня ещё не было, пацаны, как думаете, а там тоже...

Глава 7

Максим уже снял школьную рубашку, и в прохладном воздухе мурашки пробежали по его загорелой коже, покрытой старыми царапинами и свежим синяком на ребре — след вчерашней возни с мотоциклом. Его широкие плечи и рельефные мышцы спины выдавали регулярные тренировки, но сейчас всё его тело было напряжено не от физической нагрузки. Он медленно, почти механически доставал из сумки чёрную футболку, слушая, что творится у него за спиной.

– Лучше б ты так не пиздел, Матрос, – серьёзно перебил Илюха, прислонившись к соседним шкафчикам и закинув ногу на ногу. Он уже был в спортивных штанах и ярко-оранжевой майке, которая кричаще выделялась на фоне общего уныния. Его светлые, почти белые волосы были взъерошены, а в серых глазах искрилось непривычное недовольство. – Она Костру приглянулась, смотри, а то сожжёт тебя к чертям.

Парни заржали, громко и заразительно. Максим кинул на друга раздражённый взгляд через плечо, его голубые глаза потемнели от досады.

– Ты тоже бы рот поменьше свой открывал, когда не просят, – возмутился Костров, натягивая футболку через голову. Ткань обтянула торс, подчеркнув атлетичное сложение.

– Так у неё на лице написано, как ты её раздражаешь, – ухмыльнулся Влад, обращаясь к Максиму. – На каждую твою шутку нос морщит. Я вчера на истории наблюдал: ты что-то ей шепнул, а она аж вздрогнула, как от ожога.

Максим резко захлопнул дверцу шкафчика, звук металла гулко отозвался в помещении. Несколько человек замолчали, почуяв напряжение.

– Много ты понимаешь, Владос, – хмыкнул брюнет, поворачиваясь к нему всем корпусом. Его взгляд стал холодным, оценивающим. – Она хмурится, потому что я про неё шучу. Закаляю, так сказать. Когда перейду к другой части плана – вот увидишь, мы быстро начнём встречаться.

Он сказал это с такой уверенностью, с такой наглой бравадой, что даже Илья на секунду притих, удивлённо подняв бровь. Максим всегда был самоуверен, но сейчас в его тоне звучала какая-то неестественная дерзость, будто он пытался убедить в первую очередь самого себя. Но понять это мог только Аксёнов, конечно.

– Какой ты уверенный в себе, – выпятив грудь и подняв подбородок, пародируя кого-то важного, пропел Влад. Его голос стал слащаво-насмешливым. – Давай поспорим?

– Чё?

– Поспорим, говорю. Если начнёшь с Лисицыной встречаться до конца месяца, то я тебе десять тыщ отдам. Если не начнёшь – ты мне.

В раздевалке повисла тишина, густая и звенящая. Даже те, кто вдалеке перешёптывались о вчерашнем матче, замолкли, повернув головы к центру события. Все с ожиданием уставились на Костра. Тот в свою очередь, отложив олимпийку на ближайшую лавку, медленно подошёл ближе к однокласснику. Каждый его шаг был размеренным, контролируемым, но в узкой полоске света от окна видно было, как напряглась его челюсть. Он остановился совсем рядом, нарушив личное пространство, и поднял голову, сталкиваясь нос к носу с Владом, который был почти на голову ниже.

– Матрос, – он на секунду сжал губы указательным и большим пальцем, будто пытаясь сдержать первый, самый гневный порыв. Его голос опустился на полтона, стал низким и опасным. – Ты меня за кого принимаешь? Я отброс, по-твоему, или как? Что, я ставки на девчонок делаю, как на скаковых лошадей?

Влад сделал непроизвольный шаг назад, наткнувшись на шкафчик. Его самоуверенная ухмылка сползла с лица, сменившись настороженностью и даже испугом. Он не ожидал такой реакции.

– Костёр, да ладно тебе, не дыми, – парнишка поднял руки в примирительном жесте, ладони раскрыты. – Ты чего завёлся? Я же по-дружески...

– Я никогда на девчонок не спорю, – перебил его Максим, не отводя пронзительного голубого взгляда. Он говорил чётко, отчеканивая каждое слово, чтобы все в раздевалке услышали. – Тебя мама не учила с уважением к прекрасному полу относиться? Или у тебя в голове только бабки и понты?

– У-учила... – пробормотал Влад, поёжившись. Его взгляд забегал по сторонам, ища поддержки, но остальные парни лишь молча наблюдали, кто с интересом, кто с опаской. – Да я пошутил... я просто...

– Просто что? – Максим выгнул бровь, делая ещё шаг ближе, так что Влад буквально вжался в металлическую дверцу. – Говорю один раз. Лисицину не трогать. Это всех касается.

Он обвёл взглядом одноклассников, и этот взгляд был тяжёлым, полным немого, но ясного приказа. В его глазах горело не просто раздражение от глупого спора, а что-то более глубокое – собственническое чувство, смешанное с искренним желанием оградить Алису от любых, даже словесных, посягательств. Он наблюдал и общался с ней несколько недель, но уже чувствовал ответственность.

– Понравилась мне, не спорю, – продолжал Максим, слегка отступив, но голос его не смягчился. – И обижать не дам. И за подкаты ноги обломаю. Ясно?

Тишина длилась ещё пару секунд, а затем нестройный хор отозвался:

– Ясно.

– Ага.

– Угу.

Влад, красный от смущения и злости, кивнул, глядя в пол. Максим наконец отвёл от него взгляд, разрядив напряжённое поле. Он повернулся к своему шкафчику, и все вокруг словно выдохнули, разговоры постепенно возобновились, но уже тише, с украдкими взглядами в его сторону.

Илья наблюдал за всей сценой, присвистнув себе под нос. Когда Максим наклонился, чтобы надеть кроссовки, он подошёл и опустился рядом на корточки.

– Ну, ты даёшь, Костёр, – сказал Илья, – Совсем крышу снесло от рыжей? Раньше такого не было. Помнишь, в прошлом году с той девочкой из параллели? Ты себя так не вёл.

– Она не та, – коротко бросил он, не глядя на друга.

– Ого, Костёр в рыцарских доспехах. Прям как в тех старых фильмах, что мамка твоя любит, – он фыркнул.

Максим лишь бросил на него тяжёлый взгляд, но в уголке его рта дрогнула тень улыбки. Они с Ильей дружили с детского сада, и эти подколки были их языком общения.

– Аксёнов, ты следующий в очереди на ноу-хау, как не открывать рот? – процедил Максим, натягивая один кроссовок.

– Ой, боюсь-боюсь, – Илья притворно затрясся, закатывая глаза. Но затем подвинулся ближе, понизив голос так, чтобы остальные парни, уже начавшие перешёптываться и расходиться, не слышали. – Серьёзно, Макс, ты чего так запалился? Она тебе и правда так запала?

Максим завязал шнурки с такой силой, будто пытался их порвать. Раздражение клокотало в нём, как пар в котле. Отчасти из-за самого Влада и его тупого спора, отчасти — из-за того, что Илья, как всегда, попал в самую точку. Эта рыжая, с большими глазами, которые смотрели на него вчера на уроке истории с таким нескрываемым раздражением... Она не была похожа на местных девчонок. Не хихикала при его появлении, не заигрывала взглядами. Она морщила нос, когда он шутил, и это почему-то бесило и притягивало одновременно. Её уверенность, будто она с другой планеты, из того большого города, где всё по-другому, задевала что-то внутри.

– Не в этом дело, – буркнул Максим, вставая и хлопая дверцей шкафчика. Звонкий металлический звук эхом отозвался в раздевалке. – Просто достали уже. Все как один: увидел новенькую — надо сразу гадости строить или ставки заключать. Она человек, а не игрушка.

– Вау, – Илья притворно изобразил глубокое удивление, прижав руку к сердцу. – Какая глубина. Ты настолько влюбился с первого взгляда? Это же классика. Пацан из маленького городка, девушка из столицы... Хотя вы оба как принц и принцесса с богатыми папиками.

– Заткнись, – Максим толкнул его плечом, но уже без злости, скорее с досадой. – Просто не трогайте её. И всё.

– Приказ принят, капитан, – Илья отдал шутливое воинское приветствие. – Но если она сама начнёт трогать...

– Илья! – предупредительно произнёс Максим, и в его тоне снова зазвучала сталь.

– Ладно, ладно, шучу.

Его природная потребность подкалывать и веселить взяла верх.

– Так и представляю, – начал он, ухмыляясь во весь рот. – Наш грозный Костёр, защитник прекрасных дам. Стоишь ты перед ней, как рыцарь в ржавых доспехах, а она: "Максим, отойди, ты мне всю картину загораживаешь". И продолжила бы рисовать свои каракули в блокноте.

Максим фыркнул, но не ответил. Он знал, что Илья прав – Алиса, скорее всего, именно так и поступила бы. Она была самостоятельной, не нуждающейся в защитниках. И это раздражало его еще больше, потому что желание защитить ее было иррациональным и сильным.

– А что, она ещё и рисует? – спросил Семен сзади.

– Да, видел вчера на перемене, – кивнул Илья. – Сидела у окна, такой блокнотик маленький, и что-то там выводила. Серьезная такая, брови нахмурила. Может, портрет нашего героя рисовала? – не унимался Илья, подталкивая Максима локтем. – С ангельским нимбом над головой и надписью "Мой спаситель".

– Илья, я сейчас тебе нимб на морде оставлю, – проворчал Максим, но в его глазах мелькнула искорка смеха. Напряжение постепенно спадало, и обычная динамика их дружбы возвращалась.

Аксёнов вскочил на ноги и громко хлопнул в ладоши, обращаясь ко всей раздевалке.

– Так, мужики! Кто ещё не переоделся, шевелите булками! Физрук уже по-любому на поле орёт, как резаный! Не хватало нам ещё отжиманий за опоздание!

Парни засуетились, доставая спортивные штаны и майки. Максим, наконец полностью переодетый, встал и потянулся, с хрустом расправив плечи. Чёрная футболка и тёмно-серые спортивные штаны сидели на нём идеально, подчёркивая ловкую, мощную фигуру. Он поймал себя на мысли, что невольно ищет в карманах телефон – проверить, не писала ли Алиса. И тут же с досадой выбросил эту мыслю из головы.

– Идём, что ли? – сказал он Илье, направляясь к выходу из раздевалки.

Они вышли в длинный коридор, ведущий к спортзалу. Из-за дверей доносились крики и свистки.

– А план-то какой? – не унимался Илья, идя рядом и закинув руки за голову. – Ты там Владу намекал про «другую часть плана». Поделишься с лучшим другом? Или это суперсекретная операция «Завоевание Лисы»?

Максим фыркнул, но углы его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке.

– План простой. Перестать её бесить.

– Гениально, – Илья закатил глаза. – А как?

– Не знаю ещё, – честно признался Максим, и в его голосе впервые за весь день прозвучала неуверенность. Он смотрел прямо перед собой на огоньки в конце коридора. – Может, перестать лезть через окна. Или не дразнить при всех.

– Слушай, а может, она просто не любит самодовольных выскочек? – сказал Илья с притворной задумчивостью.

Максим остановился и медленно повернулся к нему.

– Я не самодовольный выскочка.

– Ага, конечно, – Илья расхохотался. – Ты просто парень, который в первый же день новенькой заявил, что школа – его цирк. Скромня-я-яга, - друг ему кокетливо подмигнул.

– Я тогда... – Максим начал оправдываться, но сдался, махнув рукой. – Ладно, возможно, я немного перегнул.

– Немного? – Илья поднял брови до предела. – Это как «Немного»? Это как сказать, что вода в речке «немного» грязная. Ты, Костёр, ведёшь себя как полный придурок, а потом удивляешься, что она морщится. Совет от гения общения: попробуй поговорить с ней нормально. Без шуток и понтов.

Они подошли к двустворчатой двери. Максим задержал руку на ручке, раздумывая над словами друга. Солнечный свет бил в стеклянную вставку, слепя глаза.

– А если не получится? – спросил он тихо, почти шёпотом.

Илья похлопал его по спине, уже без иронии.

– Получится. Ты же не дурак, в конце концов. Только вот с этой своей манерой всех вокруг защищать... Будь осторожен, а? Особенно с ней. Её отец – тот ещё зверь, в бизнесе, говорят, когтистый. Не ровен час, твой папаша...

Он не договорил, но Максим понял. По его лицу пробежала тень. Он кивнул, резко дёрнув дверь на себя.

– Идём, а то правда опоздаем.

Спортивный зал встретил их криками одноклассников, уже выстроившихся в шеренгу. Физрук, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и свистком на шее, смотрел на них неодобрительно. В середине зала у столба для волейбольной сетки, Максим заметил группу девушек из их класса. Среди них – яркое пятно рыжих волос. Алиса стояла, слушая что говорит Стеша, и смеялась, запрокинув голову. Этот смех, звонкий и свободный, на секунду заставил Максима забыть про всё.

Он лишь смотрел на неё, и в груди что-то ёкнуло – странно и непривычно тепло.

– Эй, мечтатель! – крикнул Илья, уже бегущий к строю. – Бегом!

Максим вздрогнул и рванул с места, догоняя друга. Но в голове уже крутилась одна мысль: «Поговорить нормально. Без понтов». Может, Илья прав. Может, стоит попробовать.

Высокие окна под потолком пропускали тусклый осенний свет, окрашивая пыльные полосы на паркете в серо-жёлтые тона. Физрук, Андрей Петрович – мужчина лет пятидесяти с впечатляющим брюшком и вечно красным от крика лицом – уже выстраивал их в шеренгу, размахивая свистком, который висел у него на шее на засаленной верёвочке. Гул голосов медленно стихал под его недовольным взглядом.

Максим и Илья влились в строй в самом начале, заняв места рядом. Рядом с ними стояли ребята из их класса, перешёптывающиеся и переминающиеся с ноги на ногу. Стеша в этот раз переодетая в спортивную форму – синие шорты и белую майку с гербом школы, – поймала взгляд Максима и вопросительно подняла бровь. Он едва заметно мотнул головой, мол, всё нормально. Девушка улыбнулась уголками губ и что-то шепнула своей подружке, Ленке, которая тут же хихикнула.

Алиса стояла в другом конце шеренги, рядом со Стешей. На ней были новые, явно купленные не здесь, тёмно-синие спортивные штаны и простая белая футболка без всяких надписей. Волосы она собрала в высокий хвост, отчего лицо казалось ещё более открытым и строгим, а шея – хрупкой. Она слушала, что говорил Андрей Петрович про разминку, слегка наклонив голову, и её взгляд случайно скользнул по залу, на секунду задержавшись на Максиме.

И тут Илья, стоящий сзади Максима, не выдержал.

– Смотри-ка, – он тихо, но так, чтобы Максим услышал, прошипел ему в спину. – Твоя «не твоя» на тебя смотрит. Как думаешь, ей понравилось бы, как ты кроссовки завязываешь? Или как с Матросом нос к носу встаёшь? Романтика, блин.

Максим сдержал желание резко обернуться и дать Илье подзатыльник. Вместо этого он лишь напряг плечи, почувствовав, как тепло разливается по шее. Слова из разговора в коридоре крутились в голове, но казались сейчас особенно неуместными.

– Отвали, – пробурчал он сквозь зубы, глядя прямо перед собой.

– Ой, да ладно тебе, – Илья не унимался, пока учитель, повернувшись к доске, рисовал мелом схему упражнений для шеи. Его голос был полон привычного озорства. – Ты же сам говорил: «Закаляю её». Так закаляй. Иди, помоги ей разминку делать. «Алиса, давай я покажу, как правильно наклоны делать, а то позвоночник себе свернёшь». Или: «Держись за меня, а то ноги подкосятся». – Он пародировал заискивающий, слащавый голос, который был так не похож на его обычный тембр.

Несколько парней рядом, подслушав, фыркнули. Максим почувствовал, как кровь приливает к щекам. Не со злости на Илью – они всегда так шутили, – а от какой-то внутренней неловкости. Потому что часть этих дурацких предложений на самом деле проносилась у него в голове.

– Аксёнов! – рявкнул вдруг Андрей Петрович, резко обернувшись от доски. Его маленькие глазки-щёлочки гневно сверкнули. – Ты что там бормочешь? Хочешь показать всем, как правильно приседания делать? Вперёд! Тридцать раз!

Илья на мгновение обалдел, его лицо выразило комичное недоумение, затем оно расплылось в широкой, почти радостной ухмылке. Он не стал горбиться или оправдываться – вместо этого он вышагнул вперёд с такой театральной важностью, будто его пригласили получить оскар. Все глаза класса были прикованы к нему.

– Слушаюсь и повинуюсь, о великий повелитель мускулов и свистков! – провозгласил Илья, отдавая шутливое воинское приветствие. – Приступаю к демонстрации идеальной техники приседаний, которую я, скромно говоря, оттачивал годами. Прошу обратить внимание на спину – прямая, как стрела. На колени – под правильным углом. И на выражение лица – полное осознание величия момента.

Он начал приседать, и каждое движение сопровождалось громким стоном, комичными гримасами и закатыванием глаз, будто он поднимал невидимую штангу в сотню килограммов. На десятом приседе он изобразил, что у него сводит ногу, и начал прыгать на одной ноге, хватаясь за икру. На двадцать втором – сделал вид, что вот-вот упадёт, и пошатнулся так искусно, что несколько девочек вскрикнули. На тридцатом он закончил тем, что медленно опустился на пол, сев на паркет, и заломил руку на лбу, как герой немого кино.

– Силы... покидают... но долг выполнен!– прохрипел он, глядя на учителя умоляющим взглядом.

Андрей Петрович стоял, скрестив руки, и его лицо сначала было строгим, но постепенно губы дрогнули, и он не выдержал – фыркнул. По классу прокатилась волна смеха. Даже Алиса, наблюдавшая за этим спектаклем, прикрыла рот ладонью, но её плечи слегка тряслись.

– Вставай, артист! – сказал физрук, уже без прежней суровости. – И хватит клоунады. Возвращайся в строй.

– Спасибо, спасибо, я живу для ваших аплодисментов! – Илья вскочил на ноги, отряхнулся и с комичным поклоном вернулся на своё место рядом с Максимом.

– Ну, ты даёшь, – тихо сказал Максим, качая головой.

– Что? Я просто поднял боевой дух войск, – ответил Илья, довольный собой. – И, кстати, твоя рыжая улыбалась. Видел? Прогресс.

Максим рискнул бросить взгляд на Алису. Да, на её лице ещё играл след улыбки, и когда их взгляды встретились на секунду, она не нахмурилась, а просто отвела глаза, будто застеснявшись. Солнечный луч, пробившийся сквозь облако, упал на её рыжие волосы, и они вспыхнули, как медный костёр.

– Костровский! – внезапно рявкнул Андрей Петрович. – Ты тоже воздух ловить вышел или настолько одноклассницами любуешься?

– Да нет, только одной, – хихикнул Илюха, не упуская возможности вставить шутку.

– Щас ещё добавлю, – глянул на ученика преподаватель, – Тридцать приседаний! И без шоу!

Максим вздохнул, но вышел вперёд без возражений. Под ободряющий смех класса он занял место рядом с тем местом, где только что выступал Илья.

– Добро пожаловать в клуб, рыцарь, – провозгласил Илья, пока Максим начинал упражнение. – Теперь мы братья по несчастью.

– Сам виноват, – ответил Максим, делая приседы быстро и чётко, без театральности. Он чувствовал на себе десятки взглядов, но больше всего ему было интересно, смотрит ли Алиса. Рискнул бросить быстрый взгляд в её сторону. Да. Смотрела. И в её глазах было не раздражение, а что-то вроде понимающего веселья. Будто она видела всю эту мальчишескую возню насквозь и даже находила её забавной.

Когда наказание закончилось и они вернулись в строй, Андрей Петрович, наконец, махнул рукой.

– Ладно, хватит вам стоять как вкопанные. Разминка! Начинаем с головы! И чтобы все делали, я слежу!

Последующие десять минут прошли в монотонных наклонах и вращениях. Максим старался не смотреть в сторону Алисы, но периферийным зрением отмечал каждое её движение – как она аккуратно, без лишней суеты, выполняла упражнения, как прядь рыжих волос выбилась из хвоста и упала на щёку, как она её сдула, слегка надув губы. Это было смешно и мило одновременно.

Наконец, разминка закончилась, и Андрей Петрович объявил, что сегодня будут играть в волейбол. Все зашумели, довольные тем, что не придётся сдавать нормативы или бежать кросс. Команды начали формироваться стихийно – учитель просто разделил шеренгу пополам.

Илья тут же пристроился рядом с Максимом, а Стеша, ловко переманеврировав, оказалась с ними же, потянув за руку Алису.

– Ну, что, команда мечты? – спросил Илья, потирая руки. Его глаза весело блестели. – Ты, я, Стешка... и предмет вашего общего обожания. Я беру на себя роль капитана и главного тактика. Наша стратегия – победа любой ценой! Ну, или чтобы всем было весело. Второе даже предпочтительнее.

Максим лишь покосился на него. Возможно, это шанс. Просто поговорить. Играть в одной команде. Без всяких подкатов и глупых разговоров. Просто... посмотреть, что будет дальше. Он кивнул, стараясь выглядеть спокойным.

– А я в волейбол не очень хорошо играю, – тихо сказала Алиса, обращаясь больше к Стеше. – В прошлой школе мы редко играли, больше на тренажёрах занимались.

– Да ладно, ничего сложного, – Стефания обняла её за плечи. – Мяч отбиваешь и кидаешь через сетку. Главное – не попасть им в лицо. А эти оболтусы, – она кивнула на Максима и Илью, – Обычно всё за всех делают. Мы просто постоим для красоты.

– Эй, я слышу! – возмутился Илья. – Мы – трудяги, а вы – украшение. Справедливое разделение обязанностей. Но, Алиса, не переживай, мы тебя научим. Макс, например, мастерски может объяснить, как правильно ставить руки при приёме. Правда, Макс?

Максим почувствовал, как его уши снова начали гореть. Он бросил на Илью убийственный взгляд, но тот только беззаботно улыбался.

– Давайте уже играть, – пробурчал Максим, направляясь к своей половине площадки.

Расставили сетку, разметили границы. Команда соперников, где оказался Влад Матросов и ещё несколько парней, уже начала перебрасываться мячом с угрожающим видом. Мяч попал к Максиму. Он перекинул его Илье для первой подачи.

– Ну, давайте, с кондачка! – крикнул Андрей Петрович, отходя к стене и садясь на скамейку с видом человека, готового наслаждаться зрелищем.

Первая же подача Ильи, сильная и резкая, пролетела над сеткой, но соперники её приняли, и мяч вернулся. Игра завязалась. Мяч летал туда-сюда, ударялся о пол с глухим стуком, смех и крики заполняли зал. Алиса действительно сначала стеснялась, стояла ближе к задней линии, но Стеша постоянно подбадривала её, мягко отбивая мяч в её сторону.

А потом случился момент. Влад, получив мяч после неудачной передачи их команды, прицелился и сильным ударом отправил его прямо в зону, где стояла Алиса. Мяч летел быстро, по низкой траектории, прямо в её грудную клетку.

Алиса замерла, глаза расширились. Она инстинктивно прикрыла лицо руками, повернувшись боком.

И тут Максим, который находился в двух шагах от неё, рванул с места. Он не думал, тело среагировало само. Длинным прыжком он оказался перед ней, вытянул руку и отбил мяч, но сила удара была такой, что он не удержал равновесие. Его плечо столкнулось с её плечом, и они оба пошатнулись. Костровский инстинктивно обхватил её за талию свободной рукой, чтобы она не упала, а сам едва устоял на ногах, чувствуя, как мягкая ткань её футболки скользит под его пальцами. Мяч укатился в сторону.

На секунду воцарилась тишина, а затем их половина зала взорвалась одобрительными криками. Илья засвистел.

– Вот это защита! Рыцарь в сияющих кроссовках, спасающий даму от летящего снаряда! И даже обнимашки в комплекте!

Максим быстро отпустил Алису, отступив на шаг. Его ладони вспотели, а сердце билось так громко, что, казалось, его слышно во всём зале. Алиса опустила руки, её лицо было раскрасневшимся от смущения, но не от страха. Она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых читалась смесь изумления и благодарности.

– Ты в порядке? – спросил он, его голос прозвучал более хрипло, чем он ожидал.

– Да... спасибо, – выдохнула она, поправляя сбившийся хвост. Её щёки горели румянцем. – Я... я не ожидала, что он так сильно ударит.

– Матрос всегда с перебором, – сказал Максим, пытаясь вернуть себе обычную уверенность, но внутри всё трепетало от того, как близко они только что были. Он всё ещё чувствовал тепло её тела через тонкую ткань футболки, - Владос, аккуратнее!

– Ой, смотрите, персональный телохранитель, – не унимался Илья, подбегая к ним. – Макс, а можешь и меня так защитить? А то я тоже хрупкий и нежный. Но без обнимашек, пожалуйста, мне моя репутация дорога.

– Отстань, – буркнул Максим, но без злости. Он поймал взгляд Алисы, и она вдруг улыбнулась – не большой улыбкой, а лёгкой, почти неуловимой, но это была улыбка, направленная именно ему. В углу её глаз собрались лучики мелких морщинок.

– Ладно, продолжаем! – крикнул Андрей Петрович. – Не задерживаем игру!

Мяч вернули в игру. С этого момента что-то изменилось. Алиса стала смелее. Один раз она даже удачно приняла передачу от Стеши и, немного смущённо, но точно отбила мяч через сетку. Он упал в незащищённую зону, принеся их команде очко.

– Да! – радостно выкрикнула Стеша, обнимая её. – Вот так! Молодец!

Максим поймал её взгляд и улыбнулся. И, к его удивлению, она улыбнулась в ответ.

Во время следующего розыгрыша мяч снова полетел в её сторону. На этот раз она попыталась принять его сама, но не рассчитала силу, и мяч отскочил от её пальцев прямо в сторону Максима. Он ловко подхватил его и отбил через сетку, но после удара их руки случайно соприкоснулись – его пальцы на мгновение легли на её запястье, будто проверяя, всё ли в порядке. Алиса вздрогнула от неожиданности, но не отдернула руку, а лишь посмотрела на него с лёгким недоумением.

– Всё хорошо? – спросил он, убирая руку.

– Да, – кивнула она, и в её глазах промелькнуло что-то вроде заинтересованности.

– Ой, всё, у меня сахарный диабет начинается от такой слащавой картины, – застонал Илья, притворно хватаясь за сердце во время паузы, когда мяч улетел за пределы поля. – Два взгляда, одно касание – и уже можно свадьбу планировать. Ребята, вы хоть имена друг друга знаете? А то как в фильмах: «Он спас меня от мяча, я теперь его навеки».

– Илья, заткнись, – сказала Стеша, но смеясь.

– Не заткнусь! Это моя святая обязанность как лучшего друга – комментировать каждый шаг моего брутального товарища на пути к завоеванию сердца дамы. Алиса, ты только представь, каково мне с ним всё детство! Он вечно всех защищал: то котёнка от собак, то младшеклассников от старших. А теперь вот тебя. У него, видимо, в мозгу кнопка «спасать» залипла.

Алиса рассмеялась. Звонко, свободно. Этот смех, который Максим слышал раньше лишь издалека, теперь был направлен, в том числе, и на их шутку.

– Я начинаю представлять, – сказала она, и её голос звучал уже без прежней осторожной отстранённости.

Звонок с урока прозвенел как предатель, внезапно и некстати. Игра остановилась на середине розыгрыша.

– Всё, красавцы! На сегодня хватит! Мяч – в корзину, строиться! – прокричал Андрей Петрович, поднимаясь со скамейки.

– Ну, что, Лис, не так страшен волейбол, как его малюют? – подошла Стеша, обнимая подругу за плечи.

– Да нет, в принципе, весело, – призналась Алиса, и её взгляд снова скользнул в сторону Максима, который стоял в паре шагов, разговаривая с Ильёй.

– Видишь, а ты боялась, что наш Костёр только и умеет, что окна покорять, да в карты проигрывать, – сказал Илья громко, явно нарочно, чтобы Алиса услышала. – А он, оказывается, ещё и в волейбол играть мастер. И девушек от мячей защищать. Настоящий многогранник. Только вот с разговором пока туго. Макс, может, хотя бы «пока» скажешь?

Максим толкнул его плечом, но уже без злости.

– Заткнись, клоун.

– Ой, только не бей, защитник, – засмеялся Илья, притворно прикрываясь руками.

Алиса улыбнулась, и в её улыбке было что-то новое — лёгкая, зарождающаяся симпатия, осторожная, как первый луч солнца после долгого дождя. Она поймала его взгляд и кивнула, будто говоря «спасибо» ещё раз, уже без слов. Потом, неожиданно для самой себя, она сказала:

– Да, спасибо... за помощь.

– Не за что, – ответил Максим, и слова вышли тише, чем он хотел. Он заставил себя улыбнуться в ответ, и на этот раз улыбка получилась более естественной, без привычной дерзости.

– Ладно, идёмте переодеваться, а то звонок на следующий урок уже скоро, – сказала Стеша, потягивая Алису за руку.

Девушки направились к женской раздевалке. Максим смотрел им вслед, и в груди у него стало тепло и тревожно одновременно. Он видел, как Алиса что-то говорит Стеше, и та заливается смехом. Возможно, это был шаг вперёд. Маленький, но шаг. Физический контакт – это мимолётное прикосновение, эта защита – возможно, пробила первую брешь в её настороженности.

– Ну, что, доволен? – спросил Илья, подходя ближе. Его голос потерял шутливый оттенок, стал более серьёзным. – Видел, как она на тебя смотрела? Без морщинок на носу. Почти даже с одобрением. И смеялась над моими шутками. Прогресс, Костёр.

– Да, – коротко ответил Максим, всё ещё глядя на закрывающуюся дверь женской раздевалки. – Кажется, да.

– Только смотри, не налажай. И помни про её отца. Мои родители вчера за ужином опять про ваши семейные разборки говорили. Держи ухо востро.

Максим кивнул, и тень пробежала по его лицу. Он развернулся и пошёл к мужской раздевалке, чувствуя, как усталость после игры смешивается с лёгкой, почти детской надеждой и тяжёлым предчувствием. Возможно, Илья был прав. Возможно, стоит просто быть собой, но без лишних понтов. И тогда… но «тогда» было окутано туманом взрослых конфликтов, которые уже начинали стучаться в дверь его школьной жизни.

Глава 8

После уроков школьные коридоры медленно пустели, наполняясь эхом последних шагов и приглушённых разговоров. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, рисовали на паркете длинные полосы света, в которых кружились пылинки. Влад Матросов стоял у открытого окна в конце коридора на втором этаже, опираясь локтями на подоконник и глядя на пустой школьный двор. Его лицо всё ещё хранило следы недавнего раздражения – губы были плотно сжаты, а брови слегка сведены. Он нервно постукивал пальцами по раме, вспоминая, как всего пару часов назад Максим Костровский встал с ним нос к носу в раздевалке, и от того взгляда, полного холодной ярости, по спине до сих пор пробегал неприятный холодок.

– Эх, блин, – пробормотал он себе под нос, с силой выдыхая воздух. – Нафига я вообще языком молол...

В этот момент сзади раздались шаги – быстрые, уверенные. Матрос обернулся и увидел Артёма Василенко, парня из параллельного класса, который всегда держался особняком и славился своим упрямством и злопамятностью. Артём был высоким, худощавым, с тёмными, всегда слегка взъерошенными волосами и пронзительными серыми глазами, которые сейчас смотрели на Влада с лёгкой усмешкой.

– Слушай, Матрос, – начал Василенко, останавливаясь в паре шагов и закидывая руки в карманы джинсов. Его голос звучал спокойно, почти небрежно, но в интонации чувствовалась заинтересованность. – Слышал, ты Костру спор предложил?

Влад вздохнул, поворачиваясь к нему полностью. Он не особо хотел обсуждать эту тему, но игнорировать Тёмыча было чревато – парень мог стать навязчивым.

– Ага, – буркнул Матрос, скрестив руки на груди. – И чуть лица не лишился, блин. Он меня так посмотрел, будто я не одноклассник, а какая-то грязь под ногами. Чётко дал понять, что к Лисицыной лучше не подходить. Ты что-то конкретное хотел, Тёмыч? Или обмусолить эту тему как девки?

Артём медленно кивнул, его взгляд скользнул по коридору, проверяя, нет ли поблизости учителей или особо любопытных ушей. Затем он шагнул ближе, снизив голос до доверительного шёпота, который, однако, нёс в себе оттенок издёвки.

– А спор в силе? – внезапно спросил Василенко, игнорируя его вопрос. Уголки его губ дрогнули, образуя ухмылку, которая заставляла многих одноклассников настораживаться. Он явно ждал, когда до Матросова дойдёт смысл его слов.

Влад на мгновение замер, проанализировав фразу. Его мозг лихорадочно работал: почему Василенко интересуется спором, который был провален? Потом осознание ударило, как холодной водой. Он широко раскрыл глаза, отступив на шаг назад, будто от ядовитой змеи.

– Ты чо это, решил головой своей рискнуть? – настороженно, почти шипя, спросил блондин. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. – Он же ясно сказал – даже не приближаться. А ты, я смотрю, всё никак ситуацию с Катькой отпустить не можешь?

При упоминании Кати Ветровой лицо Василенко на секунду исказилось – мелькнула судорога боли и злости, но он быстро взял себя в руки, сделав вид, что это его не задело. Он фыркнул, отводя взгляд в сторону, где за окном медленно падали жёлтые листья с клёна.

– Пф, это-то тут при чём? – проговорил он, но голос его потерял прежнюю уверенность, стал более резким. – Просто интересно. Спор есть спорт, а Костёр слишком возомнил о себе. Думает, все вокруг будут плясать под его дудку.

– Да при том, – настойчиво продолжил Матрос, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. – Все мы прекрасно знаем, что Ветрова – любовь всей твоей жизни, а она кроме Костра никого не видит. Вот ты и бесишься. Тебе чо надо, Вась? Поспорить со мной хочешь? Или жаждешь, чтобы Максон тебе кости переломал, и ты мне ещё за проигрыш сверху накинул? Можешь сразу мне просто бабки отдать.

Тишина в коридоре стала громкой. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались смех и быстрые шаги – кто-то спешил на дополнительные занятия. Но здесь, у окна, время словно замедлило свой ход. Василенко медленно поднял голову, и его серые глаза встретились с взглядом Матросова. В них горел огонь – не страха, а скорее вызова.

– Какой ты самоуверенный, Матрос, – наконец произнёс он, и его голос снова приобрёл ту же небрежную, почти язвительную интонацию. Он вынул руки из карманов, скрестил их на груди, повторив позу собеседника. – Думаешь, я такой же трус, как ты? Что испугаюсь его рычания? Он всего лишь парень, а не царь горы. И если он не хочет участвовать, это не значит, что игра отменяется.

Влад почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он понял, что Артём серьёзен. Этот парень никогда не шутил, когда дело касалось его амбиций или мести. И история с Катей оставила в нём глубокую, гноящуюся рану, которую он теперь пытался залить чужим несчастьем.

– Ты вообще понимаешь, на что лезешь? – тихо, но очень чётко спросил Матрос, наклоняясь немного вперёд. Его глаза сузились. – Костёр никогда к девчонкам так не тянулся, как к ней. И смотрит по-другому совсем. Если ты тронешь Лисицыну, он тебя не просто побьёт. Он переломает тебя к херам. И я не уверен, что даже его папа, со всеми своими связями, сможет потом это исправить. Ты хочешь стать инвалидом из-за дурацкого спора и своей больной гордости?

Василенко рассмеялся. Это был короткий, сухой смешок, лишённый веселья.

– Ох, как ты его боишься, – прошипел он. – Прямо дрожишь. Мне интересно, что в ней такого особенного, а? Ну, новенькая, рыжая, папаша богатый. Но таких полно. А Костёр на неё глаз положил, вот и все дела. И если я смогу её увести, просто чтобы доказать, что могу... Ну, ты понимаешь. Это будет победа. Над ним. Над всеми, кто думает, что он тут главный.

Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Потом медленно, почти театрально, вынул из внутреннего кармана куртки пачку сигарет, достал одну, но не закурил, а просто покрутил её между пальцев.

– Так что давай, Матрос. Спор. Только теперь между нами. Если я начну встречаться с Лисицыной до конца месяца – ты мне десять тысяч. Если нет – я тебе. Только чур, ты никому ни слова. Особенно Костру. Играем тихо. А там посмотрим, чья возьмёт.

Влад долго смотрел на него, оценивая. Он видел в глазах Артёма ту же одержимость, что и у загнанного в угол зверя – опасную, непредсказуемую. С одной стороны, мысль о том, что этот выскочка может получить по заслугам от Максима, вызывала у него злорадное удовлетворение. С другой – он понимал, что втягивается в грязную историю, которая может закончиться очень плохо для всех, особенно для Алисы, которая вообще ни в чём не виновата.

– Ты идиот, – наконец выдохнул Матрос, качая головой. – Полный идиот. Ты думаешь, она на тебя посмотрит? После всего, что про тебя говорят? После истории с Катькой? Ты же её почти до слёз довёл, когда она тебе отказала. Лисицына не дура, она быстро раскусит.

– А я и не буду играть в честного рыцаря, – усмехнулся Василенко, пряча сигарету обратно в пачку. – Есть другие методы. Нажим, сплетни, немного давления... Ты же знаешь, как это работает. В нашем городишке репутация – всё. А у неё папаша – чужак, который лезет в местный бизнес. Думаешь, многие её поддерживают? Только эти двое из ларца Аксёновы, да Костёр. Остальные либо боятся, либо завидуют. Я могу создать такую атмосферу, что ей захочется хоть за кого-то уцепиться. Или просто показать, что со мной быть выгоднее. Девочки любят плохих парней, разве нет?

Он говорил это с такой уверенностью, что Влада передёрнуло. Это был уже не просто спор – это был план, тщательно продуманный удар по самолюбию Максима через самого уязвимого человека. Матрос почувствовал тяжёлый ком в желудке. Он вспомнил, как Алиса улыбнулась Костровскому после волейбола – ту первую, настоящую улыбку, без раздражения. Вспомнил, как Максим смотрел на неё, когда они шли в раздевалку – с тем выражением, которого Влад никогда раньше у него не видел. Это было не просто увлечение. Это было что-то глубже.

– Ладно, – внезапно сказал Влад, и слово сорвалось с его губ почти против его воли.

Внутри всё кричало, что это ошибка, что нужно остановиться, но другая часть – азартная, злая на весь мир за свой провал – толкала вперёд. И тем не менее он решился, желая хоть как-то оградить девчонку. Артём всё равно бы не остановится, даже без спора попытается это сделать, но Влад, хоть и был в какой-то степени засранцем, зла новенькой не желал.

– Спор. Но с условиями. Первое: никакого физического насилия над ней, ни прикосновений без её воли, ни удержания где-либо. Второе: если Костёр раскусит и начнёт тебя бить – я не вмешиваюсь, и ты про меня ничего не говоришь. И третье: если что-то пойдёт не так, и ей будет причинён реальный вред – спор аннулируется, и ты мне всё равно платишь. Потому что я в этой игре не участник, а только ставка.

Артём внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он медленно кивнул.

– Принимается. Без насилия. Только психология. И если Костёр полезет – это мои проблемы. А насчёт вреда... – он пожал плечами. – Она же не фарфоровая. Что такое для неё пара недель внимания со стороны не того парня? Может, даже понравится. В общем, договорились.

Он протянул руку для рукопожатия. Влад колебался секунду, глядя на эту ладонь – длинные пальцы, коротко подстриженные ногти. Потом, стиснув зубы, пожал её. Рукопожатие было крепким, холодным, как будто они скрепили сделку не на спор, а на что-то гораздо более мрачное.

– Договорились, – повторил Матрос, отпуская руку.

Василенко улыбнулся – на этот раз улыбка получилась широкой, почти искренней, если бы не холод в глазах.

– Отлично. Тогда считай, что игра началась. Я с завтрашнего дня приступлю. А ты готовь денежки. Они мне пригодятся – хочу новую гитару купить.

Он развернулся и пошёл по коридору, его шаги отдавались гулким эхом по пустым стенам. Влад смотрел ему вслед, чувствуя, как тревога сжимает его горло. Он только что дал добро на то, чтобы кто-то целенаправленно стал преследовать Алису Лисицыну.

– Идиот, – снова прошептал он, но теперь уже себе. – Самый настоящий идиот.

Он повернулся обратно к окну, глядя на опустевший двор. Костру он предложил, потому что знал, что тот, хоть и рычит, для нормальных людей безобидный, он бы не стал девчонку обижать, да и видно было, что нравится ему. А от Василенко веяло какой-то гнилью.

Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в розовато-оранжевые тона. Где-то там, за пределами школы, Алиса, вероятно, уже шла домой или болтала со Стешей, не подозревая, что стала разменной монетой в чужой игре. А Максим... Максим, если узнает, устроит такую бурю, что мало никому не покажется.

Влад тяжко вздохнул, потирая виски. Он надеялся, что Артём потерпит неудачу быстро, что Алиса сразу же пошлёт его подальше, и всё ограничится парой неудачных попыток. Но в глубине души он понимал – Василенко не отступит просто так. Он будет давить, манипулировать, использовать любую слабину. И в этом маленьком городке, где сплетни летали быстрее ветра, у него были все шансы испортить девушке жизнь, даже не дотронувшись до неё.

– Прости, Лисицына, – тихо пробормотал он, глядя на последний луч солнца, скользивший по асфальту. – Я хотя бы попытался смягчить это дерьмо...

Сделка была заключена. И отступать теперь было поздно. Оставалось только ждать, когда начнётся первый акт этой опасной пьесы, и надеяться, что разрушений будет как можно меньше.

***

Коридоры школы после уроков всегда имели особую, немного меланхоличную атмосферу. Вечерний свет, уже не такой яркий, как в полдень, лениво тянулся через высокие окна, освещая летающие в воздухе пылинки и пустые парты в открытых классах. Алиса шла не спеша, наслаждаясь этой тишиной после шумного дня. В руке она перебирала ключи от квартиры, думая о том, что сегодня папа, наверное, опять задержится на работе, а мама будет ждать её с пирогом. Мысли эти были приятными, домашними, пока её не окликнули.

– Привет.

Голос был незнакомым, низким, и звучал он прямо за её спиной. Алиса обернулась, слегка насторожившись. Перед ней стоял парень, которого она мельком видела в параллельных классах. Высокий, даже чуть сутулый, с резкими, но симпатичными чертами лица, обрамлёнными чёрными, слегка вьющимися волосами, спадавшими на лоб. На нём была тёмная рубашка навыпуск и поношенные джинсы. Он смотрел на неё с лёгкой, нарочито непринуждённой улыбкой, но в его глазах было что-то цепкое, изучающее.

– Привет, – ответила она автоматически, стараясь сохранить дружелюбное выражение лица, хотя внутри уже что-то насторожилось. Новые знакомства в этой школе были частью повседневности, но этот парень выглядел… иначе.

– Меня Артём зовут, – он протянул ей руку. Длинные пальцы, коротко подстриженные ногти. – Василенко.

– Алиса, – она вложила свою руку в его, ожидая обычного рукопожатия. Однако вместо крепкого, делового пожатия, Артём мягко, но уверенно перевернул её кисть и, слегка наклонившись, поднёс её к своим губам, явно намереваясь поцеловать костяшки.

Холодок пробежал по спине. Это было слишком пафосно, слишком театрально и совершенно неуместно в школьном коридоре. Чувство глубокой неловкости, почти отвращения, кольнуло её в живот. Не думая, Алиса резко дёрнула руку назад, вырвав её из его холодных, чуть влажных пальцев.

– Не стоит, мне некомфортно, – проговорила она чётко, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде читалось не испуганное смущение, а твёрдое неодобрение.

Артём медленно выпрямился, не смутившись ни на йоту. Он лишь поднял руки в примирительном жесте, словно имел дело с капризным ребёнком.

– Понял, извини, – сказал он, и в его голосе зазвучала фальшивая нота снисходительности. – Просто хотел познакомиться по-джентльменски. Как тебе у нас в городе? Не Москва, конечно, но должно быть неплохо, да? Тише, спокойнее.

Он сделал шаг ближе, сократив дистанцию до неприличного минимума. Алиса инстинктивно отступила на шаг, ощущая, как по спине бегут противные мурашки. Её улыбка, которую она старалась сохранить, стала натянутой.

– Да, – кивнула она, глядя куда-то мимо его плеча. – Городок очень милый, да и люди вроде неплохие.

– Это точно, – согласился Артём, и его взгляд стал как будто задумчивым, он смотрел куда-то выше её головы, в пространство. – Народ у нас в основном свой, проверенный. Но вот от некоторых… я бы держался подальше. Например, от Костровского.

Алиса насторожилась ещё больше, чувствуя, как в груди зашевелилось что-то неприятное. Не потому, что она защищала Максима, а потому, что тон был слишком уж наставительным, почти шепотом сплетника.

– Максима? – переспросила она, делая вид, что не понимает.

– Ну, да, – Артём кивнул, наконец встретившись с её взглядом. Его глаза стали серьёзными, почти печальными. – Очень уж он ветреный и любвеобильный. Девчонок меняет как перчатки. Просто предупреждаю, как новенькую. Чтобы ты знала, с кем имеешь дело.

Слова висели в воздухе, тяжёлые и липкие. Алиса почувствовала импульс – просто согласиться, кивнуть и уйти. Да, Максим ведёт себя иногда как наглый идиот, он раздражает её своей самоуверенностью, но… что-то внутри восстало против этого однозначного, поданного из чужих уст вердикта.

– Ну, он ведёт себя иногда как дурак, – осторожно начала она, – Но не думаю, что он…

– Я тебе говорю, – перебил её Артём, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, но отчётливая металлическая нотка нетерпения. Он снова шагнул вперёд. – Есть у него такие качества. Проверено. Лучше слушай, кто старше и опытнее.

«Старше и опытнее?» – мысленно фыркнула Алиса. Они же практически одногодки. Теперь она уже определённо нахмурилась, и её пальцы непроизвольно сжали ремень рюкзака. Она открыла рот, чтобы дать резкий отпор, но в этот момент сбоку, словно маленький вихрь, подлетела и вцепилась в её руку Лена Кузнецова.

– Алиса! – её голос звучал нарочито громко и радостно, но Алиса, бросив на подругу взгляд, увидела в её глазах явную тревогу. Улыбка Лены была натянутой, как струна. – Я тебе везде ищу! Ты же обещала мне ссылку на те духи скинуть, помнишь? А я уже в магазин собралась!

– Лен, мы же разговариваем, – Артём обиженно вздохнул, разводя руками. Он посмотрел на Лену, и в его взгляде мелькнуло что-то холодное, быстренько сменившееся на притворное разочарование.

– Ой, знаю я, Тёмка, как ты разговариваешь, – отрезала Лена, её голос потерял всю искусственную весёлость и стал резким, почти грубым. – Отстань, пожалуйста. У нас тут девчачьи дела, срочные. Наговоришься потом.

И, не дав ему возможности возразить, она решительно потянула Алису за собой по коридору, прочь от Василенко. Алиса, немного ошеломлённая, успела лишь махнуть ему рукой на прощание – чисто автоматический, вежливый жест.

– Ты чего? – спросила она Лену, когда они отошли на безопасное расстояние. Одноклассница шла быстро, почти бежала, оглядываясь через плечо. – Что за спешка? И какие духи?

Лена остановилась возле лестницы, ведущей на первый этаж. Она обернулась к Алисе, и её лицо было серьёзным, а в глазах читался неподдельный испуг.

– Держись от него подальше, Алис, – зашептала она, снова озираясь по сторонам. Коридор был практически пуст. – Он очень мерзкий тип, серьёзно. Я не шучу.

– Что? Почему? – Алиса почувствовала, как холодок страха, зародившийся при знакомстве, начал разливаться по всему телу.

– Катя Ветрова, помнишь, из 11-Б? Высокая такая? – Лена говорила быстро, тараторя. – В прошлом году он в неё втюрился по уши. Катя его мягко, но твёрдо отшила. Ну, так он… Он не понял. Начал преследовать. Каждый день подкаты, поджидал после школы, слал кучу сообщений, звонил. Довёл бедняжку почти до слёз, она даже к психологу ходить начала. Пока Максим с Ильёй не влепили ему строгого предупреждения, он не отстал.

Алиса слушала, и её собственные ладони вспотели. Она вспомнила холодные пальцы Артёма и его навязчивый взгляд.

– То есть он…

– Он неадекватный, – твёрдо закончила Лена. – И злопамятный. Если видишь его в коридоре одного – беги. Или держись поближе к Максиму, или к Илье со Стешей. Он их побаивается. Ну, Макса точно.

Она пожевала губу, будто решая, говорить ли дальше, но потом, сделав глубокий вдох, выпалила:

– Мне кажется, тут дело ещё и в Максиме. Все знают про этот… треугольник, что ли. Катя уже сто лет в него влюблена, а Артём в Катю. Вот он и терпеть Костра не может. Считает его виноватым во всех своих неудачах. И я боюсь… как бы на тебе это не отобразилось.

– Пф, – Алиса попыталась издать презрительный звук, но он получился слабым. – Я-то здесь при чём? Я с Максимом даже не дружу толком, он просто… одноклассник.

Лена удивлённо хлопнула ресницами, а потом фыркнула.

– Алис, ну, ты даёшь. Макс же втюрился в тебя по самое нехочу, это всем понятно. Ты одна не видишь? Он на тебя смотрит так, будто ты восьмое чудо света. Даже Илья перестал его кошмарить по полной программе, видит, что парень запал.

– Ой, ваш Макс, тот ещё казанова, я смотрю, – снова попыталась отшутиться Алиса, но шутка не удалась. В её голосе прозвучала какая-то странная, оборонительная нота.

Теперь уже нахмурилась Лена. Она сложила руки на груди, приняв вид строгой училки.

– Не права ты, Лис. Совсем не права. Он вообще-то хороший. Да, хулиган, да, любит пошутить и покривляться, но… он девчонок всегда защищает. И не меняет их как перчатки. Если уж влюбился, то обязательно верным будет. Я тут с первого класса, я всё видела.

Алиса замолчала, опустив глаза на узор паркета. Что-то неприятное и тёплое одновременно шевельнулось у неё в груди. Это противоречие раздирало её изнутри. С одной стороны – привычное, почти рефлекторное желание оттолкнуть Максима, записать его в ряды самовлюблённых ветреников, чтобы не рисковать, не подпускать близко. С другой – воспоминания: его смех, его ярость в защиту друзей, и вот этот взгляд, который она ловила на себе всё чаще – не наглый, а какой-то… застенчиво-внимательный. И слова Стеши, и теперь слова Лены складывались в картину, которая не совпадала с тем образом, который она сама себе нарисовала.

Но тут же, как ледяной душ, в голове всплыл образ... нет, не образ, а почти физическое ощущение: вибрация самолёта, вид из иллюминатора на удаляющиеся огни Москвы. Серебристый лайнер, который через год снова увезёт её обратно, в старую жизнь. Зачем тогда пускаться в эти чувства? Зачем рисковать и себе, и ему, если всё это – всего лишь временный эпизод, маленькая остановка на пути?

Её размышления прервал быстрый топот каблуков. Из-за поворота выскочила Стеша, её лицо было напряжённым, а в глазах читалось беспокойство.

– Алис! Лен! – она почти подбежала к ним, запыхавшись. – Я вас искала! Видела, как Тёмыч к тебе пристаёт, – обратилась она к Алисе, хватая её за запястье. – Всё нормально?

– Всё в порядке, – успокоила её Алиса, чувствуя неожиданную волну благодарности к подруге. – Лена вовремя подоспела и увела.

Стеша облегчённо выдохнула и повернулась к Кузнецовой. На её лице появилась тёплая, искренняя улыбка.

– Спасибо тебе, Ленка, огромное, – сказала она, и её голос дрогнул. – Честное слово. Ты молодец, что не побоялась. Этот Артём… – она поморщилась, будто от вкуса чего-то кислого. – Он просто отвратительный. После всей истории с Катей на него даже смотреть противно. Ходит, строит из себя крутого парня, а сам – обычный придурок, который не может принять отказ. И ещё пытается всех вокруг настроить против тех, кому он завидует. Я слышала, он уже пару раз в столовой что-то ляпал про Макса, мол, выскочка, на папиных деньгах катается. Хотя его-то отец что? Магазин бытовой техники на окраине? Да Костровские его за мелкую сошку не считают.

Лена согласно кивнула.

– Да уж. Главное – он хитрый. Не полезет в открытую, пока уверен, что ему за это влетит. Но гадости нашептать, сплетню пустить – это запросто. Алиса, ты просто будь осторожнее. Если что – сразу кричи, или нам пиши.

– Спасибо, девочки, – тихо сказала Алиса, и ей вдруг стало очень тепло от этой внезапной поддержки. Она чувствовала себя уже не чужой новенькой, а частью чего-то – маленького, но сплочённого круга, который готов был прикрыть её спину.

– Да ладно, – махнула рукой Лена, снова становясь обычной весёлой девчонкой. – Всё для наших. Ну, я побежала, а то правда в магазин опаздываю. Вы берегите себя!

Она помахала им и скрылась за дверью, ведущей на улицу. Стеша вздохнула и обняла Алису за плечи.

– Пойдём ко мне? – предложила она. – Илюху с Максом сегодня на какую-то деловую встречу с отцами потащили, скучно будет. Мама торт испекла.

– С удовольствием, – улыбнулась Алиса, и это была уже настоящая, не вымученная улыбка.

Они пошли по коридору к гардеробу, но мысли Алисы оставались там, у того окна, где стоял Артём Василенко. Его холодные пальцы, его слащаво-предупредительный тон… и его явная неприязнь к Максиму. Лена сказала: «Как бы на тебе это не отобразилось». А если это уже отражается? Если его «знакомство» – это лишь первый шаг в какой-то мутной игре, где она – всего лишь пешка, чтобы досадить кому-то другому?

И снова, поверх этих тревожных мыслей, всплыло лицо Максима. Не смеющееся, не кривляющееся, а сосредоточенное, каким оно было, когда он ловил мяч. Серьёзное. Ответственное. И слова Лены: «Если уж влюбился, то обязательно верным будет».

«Чёрт, – подумала Алиса, беря своё пальто из гардероба. – Всё запутаннее, чем я думала». Она взглянула на Стешу, которая что-то весело щебетала про новый торт. Этот маленький городок, казавшийся сначала сонной паутинкой, начинал всё больше походить на паутину, где каждое движение отзывалось вибрацией по всем нитям. И где её рыжая голова была заметна как никогда.

Дорога от школы до дома Аксёновых заняла не больше двадцати минут. Улицы тихого городка, уже начинающие окрашиваться в золотистые тона раннего вечера, казались Алисе удивительно пустынными после столичной суеты. Стеша шла чуть впереди, без умолку болтая о чём-то, но Алиса слушала вполуха. Её мысли всё ещё крутились вокруг встречи с Артёмом Василенко.

– Ну, вот и дошли! – голос Стеши вывел её из задумчивости.

Они остановились перед большим, светлым двухэтажным особняком в классическом стиле. Дом выглядел ухоженным и солидным, но не вычурным – чёткие линии, большие окна, аккуратный палисадник с ещё цветущими кустами. Стеша достала ключи и, щёлкнув замком, распахнула тяжёлую дубовую дверь.

– Мам, мы пришли! – крикнула она, заходя в просторный холл с паркетным полом и высокой лестницей, ведущей на второй этаж.

Тишина.

Она позвала ещё раз, чуть громче, но в ответ лишь отозвалось эхо в пустом доме. Лицо Стеши, такое оживлённое и радостное мгновение назад, сразу померкло. Она прошла в гостиную, заглянула в кухню – везде было пусто и тихо.

– Наверное, мама тоже уехала по делам, – вздохнула она, возвращаясь к Алисе. Её голос звучал с нескрываемым разочарованием. Она опустилась на нижнюю ступеньку лестницы, обхватив колени руками. – Блин, а я так хотела вас познакомить… Я ей столько про тебя рассказывала. Она даже спрашивала, когда же ты, наконец, к нам в гости заглянешь.

Алиса видела, как подруга искренне расстроилась. Это было не просто мимолётное неудовольствие – на лице Стеши читалась настоящая досада, даже обида на обстоятельства. Алиса сняла куртку и повесила её на вешалку рядом с пальто Стеши.

– Ну, значит, в следующий раз, – сказала она, стараясь, чтобы в голосе прозвучало ободрение, и улыбнулась. – Никуда же я не денусь.

– Обязательно, – Стеша поднялась, встряхнув головой, как бы сбрасывая с себя грусть. – Ладно, раз уж мы хозяйки дома, давай я тебе всё покажу! А то потом угощу обедом – мама всегда оставляет нам что-нибудь вкусненькое.

Она взяла Алису за руку и повела её по дому. Интерьер действительно напоминал уютную усадьбу: светлые стены, деревянная мебель тёплых оттенков, картины в рамах, мягкие диваны с множеством подушек. Везде чувствовалась забота и любовь к пространству – не стерильный порядок, а живой, обжитый дом. На кухне пахло ванилью и свежей выпечкой. Стеша, словно заправская хозяйка, мигом соорудила на большом дубовом столе импровизированный приём: достала салатницу, тарелки с холодной отбивной и картофельным пюре, нарезала хлеб.

– Садись, садись, не стесняйся! – сказала она, уже ставя на стол чайник. – У нас принято, что гость должен быть сытым и довольным.

Алиса села, глядя, как подруга ловко управляется на кухне. Ей было немного неловко от такого гостеприимства, но приятно. Это была та самая теплота, которой ей так не хватало в этой новой, пока ещё чужой жизни.

Они ели, сначала обсуждая пустяки: смешные привычки учителей, новые коллекции в местном бутике, который, как выяснилось, обслуживал в основном детей местной элиты. Потом разговор перешёл на наряды.

– Ой, а то платье синее у тебя, в котором ты в субботу была, – восторженно сказала Стеша, подпирая подбородок ладонью. – Такое красивое! И цвет тебе невероятно идёт. Я аж позавидовала. – Она хихикнула, и в её глазах появился озорной огонёк. – И не я одна, кстати. Макс весь тот день не мог взгляд оторвать. То и дело косился, будто гвоздём прибит. Я даже Илье шепнула: «Смотри, у нашего Кострёныша глазенки похитили».

Имя, произнесённое так легко, заставило Алису вздрогнуть. Она попыталась выдавить улыбку в ответ на шутку подруги, но улыбка получилась натянутой, кривой. Она опустила глаза в свою тарелку, внезапно потеряв аппетит.

Стеша заметила перемену. Её собственная улыбка потухла, сменившись беспокойством.

– Алис, – осторожно начала она, отодвигая свою чашку. – Ты так расстроена из-за него? Он настолько сильно не нравится и раздражает? Может, мне поговорить с ним, чтобы сбавил напор? Хотя, я и не уверена, что поможет… Он, когда что-то захочет, упрямый как… – она замялась, подбирая сравнение.

Алиса долго молчала, глядя на круговорот сливок в своей кружке с чаем. Потом откинулась на спинку стула, словно под тяжестью мыслей.

– Знаешь… – её голос прозвучал тихо. – Когда он в первые дни меня поцеловал тогда в щёку, я думала, я его прибью. Настолько он взбесил меня, ещё и обозвал выскочкой… – Она замолчала, собираясь с мыслями. – Он мне казался тем ещё засранцем, самоуверенным и наглым. Но… в последнее время… – она выдохнула, и этот выдох был полон смятения. – В последнее время я бы сказала, что мне приятно его внимание. И от этого тяжело очень. Невыносимо тяжело.

– Потому что не хочешь этому поддаваться из-за отъезда? – Стеша спросила понимающе, и в её глазах не было осуждения, только участие.

Алиса кивнула, не в силах выговорить слова. Ком в горле мешал говорить.

– Я всё время об этом думаю, – проговорила она наконец. – Что через год мы уедем. Что всё это – школа, друзья, он… что всё это как будто ненастоящее. Временное. И зачем тогда начинать что-то, что всё равно придётся оборвать? Это же будет больно. И мне, и… – она не договорила, но Стеша поняла.

Блондинка налила себе ещё чаю, явно обдумывая слова.

– Понимаешь, Алис, – начала она медленно, – Я знаю Макса с детства. Практически с пелёнок. И я никогда – слышишь, никогда – не видела его таким.

– Каким таким? – переспросила Алиса, хотя догадывалась.

– Он всегда был… таким, знаешь ли, лёгким. Ветер в голове. Девчонки вокруг него всегда вились, и он с удовольствием принимал их внимание, флиртовал, гулял, но… это было как игра. Никто не задерживался надолго. Он не был тем, кого называют бабником или подлецом — просто ему было скучно. Всё слишком легко давалось: и деньги, и популярность, и девочки. Он искал какую-то искру, вызов, и не находил. А потом появилась ты.

Стеша откинулась, жестом приглашая Алису представить.

– Первые дни он, конечно, дурачился. Этот поцелуй — это он, старый Макс, который всё превращает в шутку. Но потом, после того случая с канатом… помнишь, как вы Лену спасали? Я видела его лицо после. Он был не просто взволнован — он был потрясён. И не из-за того, что рисковал, а из-за тебя. Из-за того, как ты бросилась помогать, не раздумывая. И с тех пор… он будто скинул кожу. Эта лёгкость, эта ветреность куда-то испарились. Он стал серьёзнее. Внимательнее. Он теперь не просто кривляется на задней парте — он слушает, что ты говоришь. Запоминает. Например, ты как-то обмолвилась, что не любишь клубничное мороженое, предпочитаешь шоколадное. На следующий день в столовой он купил именно шоколадное и как бы невзначай поставил перед тобой, когда ты искала мелочь в рюкзаке. Мелочь, а? А когда ты выступала на литературе с анализом этого сложного стихотворения — все зевали, а он сидел и смотрел на тебя так, будто ты читаешь не про осеннюю тоску, а открываешь тайны вселенной.

Она сделала глоток чая, давая словам осесть.

– Илья даже переживает. Он мне вчера признался: «Стеш, я Макса таким не видел никогда. Он как заведённый. То строит планы, как бы подкатить к Алисе «нормально», то ходит хмурый, если она с ним холодна. Он реально запал. И я боюсь, что если она его отошьёт по-полной, он сломается». Илюха-то! Который обычно только и делает, что ржёт над его неудачами! А тут — переживает.

Алиса слушала, и каждый пример, каждая деталь ложилась на её внутренний конфликт новым грузом.

– А про Василенко? – спросила она, чтобы перевести дух и сместить фокус с собственных чувств. – Лена вкратце рассказала, но…

– Угх, – лицо подруги потемнело, – Василенко вообще тот ещё фрукт... Катя – она из параллели, учится в 11-Б, – начала объяснять Стеша. – Высокая, стройная, очень красивая. Она в Макса давно и безнадёжно влюблена. Вся школа об этом знает. И он это знает. Но он никогда не давал ей повода, вёл себя с ней как со всеми – дружелюбно, но без намёков. А вот Артём Василенко в Катю влюбился по-настоящему. Или ему так показалось. Он начал её преследовать: поджидал после уроков, слал тонны сообщений, звонил по ночам. Катя сначала была вежлива, потом попросила оставить её в покое. Но он не понял. Или не захотел понимать. Довёл её до нервного срыва, она даже к психологу ходить начала.

Стеша нахмурилась, её голос стал жёстким.

– И знаешь, в чём самая мерзость? Артём во всём обвинил Максима. Мол, это он виноват, что Катя его не замечает, что он её с ума сводит. Хотя Максим вообще ни при чём! Он даже как-то подошёл к Кате, извинился, если что-то не так, но она сказала, что всё в порядке. А Артём… он просто не может смириться с тем, что ему отказали. И теперь он ненавидит Макса. Ищет любой повод, чтобы насолить. И, я боюсь… – Стеша посмотрела прямо на Алису, – я боюсь, что теперь, раз Максим обратил на тебя внимание, Артём может начать пакостить и тебе, чтобы досадить ему. Сегодняшнее «знакомство» – оно ведь было не просто так, я уверена.

Алиса кивнула, снова почувствовав холодок страха.

– Он говорил про Максима, предупреждал меня о нём. Словно хотел настроить против.

– Вот видишь, – Стеша тяжело вздохнула. – Он хитер. В открытую не полезет, но гадости нашептать, сплетню пустить – это запросто. Ты просто будь осторожнее. И знай, что мы все – я, Илья, Лена – мы на твоей стороне. А Максим... он, конечно, за тебя будет. Он в первую очередь. Просто первое время будет ходить и злиться втихую, потому что пока не знает как оградить тебя от всего этого и не показаться тебе полным психом, если вдруг сорвётся и набьёт Тёмычу морду.

Алиса почувствовала прилив тепла и благодарности. Эти слова значили для неё больше, чем она могла выразить. Она усмехнулась.

– Если такое случится, я не буду считать его психом. Я бы даже больше переживала за то, чтобы он не получил.

– Ха-ха-ха, – Аксёнова громко рассмеялась, – Боюсь, что Максима один на один никто победить не сможет. Если только Игорь Царёв, но им делить нечего.

– Игорь? Это кто?

– О, он редко в школе появляется. Его семья держит что-то вроде охранного бизнеса. Ну, по официальным данным. Остальные поговаривают, что там у них криминальные движения какие-то. Ну, Игоря все стороной обходят. Никто не лезет к нему, как и он никого не трогает. Жуткий тип, давай не будем про него. В общем, если что, сразу к нам беги. Мы поможем.

– Спасибо, Стеш, – тихо сказала Лисицына.

– Да ладно, – махнула рукой подруга, и её лицо снова озарилось улыбкой, будто она решила сменить тяжёлую тему на что-то более светлое. – Хватит о грустном! Давай лучше про хорошее поговорим. У меня, между прочим, тоже новости!

– Какие? – оживилась Алиса, радуясь перемене.

– Ну, помнишь, ты дала Роме Горячеву мой аккаунт? – Стеша заговорщицки понизила голос, и на её щеках вспыхнул румянец.

– Ну конечно помню!

– Так вот… – Стеша потянула за собой слог, явно наслаждаясь моментом. – Он написал. Первый! Не прошло и двух дней после того, как ты ему всё передала.

– И что? Что сказал? – Алиса придвинулась поближе, забыв на время о своих тревогах.

– Ну, ничего особенного пока, – скромничала Стеша, но глаза её сияли. – Написал: «Привет, Стеша, это Рома. Алиса дала твой аккаунт. Как дела?».

– И что ты ответила?

– А я… я долго думала, что написать! Сидела над телефоном минут двадцать, перебирала варианты. Хотела что-нибудь остроумное, но в итоге написала просто: «Привет, дела отлично, готовлюсь к контрольной по химии, а ты?».

– И?

– И он ответил! Сказал, что химию терпеть не может, но зато у него завтра физра на стадионе, и он надеется, что дождь не пойдёт. И потом спросил, не против ли я, если он иногда будет писать.

– Стешка! – ахнула Алиса. – Да это же прекрасно!

– Я знаю! – Стеша засмеялась, счастливая и смущённая. – Я, конечно, написала, что не против. Потом мы ещё немного поболтали про школу, про музыку… Он оказался очень милым.

Они ещё долго говорили о Роме, строя предположения, фантазируя о том, как может развиваться их общение. Напряжение, висевшее в воздухе после разговора о Максиме и Артёме, постепенно рассеялось, сменившись лёгкой, почти домашней атмосферой. Они помыли посуду, потом поднялись в комнату Стеши – светлое, залитое вечерним солнцем помещение с большим окном, книжными полками и мягким ковром.

Лёжа на кровати и глядя в потолок, Алиса думала о том, как странно устроена жизнь. Всего месяц назад она была в Москве, в своей старой комнате, со своими старыми друзьями, и понятия не имела о существовании этого городка, этой школы, этих людей. А теперь здесь у неё есть подруга, которая делится с ней самыми сокровенными тайнами, и парень, чьё внимание одновременно пугает и притягивает. И над всем этим нависает тень отъезда, как дамоклов меч.

– Стеш, – тихо сказала она, глядя на узор светотени на потолке.

– А?

– Спасибо, что ты есть.

Рядом послышался тихий смешок.

– Дурёха. Я тоже рада, что ты появилась. Городок наш иногда может быть очень тесным. И тяжёлым. Все всё друг про друга знают, все друг за другом следят. А ты как глоток свежего воздуха. Настоящая. И не бойся, мы тебя здесь не дадим в обиду. Ни я, ни Илья… ни Максим.

Последнее имя было произнесено так тихо, что Алиса едва расслышала. Но она услышала. И в груди снова защемило – уже знакомое, сладкое и мучительное противоречие.

Она закрыла глаза, пытаясь представить себе серебристый лайнер в небе. Но вместо него перед мысленным взором встало другое – лицо с насмешливыми голубыми глазами, которые в последнее время смотрели на неё без тени насмешки, а с таким вниманием, от которого по телу разливалось тепло.

«Черт, – подумала она. – Всё запутаннее, чем кажется». И зеркало её мира, которое ещё вчера казалось целым и ясным, дало первую, почти невидимую трещину.

Глава 9

Дорога от дома Аксёновых до своего заняла чуть больше времени, чем Алиса ожидала. Она шла медленно, утопая в сумерках, которые мягко окутывали тихие улицы. В ушах ещё звенел смех Стеши, а в груди тяжелым камнем лежало осознание её слов о Максиме. Каждое её наблюдение, каждый пример его внимания – шоколадное мороженое, взгляд на литературе – отзывалось внутри сладкой и одновременно мучительной дрожью. Она пыталась представить самолёт, уносящий её прочь через год, но образ был размытым, нереальным. Куда чётче всплывало другое лицо – с насмешливыми, но ставшими такими серьёзными голубыми глазами.

Она толкнула калитку территории. Окна гостиной светились тёплым жёлтым светом, и это почему-то вызвало в ней не уют, а лёгкое чувство вины, будто она предала эту временную крепость, слишком увлекшись жизнью за её стенами.

В прихожей пахло жареной курицей и чем-то ещё – ванилином, наверное, мама опять экспериментировала с выпечкой. Алиса сняла куртку и ботинки, услышав из кухни приглушённые голоса.

– Алиса, это ты? – донёсся голос мамы.

– Да, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и прошла на кухню.

Родители сидели за большим деревянным столом, уже накрытым к ужину. Мама, в своём неизменном фартуке с цветочным принтом, разливала по тарелкам суп. Папа, Егор, отложил в сторону планшет, на экране которого мелькали цифры и графики. Они оба улыбнулись ей, но улыбки показались Алисе натянутыми, будто маски, под которыми скрывалась усталость.

– Ну, как, всё хорошо? – спросила Ирина, жестом приглашая дочь сесть. – Хорошо провела время со Стешей?

Алиса опустилась на стул, взяла ложку. Суп пах луком и морковью, по-домашнему.

– Да, нормально, – сказала она, избегая прямого взгляда. – Просто болтали, поужинали у неё. Её мама не приехала, так что мы одни были.

Она почувствовала, как родители обменялись быстрым взглядом. В воздухе повисло короткое, но ощутимое молчание, наполненное невысказанным.

– И что же болтали, две подружки? – с некоторой натянутой живостью вступил Егор, отламывая кусок хлеба.

– Да так… Обо всём. О школе, об одежде, – Алиса покрутила ложкой в тарелке, наблюдая, как колеблется жирная плёнка на поверхности бульона. – Она познакомила меня со своим домом. Очень уютный у них дом.

Она умолкла, не в силах заставить себя делиться больше. Мысли о Максиме и о тревожном предупреждении Стеши на счёт Василенко – всё это казалось слишком хрупким, слишком личным, чтобы выкладывать на этот стол рядом с тарелками. Да и в голосе отца слышалась та же формальная заинтересованность, с которой он спрашивал о делах на новых переговорах.

– Это хорошо, что ты нашла подругу, – мягко сказала мама, но в её глазах Алиса прочла не только радость, а ещё и тень беспокойства. – Стеша Аксёнова… её отец, Алексей, очень приятный мужчина. Мы познакомилась недавно.

В этой фразе прозвучала не родительская радость за дочь, а какая-то взрослая, расчётливая оценка. Алисе стало не по себе.

Они ели несколько минут в тишине, нарушаемой лишь стуком ложек. Напряжение росло, как давление перед грозой. Алиса чувствовала его каждой клеткой кожи. Она знала, что они хотят поговорить. О переезде. О её дувшейся обиде, которая, должно быть, была написана у неё на лице всё последнее время.

Ирина первая не выдержала.

– Алис… – она положила ложку, сложила руки на столе. – Мы знаем, что ты всё ещё злишься на нас. Из-за переезда. Из-за того, что мы… не совсем честно обсудили сроки вначале.

Алиса подняла глаза. Мама смотрела на неё с виноватой нежностью, папа – более сдержанно, но тоже с ожиданием.

– Мы не хотели тебя расстраивать, – продолжил Егор. Его голос был твёрдым, деловым, но в нём пробивалась нота мягкости. – План был таким: приехать, оценить обстановку, запустить проект. Мы думали, всё пройдёт быстрее. Но реальность… она всегда вносит коррективы. Этот год – он необходим. Для бизнеса. Для будущего нашей семьи.

– Для будущего, которое я здесь не вижу, – вырвалось у Алисы прежде, чем она успела подумать. Она тут же закусила губу, но было поздно.

Ирина вздохнула.

– Дочка, мы понимаем, как тебе тяжело. Новое место, новая школа, всё чужое… Но ты же уже влилась, нашла друзей. Смотри, как всё налаживается.

– На год, – прошептала Алиса, глядя в тарелку. – Всё налаживается на год. А потом – р-раз, и нет ничего. Как будто и не было.

Она чувствовала, как ком подкатывает к горлу. Говорить об этом вслух было ещё больнее, чем переживать молча.

– Алиса, – папин голос стал чуть строже. – Ты уже не ребёнок. Тебе восемнадцать. Пора учиться смотреть на вещи… шире. Иногда ради общего блага приходится чем-то жертвовать. Личным комфортом, например. Мы все здесь в одной лодке. Мама оставила свою работу в Москве, я взял на себя огромные риски с этим заводом. И ты – ты тоже часть этого. Твоя поддержка, твоё понимание для нас очень важны.

– Так вы хотите, чтобы я просто перестала дуться? – голос Алисы задрожал, но она не дала себе расплакаться. – Чтобы я улыбалась и делала вид, что всё прекрасно, пока вы… пока вы тут что-то скрываете?

Она не планировала говорить этого. Слова выскочили сами, подогретые подозрениями, которые копились с того вечера, когда она подслушала их разговор о Костровском.

Родители снова переглянулись, и на этот раз в их взгляде мелькнула тревога. Короткая, но Алиса её уловила.

– Что мы скрываем? – спросила Ирина, но слишком быстро, слишком оборонительно.

– Не знаю! – Алиса развела руками. – Но я не слепая. Вы всё время о чём-то шепчетесь, папа задерживается на стройке до ночи, мама нервничает каждый раз, когда заходит речь о местных бизнесменах… Вы сказали, что это просто работа. Но какая работа заставляет так бояться?

Егор откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу. Он выглядел внезапно очень уставшим.

– Алиса, милая, – сказал он, и в его голосе не было больше деловой твёрдости, только усталость. – В бизнесе всегда есть конкуренция. Всегда есть те, кто недоволен, когда появляется новый игрок на поле. Это нормально. Да, у нас есть… сложности. Но это мои сложности. Моя и мамина работа – с ними разбираться. А твоя работа – учиться, заводить друзей, жить своей жизнью. Мы не хотим грузить тебя взрослыми проблемами.

– Но они уже касаются меня! – выкрикнула Алиса. – Вы думаете, я не слышала, как вы говорили о Костровском? О его сыне? Вы думаете, я не вижу, как все в школе смотрят на меня как на дочь чужака, который приехал всё забрать?

Теперь она плакала. Тихие, злые слёзы катились по щекам и падали в остывший суп.

Ирина встала, подошла к ней, обняла за плечи. Алиса не отстранилась, но и не прижалась.

– Прости нас, – тихо сказала мама. – Правда, прости. Мы не хотели, чтобы ты так переживала. Мы просто… пытаемся всё сделать как лучше. Для всех нас.

– Мы извиняемся за то, что не были до конца откровенны, – добавил Егор. – Но, Алиса, ты должна понять. Эта ситуация – она временная. Год пролетит незаметно. А пока… пожалуйста, перестань дуться на весь мир. Отнесись к этому как… как к приключению. Как к возможности узнать новое место, новых людей. Ты сильная. Умная. Ты справишься. И мы всегда рядом.

Его слова звучали как мантра, которую он повторял и себе, и ей. «Временная ситуация». «Год пролетит». Но для неё этот год уже наполнялся людьми и чувствами, которые приобретали вес и значение.

Алиса вытерла лицо рукавом свитера, стараясь взять себя в руки.

– Ладно, – прошептала она, не потому что согласилась, а потому что сил спорить больше не было.

– Вот и умница, – облегчённо вздохнула Ирина, погладив её по волосам. – Давай доедим. Суп совсем остыл, я разогрею.

– Не надо, я не голодна больше, – Алиса встала, отодвинув стул. – Я пойду…

Родители не стали её удерживать. Они смотрели, как она уходит, и в их взглядах Алиса прочла смесь любви, вины и той самой решимости, которая, казалось, скрепляла их всех здесь.

Она прошла в свою комнату – просторную, ещё не до конца обжитую. Коробки с книгами стояли в углу, плакаты с московскими выставками пока не висели на стенах. На письменном столе лежал альбом для рисования и коробка с карандашами.

Алиса села, открыла альбом на чистой странице. Белизна бумаги сначала пугала, но потом пальцы сами потянулись к карандашу. Она начала рисовать без чёткого плана. Сначала вышли контуры лиц – своих новых друзей. Стеша, с её смеющимися глазами и веснушками на носу. Илья, с таким же озорным прищуром, как у сестры, но более угловатый. Лена, с мягкой, застенчивой улыбкой.

Потом её рука замерла. Карандаш завис над бумагой. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова встал он. Чёткий подбородок, прядь темных волос, спадающая на лоб, губы, скривившиеся в той самой полуулыбке, которая уже не казалась такой надменной. Она медленно, осторожно начала выводить линии. Щёки, скулы, разрез глаз… Она старалась поймать не просто внешность, а то выражение, которое видела в последнее время – сосредоточенное, лишённое насмешки, внимательное.

Рисование всегда было для неё способом убежать, упорядочить хаос мыслей. Но сейчас оно только подчёркивало хаос. На бумаге рождалось лицо Максима, а в голове звучали слова отца: «Временная ситуация». Слова Стеши: «Он реально запал». Свои собственные: «Это же будет больно».

Она дорисовала его, затем рядом, чуть в стороне, набросала свой собственный профиль – смотрящий не на него, а куда-то вдаль, за край листа. Потом добавила едва намеченные фигуры родителей на заднем плане, словно в дверном проёме. Получилась странная, диссонирующая композиция. Не дружный групповой портрет, а собрание разрозненных фигур, связанных только рамкой страницы.

Алиса отложила карандаш, откинулась на спинку стула. Вечерний ветер шевелил занавеску на окне. Где-то на кухне, тихо звякала посуда – мама мыла тарелки.

«Как взрослый человек», – повторила она про себя папины слова. Взрослость, получается, это не право на честность, а обязанность молча терпеть и делать вид, что всё в порядке. Взрослость – это знать, что тебя могут ударить по лицу только за то, что ты кому-то понравился, как этому Василенко. Взрослость – это видеть, как родители прячут страх за улыбками, и делать вид, что веришь им.

Она подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Во дворе горел фонарь, отбрасывая длинные, искажённые тени от голых ветвей деревьев. Её отражение в тёмном стекле было призрачным, размытым. Она смотрела на это бледное пятно, представляя, как через год оно исчезнет отсюда, растворится в другом месте, в другом окне.

А что останется здесь? Останется нарисованный в альбоме портрет, который она, наверное, возьмёт с собой. Останется воспоминание у Стеши о подруге, которая уехала. Останется… что у него? У Максима?

Мысль об этом была как лезвие – острое и холодное. Она вызвала такую волну беспомощной злости, что Алиса с силой сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была реальной, ясной, отвлекая от смутной душевной боли.

«Ненастоящее, – подумала она, глядя на своё отражение. – Всё это ненастоящее». И в этот момент её зеркальный двойник в стекле казался ей более честным – пустым, безликим, готовым в любой момент исчезнуть.

Она глубоко вздохнула, отошла от окна. Ужин, разговор, рисунок – ничего не принесло успокоения. Только добавило тяжести. Чувство, будто она балансирует на тонкой грани, а под ногами всё зыбче, росло с каждой минутой.

Алиса аккуратно закрыла альбом, спрятав набросок с лицом Максима между страниц. Потом погасила свет и легла в кровать, уставившись в потолок, где узоры теней от уличного фонаря медленно плыли и менялись, как осколки разбитого калейдоскопа. Она зажмурилась, пытаясь прогнать тревожные образы, но они не уходили. Они ждали своего часа, готовые вылиться наружу при первом же резком движении, при первом же неосторожном толчке – подобно старому зеркалу на шатком креплении.

***

Ветер рвал на юноше куртку, выстукивая на спине ритм, похожий на учащённое сердцебиение. Максим вжался в руль, заставляя мотоцикл рычать на пустынных ночных улицах. Скорость была единственным способом заглушить какофонию в голове, начавшуюся ещё днём, в кабинете отца. Запах дорогого дерева и холодного кофе – всё ещё стоял в ноздрях, смешиваясь с выхлопными газами. Он закрыл глаза на секунду, отпустив ручку газа, и снова увидел выражение лица отца во время той встречи: не ярость, нет. Хуже. Расчётливую, ледяную злость, приправленную презрением к тем, кто посмел перейти ему дорогу.

Глупый тендер.

Глупые, бесконечные разговоры о прибыли, доле рынка и устранении препятствий. Максим сидел в углу, как мебель, и чувствовал, как его собственная сущность постепенно стирается под этим напором деловитого цинизма. Отец даже не смотрел на него, лишь изредка бросал фразы вроде: "Запомни, Максим, сантименты – роскошь для слабых. Здесь выживает тот, кто не боится принимать жёсткие решения". Каждое слово падало в душу тяжёлым, токсичным грузом.

Он свернул к реке, к тому самому мосту. Двигатель стих с недовольным урчанием, когда он переключился на нейтралку и затормозил, после чего повернул ключ. Тишина накрыла его с головой, сразу впустив внутрь все те мысли, от которых он пытался убежать.

– Чёрт, – прошептал он, снимая шлем и проводя рукой по влажным от пота волосам.

Город внизу лежал в тёмном бархате, кое-где подёрнутый жёлтыми точками фонарей. Здесь, на этом самом месте, он ляпнул ту нелепую, дурацкую фразу про солнце. Сейчас от стыда сгорели бы уши, если бы не другое чувство – щемящая, сладкая боль, которая возникала при каждом воспоминании о ней. Он достал пачку сигарет, долго вертел её в пальцах, прежде чем вытащить одну и прикурить. Пламя зажигалки осветило его напряжённое лицо на мгновение.

Затяжка обожгла горло, но знакомый горький вкус принёс странное успокоение. Это был его маленький, грязный секрет. Даже Илья, который знал о нём почти всё, не догадывался. Курение было признаком слабости, а Максим Костровский не имел права на слабости. Ни перед друзьями, ни, тем более, перед отцом.

– Идиот, – снова сказал он вслух, выпуская дым в холодный воздух.

Но это слово было уже не о том поступке на мосту. Оно было о нём самом. О том, что происходило внутри. Он закрыл глаза, и перед ним, как на ярком экране, всплыло её лицо. Не то, смущённое и раздражённое в день их "спорного" поцелуя. А другое. То, каким оно было на волейболе – сосредоточенным, азартным, с капелькой пота на виске. То, каким оно становилось, когда она не знала, что он на неё смотрит: задумчивым, немного грустным, таким... настоящим. Рыжие волосы, которые она постоянно пыталась убрать за ухо, но они снова выбивались, будто живая медь. Голубые глаза, которые могли быть холодными, как лёд, а могли вдруг расплыться в такой тёплой, смущённой улыбке, что у него перехватывало дыхание.

Боль в груди снова сжалась, тупая и навязчивая. Он затянулся глубже, пытаясь её задавить. Эта боль была страшнее всего. Потому что была живой. Потому что означала, что он больше не контролирует ситуацию. Не контролирует себя.

Дома был ад. Настоящий, пахнущий разбитой посудой, виски и молчаливыми упрёками ад. Отец, Сергей Костровский, после провала с выкупом территории завода – территории, которую он пять лет методично доводил до ручки, чтобы заполучить за бесценок – превратился в сгусток ярости. Мать, Элина, металась между ним и сыном, как тень между двумя огнями. Её лицо, когда-то живое и светлое, теперь напоминало маску из тонкого, потрескавшегося фарфора. Она улыбалась только Максиму, и даже тогда улыбка доходила до глаз с задержкой, будто ей нужно было время, чтобы вспомнить, как это делается.

– Зачем? – шёпотом спросил он ночную реку. – Зачем она до сих пор с ним?

Они когда-то любили друг друга. Он знал это по старым фотографиям, по редким, пьяным от ностальгии историям матери. Любили безумно, против воли его деда. А теперь от той девушки с сияющими глазами осталась только уставшая женщина, чья жизнь словно прошла через мясорубку. А от того юноши – этот каменный идол в дорогом костюме, для которого люди стали разменными фигурами на шахматной доске.

Именно поэтому Максим всегда держал дистанцию. Не связывался серьёзно. Боялся увидеть в зеркале отцовское отражение. Боялся причинить кому-то такую же боль. Пока в его жизнь не ворвалась она. Со своим смехом, который звучал для его сердца как звон разбитого стекла, и со своей упрямой честностью, против которой он был бессилен.

Стеша выложила ему всё, как на духу: "Она здесь на год, Макс. Только на год. Боится привязываться. Не хочет, чтобы потом было больно". Эти слова должны были охладить, остановить, но сработали с точностью до наоборот. Больно будет в любом случае.

Но ему уже больно.

Год? Что такое год? Мгновение. И в то же время – целая вечность, которую можно наполнить чем-то настоящим. Дикая, юношеская мысль – бросить всё и уехать следом – уже не казалась такой безумной. Он представлял, как могло бы быть. Не так, как у родителей. Иначе. Он бы никогда не смотрел на неё с холодным расчётом. Не заставлял бы прятать улыбку. Он бы... он бы просто был рядом. Готов был носить её на руках каждый день. Молча сидеть рядом, пока она рисует. Слушать её рассказы, даже самые нелепые. Носить бы эти дурацкие цветы, если бы она их любила.

Он бросил окурок в воду, следя, как красная точка гаснет в тёмной глубине. Решение созрело внезапно, ясно и твёрдо, как сталь. Он не отступит. Не сдастся. Пусть она строит стены, пусть отгораживается своим "временным" статусом. Он будет их ломать. Медленно, терпеливо. Потому что эта боль в груди, это постоянное мыслительное жужжание, эта потребность видеть её каждый день – это и было то самое, чего он так боялся и так безнадёжно желал. Настоящее чувство.

– Ладно, рыжая, – сказал он пустому пространству, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. – Игра началась.

Он завёл мотоцикл, и на этот раз рычание двигателя звучало не как бегство, а как вызов. Обратная дорога домой пролетела в стремительном, почти лихорадочном порыве. В голове уже строились планы, как подойти, что сказать завтра в школе.

Особняк Костровских, огромный и холодный даже в архитектуре, встретил его мрачным молчанием. В прихожей горел только дежурный свет. Часы показывали без пятнадцати час. Из-за двери кабинета доносился приглушённый, но резкий голос отца. Максим замер, снимая куртку. Обычно в такое время Сергей уже отдыхал или работал в полной тишине. Этот голос звучал... опасно.

Максим прислушался, сделав несколько бесшумных шагов по мраморному полу. Дверь в кабинет была приоткрыта на щель, полоска жёлтого света падала в коридор.

– ...понимаю, что ситуация изменилась, – доносился голос отца. Он говорил чётко, отрывисто, как бы отдавая приказы. – Прежние методы не сработали. Лисицын оказался крепче, чем мы думали. Его не пугают ни проверки, ни давление на поставщиков.

Пауза. Он, должно быть, говорил по телефону.

– Нет, я не предлагаю отступать. Ни в коем случае. Просто разговор теперь будет... другим. Более предметным. Нужно найти правильный рычаг. Самый чувствительный. – Ещё одна пауза, более долгая. Максим почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он прижался к стене, затаив дыхание. – Совершенно верно. Чтобы он сам захотел убраться. Добровольно-принудительно. Всё, что нам нужно – это правильно надавить. И точка давления должна быть абсолютно точной. Договорились. Завтра подробнее.

Раздался короткий гудок – отец положил трубку. Затем послышался скрип кресла и звук наливаемой в бокал жидкости. Максим не двигался. Слова отца крутились в голове, складываясь в ужасающую картину. Он вспомнил сегодняшнюю встречу, бешенство отца, его взгляд, лишённый всякой человечности, когда речь зашла о "конкурентах". А потом – её лицо. Её беззащитную, глупую улыбку.

Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Он отшатнулся от двери и бесшумно, на цыпочках, пошёл к лестнице. Каждый шаг отдавался гулким стуком в висках.

В своей комнате он запер дверь на ключ, чего не делал никогда. Прислонился лбом к прохладному дереву, пытаясь унять дрожь в руках. В голове неумолимо всплывали обрывки взрослых разговоров, которые он когда-то слышал краем уха: о том, как "убеждали" несговорчивых арендаторов, о странных "несчастных случаях".

– Нет, – прошептал он в полную тишину комнаты. – Нет, нет, нет.

Он подошёл к окну, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. За стеклом спал город, куда она приехала в поисках спокойствия. Теперь он видел его иначе: не как фон для своей юношеской драмы, а как поле боя, где его отец готов был перейти любые границы.

И он, Максим Костровский, сын этого человека, только что решивший бороться за своё чувство, оказался на самой грани. Между верностью семье – этой исковерканной, токсичной семье – и необходимостью защитить ту, кто даже не подозревала, какая тень нависла над её жизнью. Решение, созревшее на мосту, закалилось сейчас, превратившись в нечто большее, чем просто желание завоевать девушку. Это стала клятва. Молчаливая, яростная.

Он не позволит. Что бы ни задумал отец, какую бы "точку давления" он ни избрал, Максим будет щитом. Он не знал как, не знал, что сможет противопоставить ресурсам и воле Сергея Костровского. Но отступать было некуда. Тлеющая в груди искра разгорелась в холодное, решительное пламя.

– Попробуй только, – тихо сказал он в темноту, глядя на отражение своего напряжённого лица в тёмном окне. – Попробуй только до неё дотронуться.

Внизу, в кабинете, хлопнула дверца бара. Ночь за окном была глухой и бесконечно длинной. А до утра, до школы, до её смеха оставалось всего несколько часов. Но теперь каждый из этих часов будет отмеряться не томлением, а тревожным, липким ожиданием удара. И тихой готовностью принять его на себя.

Стук был таким тихим, что сначала показалось, будто это просто ветер пробует на прочность старый особняк. Максим не шевельнулся, продолжая смотреть в тёмное окно, где его собственное отражение смешивалось с ночным городом. Но стук повторился, чуть настойчивее, и он вздохнул, почувствовав, как напряжение, с которым он только что начал справляться, снова накатило волной. Он медленно повернулся, подошёл к двери и открыл её.

Мама стояла в полумраке коридора, закутанная в свой голубой шёлковый халат, который, казалось, впитывал весь скудный свет ночника. Её лицо, обычно тщательно защищённое макияжем и улыбкой, теперь было бледным и открытым, а в глазах читалась усталость и знакомая с детства, тихая тревога. Она смотрела на него, будто пытаясь прочитать что-то на его собственном лице.

– Милый, ты чего так поздно? – её голос был хрипловатым от долгого молчания или, может, от слёз, которые она не позволяла себе пролить. – Я слышала, как ты вернулся. И слышала, как ты ходишь тут... Тревожно как-то.

Максим молча отступил, приглашая её внутрь. Движение было автоматическим, пустым. Он не знал, что сказать. Комната, обычно его крепость, сейчас казалась ему клеткой, наполненной запахом ночной реки и сигаретным дымом, который он не успел выветрить. Элина мягко шагнула внутрь, и её взгляд скользнул по неубранной куртке на стуле, по раскиданным учебникам на столе.

Она не стала ничего говорить, лишь подошла к его кровати и осторожно присела на край, поправив складки халата. Её поза была удивительно хрупкой для женщины, которую он всегда считал несгибаемой опорой в этом доме. Максим закрыл дверь, но не стал возвращаться к окну. Вместо этого он опустился на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к матрасу и вытянув ноги. Пол был прохладным, и этот холод проникал сквозь ткань джинсов, отрезвляюще действуя на разгорячённый мозг.

Наступила тягостная пауза, нарушаемая лишь тиканьем часов на прикроватной тумбочке.

– Мам... – начал он и тут же запнулся, не зная, с чего начать. Вопросов было столько, что они спутывались в один комок где-то в горле. Он посмотрел на её руки, тонкие, с аккуратным маникюром, которые сейчас беспомощно лежали на коленях.

– Ты сегодня был сам не свой, – тихо сказала Элина, не глядя на него. – С самого утра. А теперь вот... пахнет от тебя сигаретами. И глаза... Максим, что случилось?

– Ничего, – буркнул он автоматически, но тут же пожалел. Он повернул голову, глядя на её профиль, освещённый мягким светом настольной лампы. – То есть... не ничего. Всё. Всё случилось.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя набрякшую усталость. И вдруг спросил, сам удивившись прямой мысли:

– Мама, а как вы с папой познакомились? В школе же, да?

Элина слегка вздрогнула, будто вопрос застал её врасплох. Она медленно повернулась к нему, и в её глазах на мгновение промелькнуло что-то далёкое, почти забытое.

– Да, – ответила она, и уголки её губ дрогнули в слабом подобии улыбки. – В старших классах. Он тогда был... ну, таким же задиристым, как ты сейчас. Капитаном школьной баскетбольной команды. Все девчонки вздыхали по нему, а он даже не замечал. Ходил такой важный, с мячом под мышкой.

– А ты? – Максим придвинулся ближе, подтянув колени к груди.

– А я училась в параллельном классе. Тихая, отличница. Носила эти ужасные очки и думала только об уроках. Мы пересеклись на школьном вечере. Он, большой и неуклюжий, пролил на меня лимонад. Весь мой новый свитер. – Она тихо рассмеялась, и этот звук был таким неожиданно живым в мёртвой тишине комнаты. – Я тогда расплакалась. А он не стал извиняться или смеяться. Посмотрел на меня серьёзно и сказал: "Всё, теперь я твой должник. Придётся за тобой ухаживать, чтобы отработать". И вот так... началось.

Максим слушал, затаив дыхание. Он не мог представить отца таким – неловким, романтичным. Тот человек, которого он знал, никогда бы не пролил ничего случайно; он всё просчитывал на десять шагов вперёд.

– Вы сильно любили? – вырвалось у него второй вопрос, более прямой, более болезненный.

Элина замолчала. Её пальцы сжали складки халата.

– Безумно, – прошептала она наконец. – Против всего света. Мои родители были против – говорили, что он выскочка, что у него нет будущего, только амбиции. Его отец, твой дед, тоже был не в восторге – хотел для него партию побогаче. Но мы... мы были как два магнита. Глупые, юные, уверенные, что наша любовь сметёт любые преграды. Мы сбегали с уроков, чтобы просто гулять. Он писал мне записки, которые я до сих пор храню. Казалось, это навсегда.

Её голос дрогнул, и она замолкла, глотая комок в горле. Максим видел, как на её глазах выступили слёзы, но она не дала им скатиться.

– А что случилось? – спросил он тихо, почти боясь услышать ответ. – Почему... почему это ушло? Почему теперь вы... как чужие?

Третий вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Элина долго молчала, глядя в пустоту. Потом медленно подняла руку и положила её на его голову, начав гладить его волосы мягкими, повторяющимися движениями. Этот жест был таким знакомым, таким утешительным, что у Максима неожиданно сжалось горло.

– Жизнь случилась, Максюш, – сказала она с бездонной грустью. – Амбиции. Бизнес. Деньги. Постепенно они стали важнее всего. Сначала – ради нас, ради будущего, как он говорил. Потом – просто ради самого процесса. Победы. Власти. Любовь... она требует внимания, заботы, времени. А время стало самым дорогим ресурсом. Его всегда не хватало. Насмешки превратились в колкости, нежность – в формальность. Остались только привычка и общие воспоминания, которые со временем тоже поблёкли.

– И как этого... не допустить? – Максим прикрыл глаза, поддаваясь успокаивающему движению её руки. Его голос звучал хрипло, выдавая внутреннюю панику. – Как сделать так, чтобы не превратиться в... в вас?

Элина остановила руку, и он открыл глаза. Она смотрела на него пристально, проницательно, и в её взгляде что-то изменилось. Печаль отступила, уступив место острому, материнскому вниманию. Она изучала его лицо – напряжённый лоб, сжатые губы, тень страдания в глазах, которую он не мог скрыть.

– Максим, – медленно произнесла она. – Ты влюбился.

Это не был вопрос. Это было констатация факта, произнесённая с такой уверенностью, что захотелось спрятаться. Он хотел отрицать, отшутиться, но слова застряли. Он лишь кивнул, опустив голову, чувствуя, как жар стыда и облегчения разливается по щекам.

– Расскажи мне, – мягко попросила Элина, убирая руку с его головы и складывая их на коленях. – Кто она? И... что происходит? Ты сегодня не похож на себя. Это из-за неё?

Максим глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Рассказать всё – о спортивном зале, о мосте, о дурацких выходках, о её смехе, о том, как она защищала Стешу, о её глазах, которые меняют цвет в зависимости от настроения. О том, что она здесь всего на год. И о том, что его отец, возможно, видит в ней "точку давления".

– Её зовут Алиса, – начал он, и имя на его языке прозвучало как заклинание. – Она новенькая. Из Москвы. И когда она смотрит на тебя, кажется, что видит насквозь, все твои фальшивые уверенности и понты. У неё эти рыжие волосы, которые вечно выбиваются, и она их всё время за ухо поправляет, а они не слушаются. И голос... когда она смеётся, у меня в груди будто что-то щёлкает, как включается свет в тёмной комнате.

Он говорил, и слова лились потоком, сбивчиво, эмоционально. Он описал их первую встречу, нелепый поцелуй из-за карточного долга, её гнев и потом постепенное оттаивание. Рассказал о волейболе, о том, как она, не задумываясь, бросилась помогать Лене на канате. О её упрямстве, честности, о странной грусти, которая иногда появляется в её взгляде, когда она думает, что никто не видит.

– Она рисует, так же как и ты когда-то, – сказал Максим, глядя куда-то в пространство. – И когда рассказывает об этом, её лицо преображается. Оживает. И я готов слушать её часами, даже если не понимаю ни слова в искусстве. Она боится привязываться, потому что они здесь ненадолго. Всего на год. А я... я будто с ума сошёл, мам, – он покачал головой из стороны в сторону, – Я думаю о ней постоянно. Даже когда не хочу. Это как болезнь. И одновременно... как единственное, что имеет смысл.

Он замолчал, исчерпав поток слов. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой – тёплой, наполненной пониманием.

Элина смотрела на него, и в её глазах не было осуждения или насмешки. Была только глубокая, печальная нежность.

– Я понимаю, – тихо сказала она, улыбаясь. – Я тебя понимаю, сынок. Это и есть оно. Настоящее. Страшно, да?

– До чёртиков, – честно признался Максим, и ему стало легче.

– И что ты собираешься делать? – спросила мать, и в её голосе прозвучала тревога, но не запрещающая, а поддерживающая.

– Не знаю, – вздохнул он. – Бороться, наверное. Показать ей, что этот год может быть... не знаю, самым важным. Или просто быть рядом. Защищать её.

Последние слова он произнёс тише, и в них прозвучала стальная нота, которая заставила Элину насторожиться.

– Защищать? От кого? – её брови сдвинулись.

Максим замялся. Он не мог выложить всё о подслушанном разговоре. Не хотел втягивать мать в этот узел между ним и отцом ещё глубже.

– Здесь не все её принимают. Некоторые парни... они видят в ней лёгкую добычу. Чужую. Я уже пару раз вмешался. Но это мелочи. Просто... я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

Элина долго смотрела на него, будто взвешивая каждое слово. Потом кивнула.

– Ты хороший человек, Максим. Не дай этому миру, этому... – она махнула рукой, указывая на весь дом, – Испортить тебя. Держись за это чувство. Но будь осторожен. Любовь делает нас сильными, но и очень уязвимыми одновременно. И запомни – ты всегда, в любой ситуации, можешь прийти ко мне. За советом, или просто помолчать. Я на твоей стороне.

Она снова положила руку на его голову, и он прикрыл глаза, чувствуя, как часть тяжести, давившей на него всю ночь, уходит.

– А с папой... – начала Элина и замолчала, выбирая слова. – С Сергеем... будь мудрее. Он не монстр, Макс. Он просто заблудился. Заблудился в своих схемах и расчётах. Но когда он чувствует угрозу семье, настоящую угрозу, он становится непредсказуемым. Жёстким. Если твоя Алиса как-то связана с его бизнесом... будь особенно внимателен.

Максим резко открыл глаза. Её слова попали прямо в цель.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Ничего конкретного, – быстро сказала Элина, но в её глазах мелькнула тень того же страха, который он слышал в голосе отца за дверью. – Просто... в последнее время он снова говорит о тех, кто мешает. О новых конкурентах в городе. И я видела фамилию "Лисицын" в его бумагах. Это же её отец?

Максим кивнул, и в его душе всё окончательно встало на свои места. Ледяная уверенность.

– Да, – просто сказал он.

Элина вздохнула, и её плечи опустились под невидимой тяжестью.

– Тогда держись за неё ещё крепче. И береги её. И... береги себя. – Она встала с кровати, поправила халат. – Я пойду. Уже поздно. Попробуй поспать.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб – сухой, тёплый поцелуй, пахнущий её духами и бесконечной грустью.

– Спасибо, мам, – выдохнул Максим, не в силах сказать больше.

– Я люблю тебя, – прошептала она у двери, но остановилась, – И, Макс... эта боль, которую ты чувствуешь... Страх стать как отец? Он – лучший пример, что ты им не станешь. Потому что тот, кто способен так бояться, никогда не допустит этого. Любовь – это не только чувство. Это выбор. Каждый день. Выбирать быть рядом. Выбирать видеть человека, а не его пользу. Ты уже делаешь этот выбор. Дальше – просто не сбивайся с пути.

И вышла, бесшумно закрыв её за собой.

Максим остался сидеть на полу, прислонившись к кровати. Разговор не принёс покоя, но дал странную ясность. Он не один. У него есть союзник. Хрупкий, напуганный, но настоящий. И теперь он знал, что его подозрения – не паранойя. Его отец действительно видит в Алисе и её семье угрозу. И "точка давления" – это она, потому то её мать, по слухам, была тем ещё орешком.

Он поднялся с пола, подошёл к окну. Город спал. Где-то там, в одном из этих домов, спала и она. Со своими мечтами, страхами и незнанием о буре, которая сгущается над её головой.

Он сжал кулаки. Беречь её - это не просто желание. Это было обещание, данное самому себе в ночной тишине. Как бы ни было трудно, как бы ни противился отец, он будет её щитом. Даже если для этого придётся встать поперёк всего мира, который он знал.

Он лёг в кровать, но сон не шёл. Перед глазами стояло её лицо – то смеющееся, то задумчивое. И среди всей этой тревоги, это воспоминание было единственным тёплым местом в холодной, тёмной ночи.

Глава 10

Утро в доме Лисицыных выдалось таким же серым, как и настроение Алисы. За окном моросил мелкий, назойливый дождь, превращавший ещё не до конца убранную осеннюю листву на газоне в склизкую коричневую кашу. Она сидела за кухонным столом, уставившись в тарелку с остывающей овсянкой. Ложка лежала рядом нетронутая. Родители молчали – мама нервными движениями размешивала сахар в чашке, отец изучал свежую газету, но взгляд его скользил по заголовкам, не цепляясь. Это молчание было громче любого крика, оно звенело в ушах Алисы, напоминая ей о вчерашнем вечере, о разговоре за ужином.

Столько всего накопилось.

Мысли скакали, как ошпаренные котята: безжалостный переезд, вырвавший её из привычного московского ритма; настороженные, оценивающие взгляды новых одноклассников; яростный блеск в голубых глазах Максима, когда он вставал на её защиту, и странное, тёплое смятение, которое оставалось после. А ещё этот подслушанный шёпот родителей – имя Костровского, прозвучавшее как угроза, и её собственное имя, произнесённое с тревогой. Мир, который она пыталась построить здесь, оказался карточным домиком, и теперь каждый новый день угрожал его обрушить.

– Алиса, поешь, пожалуйста, – голос Ирины прозвучал устало и как-то механически. – Скоро в школу.

– Не голодна, – коротко бросила Алиса, даже не поднимая глаз. Ей хотелось кричать, топать ногами, требовать объяснений, но вместо этого внутри всё сжалось в один плотный, болезненный комок.

Отец зашелестел газетой, бросив на неё быстрый взгляд из-под рыжеватых бровей. Взгляд этот был одновременно виноватым и раздражённым – он не знал, как подступиться к дочери, замкнувшейся в себе после того разговора о временности их пребывания здесь.

– Может, сок? – снова попыталась Ирина, но её предложение повисло в воздухе.

Алиса резко отодвинула стул. Скрип ножек по кафельному полу прозвучал неприятно громко.

– Я пойду, – сказала она, и её голос был чужим, плоским.

Она не ждала ответа. Поднялась и, не глядя на родителей, направилась в свою комнату. Каждый шаг по коридору отдавался в висках тяжёлым стуком. Эта квартира, этот дом – всё ещё казались чужим, временным пристанищем, лишённым тепла и памяти. Здесь не пахло её старыми книгами и красками, здесь стены не помнили её смеха. Здесь всё было чистым, новым и бездушным.

Она вошла в комнату, и дверь захлопнулась за её спиной с такой силой, что стены, казалось, вздрогнули.

Резкий, оглушительный хлопок был лишь прелюдией.

За ним последовал сухой, звонкий треск, а затем – грохот падающего стекла, рассыпающегося на тысячу острых осколков. Звук был настолько неожиданным и громким, что на секунду Алиса оглохла. Она замерла на пороге, не веря своим ушам, и только потом медленно обернулась.

Зеркало в простой деревянной раме, которое висело на внутренней стороне двери ещё с тех пор, как они заселились, теперь лежало на полу. Оно не просто упало – оно взорвалось, рассыпавшись веером блестящих, острых фрагментов. У порога лежала пустая рама, а вокруг неё расходилась пугающая, сверкающая галактика осколков.

Тишина, наступившая после грохота, была звенящей, плотной, давящей.

Алиса не могла пошевелиться. Её взгляд метнулся по полу, и везде, в каждом отдельном осколке, она видела своё собственное отражение. Десятки, сотни маленьких, искажённых Алис смотрели на неё испуганными, широко раскрытыми глазами. Одна – только глаз и часть лба. Другая – перекошенный рот и прядь рыжих волос. Третья – отражение комнаты вверх ногами. Её лицо, её жизнь, её мир были разбиты, раздроблены, разобраны на кусочки, которые уже невозможно собрать воедино.

Иррациональная, леденящая паника поднялась из самого желудка, сдавила горло. Это было ощущение катастрофы, предзнаменования. Зеркало разбилось. Примета. Самая страшная, самая дурацкая, самая нелепая примета, в которую она никогда не верила, но сейчас, глядя на это море стекла, верила всем своим нутром. Семь лет несчастий. Трещина в удаче. Конец. Её дыхание участилось, стало поверхностным, в ушах зашумело.

«Нет, нет, нет, это просто совпадение, просто старый крепёж, просто я слишком сильно хлопнула», – лихорадочно зашептала она про себя, но голос разума тонул в паническом шепоте страха.

Нужно было что-то делать. Нужно было действовать, двигаться, чтобы заглушить этот нарастающий внутри вой. Алиса бросилась вперёд, на колени, прямо к осколкам. Её руки, дрожащие и неловкие, потянулись к самому крупному куску стекла, всё ещё сохранившему форму.

– Всё нормально, просто уберу, просто всё уберу, и всё будет как было, – бормотала она, но её пальцы скользнули по гладкой, холодной поверхности.

Она попыталась подхватить осколок, но он выскользнул, упал и со звонким щелчком разбился на ещё более мелкие части. Алиса ахнула и инстинктивно потянулась уже к следующему, более мелкому осколку у самого края рамы. Её движения были резкими, порывистыми, лишёнными всякой осторожности.

Острая, как бритва, кромка стекла глубоко и беззвучно вошла в мякоть ладони, чуть ниже большого пальца. Сначала Алиса не почувствовала боли – только внезапное сопротивление, а затем странное, теплое скольжение.

Она отдернула руку и увидела на бледной коже тонкую, аккуратную линию, которая на глазах наполнялась тёмно-алой кровью. Секунда – и кровь хлынула обильно, горячими каплями закапав на светлый паркет, смешиваясь с пылью и мельчайшими осколками стекла.

Боль пришла следом – острая, жгучая, заставившая её всхлипнуть.

В этот момент дверь распахнулась.

– Алиса! Что случилось? Я услышала... – Ирина замерла на пороге, её лицо побелело. Взгляд метнулся от дочери, сидящей на полу среди осколков, к кровавой ладони, к красным каплям на полу. – Боже мой! Ты порезалась!

Материнский инстинкт мгновенно перекрыл испуг. Ирина влетела в комнату, осторожно минуя крупные осколки.

– Не двигайся! Сиди! – её голос стал чётким, командным. Она опустилась на корточки рядом, схватила Алису за запястье и приподняла раненую ладонь. – Глубоко. Надо промыть и обработать. Вставай аккуратно.

– Мам, зеркало... – попыталась заговорить Алиса, но голос её дрожал.

– Позже, позже разберёмся с зеркалом, – отрезала Ирина, помогая ей подняться. Её пальцы были твёрдыми и уверенными. – Сейчас главное – твоя рука. Иди в ванную. Быстро. Я за тобой.

Она почти вытолкала Алису из комнаты в коридор, в сторону ванной. Алиса шла, прижимая окровавленную ладонь к груди, чувствуя, как горячая влага проступает сквозь ткань футболки. Паника отступила, сменившись странной отстранённостью и стыдом. Из-за её дурацкой вспышки гнева разбилось зеркало, она порезалась, заставила маму волноваться.

В ярком свете ванной комната рана выглядела ещё серьёзнее – длинный, ровный порез, из которого сочилась кровь. Ирина включила холодную воду.

– Держи, – приказала она, подставив ладонь Алисы под струю.

Холодная вода вызвала новую волну боли, заставив Алису скривить лицо. Она стиснула зубы, глядя, как вода смывает алые потоки, окрашивая раковину в розовый цвет.

– Глубоко, но, кажется, не до сухожилий, – профессиональным тоном констатировала Ирина, наклоняясь для лучшего обзора. В её глазах читалась тревога, но руки не дрожали. – Йод и бинт будут в аптечке. Подержи так.

Пока вода текла, Ирина вышла и почти сразу вернулась с маленькой пластиковой аптечкой. Молча, сосредоточенно, она достала флакон с йодом, ватные диски и стерильный бинт.

– Будет жечь, – предупредила она коротко, пропитывая вату тёмной жидкостью.

Йод действительно жёг невыносимо, как огонь. Алиса втянула воздух со свистом, но не отдернула руку. Она смотрела, как мама ловкими, уверенными движениями обрабатывает рану, затем накладывает сложенный в несколько раз бинт и закрепляет его полосками лейкопластыря.

– Всё, – Ирина выдохнула, откинувшись назад. Её лицо наконец выразило всю накопившуюся усталость и беспокойство. – Теперь иди переодевайся. Руку старайся не мочить сегодня. И, Алиса... – она запнулась, ища слова. – Постарайся быть осторожнее. Со стеклом шутки плохи.

Это было сказано так обыденно, так по-бытовому, что от этого стало ещё горше. Мама видела только разбитое зеркало и порез. Она не видела трещину, которая прошла по всему её миру. Она не видела осколков её уверенности, её спокойствия.

– Я просто... сильно хлопнула дверью, – пробормотала Алиса, глядя на свою перебинтованную ладонь.

– Знаю, знаю, – Ирина вздохнула и провела рукой по лбу. – Напряжённые времена. У всех нервы на пределе. Пойду уберу там, пока ты собираешься. – Она поднялась и на секунду задержалась в дверном проёме, обернувшись. – И, пожалуйста, постарайся не опаздывать. Папа уже уехал, я тебя довезу.

Она вышла, оставив Алису одну в ярко освещённой, слишком чистой ванной. Из-за двери вскоре донёсся осторожный звук подметания – мама собирала осколки её разбитого отражения.

Алиса медленно подошла к зеркалу над раковиной. Её собственное лицо в нём было целым, но казалось чужим – бледным, с тёмными кругами под глазами, с разметавшимися рыжими прядями. Она подняла перебинтованную руку и прижала её к груди. Под слоями марли пульсировала боль, напоминая о её глупости.

Это был не просто несчастный случай. Это был знак. Зловещая, живая трещина, появившаяся в и так шатком мире, который она пыталась здесь выстроить. В каждом осколке на полу отражался кусочек её страха: страх перед внезапным отъездом, страх перед враждебностью этого городка, страх перед непонятными чувствами к Максиму, страх за родителей, которые что-то скрывают. И теперь все эти страхи рассыпались по полу её комнаты, острые и невозвратимые.

Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Школа. Нужно было идти в школу. Надевать маску нормальности, улыбаться Стеше, снова увидеть Максима...

Алиса взглянула на свою руку. Белая повязка выделялась на фоне кожи. Шрам останется как напоминание. Так же, как и осколки зеркала, которые мама сейчас выметет в мусорное ведро, оставят после себя невидимую, но ощутимую трещину в атмосфере дома. Её мир больше не был цельным. Он дал первую, звонкую трещину. И Алиса интуитивно чувствовала – это только начало.

***

Утро было серым и прохладным, и этот цвет идеально соответствовал состоянию Максима. Он действительно не выспался – тело будто налито свинцом, а за глазами стояла назойливая песчаная усталость. Но спать было невозможно. В голове, как заезженная пластинка, крутилось вчерашнее: ледяной тон отца за столом переговоров, его прищуренные глаза, полные неприязни к фамилии «Лисицын», и собственное растущее беспокойство, которое теперь сидело в груди колючим холодным камнем. Он сел на мотоцикл не столько чтобы развеяться, сколько чтобы сбежать от этой тяжести, от давящей атмосферы дома, где каждый взгляд матери был немой паникой, а каждое слово отца – скрытой угрозой.

Город просыпался медленно. По мокрому асфальту скользили редкие машины, из окон булочной тянуло сладковатым теплом. Максим гнал по пустым улицам, пытаясь заглушить внутренний гул скоростью и рёвом двигателя. Но мысли возвращались к одному: к ней. К её смеху, который звучал так неосторожно громко, к её упрямому взгляду, к тому, как она краснела, когда он подшучивал над ней. И к страшной догадке, которая родилась вчера вечером, и с которой он ещё не знал, что делать. Если отец задумал что-то против Лисицыных… нет, он не мог дойти до такого. Бизнес – это одно. А люди – совсем другое. Максим яростно тряхнул головой, как бы отгоняя эти мысли, и свернул к школе.

Он припарковался у пустого крыльца, снял шлем и глубоко вдохнул влажный осенний воздух. Тишина была непривычной. В школе он всегда оказывался в гуще шума, смеха, толкотни. А сейчас здание стояло молчаливое и чуждое, и он чувствовал себя здесь таким же одиноким, как и дома. Прошло минут десять, прежде чем на дороге показалась знакомая машина Аксёновых.

Илья выскочил первым, с привычной широкой ухмылкой, увидев одинокий мотоцикл у входа.

– Ты чо это? – хохотнул он, подходя и хлопая Максима по плечу. – Так нетерпелось нашу рыжую увидеть, что даже первый урок решил не пропускать?

Максим заставил себя улыбнуться в ответ. Играть роль было проще, чем объяснять истинную причину своей ранней явки.

– Конечно, – кивнул он, и голос прозвучал почти естественно.

– Ага, за ней теперь нужен глаз да глаз, – мрачно добавила Стеша, подходя следом, и друзья двинулись в кабинет литературы. В её тоне прозвучала такая неподдельная тревога, что у Максима внутри всё сжалось. Он напрягся, мысленно проклиная себя. Откуда им знать? Они не могли знать.

– О чём ты? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Вчера Василенко к ней подходил, – начала блондинка, и Максим почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки.

Илья тут же нахмурился, его беззаботное выражение сменилось настороженным.

– Что ему надо было? – наконец, недовольно выдавил из себя Максим. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Василенко. Ещё одна проблема, ещё одна угроза. Казалось, весь мир ополчился на эту рыжую девчонку, которая просто хотела тишины.

– Хотел познакомиться. И предупреждал от тебя подальше держаться, – тихо сказала Стеша, глядя на него большими, полными беспокойства глазами.

– Вот ещё! – всплеснул руками Илья, его голос прозвучал почти яростно. – А ещё чего? Может, и в Москву ей прямо сейчас уехать?! Кретин недоразвитый.

– Макс, я переживаю… Вдруг как с Катей будет… – голос Стеши дрогнул.

Это имя – Катя – висело в воздухе тяжёлым, невысказанным упрёком. Старая история, которую все помнили, но о которой никогда не говорили вслух. Максим почувствовал, как по его лицу разливается жар.

– Не будет, – отрезал он жёстко, и в его тоне зазвучала сталь, которой он сам от себя не ожидал. – Тогда я просто поговорил. Но если с Алисой рядом увижу – разбираться не буду. Сразу в морду дам.

Он сказал это так убеждённо, с такой холодной яростью, что Илья и Стеша на секунду замолчали, просто глядя на него, когда он уже садился за свою парту. В этот момент дверь в класс со скрипом открылась.

Алиса вошла.

Она была бледной, необычайно бледной, будто всю ночь не спала или только что пережила что-то страшное. Её рыжие волосы, обычно такие яркие, казались тусклыми, а глаза смотрели куда-то внутрь себя, не замечая окружающих. Но Максим заметил сразу – белую, аккуратную повязку на её левой ладони. Сердце у него упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло с такой силой, что перехватило дыхание.

Он не думал. Не планировал. Тело отреагировало само, ещё до того, как мозг успел осознать происходящее. Он подскочил с места, пересёк класс в три больших шага и оказался перед ней, заслонив собой от всех. Его руки, тёплые и чуть дрожащие от адреналина, бережно обхватили её тонкую, перебинтованную кисть.

– Это что? – его голос прозвучал хрипло, сдавленно. – Ты поранилась? Тебе кто-то сделал больно?

Алиса вздрогнула и наконец подняла на него глаза. В её взгляде было не удивление, а какая-то пугающая отстранённость, словно она наблюдала за этой сценой со стороны. Она не вырывалась. Не протестовала. Это было хуже всего. Непривычно.

– Я утром зеркало разбила, – сказала она тихо, почти шёпотом, и её слова прозвучали как оправдание, которое никому не нужно.

Этот тон, эта покорность сводили его с ума. Он не выдержал. Не мог выдержать. Руки его сами обвились вокруг её хрупких плеч, и он притянул её к себе, крепко-крепко, зарываясь лицом в её волосы. Они пахли яблочным шампунем и чем-то ещё, чисто её, знакомым и таким дорогим. Он чувствовал, как она замерла, как её тело на мгновение окаменело от неожиданности.

Вот теперь Алиса удивлённо распахнула глаза, её взгляд метнулся к Стеше и Илье, которые стояли, застыв в полном шоке. Она слабо попыталась отстраниться, лёгкое движение, больше похожее на рефлекс.

– Макс… – прошептала она.

Но он только крепче прижал её в ответ, словно боялся, что если отпустит, она рассыплется, как то самое зеркало. В классе воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Все, кто уже успел зайти, смотрели на них, затаив дыхание.

– Василенко подходил? – спросил Максим, не отпуская её, глядя куда-то поверх её головы на стену. Его голос был низким, напряжённым.

– Подходил, – неуверенно кивнула она, и он почувствовал, как напряжение немного спало с её плеч. – Ты из-за него такой странный? Макс, все смотрят…

– Пусть смотрят, Господи, – цыкнул он, и в этом звуке была вся его накопленная за ночь ярость, страх и беспомощность. – Если снова подойдёт – беги ко мне. Я не шучу. Как только увидишь, что он в твою сторону идёт – сразу ищи меня. Сразу. Даже если я не окажусь рядом.

– Хорошо-хорошо, – она снова зашевелилась, и в её голосе появились знакомые нотки раздражения. Ему даже стало от этого легче – лучше уж раздражение, чем эта мёртвая покорность. – Не ходи только за мной как приклеенный!

Именно в этот момент со стороны двери раздался сухой, отточенный голос.

– Костровский, Лисицына? – Лариса Александровна Галкина, учительница литературы, стояла на пороге, строго сложив руки на груди. Её взгляд скользнул от обнявшейся пары к остальным замершим ученикам. – У вас что здесь за спектакль? Ромео и Джульетту ставите?

По классу прокатился нервный, сдавленный смех. Алиса как ошпаренная отшатнулась от Максима, её лицо залила густая краска смущения. Максим выпрямился, медленно опуская руки. Он встретился взглядом с учительницей, и в его глазах не было ни тени смущения. Никто, кроме него, даже не подозревал, насколько близко к правде звучали слова Ларисы Александровны. Только он надеялся, что их история не закончится так же трагично. Он молился об этом.

Урок начался со скрипом мела по доске и монотонным перечислением тем для сочинения. Воздух в классе всё ещё вибрировал от недавней сцены. Алиса опустилась на своё место рядом со Стешей, стараясь не смотреть ни на кого, особенно на Максима, который устроился через проход с Ильёй. Её щёки пылали, а под повязкой на ладони пульсировала глухая боль – напоминание об утреннем хаосе и о его внезапных, цепких объятиях.

Стеша наклонилась к ней, прикрыв рот учебником.

– Ты как? – прошептала она, её глаза были полны неподдельного беспокойства. – Что это вообще было? Я думала, он тебя сейчас задушит от волнения.

Алиса тихо вздохнула, украдкой бросив взгляд на Максима. Он сидел, откинувшись на спинку стула, уставившись в окно, но по напряжённой линии его плеч было видно – он не слушает учительницу. Он где-то далеко, в своих мыслях, и эти мысли явно были невесёлыми.