Читать книгу: «Хозяин Бури»

Глава 1. Дорогая покупка

1 февраля 1664 года

Casus belli. Fecit quot potuit.

Небо выцветало к полудню, сгоняя тени к углу площади. Тени редели, тащили за собой ленивую прелую влагу, оставляя на щербатой мостовой горячую пыль и зной. Торг почти закончился, и невольников увели под навес. Но потное море пестрых одежд колыхалось возле помоста, где солнцу досталась голова светловолосой девушки.

На тёмном дереве, отполированном ногами таких же несчастных, её молочно-белое тело смотрелось дико и призывно. Ее укрывал только плащ из длинных вьющихся волос.

И покупатели не торопились. Ковыряли в зубах, проверяли тощие кошельки больше для вида, чем для сделки. Похотливо скользили глазами вдоль бёдер пленницы. Чьи-то пальцы касались тонких лодыжек.

Девушка была недвижна. Её глаза умирали. Всё вокруг превращалось в сплошной белый шум. Без голосов, мыслей и света.

Молодость не знает, что боль конечна. Поэтому, потеряв надежду и предсмертный стыд, она не думала о боли.

Мучитель был рядом. В ее ноздри бил пряный запах его пота и тяжелых маслянистых духов. Багровым пятном где-то сбоку темнела его фигура.

— Santa Mater Dei! Miserere mei! Miserere mei! Miserere... miserere... ¡Ten piedad de mí! — пересохшие губы еще могли шептать. Но не осталось сил ни для надежды, ни для молитв.

Небо не извергнет праведный гром. А льёт лаву солнечных лучей. Сюда не доносится бриз — он умер по дороге. Пылает цветок, занесенный с Мэйна чуждым ветром, cинева глаз теряется в золоте волос, но склонить голову даже на миг – хуже смерти... Догорает гордость.

Волны человечьи ещё катились, но выплеснули на середину малого круга рядом с помостом ещё одну фигуру. Зеваки расступились и пропустили кого-то к лицу пленницы.

Перед собой она видела только крепкую загорелую шею, белоснежные завязки прямого воротника, которые выбились из простого серого камзола. В глаза ударил блик от серебряных накладок на тёмной перевязи. Нос щекотал хвойный смолистый запах какого-то настоя из фляги, что он держал в руке.

Несчастная закрыла глаза. И вдруг нырнула в прохладу и темноту. Сквозь ресницы она разглядела, что незнакомец вытянул руку и теперь держал над ее головой почти отвесно свою широкополую шляпу. Он не оставил солнцу шанса добраться до неё теперь, закрывая этой тенью её всю, будто крылом.

И жажду смерти переломило любопытство.

Пришедший молчал, но осанка и властные манеры выдавали капитана. Разношёрстная братия гоготала и уважительно кивала в ответ на его жест.

— Сколько ты хочешь за нее, Рамон? — немного глухой от зноя голос воплотился для несчастной в отзвук благодарственного псалма.

«Боже Правый! Кастильская речь!» — раненой птицей заметалась у страдалицы мысль.

— Ты опоздал, Ричи. Цена назначена, и повторять мне её не с руки, — холодным ливнем ударил ответ на английском.

— Цену, Рамон– уверен, что сойдемся, — всё тот же проклятый рычащий язык.

Она собрала остатки сил и не шевелилась. Взгляд покупателя был прикован к Рамону, но рука его по-прежнему держала тень над ее головой.

«Ужели, Господь услышал и внял?»

Тем временем Рамон решил торговаться. Голоса вокруг присмирели, но где-то рядом с помостом раздавалось громкое сопение. Какой-то воин сдавался жаре. Рамон знал, что сможет выручить больше, много больше, если этот покупатель согласится.

Еще накануне торга он был готов отдать «чертову гордячку» любому пройдохе. Пусть только внятно назовет цену – лишь такой исход мог бы вылечить его уязвленное самолюбие. С утра он прибил ее, выместив досаду от крепости ее зубов и упрямого молчания.

Одновременно с жарой возросли и аппетиты торговца. Поэтому вожделения многих уже были попраны. Лениво прохаживаясь возле своей жертвы, он задумчиво поигрывал тростью. Этим орудием он обзавелся не только для прогулок по молу...

Обреченная на полуденный ад понимала лишь обрывки фраз.

— Две тысячи песо. По старой дружбе! — ухмыляясь, ответил Рамон по-испански.

Удивление в поредевшей толпе всколыхнуло пыль. Раздались азартные причмокивания. Из хмельных уст выплескивались, порой, ехидные замечания о том, чем же Рамону угодила девушка, раз продает он ее по королевской цене.

Новый покупатель и бровью не повел.

Жестом обыденным и небрежным подозвал одного из своих людей и отдал флягу. А затем швырнул под ноги Рамону увесистый кошель. Словно желал избавиться от надоевшей вещицы.

Подошел к девушке вплотную и надел шляпу ей на голову. Пальцы его быстро и деловито скользнули по ее плечам, будто проверяя, может ли она еще стоять. Рамон пытался поддеть кошель за завязки концом трости. А покупатель, прищурившись, бросил ему через плечо:

— Это первая часть. А вот вторая, — с этими словами он извлек из кармана малиновый бархатный мешочек. — Во сколько оценишь? — и выложил на ладонь овальную золотую брошь, в центре которой пронзительно зеленел изумрудный кецаль.

Пленница подобрала остатки своих одежд и замерла. Потное марево ответило довольным рокотом. Рамон послал помощника. Юркий малый забрал драгоценность, неторопливо проверил чистоту камней и заскользил по пыли назад к своему капитану.

Рамон метнул ядовитый взгляд на покупателя, нагнулся и поднял кошель.

— Бери ее, Ричи, — процедил он.

Новый владелец подал девушке руку, чтобы помочь сойти с помоста. Она послушно вручила ему свою, взор ее блуждал и был темен. Едва рука ее нашла опору, мир в глазах заколыхался, раскаленный обруч боли стянул голову. Волна дурноты тащила ее в темноту. Зрители подбадривали нового хозяина развязным хором и готовились расходиться.

Она отныне не видела, не понимала, но ощущала вслепую, как он подхватил ее, заслонил от солнечной ярости и перенес в тень. Горячие сухие пальцы разжали губы и влили немного воды в измученный рот... Сырая тряпица пробежалась по лицу и легла на лоб.

Сквозь болезненный туман она слышала, как на песок выплеснули ссору... Скомканное эхо голосов — чертыхания, бессвязные выкрики из толпы ... лязг оружия...

Чье желание перевесит? И желание ли?

***

Продешевил. На лицах за спиной Рамона, разжившегося в одночасье золотом, мелькала зависть. Но этот народ не будет кусать губы, а тут же извратит чужой успех. В глазах зевак Рамон читал предположения, как приятно проведет вечер другой. Испанки умеют благодарить.

Мутные течения его души достали старые счеты, давнюю обиду за потерянный приз. «Этому довольно лишь побриться, чтобы получить девчонку. Стоит, что лорд, а по стати все одно — каторжник».

— Рикардо! — рявкнул Рамон по-испански, — Я передумал. Верни ее!

— Я заплатил сполна, Рамон. Девушка моя, – ответил новый владелец, пытаясь воскресить пленницу.

— Верни мне ее, черт побери!

— Сделка совершена.

Рамон поминал английских шлюх, рождающих таких упрямцев. Англичанин даже не обернулся. Он заворачивал покупку в плащ и устраивал ее на руках. Рамон шумно втянул воздух, отбросил ножны и выкрикнул по-английски:

– Ричард, ты вернёшь её! Будь я проклят!

***

Английский капитан остановил своих людей. Матросы заслонили его, ощетинившись тесаками.

— Люк, держи ее голову повыше и давай пить.

За плечом у Ричарда возник рыжеволосый легконогий малый. Он убрал оружие, закатал рукава и принял ношу капитана, будто рулон драгоценного шелка.

— Да, сэр.

Ричард нехотя сдернул камзол, отдал его подоспевшему юнге. Мальчишка угрем крутился неподалеку. А теперь набился капитану в пажи, вывернувшись у него из-под локтя. Испанец выжидающе косился на приготовления противника.

— Изволь, поиграем... — усмехнулся англичанин.

Любопытные гуляки из соседнего кабака прервали попойку и присоединились к честному собранию — не смогли пропустить развязки.

Ричард пошел в круг, который образовали два десятка потных тел. И вынул палаш. Сморщившись, повел правым плечом и перехватил оружие в левую руку. Пальцы сами нашли хват, гарда закрыла кисть.

Говор скучающих пьяниц притих. Удивил.

Рамон не стал ждать. И налетел на него. Длинный и точный выпад в корпус. Почти впритирку. Но Ричард ушел в сторону, не желая портить рубаху до времени. И следом без передышки принял хлесткий удар сбоку. Рамон пытался перевести клинок от плеча к ребрам. Ричард принял удар на гарду. Сталь визжала, высекая искру.

В толпе раздался гул одобрения. Рамон отступил на полшага, тяжело дышал, перехватил палаш поудобнее, выбирая момент.

Ричард стоял на месте и тоже выдыхал. Косился на тень под навесом, где на руках матроса осталась девушка. Юнга мерил шагами пыльный помост, не выпуская флягу из рук.

Жажда подступала сильнее. Но капитан не рвался в атаку, щурясь на солнце, которое пока играло против него.

«Собьется. Непременно. Хромает и дергается. А пока — сунуть его под солнце».

Рамон двинулся вперед. И рванулся быстрее. Зло и хлестко обрушил рубящие удары. Без пауз, с подшагом и желанием задеть нахала, пока остались силы. Но хищный и точный ритм первой атаки повторить не смог. Ричард отобрал право находиться посолонь.

Рамон на мгновение осекся на полушаге и замахнулся широко, но слепо. Ричард не ушел назад, а шагнул к нему вплотную Рамон не понял, что случилось. Миг назад он рубил. Но вдруг англичанин оказался внутри атаки у него сбоку. И сталь в рабочей пахоте скользнула по ребрам, проводя по телу жгучую длинную полосу.

Рамон застыл. Лишь мгновение смотрел вниз. Рубаха заплывала багровыми замыками, набухая кровью. Потом хрипло застонал, выронил клинок и рухнул на колени, поднимая сизое облако песка. Он зажимал руками рану.

Лицо «матадора» стало землистым. Он пошатнулся, но сохранил равновесие. Нагнулся к раненому и запустил руку в карман его камзола. Достал намокший от крови бархатный мешочек. Вытер о полу камзола свой клинок и предоставил Рамона его матросам.

Те лишь, стиснув зубы, окружили своего капитана. Тот перемежал проклятия с громкими стонами, но сознания не терял.

Если Рамон когда-нибудь рьяно пожелает – получит свой golpe de gracia позже.

Полуденное сито рассеяло толпу так же быстро, как любопытство ее собрало. Ричард опустился на край помоста, принял флягу из рук мальчишки. И пил, прокатывая можжевеловую горечь в горло.

Наконец, забрал свой трофей, находившийся в полуобмороке, из рук матросов и медленно побрел на корабль, стараясь не причинить по пути девушке беспокойства.

***

— Мешок с требухой совсем зарвался, — сдвинул брови Люк. Он шел рядом с капитаном, попеременно вглядываясь то в его лицо, то останавливаясь на сомкнутых веках девушки.

Капитан молчал, смотрел на приобретение и следил за частотой шага.

Юная сеньора покоилась в его руках, как в колыбели. И казалась совсем девочкой. Синяки на виске вызывали приступ бешенства у всех идущих. Но к ней возвращался румянец. С губ пропала тревожная белесая полоса, которая выдавала крайнюю жажду.

«Слишком хороша для этой свиньи — играл желваками капитан, —Его стоило проучить хотя бы за такое обращение с ней. Следы побоев, порезы... И она все это вынесла?»

У причальной стенки он задержался, приказывая матросам держать шлюпку, чтобы меньше качало. Заняв место на корме, он положил голову девушки к себе на плечо. Качка усилилась, ближе к рейду спадала жара и крепчал ветер. Грудь девушки поднималась, она смотрела на спасителя сквозь ресницы, утонув в складках плаща. Ее волосы щекотали щеку и забивались в нос. Ричард чувствовал, что ее рука держалась за край его рубашки.

Он сдвинул светлые пряди и подставил лицо ветру.

«О, и я в тот же омут, куда часто заглядывает Люк. Нет Купидоновым шуткам числа. Вот и меня превращают в осла».

Люк сидел на соседней банке и греб вместе с остальными. Будто слыша мысли капитана, он весело стрелял зелеными глазами и улыбался.

Ричард прижимал девушку к себе, когда они заходили на волну и хмурился. Ветер освежил уставшую голову. А еще настойчиво возвращал давние воспоминания.

Он не желал узнавать. Но нежный абрис лица, изящный точеный нос и небольшая родинка на щеке не оставляли выбора.

«Сомнений нет — Беларес. Быстрее бы найти применение этой покупке. Обошлась дорого, но сулит, пожалуй, немалый куш».

Пояснения:

Casus belli. — повод к войне (лат.)

Fecit quot potuit. — сделал, что мог (лат.)

Santa Mater Dei! Miserere mei! Miserere... Мiserere... ¡Ten piedad de mí! — Пресвятая Матерь Божья! Помилуй меня! Помилуй.... Помилуй... Сжалься надо мной! (лат., исп.)

Мэйн — побережье Мексиканского залива, включая полуостров Юкатан. В XVII веке — зона активного пиратства и испанского колониального контроля. Для пиратов и буканьеров «Мэйн» означало одновременно и богатую добычу, и смертельную опасность.

Кецаль — священная птица индейцев Центральной Америки, символ свободы (считалось, что кецаль не выживает в неволе). Её длинные бирюзовые перья ценились на вес золота и использовались в качестве валюты и украшений.

Гарда — часть клинкового оружия, защищающая руку. У ножа — ограничитель между рукоятью и лезвием.

Golpe de gracia (исп.) — «удар милосердия», «смертельный удар».

Глава 2. На борту

1 февраля 1664 года,

шхуна «Ривендж»

К вечеру Ричард распорядился не шуметь и не жечь огня. Он запер дверь и долго смотрел в темноту. Лунный свет пробирался в каюту через открытое окно и серебрил уставшее лицо юной сеньоры.

Ричард затеплил свечу, аккуратно избавился от камзола и французского батиста, натянул привычную крапивную рубаху.

Принес воды сам, разложил травы и бинты, поставил ширму, перегородив тесную каюту почти пополам. Сгреб со стола бумаги и приборы и устроил лазарет.

Долго ругался, ударившись об угол стола и громыхнув медным тазом о табурет. Но страдалица спала спокойно. Между сном и беспамятством границу, верно, еще не перешла.

Наконец, капитан вытащил из гамака доктора. Днем он отпустил его на берег.

***

Месье Арман, умница француз, несмотря на страсть к шелку и бархату, на корабле был своим. Когда по капитанскому дозволению на леерах, порой, висели украшения из подштанников доктора, матросы только посмеивались.

— Бабу завели! — гнусавили на шкафуте рослые голландцы.

— Эта баба тебе ногу оттяпает, не моргнет, — кидали им в ответ англичане.

Вкусив радостей побережья, месье пытался отправиться спать. Разложив припасы притирок и мазей на столе, он открыл куль с засахаренными орешками. Тело доктора вошло в тот возраст, когда начало полнеть. И он в дневные часы глодал курицу и горошек. А ночью сдавался. На берегу раздобыть жженый сахар или бисквит было проще. Но с капитаном про сии излишества говорить не приходилось.

— Сэр Ричард не жалует сахар, — говорил Саймон Райт, старший помощник. — Да и у меня до сих пор в носу запах патоки.

Доктор молчал. Ведь за общим столом капитан не делал запрета. А те, кто рубил тростник вместе с ним у доброго плантатора мистера Картрайта, плевались на сахар, и, порою, пили больше других.

Капитан же просто любил выжать в рот лимон, когда один, а в приличном обществе предпочитал тортильи с медом.

Доктор вполуха слушал ребят, ходивших с капитаном на площадь. Те возбужденно гудели, перемалывая впечатления. А когда капитан явился сам, доктор оставил все, не дав и мгновения ожидать себя.

***

— Что скажете, Арман? — капитан сидел за столом, отвернувшись, пока месье делал осмотр.

—Только то, что товар прекрасный. И достался вам в целости. Воплощением неоспоримых достоинств, — доктор вздыхал, накладывал больной холодный компресс и прятал глаза.

— Язвите, доктор? — Арман дернулся и ахнул: лицо капитана было в пяди от него. Ричард подобрался к нему без шума.

— Мне ничего не остается… Если даже вы склонились к пороку.

— Смотря к какому, — Ричард сел на край кровати возле спящей, будто закрывая ее телом.

— Люди говорят, вы заплатили изрядно за это… развлечение.

— Это выбор, Арман. Могу себе позволить эту вульгарную ересь, — капитан осторожно поправил компресс на груди у девушки. Поджал губы и выдал:

— Элисия де Беларес.

— Сэр Ричард… — доктор вскочил.

А капитан устало продолжил, словно вложил в последнюю фразу все силы.

— Я еще не стал крокодилом, господин доктор. Чтобы тут же сожрать, что захватил. Это выгодное вложение. — Ричард осторожно поднялся и пошел к столу. Арман занял табурет возле кровати и опасливо молчал.

— Рамон тоже ждал выкуп. Но почему решил продать сеньору? Это первый вопрос. И через какого посредника связался с ее отцом?

Тон капитана терял остатки тепла пока не превратился в стальную нить.

— Капитан, вы уже почти сутки сидите подле нее. А мне вы предъявляете голый цинизм, приправленный раздражением?

— Забываетесь, Арман.

— Простите. Давайте я вас осмотрю. Негоже в такую жару сидеть без перевязки.

— Прошу, — Ричард стащил рубаху и отошел к свету.

Арман снимал повязку, неторопливо накладывал мазь на лопатку капитана и продолжал молчать. Так вернее.

— Вот, значит, какая теперь цена жизни. Это вам не жалких двадцать фунтов за одну каторжную душу. Слишком много для уличной девки. Но слишком мало для дочери гранда. Я не хочу обесценивать приобретение и запрошу полную стоимость.

Доктор качал головой, борясь с разочарованием.

Капитан потушил догорающую свечу.

— Меня точит иная жажда, месье. И это не алчность. Ступайте.

Доктор затворил дверь с глухим скрипом. Капитан поднялся и выволок из угла ошметки тафты и муслина, чтобы отнести этот мертвый кокон прочь. Стоило проверить сундук. Недолго сеньоре ходить ундиной.

На пол с металлическим звоном упала какая-то вещица. Ричард отбросил ткань и поднял с пола маленький золотой медальон.

Он поднес руку к окну и рассмотрел находку. Изящная цепочка и тонкий резной корпус, снабженный скрытым замком. На обратной стороне строгим латинским шрифтом значилась гравировка: «1645».

«Ткань французская, золото английское. А в доме Диего Белареса расцвела такая фламандская красота…Что ж, уберем до времени».

Капитан наощупь прикрепил к потолочным крюкам гамак и ненадолго провалился в сон.

***

Она плыла в теплом море. Чьи-то руки умерили боль в спине, наложили прохладную мазь на саднящие лопатки. Такое беспамятство было лучше смерти. Не стояли рядом тени убитых матросов, причитающих служанок…Не скалились в желтозубой ухмылке лица мучителей. Будто эти руки отсекли у них не только желание обладать ею, но и саму возможность являться в сны.

Ей осторожно размыкали губы и поили пряным отваром, от которого сон был крепче. Она была в окружении детских воспоминаний, нежилась в руках родных и не хотела просыпаться. Но грезы становились рыхлыми: она слышала голоса.

Два голоса звучали вдали, будто ее ждали на побережье. Один из них она узнала. И решила пойти на этот звук.

***

От невозможной синевы ее глаз у него пропало дыхание. Он силился отвернуться, но горло сдавил сухой хрип. Словно от давней жажды.

Будто душа его стояла на выщербленной боем палубе. А навстречу ей плеснули картечью. Болело внутри. Там, где горькая взвесь пепла и новой земли образовали в сознании холмы, закрыв дыры.

Она смотрела. Безымянная на безымянного. Как в темную воду или чужие покои. Его глаза были привычного ей карего цвета.

И она нашла силы потянуться. Пальцы правой руки были затянуты в бинты. И не болели. Она сжала кулак, ожидая боли. Суставы, которые Рамон накануне с таким наслаждением вывернул, превратив порыв сломать сразу в двухдневную пытку, не отозвались.

Он не отвел взгляда, лишь молчал и хмурился. Чуть поперхнувшись, протянул ей кружку с питьем.

Она приподнялась на локте, еще не найдя минуты для смущения или стыда. Ведь была завернута в простыню.

Пила долго, украдкой глядя перед собой.

Подняв глаза, скользнула краем зрения по его лицу: вдоль загорелой левой щеки тянулся старый шрам, уходя в бороду. Лоб и линия скул сделали бы честь патрицию. Это лицо ваял умелый скульптор. Но щеки были обветрены, а длинные темные волосы — подернуты проседью.

Он сделал глоток из кружки и облизал губы. Твердые и жестко очерченные.

Она подвинулась чуть дальше к стене. Он сидел на низком табурете рядом с узкой кроватью, где лежала она. Слишком близко.

Он встретился с ней взглядом. Лицо молодо, но в глазах другое течение времени.

***

— Вам нужно уснуть. — тихо сказал он. — Поспите. Нет сил, сон их даст. Ничего не болит?

Она прислушалась к себе. Тело благодарило за покой. Мысли еще не обернулись прежним кошмаром двух недель плена.

Она смутилась. Слышать звук его голоса, который вызвал ее назад, после того, как его руки мыли и боролись со следами побоев на ее ногах, было неловко.

— Н-нет…— прошептала она, стараясь спрятаться. — Я посплю, сеньор.

***

— Кто вы? — вопрос был задан голосом, от которого хотелось пропасть. В лоб, как выстрел, едва Ричард переступил порог.

Девушка сидела на кровати, поджав ноги. Она заплела волосы и устроила из простыни закрытое одеяние. Под глазами еще лежали тени, но ресницы трепетали, а губы были влажными.

Ричард опустил сверток, который держал в руках, и спокойно прошел в каюту. Закрыл дверь, наощупь сдвинув щеколду.

— Зовите меня Рикардо, сеньора.

— И всё? — она удивленно вскинула брови. Но тут же замерла.

— Да. Рикардо. И всё, — кивнул он, мягко улыбнувшись. — Доктор был у вас?

— Месье Арман считает, что мне уже можно вставать.

— Отрадно, — подытожил капитан и оглянулся на стол. — О, вы даже не побрезговали едой… Значит, скоро сможем обсудить дела. Это ваше. Я опустошил лавочников.

Ричард посмотрел на сверток так, что не оставлял шансов продолжить разговор.

— Вам известно, кто я?

— Да, сеньора, — он ронял слова по капле. Будто не хотел питать ядом предстоящего разговора эти мгновения. — Позже о деле. Позвольте откланяться.

Слова благодарности остались при ней. И теперь жгли ее непрошенными слезами. Еще один в строю ее палачей. Но как такие руки могут калечить…

Пояснения:

Ри́вендж (Revenge) — «Месть», название корабля (англ.)

Батист — тонкая, полупрозрачная льняная или хлопковая ткань, в XVII веке — признак достатка. Французский батист считался лучшим.

Леера — туго натянутые канаты или тросы, используемые как ограждение по бортам судна.

Шкафут — часть верхней палубы между фок-мачтой (передней) и грот-мачтой (средней). В голландском и английском флотах XVII века — обычное место для матросских работ и сборов.

Гранд — высший дворянский титул в Испании. Гранды (буквально «великие») имели право не снимать шляпу в присутствии короля и обращаться к нему как к равному. Дочь гранда — потенциально богатая невеста и ценный заложник.

Тафта — гладкая тонкая шёлковая ткань.

Глава 3. Капитан Эспада

3 февраля 1664 года

Арман прожил в этих краях достаточно. Он давно соразмерил климат и особенности болезней, поражавших местный люд.

Доктор заключил, что человеческая натура — везде, в сущности, дрянь. Проявляет ли она лохмотья души и язвы тела здесь или в покоях грандов.

Но среди массы пороков, облепивших сердца здешних дельцов, он иногда встречал натуры цельные. Такие, к добру или к худу, шли по пути своих принципов.

Много бродило здесь публики с переломанным душевным хребтом или никогда его не имевшей.

Однако месье был почти счастлив, когда поднялся на борт юркой английской шхуны.

***

В блокноте доктора в те дни значилось, что рыба гниет с головы. Он бурно расстался с предыдущим своим патроном, сидел без гроша и почти побирался, не зная, прибиться ли к промышлявшим ведовством или податься на острова в поисках лучшей практики.

Но переменил мнение.

Новый знакомый стал блестящим экземпляром в его коллекции местных типов.

Его происхождение и причины появления на острове для доктора не имели значения.

У этого капитана не было ни одной из привычных Арману рекомендаций: репутации разгульного пьяницы, отчаянного смельчака и удачливого воротилы.

Доктор слышал, что этот темноволосый господин очень прочно стоит на палубе, никто до сих пор не мог свалить его с ног на берегу, заставить оступиться в губернаторском доме.

И никто не рискнул бы ему перечить.

Капитан слыл молчуном.

Но не держался угрюмым аскетом, скапливая капитал. Не расшаркивался, выполнял сделки, позволял себе батист и тонкий камлот как знаки своего положения. На борту же ходил в простой рубахе. Мог закатить пирушку для партнеров, но едва ли пил больше остальных. Скупал книги, если мог. Его ребята тащили ему весь бумажный мусор из сундуков. Корпел ночами над картами и разрешал доктору пользоваться своей столешницей для резекций.

Доктор был удивлён, узнав его кличку. Рикардо Эспада. Так его прозвали сами испанцы. А он, будучи англичанином, то ли в насмешку, то ли для устрашения не стал оспаривать верность своей руки. И достойно водил католиков долиною смерти. Ричард для команды. Для прочих — испаноговорящий выскочка, застрявший между мирами.

***

В первые дни знакомства Ричард предупредил доктора сам, обозначив границы выгод:

— Есть три вещи, которые добавят вам средств и уважения: я щедро плачу за сведения о доне Диего де Беларесе, губернаторе Веракруса, я не прощаю предателей, я приму человека с любым цветом кожи, если наши интересы и принципы совпадут. Третье условие оправдывает себя не всегда. Да и второе, порою, хромает. Но первое — самое верное получить золото.

Доктор запомнил. И не стал разубеждать капитана, что у него хватит такта не задавать вопросов.

Саймон Райт, квартирмейстер, был обычно немногословен. Но как-то вывел доктору краткую формулу отношений команды с испанским берегом:

—Это большая кровь, месье. И на эту месть сэр Ричард, как и все мы, имеет право. Он в этой тени с пятнадцати лет. Когда его отца лишила жизни рука дона Диего. А мы все с 61-го года. Один помост. Одна цепь. И один враг, пока благополучный.

***

Рука Элисии выводила слова на лучшей бумаге. Капитан очинил перо и подал чернильный прибор. Корсет удалось зашнуровать, бедра ласкали чистые юбки. К платью была приложена косынка, чтобы прикрыть заживающие плечи. Мантилья из тонкого кружева. Все, как пожелает сеньора.

Элисия проговаривала фразы, касаясь цепочки медальона. Капитан вернул потерю. И она благодарила. Но теперь боялась поднять на него глаза.

Он провел черту:

— Сеньора, полагаю, после сиесты легче сказать о деле, чем до нее. Я принес кофе. Не откажите разделить его со мной.

Она впитывала бодрящую горечь, заедая белым хлебом. Он пил с закрытыми глазами маленькими глотками.

Наконец, поставил кружку так, чтобы она не наделала шума. Помассировал левой рукой костяшки пальцев правой и вздохнул.

— Ваши шаги будут тверже, а решения мудрее. Теперь слушайте и делайте выводы. Господь не обделил вас умом. Взвесить pro et contra вы уже способны, — он сидел напротив, положив обе ладони на стол. И смотрел на нее прямо. Его взгляд был теплым, но Элисия схватилась руками за глиняную кружку с остатками кофе.

— Я капитан Эспада. Для вашей части побережья — смерть и разорение. Я не призываю к доверию или разговору. Хотя, признаться, давно питал надежду с вами поговорить. Вы, верно, знаете отношение ко мне вашего отца. Но судить нас обоих — не ваша стезя. Мало ли, что я хочу.

Элисия бледнела, коснулась губами еще теплого края кружки и сделала глоток с усилием.

Он заговорил быстрее, чтобы покончить с главным.

— Мои условия вполне сносны.

Элисия разжала губы, набрала воздуха и ответила:

— Извольте их изложить, сеньор.

— Итак, первое: вы беспрекословно выполняете все, что я попрошу вас сделать.

— Прикажете?

— Именно. Второе: вы не оставите каюту без необходимости. Мне так проще вас защитить. И третье: вы не будете задавать лишних вопросов.

— Какие вопросы вы сочтете лишними, сударь? — Элисия переняла его ледяной тон с изяществом придворной дамы.

— Все, что касается команды, корабля и курса. А еще моих намерений.

— Гарантии, капитан. Я до сих пор не располагаю собой. Я ваш трофей. Но сейчас я могу требовать гарантий, потому что у меня немного больше сил, — она выпрямилась, поставила кружку в сторону и сложила обе руки на столешнице.

Он опустил ресницы, рассматривая ее тонкие пальцы. Наконец, вздохнул и, возложив правую руку так, будто дает присягу, ответил:

— Вот моя рука и мое слово. Более мне нечего предложить. Здесь я отвечаю сам перед собой и перед командой.

— Не сочтите за дерзость, сеньор. Позавчера вы ответили перед Господом за меня. Вам ли говорить о таких… материях… Но мне показалось, что вы способны держать слово.

Ричард окаменел. Но согласно кивнул.

— Вы допишите письмо. Вот здесь, на этом клочке бумаги, мои условия выкупа.

«… Дорогой отец! Мне предоставили возможность писать. Спешу сказать, что я жива и в добром здравии. Этим строкам можно верить.

Не могу с должной тщательностью изложить, что со мной случилось. Мои люди рассеяны, проданы или убиты. Молю Господа и Пресвятую Деву дать нам милость, отпущение грехов и спасение. Я отныне пребываю одна.

Но теперь судьба моя в руках капитана Эспады. Надеюсь, вам известно, что это за человек. Это сеньор просит у вашей милости двадцать тысяч песо выкупа за меня.

Прошу вас не печалиться за меня. Капитан всецело ручается за мою честь и жизнь, если указанные средства будут получены в срок. В противном случае за мою жизнь более никто проучиться не сможет.

Кроме того, этот сеньор просит вас быть готовым ответить на некоторые вопросы, касающиеся вас двоих.

О времени и месте встречи скажет его поверенный. Прошу отнестись к его словам с вниманием.

Положение мое, хотя и незавидно, но я не испытываю нужды, кроме возможности вернуться домой. Меня держат отдельно от команды.

Молю Господа за то, чтобы он одарил нас всех терпением и мужеством! Да оградят вас святые угодники от прочих скорбей!

Любящая дочь ваша

Элисия.

Писано на борту шхуны «Revenge» февраля, 2 дня, сего, 1664 года».

Пояснения:

Камлот — плотная шерстяная или полушерстяная ткань, часто с добавлением верблюжьей шерсти. В XVII веке — признак достатка и хорошего вкуса.

Резекция — хирургическая операция по удалению части органа или конечности. В условиях корабельной медицины XVII века — обычное дело.

Квартирмейстер — на пиратских и каперских судах XVII века выборная должность, отвечавшая за распределение припасов, дележ добычи и поддержание порядка среди команды.

Дон — испанский дворянский титул, употреблявшийся перед именем. Соответствует обращению «сеньор», но подчеркивает знатность рода.

Мантилья — кружевная или шелковая накидка на голову и плечи, традиционная деталь испанского женского костюма.

Pro et contra — за и против (лат.). Формула, использовавшаяся в схоластических диспутах и юридической практике

Глава 4. Подвиги сеньора Хуана

8 января 1664 года

Майор Хуан дель Тьерро обладал одним полезнейшим качеством: он всегда знал, о чем следует молчать.

Слово — добрый убийца. А молчание, порою, спасает.

О многом умолчал бывший комендант форта де Сан-Пауло. О том, как стоял он в закатный час, закутавшись в плащ от сырого ветра.

Сизые тучи — предвестники дождя, тяжело провожали в пучину красное солнце. Караульные подняли крик. Среди волн, обросших пенными космами шторма, показался сигнальный огонь.

***

Галеон «Вальядолид» укрылся на одну ночь в бухте недостроенного форта.

Судно шло из Веракруса в Испанию с ценным грузом. Под конвоем еще двух кораблей. Но их выследили английские охотники.

В итоге конвой был разбит и разметан, а флагману чудом удалось скрыться от преследования.

Но капитан пошел на риск. Укрепления достроены еще не все. И в форте, кроме гарнизона, осталось много посторонних: рабочие, поденщики, торговцы, не убравшиеся на ночь. Но причал был каменный, а волнорез мог укрыть корабль от бури.

Капитан галеона, дон Габриэль Хименес, стал ненадолго гостем коменданта. Они коротали вечер вдвоем. Ужин давно миновал. За окном вела игру непогода.

Разговор на возвышенные темы не ладился, карты надоели. А неотступное чувство близкой тревоги давило на плечи, не давало спать. У дона Габриэля шел к завершению тяжелый день. Комендант тоже был подавлен и хмур.

Господа обсудили перипетии плаванья «Вальядолида», распили бутылочку мальвазии для гостей. Чтобы немного развеяться, стали кидать кости.

— Судьба уже бросила кости за нас. Мы не мокнем на вахте и не стоим на прясле стены. Вы первый, — оживился немного дон Хуан.

Дон Габриэль, решив слегка прихвастнуть, выложил на стол небольшой бархатный футляр, из мягких объятий которого на коменданта уставился крупный изумруд. Золотая оправа камня напоминала развернутые птичьи крылья.

— Это не ставка, а, скорее, украшение нашей скуки.

— Мне еще не доводилось видеть столь совершенного в чистоте камня. Однако, эти язычники обращались с золотом слишком вольно. Верно, вкладывали в него колдовство. — мрачно заметил комендант. — Нынче не их время. А владельца такого сокровища, должно быть, хранит Создатель.

Кости метали без особого азарта. Проигрывая друг другу мелкие ставки. Капитан засиделся почти до полуночи.

А потом все же решил ночевать у себя. Еще через час отбыл.

Дон Хуан, сделав последний обход крепости, лег спать ближе к рассвету.

***

Лейтенант Мигель Каньо влетел в его покои с быстротой ядра и принялся трясти задремавшего командира.

— Проснитесь, сеньор! Тревога! Бунт!

Дон Хуан выпал из сновидений, вскочил и ринулся следом за лейтенантом. Дождь стоял сплошной стеной.

Каньо приоткрыл боковую дверь из казармы и замертво упал на пороге.

Сон отлетел.

Хуан сквозь шум разгулявшегося ненастья отчетливо слышал теперь треск редких выстрелов, россыпь теней, лязг клинков и отчаянную ругань.

Мортиры странным образом молчали… Не было и поддержки орудий галеона…

Переступая через убитых, Хуан стал пробираться наверх, на стену, прочь от комендантских покоев.

По дороге столкнулся с двумя рядовыми. То, что он увидел, поднявшись – не впечатляло, но ужасало.

В крепости царствовала резня. Мокрые латники уже оттеснены от недостроенного узла стены. Видимо, нападавшие смогли проникнуть именно через этот участок, поднявшись по отвесной скале. Форт стоял на небольшом мысу и со стороны моря был неприступен. Дерзнуть такую погоду? Что ж, там их не ждали…

— Проклятые собаки! — Хуан прорубал себе дорогу к орудиям на западной стене. И вымещал горькое удивление. В нападавших он узнал новых рабочих, которые почти неделю трудились над завершением стены.

«Дьявол! Они не подняли своих через укрепления. Они просто открыли ворота! Я увяз в своих бедах, и пустил в форт волков…» — майор добрался до орудийной площадки. Он бился. От разочарования и неудачных попыток преодолеть собственное бессилие остервенел. Давал команду развернуть хоть одно орудие внутрь стен, чтобы положить конец этому. Но можно было задеть своих. Помехой выступали темнота и дождь…

Пираты хозяйничали везде. Многие пушки были заклинены, жерла забиты.

Рядом бился капитан Пако Суарес и четверо его рядовых. Рослые артиллеристы отбивались шомполом. Но пираты с обезьяньей ловкостью душили сопротивление.

Вскоре сеньор дель Тьерро понял, чьих рук это дело.

Напав на одного из разбойников, Хуан узнал его: шесть дней назад тот прибыл в крепость с партией рабочих рук представлялся доном Рикардо де Рохо.

Хуан захрипел и удвоил натиск.

Как он мог купиться? Достоинство, с которым держал себя этот человек, вызывали скорее доверие, нежели подозрительность. Но таких он видел предостаточно. Главным доводом оказался небольшой лист бумаги с гербом и подписью губернатора.

Хуан успел задеть правую руку виновника ночного кошмара, но его удар ловко отбили. Схватка была вдвое короче, чем предполагал Хуан. Даже против невольного левши не хватило мастерства.

— Хуан, это Эспада! — ветер приносил крик Пако.

Хуан был намерен стоять на смерть. Но противник, почти играя, прижал испанца к стене и свел с лестницы вниз.

На последних ступеньках комендант поскользнулся и очутился в грязи. Противник обходился без благородного кокетства. Швырнув ему выбитую шпагу, меньше, чем через минуту заставил Хуана вновь проститься с оружием.

Что было после, дель Тьерро уже плохо помнил. Последнее, что удержалось в памяти – это удар мушкетным прикладом в челюсть и вторичное падение в грязь.

На рассвете оставшихся в живых испанцев выкинули, как щенят, за пределы форта.

А сам форт уже при свете дня долго расстреливали из его же собственных береговых орудий, которые потом сбросили в море.

***

Рикардо посадил оставшихся в живых испанцев в шлюп и велел отправляться в Веракрус.

Еще об одном Хуан предпочел не сказать – о судьбе команды «Вальядолида». Потому как о ней теперь, действительно, лучше было молчать…

Пояснения:

Галеон — большое парусное судно XVI–XVII веков, которое использовалось для перевозки ценных грузов между Испанией и её колониями. Галеоны часто становились добычей пиратов.

Флагман — главный корабль эскадры.

Поденщики — люди, нанимавшиеся на временную работу с оплатой за каждый отработанный день (поденную плату).

Мальвазия — сорт сладкого ликерного вина, родом из Средиземноморья, высоко ценившийся в Европе XVII века. Название происходит от порта Монемвасия в Греции. В контексте беседы — лучшее, что мог предложить комендант.

Мортира — артиллерийское орудие с коротким стволом, предназначенное для навесной стрельбы (повышенной траекторией). Использовалась для поражения целей за укрытиями.

Латники — тяжеловооруженные всадники или пехотинцы, защищенные латами (металлическими доспехами).

Шомпол — металлический или деревянный стержень для забивания заряда и пыжа в ствол ружья. В рукопашной схватке мог служить подручным оружием.

Глава 5. Трактат о захвате крепостей

10 февраля 1664 года

Ричард рыскал по молу в поисках крыс с корабля доблестного капитана Рамона. За компанию позвал Люка пострадать за правду.

А тот был рад. Подцепил у торговок дешевые бусы, в которых среди костяшек и дерева проглядывала бирюза.

«Что не исправит человек, исправит жнец…Этот рыжий черт будет виться у дверей, пока не проковыряет дыру в переборке, чтобы вручить побрякушки».

Ричард глянул на помощника коршуном и потащил вдоль улицы в сторону шумной компании, которая устроилась пить прямо под лестницей, ведущей с пристани.

— Видишь Лопоухого Джима? — указал капитан на молодца, который отпивал из двух горлышек и тряс головой, — Тогда ты — посланец Бахуса. Веди его к Мэри. Буду ждать вас там.

Люк улетел с поручением, а капитан ускорил шаг в сторону кабака на углу.

***

Мэри была гостеприимна по средам и воскресеньям. Так как не постилась уже лет десять. А еще знала, что подать для серьезного разговора.

Ричард устроился наверху за отдельной перегородкой.

— Милордам — мальвазию, рабам Господним — эль. Мой муженек говаривал так еще при старине Оливере, — хозяйка поймала улыбку гостя.

Поднесла выпивку и жаркое сама, ловко расставила, приподнимая поднос, почти коснулась грудью столешницы в шутливом поклоне.

Люк привел Джима. Оба держались друг за друга, будто приятели. Ричард пил, ждал, пока собутыльники займут скамью.

Хозяйка принесла большое блюдо сальмагунди.

Джим приосанился, поправил сплывший колпак и шейный платок. Люк поддел на ладонь кусок курицы с перцем и кивнул товарищу.

Лопоухий Джим смачно жевал маринованную свинину вместе с обжаренной сердцевиной пальмового листа.

Ричард ждал жаркого. И когда перед ним опустилась глиняная плошка с говядиной в вине, он простил себе хлопоты. Рука хозяйки подложила нарезанный лайм.

— Мэри знает, как угодить, — благодарил капитан.

— О, сэр, речи медовые, а глаза невеселые. Пейте сегодня больше, — Мэри водила плечами и оправляла юбки.

Пили матросы, а капитан, насытившись, едва не уснул за столом, теряя цель этого чревоугодия.

Наконец, бросив взгляд в покрасневшие глаза Джима, Ричард наступил под столом на ногу Люку, и тот осторожно начал:

— Расскажи, Джимми.

— О чем, дружище?

Вопрос задал Ричард:

— Что творилось у вас на палубе, когда та испанка перешла дорогу вашему капитану?

Джим сосредоточился. Отхлебнул еще. Прочистил гордо и печально заметил:

— Да что сказать…Сущее уродство. Все было гладко, пока капитан не решил выслушать его.

— Кого, Джим? — Люк лег на локоть и мутно смотрел на него.

— Плесни еще. Вот так… — Джим выпил, похрустел костяшками пальцев и с придыханием зашептал:

— Этого ублюдка. Дель Тьерро. Так его звали… Павлин. Капитан де герра на том судне. Хорош. Картинка. Так и выгрыз бы ему глаза.

Ричард выложил на стол дублон. И задумчиво играл с монетой, перекатывая ее.

— Дель Тьерро…

Люк следил, как Джим уничтожал вяленое мясо, а капитан сонно отодвинулся в тень, оставив дублон лежать чуть ближе к рукаву Джима.

Тот довольно крякнул. И осторожно накрыл монету ладонью. Ричард наклонил голову и подвинулся ближе.

— Да, он сдал оборону, — буркнул Джим. — Если бы не он, испанцы бы и дальше кобенились. А он флаг спустил и шепнул капитану, что на борту знатная донья. Вот было бы хорошо, если бы его отпустили. Он привезет через две недели выкуп. Говорил складно и хорошо. Капитан, бедняга. Попался.

— И вы отпустили его, Джим?

— Отпустили. Остальные пошли с молотка. Как и оговаривалось. Те, что не передохли в первые же дни. А девку…Про девку вам уже известно, — Джим запнулся и счел благоразумным поесть жаркого.

— Две недели капитан ждал, держал испанку у себя. А потом?

— Потом случился этот недоумок Режи, сэр. Он сказал, что хочет отведать голландского купца. И мы пошли до Наветренных. Но вернулись. Встреча была назначена на двадцать шестое. О, я помню это как день, сэр. Уж поверьте.

Еще один дублон лег на стол. Услуга невелика. Пара слов.

Люк впервые видел, с каким изяществом капитан может сорить деньгами.

— Капитан Режи вас ждать не стал. А дель Тьерро?

— Он не явился. И мы ждали на отмели еще три дня.

— У тебя отменная память, мой друг, — похвалил Ричард.

— К вашим услугам, сэр. Аж до Судного дня, — Джим обнажил крепкие акульи зубы.

Ричард вздохнул и сам наполнил всем кружки.

— Мэри! — поднял он тост за щедрость хозяйки.

Люк пил и косился на довольного Джима, который не стал одолевать вино залпом, а тянул, будто узнавая вкус. Джим тянулся за лепешками. Рука капитана на миг зависла над его кружкой, будто отгоняя муху.

Жевали лепешки, обливая их медом. И снова пили за здравие майора дель Тьерро. А потом дружно потащились на мол в сторону шлюпок. Джим отстал по дороге, махнув рукой в сторону переулка.

— Хоть этот проспится до завтра. Вот бы и мне скормить хоть щепотку тому нахальному шкиперу. Шепелявый ирландский выскочка. Оберу его в карты, а он и не вспомнит.

— Вот я сегодня возьму, да и пришпилю язык канонира Люка к нёбу. Что он будет делать, когда поднесут снаряд? — капитан смеялся открыто.

***

Гребли оба, чтобы быстрее ступить на борт. Молчали, шумно выдыхали, уходя под волну.

Капитан спешил на ют, в тень, которую устроили из натянутой парусины. Люк вопрошающе глянул и получил приказ подойти.

— Безделушка, сэр. Но вода камень точит, — Люк раскрыл ладонь, на которой устроилась горстка бусин. Бирюза смотрела зло, светилась синевой в тени.

— Что делали со старой сводней, а? Люк? — Ричард смотрел на сверкающую воду. Соскреб шнур с его ладони, зажал в кулаке и стукнул по плечу.

— Вешали, капитан. Вешали, — дернул плечом Люк. И, усмехаясь в бороду, заспешил на шкафут.

***

Ричард прокрался в каюту. Снял сюртук и развязал шарф. Солнечные лучи яростно атаковали зашторенное окно. В каюте царила душная полутьма.

Тишина коробила слух. Капитан шагнул вперед.

С удивлением он обнаружил пленницу на полу за ширмой. Элисия сидела спиной ко входу, закрыв лицо руками, и плакала. Рядом с безутешной сеньорой лежал раскрытый том Макиавелли «О захвате крепостей».

Капитан обошел девушку, поднял книгу, бросив взгляд на страницы. И сел рядом.

***

Упорядоченный быт одинокого аскета продолжал рушиться. Два дня он решал, сказать ли о нарушении порядка на полках, когда сеньора перебрала по косточкам его книжное богатство.

И еще два дня спал в гамаке так, чтобы не смотреть на ширму. Элисия долго поправляла постель по ночам. Заплетала косу, ходила к столу за водой, на цыпочках. Брала свечу и книгу уже без всякого опасения. И уходила в свой застенок.

А он закрывал глаза, будто играл в прятки.

***

— Уйдите, сеньор. — всхлипнула Элисия, не поднимая головы.

Ричард ничего не ответил. В борьбе с потоком слёз он отбросил принципы и деликатность и сгреб в охапку плачущую сеньору.

Элисия не нашла сил сопротивляться. Приступ отчаяния вытеснил страх. От нежданного ангела утешения пахло кофе, руки его были горячи, а терпеливое безмолвие успокаивало. Время, казалось, текло в обратную сторону.

Он гладил ее по голове, изредка шептал что-то. Элисия продолжала плакать на его груди, но в «отеческих» объятиях капитана путы безысходности слабели.

Теплая волна спокойствия подхватила ее, прогнав нервный озноб. Наконец, слезы отступили, пришла пора очнуться.

— Вы не должны были этого видеть – тихо сказала Элисия.

Капитан ослабил объятия, но не разомкнул рук.

— Возможно. Но старина Макиавелли – плохой утешитель. – ответил он.

Элисия мягко отстранилась. Приводя в порядок растрепавшиеся волосы, она украдкой взглянула на капитана. Тот смотрел в окно.

Оба так и не изволили подняться, продолжая сидеть на полу.

— Ваша рубашка… испорчена.

Ричард улыбнулся.

— Зато теперь вы знаете: это был самый большой в вашей жизни носовой платок.

Шут заслужил улыбку.

Увидев рядом краешек коричневого переплета, Элисия снова нахмурилась. Ричард отодвинул книгу подальше и повернулся к ней, заслоняя собой предмет невольной печали.

— Сударыня, не возьму в толк, как военный трактат смог вызвать у вас слезы? Вещица, в сущности, для дела мало пригодна…

— Крепость захвачена, сеньор. Вы понимаете? Он сдал свою крепость без боя, трусливо отступил… спасаться.

Ричард участливо кивнул. Но сжал кулаки. Ее глаза померкли, отражая тяжесть знания, кто отправил ее сюда.

Она заправила волосы за спину и поправляла рукава. Отвернувшись, добавила:

— А я здесь без права и шанса вернуться по своей воле.

Капитан вздрогнул, будто в его ладонь впилась игла.

— Середину марта вы встретите дома. Не сомневайтесь. Зло рассеется. Будут и добрые перемены…

— Вы не будете лгать мне и впредь? — Элисия отважилась посмотреть Ричарду в глаза.

Тот вместо ответа осторожно взял ее за руку. Будто по волшебству в ее ладони оказалось белое лебяжье перо.

— Слова не имеют веса, сеньора. А те, что я едва не произнес — легче пуха.

Капитан поднялся сам и подал руку Элисии. Она расправила сбившиеся юбки и вновь посмотрела Ричарду в лицо. Рука ее скользнула к его волосам. Донья извлекла еще одно перо, которое белым пленником запуталось в темной пряди.

Ричард сделал шаг назад, учтиво поклонился и торопливо ушел, сославшись на дела.

***

Ричард выбежал на палубу, широкими шагами пересек шканцы и опустил разгоряченную голову в бочку с водой, стоявшую на шкафуте.

«Ну, и болван же ты, Кастингс! Быть тебе повешенным на перекрестке, если не повернешь руль».

Месье Арман стремительно покинул ют. Доктор безошибочным чутьем определил: где-то пронесся смерч.

Только двое на судне могли беспрепятственно навещать пленницу.

Вторым человеком на борту был доктор. Месье Арман очень ценил этот факт доверия.

***

Месье осторожно постучал и повернул ключ в замке.

Сеньора сидела перед зеркалом. И не сразу ответила на приветствие.

Буря миновала, но спокойная величавость Элисии казалась доктору плодом немалых усилий воли. Он приблизился и убедился в своей правоте.

— Вы плакали, — мягко подытожил месье.

— Нет-нет, сударь. Не стоит беспокоиться.

— Я буду считать себя последним дураком, если не накажу виновника.

Сеньорита взглянула на доктора. Для Армана все женщины были существами с большим актерским дарованием. Но в этих глазах кроме следов недавней душевной грозы сквозил неподдельный страх.

— Право, не стоит подвергать себя риску. – быстро ответила Элисия.

Доктор на миг потерял терпение.

— Он что-то вам сказал?

— Сударь, вы знаете, мне не приходится жаловаться на свое положение. Оно несравнимо лучше, чем месяц назад. Никто не вправе обсуждать поступки человека, который спас вашу жизнь.

После этих слов доктор перестал считать капитана безупречным джентльменом.

— Дурное продолжение, сударыня. Что этот человек сделал?

— Ничего… Он вошел, окинул взглядом каюту и сказал: «Уверен, к вечеру здесь будет порядок».

Доктор шагнул к столу, налил вина и подал бокал Элисии.

— Один глоток, и беды отступят. А я непременно что-нибудь сделаю.

Пожелав сеньоре стойкости и терпения, Арман полетел на палубу, окрыленный жаждой подвига.

***

Эспада на шканцах давал указания плотникам.

— А-а-а, в бой идут потомки Хлодвига… — приветствовал он побледневшего от досады доктора.

Арман проглотил шутку, но довольно громко обратился к капитану:

— Сэр, прошу вас оставить на время в покое парусину, пеньку и прочие достойные вещи.

— Ступайте в трюм, доктор. Сейчас спущусь, — приказал Эспада.

***

— Месье, вы в здравом уме? Еще одна попытка петушится на шканцах обойдется вам потерей руки.

— Я здоров, сэр. Но, коли, по вашим заверениям, мне терять нечего, то должен попенять вам на поведение, достойное свиней. Вы знаете, о чем я говорю, — зашипел доктор.

— Ваши стремления видеть во мне благородного человека похвальны. Для вашей ученой головы я вновь делаю исключение, оставлю ее на месте, — ответил капитан.

— Сэр, я вынужден рискнуть. К этой женщине нельзя проявлять и доли жестокости. Не мне напоминать вам, что она пережила. Сейчас я, верно, услышу возражения — не она первая… Но...

— Довольно, – прервал его Эспада. — Идите к себе. И запишите в своем журнале, что все катится к черту. Вы свободны.

Арман немного помедлил и двинулся к трапу.

Эспада же, ссутулившись, шел вдоль ряда тюков, бормоча себе под нос: «Castellum captum… Castellum captum est».

У доктора больше не было слов для возражений, праведный гнев покинул его. Со спокойствием обреченного он шел к себе, сраженный догадкой, какой жестокий недуг настиг капитана.

Пояснения:

Перебо́рка — стенка, разделяющая внутренние помещения корабля.

Бахус — в античной мифологии бог вина и веселья. «Посланец Бахуса» — шутливое название собутыльника.

Оливер — Оливер Кромвель, лорд-протектор Англии в 1653–1658 годах. «При старине Оливере» — отсылка к временам Английской республики.

Сальмагýнди — популярное у пиратов блюдо из мелко нарезанного мяса, рыбы, овощей, яиц и специй, приправленное маслом, уксусом и вином. Всё смешивалось в одной миске и подавалось к столу.

Капитан де гéрра (capitán de guerra) — испанский военный капитан, командовавший солдатами на корабле, но часто не имевший опыта в морском деле, в отличие от капитана де мáр (capitán de mar) или универсального капитана (capitán de mar y guerra), совмещавшего обе функции.

Дублон — испанская золотая монета, одна из основных валют в Карибском море XVII века.

Наветренные острова — архипелаг в Карибском море, часть Малых Антильских островов.

Канони́р — матрос, обслуживающий пушку. В бою канониры находились на своих местах у орудий.

Шкафут — часть верхней палубы между фок-мачтой (передней) и грот-мачтой (средней).

Шканцы — часть верхней палубы между грот-мачтой (средней) и бизань-мачтой (кормовой). На шканцах объявлялись приказы, проводились суды и читались молитвы.

Хлодвиг — король франков, основатель династии Меровингов (V–VI века). Ричард иронически называет доктора «потомком Хлодвига», намекая на его французское происхождение.

Тра́п — корабельная лестница для подъема на борт или спуска в трюм.

Castellum captum est — лат. «крепость взята». Ричард бормочет эту фразу после сцены с Элисией, и она звучит одновременно как напоминание о взятом форте (глава 4) и как признание, что его собственная «крепость» пала.

Глава 6. Медальон

11 февраля 1664

С утра на палубе была суета с погрузкой. Элисия различила отдельные слова, которые успела выучить, будучи здесь. «Трюм» — запомнить легко, всего один слог.

Окрик капитана: «Эй, на укладке груза!» — она выучила по звучанию и выспросила у доктора.

У ее дверей суетились, грузили тюки прямо возле трапа на ют. Она подглядывала в щель, соорудив из срезанной деревянной трубки для какого-то прибора с капитанского стола себе окуляр. Постукивала каблуками в такт шагам матросов.

Красивый рыжий матрос, из тех, которые ходили вместе с капитаном в город, подошел к двери, повернул ключ…

Элисия тихо прянула за стол, чтобы загородиться тяжелой столешницей. Под локтем сеньоры лежал секстант. Внушительная помощь, если придется бить между глаз.

— Тысяча извинений, сеньора, — матрос снял колпак и коротко по-военному поклонился.

Взмахом ресниц она дала понять, что приняла извинения.

— Капитан попросил отдать вам это, — он достал из-за пазухи мягкой куртки сверток, положил на стол и ловко развернул. — Хмм…

— Это пяльцы, сеньор…

— О, я невежа, не представился. Меня зовут Люк.

Элисия осторожно взяла деревянное орудие, опасаясь задеть руки гонца.

— Я видела вас там…месье… Вы тоже смотрели. Я тогда еще могла запоминать.

— Да, сеньора. Я шел через площадь, — Люк попятился и нахмурился. От чего светлые глаза его потемнели, будто на поверхность воды буря вытолкнула водоросли. — Я гадал, куда забрался Ричард, то есть, сеньор капитан…

Элисия посмотрела ему в лицо и удостоила подобием улыбки.

— Это вы привели его?

— Да… И теперь должен ему пинту. Уж и не знаю, когда он теперь долг потребует, — пожал плечами Люк. Спохватившись, добавил: — Ещё раз прошу прощения. Мне не дозволено быть здесь долго.

— Благодарю вас, месье.

Люк поклонился и отсалютовал донье у дверей.

***

— Ох, и тяжело тебе выдерживать пост, капитан…Стоит такой взглянуть, не спал бы целый месяц, — Люк доложил, что исполнил приказ, а теперь негромко ехидничал в ответ на то, что капитан не поделился флягой.

— Ты же не выносишь голландское пойло. Вот и растягивай свою муть из агавы, — отрезал Ричард. Глаза лукаво щурились, но капитан держал тон.

— Дай-ка и мне, вспомню, как меня выворачивало, когда на траверзе был Косумель, — ответил рыжему завистнику Саймон Райт.

Ричард не выдержал и толкнул в бок обоих.

— Пройдохи, — выдохнул он. И отправился с палубы вниз.

***

Месье Арман пользовался свободными минутами и вдохновенно продолжал свод травника, начатый им несколько месяцев назад.

Но через час доктора потревожил стук в дверь. На пороге показался капитан.

— Можете ли вы отложить ученые занятия? Уделите, пожалуйста, внимание нашей гостье.

То был один из видов «дипломатии прямого удара», как называл ее доктор. Голос капитана не заискивал тоном просителя, и Арман направился исполнять приказ.

Сеньорита была ни грустна, ни весела, а сосредоточена на вышивке. И в обществе не нуждалась. Потратив мгновения на приятный обмен любезностями, Аман заподозрил подвох.

И пробрался к себе.

Капитан сидел за его столом. В ладони он сжимал какую-то вещицу. Доктор готов был поклясться, что в этот миг Эспада улыбался собственным мыслям. Он находился в тени занавеса, сооруженного от москитов.

Но Арману казалось, лицо капитана озаряет внутренний свет. Отблеск улыбки, игравшей на губах, делал его похожим на книжника, который в темноте своих покоев тихо радуется нежданному открытию.

«Да, месье…Что вам стоит хранить такую улыбку здесь…Выдай я вас, репутация сына Каина полетит за борт вместе с моей головой».

Капитан поднял голову и взглянул на доктора.

— Благодарю вас, Арман. Вы дали мне возможность получить один урок.

— Какой же, сэр?

— Не всегда стоит смотреть на мир с милосердием циника.

Доктор опустился на сундук возле стола, достал носовой платок и промакнул лоб.

— Что с вами? Дурная шутка? — вновь улыбнулся Ричард. В руке его блеснул маленький золотой медальон.

Немного позже, снова разложив вокруг себя травы, доктор вывел на полях тетради: «tempus spargendi lapides et tempus colligendi».

***

Элисия вышивала цветы на новой юбке. В ящике шкафа нашлась деревянная шкатулка с иглами и нитью, которой не стыдно было вывести что-то на ткани.

«Беленый шнур, суровые нитки и эта тонкая шелковая… Видно, кто-то умелый заботится о ваших рубашках, сеньор…»

Донья перестала считать время до ужина.

Ричард вошел, окинул глазами наведенный порядок и позвал юнгу.

Каждый раз, передавая поднос за порог, мальчишка изо всех сил вытягивал шею, чтобы увидеть хоть часть происходящего. Но багровел под взглядом капитана и молча удалялся.

После ужина Ричард вручил ей медальон и сел напротив, стараясь, чтобы свет падал на ее лицо.

— Эта вещица была всегда при вас?

— Сколько себя помню. — она пыталась застегнуть цепочку, но пальцы соскальзывали с замочного крючка.

Она со вздохом опустила руки, отказавшись от помощи Ричарда.

— Знаете, как его открыть?

— Открыть?

Элисия повернула украшение на ладони. И снова отдала капитану. Тот провел пальцем по ободку, нащупав ложный завиток.

— Сейчас… Вот…

Элисия закрыла рот рукой. Сердце в миг подскочило и ударило в виски. Внутри медальона была спрятана миниатюра. Художник точной рукой старого мастера вывел портрет голубоглазой женщины, в которой донья узнала себя.

— Это…я? — с испугом проговорила она.

Ричард потупился и вздохнул.

— Нет... Веки этой женщины давно смежил самый крепкий из снов…

— Но отчего такое сходство?

Капитан подвинулся ближе, взял медальон снова и покачал на ладони, будто оценивал. А потом тихо добавил:

— От того, что вы кровные родственники. Это ваша мать.

Элисия взметнула брови в верх. Губы ее чуть приоткрылись от удивления. И от этого движения лица Ричард прянул назад, словно встретился с чем-то знакомым и от того опасным.

— Кто она?

— Ее имя Агнесс, — он повернул медальон другой стороной. — А вот и год вашего рождения рядом с клеймом мастера. 1645…

Донья собралась с силами. Осторожно накинула на плечи платок, который еще до ужина держала на коленях, и спросила:

— Как мне понять, что ты… не лжешь?

Капитан качал головой, смакуя этот внезапный переход. Но лицо его было серьезным.

— Я не могу это доказать…

Элисия забрала медальон с его ладони. И осторожно закрыла крышку. Раздался тихий щелчок. Оба при этом звуке отвели глаза.

— Не можешь, тогда оставим это. Как есть: закрытым.

Капитан встал и отворил окно. Бриз бросил ему на лоб черную прядь, и он резко откинул ее.

— Я огорчил вас.

— Вовсе нет, — Элисия заняла место в своем укрытии. — Просто я не хочу знать что-то помимо моего дома и тех моих близких, которых люблю.

Капитан обернулся.

— Ваше право закрывать глаза. Но, прошу, берегите эту вещь. От чужих глаз и недобрых рук.

— Благодарю.

— Будете дома, полюбопытствуйте у отца, кто такой Эрил Брайтон.

Она не нашла ответа. И лишь приняла его помощь, когда вновь пыталась надеть драгоценность.

Пояснения:

Трюм — внутреннее помещение корабля ниже палубы, предназначенное для груза, припасов и иногда для размещения команды. По-английски один из вариантов употребления слова звучит односложно: hold.

Ют — кормовая часть верхней палубы, обычно приподнятая.

Окуляр — линза или система линз в оптическом приборе, обращенная к глазу наблюдателя. Здесь Элисия использует металлическую трубку от какого-то прибора как импровизированный окуляр.

Секстант — навигационный прибор из латуни или другого металла для измерения высоты солнца, луны и звезд над горизонтом.

Пяльцы — деревянная рамка для вышивания, на которую натягивается ткань.

Косумель — остров в Карибском море у восточного побережья полуострова Юкатан. В XVII веке — важная точка навигации и место стоянки кораблей.

Сын Каина — библейское выражение, означающее грешника, отверженного, проклятого. Каин убил своего брата Авеля и был проклят Богом.

Tempus spargendi lapides et tempus colligendi — лат. «время разбрасывать камни, и время собирать камни» (Екклезиаст 3:5). Цитата из Ветхого Завета, напоминание о том, что в жизни есть время для разрушения и время для созидания.

Глава 7. Питер Кастингс

11 февраля 1664 года,

Тортуга

— О, малыш Питер вернулся. С прибылью? — Рамон был пьян и лишь одобрительно мычал, но его подпевала из абордажной команды — только разогрет. — Да, вам бы подлатать паруса, а то тряпки нынче дороги. А у Эспады большие расходы.

Под нестройный гогот матросни Рамона и повизгивание смазливого юнги Питер Кастингс против воли узнавал новости с берега.

Он делил ром с ребятами капитана Брэгга. Те выполняли обещание и обучали молодого человека премудростям морской жизни.

Компаньоны настороженно поглядывали на Питера, чтобы он не вмешался. Питер вспомнил старшего брата. Двинул плечами, заказал жаркого и принялся пить, как ни в чем не бывало.

***

За год, что он отвернулся от Лондона и отправился на острова, Питер Кастингс повстречал много разного люда. И не жалел, что столкнулся с душевным уродством или обнаженным злом.

Там, за темным телом Атлантики, еще была надежда быть полезным, чтобы расправиться с пуританскими предрассудками. Можно было поворотить нос Его Величества навстречу своей стране, настрадавшейся от междоусобиц.

Но надежда семьи пошла на эшафот, а затем в каторжный трюм вместе со старшим братом. И младшему Кастингсу закрыли дорогу наверх. А жить на пустынном плато, где за спиной только память, впереди кредиторы и отсутствие шанса сделать карьеру, стало невыносимо.

В мае прошлого года Питер гостил в Бристоле у почтенного семейства Ченсли, друзей отца. Тогда в порту молодого лорда поймал за плащ какой-то грязный калека: «Поспевай за братцем-то, он уж мачты крепит». — шепелявил он.

Питер вырвал край плаща и поспешил убраться из переулка.

И подумал тогда: «Обознался или пьян, вот и мелет чепуху».

Но в июне напросился в попутчики к сэру Майлзу Ченсли, который королевским указом направлен был в Америку. Питер роздал все, что имел, друзьям, бедным родственникам, проживавшим в имении тетки, оставил себе лишь оружие брата и несколько книг.

Он не грезил дорогой, он просто не обещал вернуться.

Поколесив по Барбадосу, месяц проведя в лихорадке поиска, отправился в сторону вольного ветра. Нашел сговорчивого француза, заплатил ему остатки золота и пошел на Испаньолу.

Среди коу-киллеров быстро расстался с белым воротником, правилами двора и остатками иллюзий, что можно отправиться спать без оружия.

На Тортугу пришел вместе с капитаном Рыжим Брэггом, который и взял под крыло «младшего». Суть этого странного прозвища Питер уяснил лишь на острове, когда попытался выспросить о брате. Местный люд косился, юлил, иногда лез в драку, а иногда сажал выпить и задумчиво пялился в лицо. Но следов Ричарда Питер не находил.

Пока однажды сам Брэгг по отеческой доброте не намекнул пойти и наняться на «Ривендж» к капитану Эспаде. Он собирал ребят в рейд, давал хороший шанс заработать.

И Питер, вывернув пустые карманы, собрал пожитки.

На борту шхуны первой преградой был бывший эсквайр Райт, который не показал удивления, но внес Питера в список. Питер взирал на загоревшего до черна Саймона, не решаясь и намекать на прошлое лейтенанта. Слишком хороший палаш крепил теперь к поясу помощник капитана.

Брат стоял в тени парусинового тента рядом с плотниками. И следил, как осторожно осматривает палубу младший Кастингс. Как он изменился, осунулся и возмужал.

На громкий шепот капитана из люка выполз кок, и вновь нырнул на камбуз готовить обед для гостя.

Капитан Эспада принял в команду сэра Питера Кастингса.

***

А Рамон не унимал своих москитов. Рана болела третий день так, что даже дышать становилось трудно. Он заливал это всем горючим, что могло хоть ненадолго дать ему доступ к воздуху и затишью. В часы, когда боль уходила, он выплескивал раздражение. А еще подбивал других на выходки, будто замещал в сознании свой ад на чужие глупости.

— Если ты еще не видел брата, спроси у него, как ему спится. Помягче? — снова оживился клеврет.

Позади шептали про юбку, про высокую белую грудь и про густые ресницы, которыми какая-то девка успела своротить с дороги его брата.

Питер загнул пальцы. Девять дней в море. И брат за это время три дня кренговался, а придя в порт, успел продать груз и учинил побоище Рамону.

Питер снял шляпу. Откинул тяжелые волосы назад и сделал последний глоток из кружки.

— Иди сюда, Жареный, взгрею тебя за малыша… — позвал Питер. Его собутыльники переглянулись, кивнули ему и достали кортики под столом.

Рамон кивнул и Жареный, не дожидаясь второго приглашения, вышел вперед. Позади кликнули еще рому для потехи. И приготовились смотреть на чужие потроха.

Питер уворачивался от атак Жареного с игривым изяществом. На две головы ниже противника и уже его в плечах. Легкий, быстрый и гибкий. Жареный бил точно и коротко, Питер уклонялся с холодным спокойствием. Сверкал льдистыми голубыми глазами. Он танцевал на заплеванном полу. Перед сотней глаз. Превращая короткий бой в спектакль. Благо, стойка и крепкие табуреты служили верно на этой сцене.

Каждый раз, когда тело уже подчинялось верному рефлексу, он все равно доставал из памяти слова брата: «Ярость губит. Выручает ясная голова».

Питер шел на эти маяки, пока противник путался в ногах.

— Надоело, — выдохнул Питер и выбил у Жареного кортик. Служанка закрылась подносом, а нож воткнулся в пол возле стола, где высился Рамон. А Жареного Питер милостиво приложил об табурет, чтобы завершить дело чисто.

Никто не пошевелился, чтобы помешать. Развлечение получили все. И общий хохот только добавил пьяницам повод залить в глотку еще.

Питер вернулся к своей тарелке, отдышался. И мрачно налил себе еще. Люди Рамона убрали за собой и поутихли. Но за спиной все равно лился ручеек сплетни.

***

Питер нашел убежище от мыслей и дел в верхнем городе. В доме, где никогда не гасили свет. Потому что этот дом принимал страждущих до утех или утешения и днем, и ночью. Еще четыре года назад свет в доме тушили слуги по приказу пожилого хозяина.

Старик из Бордо доживал свои дни на острове, куда рвались испанцы, англичане, голодранцы всея Европы. Оставив все своей хорошенькой молодой содержанке Мадлен, он отошел на покой.

А рыжеволосая девочка, которую он подобрал в порту, обучил манерам, грамоте и отдал дань ее расцветающей красоте, превратилась в бойкую мадам. Показала когти и зубы, кому следовало, заручилась словом влиятельных капитанов, не забывая рекомендовать им своих очаровательных помощниц. Она, порою, обирала своих девочек, но всегда находила таким господ на все дни недели.

***

— Почему не пошел к брату? — спрашивала Мадлен с легкой укоризной. Она гладила красивую темную голову гостя. Подчиняясь ее пальцам, пряди свивались в тугие спирали.

Питер устроился у нее на груди. Обнимал медноволосую хозяйку так, как Мадлен уже не чаяла ощутить. Еще один мужчина со всеми склонностями и требованиями сильного тела. Но ей было тепло и спокойно. Еще один Кастингс, только другой огранки.

Но это не алмаз в коллекции.

А тот, кто бередил душу Мадлен, как не под силу было старшему брату. Пламя в Ричарде тлело, но не имело цели обжечь. Порою, казалось, что он обратил веления души в угли.

Спокоен, рассудителен. Но беспредельно нежен, когда слегка пьян. Это и не давало Мадлен скучать в его обществе.

Однако молодость — к молодости. Питер еще горел.

***

Питер разомкнул объятия и сонно произнес:

— Я видел Армана и Саймона, они говорят, капитан сегодня в верхнем городе торгуется с французами. Ночь он тоже проведет неплохо…

Мадлен вздохнула и уставилась в потолок.

«Неплохо. Капитан Эспада сторгует не только канаты и парусину, он привезет утром на борт новый корсет, сорочку из тончайшего хлопка и ту самую проклятую желтую юбку из того самого шелка с той самой вышивкой…»

Она с усилием выбросила из головы переливы золотистого шелка и закрыла глаза. Но сон не бросил ее под полог пальм, а возвратил к скалистому побережью, где маленькая рыжая девочка сновала меж кривых стволов прибрежных сосен. Где сидела под их сильными корнями, как в пещере, и смотрела на далекий рыбацкий флот, уходящий на промысел.

***

— Мне сказали, ты вернулся вчера. Отчего же не послал за мной? — Ричард не торопился отпускать Питера из своих рук, прислушивался к его дыханию, взъерошил волосы на затылке брата.

— Будто ты скучал? — пробормотал Питер. Ричард склонил голову на бок и мягко смотрел на брата. Он вел учет его подвигам: загар на его лице стал темнее, переносицу украсил свежий шрам, складка губ стала жестче, а вместо шелкового колета Питер разжился удобным жилетом из мягкой кожи.

— Пойдем выпьем к Мэри. Расскажешь мне все.

— Ты жадничаешь и прячешь от меня свое вино?

— Нет, я захвачу бутылочку. Просто… У меня нынче не до гостей. Я объясню.

Ричард оглянулся на Саймона. Тот приложил руку к полям шляпы. Эспада исчез за дверью, вернулся с бутылками в карманах. Подхватил под локоть Питера и бодро зашагал в сторону кабака.

***

— Знаешь, у тебя сейчас… другие глаза. Я не понимаю, что с тобой.

— Питер, это всего-навсего играющее во мне ше́ри. А еще мы вечность не говорили вот так.

Они разделались с одной бутылкой, вместе уничтожили пирог, перемежая молчание и шутливой учтивостью. Ричард уступал брату мясную начинку, сам же доедал корочку.

Питер виновато хлопал себя по животу, поругивая брата, что тот позволяет ему есть до отвала, а тот лишь смеялся. Всем видом говоря: «Это не мой кусок, это ваша жадность, милорд, забила вам желудок».

***

— Я думаю, что не вернусь, Ричард. Не вижу резонов возвращаться туда, где и мое имя в тени. Ни проку от знаний, ни пользы короне. Они играют, брат. Еще больше и горше, чем здесь. Не знаю только, что они надеются получить.

— По мне, накопи средств, иди во Францию. Возьми в спутницы ту, кого выберешь…

— Снова то же… — Питер прислонился к стене и задумчиво играл цепочкой карманных часов. — Я здесь, пока ты здесь. Пока здесь Беларес.

Ричард в два глотка осушил бокал.

— Оставь это мне. Я привык, а тебе разбивать лоб о мой долг — неразумно.

— Почему? Почему в итоге не разделить ношу? Нас двое, способных уже на все. Мы справимся.

— Потому, брат мой, что старшему вменяется исполнение воли родителей. А тебе они оставили жизнь. И право выбирать. Это самый ценный и горький из даров. Бери. И неси с честью. Как наследство.

— Это из-за нее…

— Что, прости?

— Ты используешь ее? Разыграешь карту? Это же блестящая возможность ударить. Сам говорил в январе, подобраться бы поближе. Куда же ближе?

— Полагаю, это мы обсудим позднее. Они соберут выкуп, тогда и поговорим про возможность и сторону удара.

— Она красива?

— Да…

— Кто, по незнанью приблизившись к ним, их голос услышит, тот не вернется домой никогда…

— У меня достаточно воска, Питер, чтобы не внимать таким голосам. Для меня вопрос в том, что может сделать мнимая козырная карта человеку, который уже двадцать лет назад презрел заповеди.

— Эта женщина разгладила складку у тебя на лбу всего за несколько дней. Я не слепой. Это все наука нашей прекрасной тетушки. Читайте по лицам, сэр. Сможете постичь больше, чем внимая словам, — Питер положил ладонь на предплечье брата, словно хотел задержать его. Того Ричарда, который превращался в кого-то другого на его глазах.

Ричард опустил руку на его запястье и заговорил, не сводя с Питера глаз.

— Ты и я теперь идем вместе по одному и тому же лезвию. И нам не носить башмаков. Мои ступни грубее, мне не так тяжело идти. Привыкай. Я подожду. Но пока ты идешь еще чуть медленнее, не стремись забрать мой груз. И второе: есть мужчина и есть женщина, а еще есть правда, которую можно принять, и правда непосильная для всех. Потерпи, пока твои ноги привыкнут к этой дороге.

Питер послушно кивнул и нахмурился, но второй рукой уцепился за мизинец брата. Как в детстве, когда его рука была еще мала.

Пояснения:

Бри́столь — крупный портовый город на юго-западе Англии.

Барба́дос— остров в Карибском море, английская колония.

Испаньо́ла — остров в Карибском море (Гаити и Доминиканская Республика).

Коу-киллеры — английский эквивалент французского названия «буканье́ры» — охотники на Испаньоле, позже ставшие пиратами.

Торту́га — остров у северного побережья Испаньолы, пиратское гнездо.

Эсква́йр — почётный титул в Англии (первоначально, в раннем средневековье, этим титулом награждался оруженосец рыцаря).

Ка́мбуз — корабельная кухня.

Ко́ртик — короткий нож или кинжал.

Коле́т — короткая мужская куртка без рукавов, часто из кожи.

Хе́рес — Испанское крепленое вино из провинции Херес (sherry).

Речь идет о сирéнах — мифических существах, завлекавших моряков пением («Одиссея»).

Глава 8. Истина ускользает

14 февраля 1664 года

Элисия слышала возле трапа оживленную возню и приглушенный спор на французском. Месье Арман искал ключ. Чей-то знакомый голос ему возражал.

Тихий скрежет в замке — и сеньора бросилась за ширму. Она инстинктивно сжалась, прислонившись к стене. Пол качнулся, будто от шквала, но она держалась за обшивку руками. Местами выщербленное дерево царапало ладони. Это не давало Элисии упасть или закрыть глаза.

У входа застыл стройный молодой человек в жилете из коричневой кожи и прожигал ее взглядом. Он распахнул дверь, но не переступил порог. Однако пустил в каюту такую волну неприязни, что Элисия едва удерживалась, чтобы не закричать.

Голубые глаза незнакомца полнились гневом. Но именно в этом темном оживлении они походили на глаза капитана Эспады. Плотно сжатые губы тоже хранили едва уловимое родственное сходство.

Рука молодого человека легла на рукоять пистолета, будто искала повода его достать. Он сжал челюсти сильнее и перенес вес с ноги на ногу.

Элисия задержала дыхание, рука ее в защитном жесте прикрыла грудь. У этого сеньора была та же манера стоять, что и у хозяина каюты.

Между локтем воителя и дверью старательно протискивался доктор. Он преградил путь к Элисии и осторожно заговорил с ним. Будто не обращая внимания на то, как пленница оседает за его спиной на кровать.

— Вам лучше уйти. Прошу вас, пойдемте. Так будет лучше для всех, — Доктор перешел на французский и аккуратно, но настойчиво выпроводил незваного гостя.

Элисия не двигалась, перебирая вмиг пересохшими губами слова защитных молитв и благодарностей Богоматери. Голова кружилась. Донья, наконец, легла на постель, чтобы отдышаться.

***

— Мадлен, я знаю, что мой брат здесь. Не советую мне препятствовать, — Ричарда пустили в переднюю без предупреждения.

Мадлен слышала гостя даже в другом крыле дома. Она как могла скоро вышла навстречу, но надеть маску спокойствия не успела. Ричард заламывал поля шляпы и ждал отповеди.

— Дай ему шанс остыть. Иначе это обернется бедой, — Ее пальцы заискивающе ласкали его плечо.

— Вот как… — Он выпрямился, отправил шляпу на столик и не двинулся с места.

— Мадлен, это касается лишь нас. Оставь нас, прошу. Ричард, постой, — Питер спустился и приглашающим жестом указал брату наверх.

Оказавшись в кабинете почившего прежнего хозяина, они откинули чехлы с кресел, но продолжали стоять.

— Я должен дать объяснения.

— Изволь, я тебя выслушаю, — Сухо ответил Ричард.

— Я прошу прощения, что был у тебя и незаконно переступил порог... Я хотел убедиться, прежде чем делать выводы.

— Извинения приняты. Что еще? — Ричард опустил руки на спинку кресла и стоял недвижно, пока младший брат описывал неровную дугу по периметру комнаты.

— Ты держишь ее... в почетном плену... — возмущенным шепотом выдал брат.

— Под защитой, Питер... Которую не стоит ломать.

— Но разве так подобает поступать с теми, кого долг вели... — глаза Питера буравили переносицу Ричарда. В глаза брату он не смотрел. А тот буднично продолжил, проговаривая каждый звук:

— Убить? Я правильно тебя понял?

— Именно. Диего бы не церемонился, попадись ему кто-то из нас. Кровь за кровь. И никто не делает исключений. А в этих краях — тем более, — Питер сделал несколько шагов к окну и повернул назад, обогнул кресла и небольшое бюро, которое из Франции заказала уже новая хозяйка.

Ричард наблюдал этот марш, не меняя положения.

— Вспомнил семейные хроники войн в Шотландии, когда вырезали всех вплоть до младенцев? Верно? — устало заметил он. — Остановись и сядь на место. Будешь ходить кругами — потеряешь курс.

Питер опустился в кресло. Ричард устроился в соседнем.

— Хорошо. Но ответь мне: что такого есть в ней, что позволяет тебе так играть? Или ты уже воспользовался своим правом?

— Дело не в том, что, убив безоружную девочку, ты получишь на руки бесчестье. А в том, что тебе больно, — Ричард сутулился и с досадой тер левое плечо. — Поэтому ты судишь меня и ее. Ее приговариваешь, меня же пытаешься вернуть на прежнюю стезю, пеняя на возможное желание...

Питер хотел возразить, но Ричард прервал его:

— Стой, помолчи пока... Здесь нет правых. Кто я, чтобы осуждать твой гнев? Потому что потеря невосполнима. И будет болеть. У тебя чуть сильнее. А я... — Ричард не договорил, болезненно отмахнувшись.

— Неужели ты готов предать дело, которое вручил тебе отец, прикрываясь приказом не вмешиваться?

Питер встал, но натолкнулся на молчаливый взгляд брата. Он оставил последнее слово за ним.

***

Тот, кто еще превращался в мужчину, отвечающего за каждое слово, оставил себе право сказать. И бегом спустился в сад, чтобы его точно никто не увидел.

Тот, кто возмужал не за одну, а за три черные ночи, когда сидел в комнате, где пахло кровью и близкой смертью, оставил себе молчание. Ричард повернул ладонь на подлокотнике кресла. Ту самую, в которой он держал когда-то руку отца, пока она не начала остывать.

***

Мадлен просунула нос в кабинет, поднесла капитану бренди и выпроводила с черного входа. Ричард не дал объяснений, махнул рукой на забытую где-то шляпу и вышел под всемогущее солнце.

В переулках охотился за тенью, огибал разномастные отбросы, стелившие под ноги смачный кислый след, и ждал звуков лебедки и портовых окриков.

Вывернув к ближайшему кабаку, он остановился. Смахнул пот со лба, наклонился и нырнул под притолоку. Хозяин принес ром и кивал в сторону второго этажа. Но Ричард, ослепший от жары, пил, прищурившись.

Позади грянула знакомая речь:

— Не откажется же капитан выпить со старыми друзьями. — Ричард позволил хлопнуть себя по плечу бывшему боцману Кристофера Мингса. Малый как-то ловко прикрыл его во время стычки с жадными кубинскими кабальерос.

— Не откажется, старина. Веди, — Он отвесил пару ответных тумаков и поспешил наверх. Боцман описывал веселье, которое творилось наверху с руки его нового капитана, перемежая ирландский с английским так, что Ричард понял лишь: мистер Генри Морган прогулялся в сторону Кубы, теперь угощает подручных и товарища, а еще режет каких-то испанцев.

***

— Заходи, Эспада. Эй, капитану место по правую руку! — приветствовал Морган.

Ричард осмотрелся, кивнул знакомым капитанам и занял место за столом. Хозяин не пожалел ничего и опустошал погреба на славу. Морган лил щедро. Закуску отдавал из своей доли. Ричард кивал рассказу, изредка вставлял слово, но не мог не смотреть на дрожащую сбоку тонкую перегородку, за которой раздавались не то всхлипы, не то кряхтенье.

Морган позвал своего профоса, а тот выволок к столу черноволосого человека в драном камзоле.

— Ричард, смотри. Ты помог мне порохом, я не забыл напомнить про тебя на Кубе. Этот сброд насолил мне при высадке. Но дело вот в чем. Вот этот, — он указал на испанца (на губах пленника обильно запеклась кровь), — спрашивал про тебя. Заливал мне про твои дела в Веракрусе. Но я тут проверил...

Ричард обглодал жаркое и запил, как следует, состоявшийся ужин добрым ромом.

— Генри, сколько их здесь?

— Ребята бьют второй час. Правда, чтобы не ломать. Пока молчит.

— Подержи у себя, но не калечь. Хватит с него. Он явно не один. Завтра мои люди его заберут. Если будет что. — Ричард смотрел на побитого сеньора в упор. Тот тоже вцепился в него взглядом.

— Как захочешь, Ричард. Ты намедни потолковал с Рамоном?

— Да.

— Господа из Веракруса проявили прыть и вчера его успокоили. Мы шли, а по пути показал корму рейдер адмирала Рваное-Ухо. Ну, наши души, видно, были ему не с руки...

— Пить за упокой раба Божьего буду у себя, Генри. Благодарю за честь. За порох потом сочтемся.

***

Ричард отсиделся в одиночестве у Мэри. Заплатил за отдельный угол и получил кофе в качестве утешения. Темнота села на город, прогнав неугомонное солнце в море. Духота чуть рассеялась от сменившегося ветра.

Он брел до шлюпки будто в тумане.

«Лихорадка, Ричи? Нет-нет, просто слишком много безумия на квадратный ярд. Де Кирос явно доставил каких-то молодцов сюда. Но почему спрашивают в округе, не заходя ко мне? Решили выкрасть мой груз? Поделом же... Если вздумают тащить ее куда-либо по жаре без должного эскорта».

Он сел на весла, и работа ненадолго заглушила беспорядочный поток мыслей.

«Дыши, капитан. Не коснутся их руки твоей жемчужной доньи... Не хватало еще ждать адмиральский шлюп в сыром лесу. Накреним их до шпигатов. Неповадно будет».

Он правил к рейду, ему махали с борта и зазывали к себе французы. Но он лишь молча салютовал, попадая в полосы света от кормовых фонарей.

***

Ричард вернулся за полночь. Старался скинуть башмаки как можно тише, но упорно стучал каблуками. Сеньора поднялась так, будто не спала, а ждала его прихода.

Элисия застегнула подаренный накануне халат на все пуговицы. Укрепила даже завязки ворота, выбралась из-за ширмы и устроилась позади него за столом.

Ричард не смог спросить, как она пережила день. Кок рапортовал: «Ужин был съеден». Зато сейчас сеньора сидела и молча жевала остатки галет, которые он только что выложил из кармана. Как зверек, который ждал любого, кто его покормит, даже не задумавшись спросить.

Ричард стащил камзол и отправился на перевязку. А вернувшись, застал сеньору за готовкой.

Кок принес кипяток, и Элисия, измельчив в ступке травы, заварила их.

Сеньора орудовала капитанским ножом, который тот будто намеренно оставил на краю стола. Раздавив рукоятью пару увядших стеблей лимонной травы, она нарезала их тонкими колечками на дощечке, которую, видно, ей отдал доктор.

Ричард поборол желание сесть за стол и прокрался в гамак. Она, не оборачиваясь, опустила траву в кипяток. Чистый лимонный пар перебил запах смолы и крепкого табака, который оседал сквозь открытое окно.

— Осталось подождать полчаса, — тихо заверила Элисия.

Ричард завороженно следил, как она опускает ткань над глубокой глиняной плошкой, как ее волосы золотятся от дрожания свечи. И почти не дышал. Стоило ей отвернуться, как он принялся кашлять.

***

Она терпеливо ждала, усевшись на табурет и положив руки на колени. В сторону гамака она бросала лишь косые взгляды из-под опущенных ресниц. А Ричард смотрел прямо.

Разрешив себе смотреть, не оглядываясь на приличия, он спорил с младшим братом.

«Вот мой ответ, Питер. Но как мой язык повернется такое объяснять?»

***

— Выпейте. Месье доктор сказал, что вам это необходимо.

— Из ваших рук? — пошутил Эспада.

— Почему нет? — Элисия пригубила отвар и, зажмурившись, предложила кружку капитану.

Он опустил глаза только когда сосредоточился на питье.

— Благодарю, сударыня, отвар воскрешает.

— Если вас не затруднит... — Элисия указала на плошку с заваркой.

Капитан бросился выполнять просьбу дамы. Однако, оценив крепость питья, добавил в ее кружку воды.

— Говорят, так смотрят только брухо... — Элисия пила мелкими глотками, ушла за ширму и вела разговор из-за преграды.

— Как, позвольте узнать?

— Сеньор, видно, мне на роду написано в вашем обществе презреть все манеры... Но я скажу. Брухо могут смотреть неотрывно и ворожить.

— Помилуйте, светлая сеньора... и простите.

— Вы улыбаетесь, капитан? Что ж, ваше право смеяться... — сеньора попыталась отвернуться и лечь.

— Донья, я сам придушу любого, кто решится на такое. И вы это поняли раньше меня. А теперь — спать.

— Вы сможете уснуть? — донесся из-за ширмы вопрос.

— Без снов, сеньора. — Ричард потянулся и заложил руки за голову.

Пояснения:

Бо́цман — старший палубной команды, отвечающий за порядок и снасти.

Кабалье́рос — испанские дворяне.

Профос — человек, отвечающий за дисциплину, наказания и экзекуции, исполняющий обязанности палача на судне.

Адмирал – Рваное Ухо – имеется в виду Хулио Андреас де Кирос. Испанский адмирал, чья эскадра находилась в Веракрусе.

Шпига́ты — отверстия в борту для стока воды. «Накренить до шпигатов» — сильно накренить корабль почти до переворота.

Рейд — якорная стоянка кораблей в гавани, защищенная от волн.

Галеты — сухие твердые хлебцы из муки и воды, долго не портящиеся; основной провиант моряков в плавании.

Бру́хо — колдун, знахарь; по поверьям, может ворожить взглядом (исп.).

Глава 9. Жемчужная нить

15 февраля 1664 года

До света Ричард приказал встать мористее. Взял людей и отправился вместе с братом приводить в порядок судно, подаренное «младшему» капитаном Брэггом.

Брэгг старел, его рыжие космы уходили в седину, и оттого он позволял себе человеческие привязанности.

Так он с удовольствием поставил свое имя на купчей у приза, которую оплатил Ричард. Эту резвую игрушку дарил старший брат. Но Питер верил, что заслужить расположение Брэгга гораздо труднее, чем попросить денег у Эспады.

***

До полудня успели немного, но работали и в жару. Оба молчали о предыдущих днях, стараясь даже не заикаться о женщинах.

Питер скинул робу и подставил спину солнцу. Ричард закатал рукава повыше, попробовал удерживать инструменты правой рукой, но бросил затею. Пальцы слушались, мышцы, скучающие по напряжению, отзывались дружно. Но и часа не прошло, как вернулась тупая боль.

— Ходить так до мая, если повезет. — бормотал он, будто себе в оправдание.

А Питер в ответ забрал у брата тёсло, отдав ему со смехом стамеску. Работал он споро: лезвие входило в дерево сочным, чавкающим звуком, стружка летела на плечи, падая к ногам.

Ричард ушел к помощнику плотника, но смотрел, как брат держит руки. Локти чуть дальше бы. Ничего, еще две доски, и вспомнит прошлый урок.

Ричард снова сжал и разжал кулак. И, воровато оглянувшись, подтащил киянку, взял нагели и отошел к борту. Зажав нагель правой, он приноровился и занес киянку левой. Удар пошел ровно, вогнав нагель в паз до половины, доска задрожала и села плотнее.

А вторым ударом Ричард вогнал нагель вровень с деревом.

— Будет тебе трястись. — уговаривал он руку.

Левой он работал уже с пилой, снова на пару с братом. Оба насвистывали песни и почти дрались за остатки джина из фляги Ричарда.

Плотничали до большого жара. Когда от промазанных бортов поднялся крепкий дух смолы и скипидара, Ричард свернул работы и отправил людей вниз.

***

— Ты спишь, Ричард? — позвал Питер. Он по привычке устроился на боку по соседству с циновкой, которую занял брат.

— Почти. — глухо ответил тот.

Ричард лежал на спине, прикрыв рукой глаза. Солнце билось о решетку люка, посылая косые пыльные лучи на его плечи.

— Могу я спросить… Обещай лишь принять и не поднимать на смех сразу.

— Упаси Боже. — Ричард отвел руку от лица и приподнялся.

— Скажи, там очень темно? Или слышны ангельские голоса? Или все столь ужасно… как верят язычники, которые поклоняются огню и черной курице… — Питер был задумчив и серьезен.

— Не ведаю, что там. Дальше боли или забытья не уходил никогда.

— Что ж…

— Посмотри наверх. По потолку ползет солнце. Оно играет с эфесом твоего клинка… Смотри… В углу притаилась радуга. Это уже подвиги бокалов…

Питер улыбнулся:

— Снова уходишь от ответа.

Ричард привстал и дотянулся до фляги с водой. Сделал большой глоток. Он пытался держать флягу правой рукой, но пальцы еще притягивали боль. Щёки фляги надулись и плеснули остатки воды ему в лицо.

Питер отобрал флягу у брата и смеялся над тем, как тот выжимает на себе рубашку и трясет головой.

Ричард нарушил тишину:

— Я не видел Господних слуг, не внимал ангельским хорам потому, что проведу века в Чистилище. А тебе, возможно, повезет больше. Ну же, перестань хмуриться.

Питер прогнал с лица тень, потянулся, а затем повернулся на другой бок, чтобы, наконец, задремать.

Ричард встал и отправился на палубу. Там долго стоял у планширя, поглядывая в сторону «Ривенджа». Глазами искал открытое на корме окно.

А потом заскрипел досками трапа, спустившись в люк. В каюту он не пошел, а присел в тени под палубой на свернутую парусину и закрыл глаза.

К вечеру Эспада забрал своих людей, оставив нового капитана размышлять над списком строевого леса.

***

— Эй, на борту! Мне нужен капитан Эспада! — к борту причалила небольшая шлюпка. В ней, подбоченясь, стояла маленькая быстроглазая девушка.

Тонкий, будто иголка, голосок разносил ветер. Гребцом в шлюпке был угрюмый метис. Он привалил к борту и боролся с волной, которая норовила оттащить суденышко прочь.

— Кто меня ищет?

— Капитан, это я, Китти! Меня Мадлен послала.

Матросы с хохотом подняли ее на палубу. Она золотой рыбкой мелькнула на шканцах и поплыла на ют, подчиняясь приглашающему жесту Ричарда.

Он нагнулся, и посланница затараторила ему в ухо:

— Мадлен сказала: пошли к ней людей. У нее испанский гость. Явно с Мэйна.

— Когда он пришел?

— Вчера привели люди из команды Режи. Он выбрал Селию. И хорошо развлекся. Напился, а потом его забрала Мадлен. От нее не уйдет до утра, надо думать. Хорошо одетый господин. Не старик. Вот смотри. — она достала россыпь безделушек, которые оказались в кармане испанца, и высыпала Ричарду в ладони.

Монеты, четки, грифель, гребенка — и перстень. Серебряный, с еле заметной гравировкой.

Пока Китти нетерпеливо гарцевала в стойке преданной гончей, Ричард засунул богатства в карман, коротко кивнул ей. И она отошла на несколько шагов, чтобы кокетливо принять глоток из поднесенной фляги.

Ричард перебирал на ладони гладкие темные, будто горящие изнутри, большие бусины розария. Добротная нить, старая работа.

«Для посла негусто. Но, верно, сеньор прикинулся работником с какого-нибудь ихеньо, чтобы прийти сюда».

— Ступай. — отослал он Китти. — Я буду через час. Смотри, чтобы за тобой не было никого. Люк проводит.

Рыжий канонир, видя суету на юте, уже отрядил троих молодцев, которые спускались в шлюпку, и стоял у фальшборта, ожидая приказа.

Ричард вручил девушке золотой и сам проводил к борту. Матросы хмыкали на этот театральный выход юной жеманницы, чей временный кавалер был выше ее на три головы.

***

Ричард ринулся к себе. Элисия коротала время в его гамаке. Едва завидя его, спрыгнула за ширму и затаилась там, как ни в чем не бывало. Он, не обращая внимания на эту беготню, бросил на стол вещицы, что отдала Китти, достал пистолеты и стал снимать рубашку.

За его спиной упал табурет, тонко взвизгнула разбитая чашка. Донья осторожно собирала осколки, опустившись на пол, стараясь отвернуться.

Ричард наскоро менял повязку.

— Сеньор Хусепе Рибера здесь.

Капитан зажал бинт и обернулся.

— Повторите, сударыня.

Элисия повернулась к нему, закрыла глаза и на мгновение замерла. Но указала рукой в сторону стола.

— Дон Рибера… Наш секретарь. Это его вещи. Он не расстается с этими четками. Они подарок покойной жены.

Ричард продолжал работать свободной рукой, но бинт ложился неровно.

— Мы на рейде второй день… — проговорил он с ударением на слове «второй».

Элисия сделала шаг вперед и открыла глаза. Она развела руки и открыла ладони ему навстречу. Пальцы слегка дрожали, но она не сменила позы.

— Капитан, я не получала никаких сведений о них. И не знаю, сколько времени они в городе.

— В любом случае мое отношение к вам пока будет неизменным. Покуда я уверен, что вы соблюдаете мои условия.

Ричард закрепил бинт и теперь стоял напротив, изучая вещицы испанца.

Донья остужала щеки тыльной стороной ладони. Она немного отступила, но не могла сойти с места. Капитан бросил перстень на стол и поднял глаза. Она, полоснув взглядом по его груди и ребрам, тут же ретировалась в укрытие.

Ричард надел чистое и проверил оружие. Пересыпал добро дона Хусепе в карман.

— Вернусь утром, сеньора. Продолжаю надеяться на ваше благоразумие.

— А я на ваше милосердие, дон Рикардо… — негромко ответила Элисия.

***

— Дон Хусепе, добрый вечер. Вам лучше, я вижу? Еще вина? Не побрезгуйте мясом. Макните его в соус. Да, он цвета свежей крови, но приятно взбодрит вас.

Испанец дремал в кресле, борясь с головной болью. Дамы, ублажавшие его ночью, заботливо положили ему на лоб примочку с уксусом.

Испанец открыл один глаз и уставился на человека, сидевшего в соседнем кресле. В комнате стоял полумрак. И дон Хусепе видел лишь светлую полосу рубашки и левую половину лица говорившего.

Узнав примету, дон Хусепе сдернул ткань со лба, отшвырнул в сторону и сел прямо.

На столе перед ним высилась бутылка вина, лучший хрусталь, вокруг витал запах чесночной приправы и жаркого, которое еще сидело под серебряным колпаком.

— Кто вы такой? — хрипло спросил испанец.

— Вы искали встречи, я пришел. — незнакомец подвинул свечи и выложил перед гостем по очереди все дорогие тому безделицы.

Двумя пальцами придержал четки и укрыл в своем кулаке.

Скула дона Хусепе дернулась. Но испанец собрался с мыслями, натянул колет и пригубил вина, не отрывая взгляда от полированных бусин.

— Отрадно, что не пришлось искать вас дольше, сеньор Эспада.

— Что имеет мне сказать дон Диего?

— Мне поручено увидеть своими глазами, кого вы пытаетесь выдать за его дочь, чтобы нас дочиста обобрать.

— Прекрасное начало, сеньор. Верно, вы недавно начали службу в том доме?

— Отнюдь. Иначе бы не сидел перед вами.

— Тогда вы плохо слушали последние рекомендации вашего сюзерена. Разве таким тоном требуют встречи? Разве пускаются в подлую слежку, присылают людей на борт под видом торговцев снедью?

Испанец молчал.

— Предполагаю, что могу схлопотать пулю или пойду на рей при нашем ближайшем свидании… Это вас утешит, быть может. Но сейчас вынужден отказать в просьбе. Предоставьте выкуп, тогда сможете видеть, говорить и даже позаботиться о донье Элисии. Нет средств — нет возможности говорить дальше.

Испанец выпрямился, застегнул пуговицы и ответил:

— Я не смогу внести оплату, если не увижу донью Элисию. И никто не сможет заплатить. Мы получили сведения о ее возможной смерти. Поэтому дон Диего не желает вести торг на костях своей дочери, сеньор.

— Благодарю покорно. — Ричард плеснул себе вина, дотянулся до бокала собеседника и налил испанцу тоже. — Пейте. И думайте, какие гарантии оплаты вы можете дать сейчас. Задаток? Буду рад.

Дон Хусепе выпил. На указующий жест хозяина отщипнул мяса и окунул кусок в соус. Ощутив остроту и терпкость, не смог отказать себе в следующем куске. Эспада ножом отрезал себе ломоть и тоже не пожалел соуса.

— Пошлите за доньей Элисией. Я внесу треть суммы сей же час. Губернатор уполномочил меня на это, он предупреждал, что вы не полагаетесь на слово. — ответил дон Хусепе.

— Я жду.

Секретарь встал, развернул пояс и протянул его капитану.

— Нужно выпороть подкладку.

Ричард расправился с тканью. Испанец терпеливо ждал стоя.

На столе вилась тяжелая жемчужная нить. Слуга добавил огня, Эспада рассматривал драгоценность так долго, что дон Хусепе успел прочесть три «Pater Noster». Ричард убрал жемчуг.

— Мингс, ко мне! — громыхнул он. На зов капитана явилось трое матросов.

Дона Хусепе настойчиво попросили острием кортика завести руки за спину и завязали глаза.

— Сеньор, вас проводят. Я принимаю плату. Прошу учесть, что вы обязаны сказать мне кое-что и о ваших провожатых. Потому что я дам вам своих.

Испанец по дороге ловил ртом тягучий ночной воздух.

***

Дон Хусепе сделал поклон дочери господина, вглядываясь в ее повзрослевшее лицо, безупречную осанку. Та ответила на приветствие.

Но не выступила вперед, а осталась рядом с капитаном, который стоял за ее плечом.

— Вы довольны, сударь? — холодно спросил Эспада.

Дон Хусепе был бледен, но снизошел до короткого поклона и спросил:

— Мне позволят с ней говорить?

— Ни в коем случае. Теперь ступайте. Вас ждут. А наше с доном Диего место встречи — прежнее. — Ричард подошел к сеньору и вручил ему четки. Гостя выпроводили еще быстрее, чем доставили на корабль. Он вышел в море на английском шлюпе очередного должника капитана. Один. Без иных гарантий, кроме воспоминаний о тонких чертах юной госпожи, которая в этом адском котле напоминала ему святую Инессу.

Элисия вернулась в каюту опустошенная и уставшая. Не зажигая огня, упала на кровать и сжала подушку, смяв простыни и тюфяк. Радость от встречи хотя бы с кем-то из родного окружения не достигла ее сердца.

«Что со мной? Очерствела? Запятнала себя теми же повадками зверей? Боже, благослови его дорогу! Пусть отец узнает, что я благополучна…»

Капитан пропал до утра. Будто мстил сеньоре за ту бездну вопросов, которые именно сейчас она жаждала задать ему.

На палубе перекрикивались вахтенные, шаркали каблуками. Где-то голосил десяток глоток, играющих в кости. Сеньора в первый раз не зажгла свечи, но темнота ее временной тюрьмы была безопасна.

Пояснения:

Мори́стее — ближе к морю, на большую глубину.

При́з — захваченное вражеское судно.

Ро́ба — рабочая одежда, обычно из грубой ткани.

Тёсло — плотницкий инструмент для выдалбливания пазов и углублений.

Кия́нка — деревянный молоток для работы с долотом или стамеской.

На́гель — деревянный гвоздь (шкант) для скрепления досок.

Циновка — плетеный коврик из соломы, тростника или пальмовых листьев.

Пла́нширь — верхний брус по борту судна.

Шканцы — часть верхней палубы между грот-мачтой (средней) и бизань-мачтой (кормовой). На шканцах объявлялись приказы, проводились суды и читались молитвы.

Роза́рий — чётки в католической традиции.

Ихе́ньо (ingenio) — сахарная плантация или сахарный завод в испанских колониях.

Фальшборт — невысокое ограждение борта корабля выше основной палубы, чтобы люди не падали за борт.

Pater Nóster — «Отче наш» (лат.) — католическая молитва.

Глава 10. Ссора Кастингсов

17 февраля 1664 года,

шхуна «Ривендж»

Питер стоял в темной каюте доктора. В окружении склянок, подвешенных к потолку трав. За москитной завесой притаился сундук, на котором хозяин каюты второпях набросал кучу разного хлама. И сейчас Питеру казалось, что на сундуке кто-то сидит.

Он снова был маленьким мальчиком в пустом сером доме, облепленном комьями апрельской грязи и сыростью дождя. В доме, где завешаны зеркала и не пускают к матери. Потому что пастор прибыл, потому что подать чистый воротник, чтобы одеть покойную, может и взрослый.

Он ждет брата. А тот не едет. Уже перевернулась земля на кладбище, пора дождей совсем размыла дорогу.

Он приехал. Худой и грязный. Расправился с остатками поминок, долго сидел у очага, а потом побрел в сумерках попрощаться.

Питер сидел на сундуке в передней, болтая от скуки ногами, и держал, как верный оруженосец, шпагу брата. Клинок был тяжелым и длинным. Но не давал одиночеству подобраться к горлу, не давал темноте права щипать глаза.

Каюта доктора окутывала пряной темнотой. Питер зажмурился и вновь открыл глаза.

Воспоминание сменилось отзвуком голоса брата. В ушах все еще звучало кощунственное откровение: «Эта женщина моя». Так Ричард заткнул вчера своих охальников. Тихо, но так, что у тех кровь стыла в жилах. Питер невольно подслушал, когда шел через кубрик.

Ночь не подарила сна Кастингсу младшему, день не прогнал гнев работой. И вот он здесь.

За спиной Питера кто-то чиркнул кресалом и зажег свечу. Он ощутил теплое дыхание брата.

***

— Ты скажешь мне всё?

— Что ты хочешь услышать?

— О, ты снова говоришь со мной, как с мальчишкой. Я не глухой. Твои люди прикусили языки, но вчера я слышал, как ты оборвал их, когда кто-то посмел заикнуться про неё.

— Это мое дело.

— Ты сказал: «Эта женщина моя». Ты произнес это! Я слышал такое от тебя лишь раз в жизни. Помнишь? Мы переезжали на север. И какой-то грубиян шевалье не давал прохода матери. Ты осадил его. Молчишь? Скажи, что ты продолжаешь портить кровь Беларесу, скажи, что она приманка! Только не молчи.

— Ты не один, Питер.

— Что?

— Я здесь. Ты не один.

— О, я один, дорогой брат. Отныне один. А ты забыл наше дело.

Ричард сжал челюсти и ждал, но слова не приходили, кроме тех, что говорили о подлом страхе одиночества и ревности, которую он видел в глазах Питера.

Тот ударил первым. И бил в грудь, больное плечо — куда смог достать. Боль плескалась через край, захватив его сознание.

Он кричал, заходясь от клокотавшего внутри гнева.

— Даже когда мать умерла, ты нашел силы говорить: почему, кто и зачем забрал ее от нас! А сейчас защищаешь молчанием ее? Кто она тебе?

Ричард не отстранялся, лишь уклонялся, чтобы не потерять сустав совсем.

— Ударь меня! Покажи, что ты здесь, а не за порогом! Что ты мой брат. А не тот, кто предает из-за юбки!

Ричард пружинисто уклонился и перехватил запястье брата. Удерживая левой его дрогнувшую руку, он смотрел Питеру в глаза.

— Я твой брат. Я здесь. Слова сейчас не помогут.

— Почему?

— Потому что ты мне не поверишь.

Питер вырвал руку из захвата Ричарда.

— Теперь я вижу, что ты выбрал. И кого поставил на весы… и что сделал с их памятью. Я ухожу.

— Питер…

Младший брат отступал за порог в темноту. В его ушах застыл крик мальчика, который, стоя на лестнице, провожал брата в плаванье: «Я не хочу быть один!».

— Не надо… Ричард… Оставь. — он выбежал на палубу и, наскоро попрощавшись с Саймоном Райтом, исчез за бортом.

Ричард выглянул из оконца докторской каюты. Под ликом расколотой надвое луны он увидел, что шлюпка брата отчалила. А возгласы гребцов уже смешались с говором волн.

Он рванул завязки ворота и замер, взявшись за голову.

***

Элисия слышала всё сквозь переборку. Когда шаги и крики стихли, она не выдержала — выскользнула из каюты и осторожно двинулась к доктору.

В каюте доктора время видений еще не прошло. Потревожив головой сохнущие под потолком травы, вошла Элисия. Она ступала на цыпочках, неся ключ перед собой, будто показывая, что не по своей воле выбралась из убежища.

Он не обернулся. Казалось, не слышал ее. Сидел, оглушенный канонадой своих мыслей.

Вздрогнул и резко обернулся, когда ощутил на плече белую нежную руку. Она лишь вдавила подушечки пальцев в его кожу, не убрав руки.

Ричард сидел неподвижно, невидящим взглядом смотрел на заваленный склянками стол.

***

Элисия видела в каюте красивую статную француженку, которая, взяв Ричарда за руки, заглядывала ему в глаза с тем доверием и страхом, с каким недавно смотрела на него она сама.

Откинув капюшон, она расправила волосы. Они горели при свете маленькой свечи яркой медью.

Она быстро перешла с французского на английский. Ее речь прерывалась от волнения. Капитан отвечал ей спокойно, будто гостье.

Элисия уцепилась за тон его голоса, который служил теперь маяком для обеих женщин.

Мадлен, так он называл ее, ласково и тепло, трясла его за плечи. Словно искала утешения.

Когда незнакомка произнесла имя ее отца, глаза говорившей нашли лицо Элисии. Женщины будто поделились друг с другом своей тревогой.

Элисия слышала имя де Кироса. И видела, как напрягся подбородок капитана. Он усадил гостью почти насильно. Налил в свой бокал, заставил выпить. И взял за руку. Сеньора отвернулась и прикусила губу. Но не могла не смотреть на них. Ричард обернулся и нашел её глаза.

«Мне больно, но нет причин бояться», — говорил его взгляд.

«Пусть она уйдёт, пусть ночь закончится! Пусть он сейчас сбросит башмаки и упадет в гамак! А я посижу. Я буду тут. Пока его дыхание не станет ровным, пока рука его не разожмет кулак».

Наконец, француженка ушла.

А капитан сделал пару глотков из горлышка бутылки и отправился на палубу.

«С якоря сниматься!» — слышала она его крик. К ее ежедневным занятиям как-то прибилась и эта фраза, смешанная сейчас с пронзительной трелью боцманской дудки и топотом ног.

Корабль ожил. В вязкой предрассветной тьме выходил в море.

Она ненадолго уснула перед рассветом. И осторожно открывала глаза, чтобы дрожанием ресниц не прогнать его взгляд, скользящий по ее щеке.

Он по-другому закрепил гамак и забрался скоротать час-другой сна.

***

Взъерошенный юнга принес кофе. Горький запах зерен и корицы вернул капитану прежнюю собранность. Он налил обоим. Разрезал хлеб и поджаренные бататы.

Элисия ласточкой устремилась за стол. После нескольких глотков в голове прояснилось. Кок готовил в меди, но варил напиток по-английски. Отчего кофе был больше горек и черен.

Но Элисии не хотелось думать о сахаре.

Ричард растягивал свою порцию. Она смотрела, как он нашел возможность закрыть глаза, отдав душу напитку. Хоть на мгновение.

«Его губы сейчас, должно быть, пахнут кофейной горечью. Ох, о чем это я…»

Пояснения:

Ку́брик — жилое помещение для команды на нижней палубе. Матросы вылезали из кубрика, наскоро перепоясавшись оружием.

Креса́ло — приспособление для высекания огня (стальная пластина, по которой бьют огнивом).

Шевалье́ — французский дворянский титул (рыцарь).

Бататы — сладкий картофель, распространенная в тропиках овощная культура.

Глава 11. Путь

20 февраля 1664 года

— Принять можно сейчас, обильно запивая водой... — доктор встряхнул пузырек и отдал его сеньоре.

— Благодарю, — Элисия сделала короткий поклон и взмахнула ресницами. Доктор задумчиво потер мочку уха.

«Может быть, в эту ночь капитан выспится… Сутки на ногах, а до пролива еще пол пути…»

— Вас проводить?

— Нет-нет. Не стоит, — сеньора удалилась. Едва она закрыла дверь, как доктор приоткрыл ее. Осторожно глянул в щель.

У трапа белела рубашка капитана.

Доктор затворил дверь без привычного скрипа.

***

Ричард пропустил сеньору вперед. Элисия на мгновение остановилась, прислушиваясь к скрипу шпангоутов.

Судно качнуло, словно подчинялось прихотям капитана.

Элисия помедлила перед открытой дверью и отклонилась назад, задев Ричарда локтем, чтобы удержать равновесие. Он подхватил ее под руку. Ее губы чуть приоткрылись в удивленном вздохе, глаза благодарно обожгли.

От мелкой золотой пряди, заправленной за ухо, у него кружилась голова. Он судорожно сглотнул и направил сеньору в каюту.

Сам прислонился спиной к переборке и затылком нащупал теплое дерево.

Долгим выдохом заставил себя очнуться. И тоже вошел.

Жадно приложился к графину с водой, а потом забрал со стола карту, деревянный планшет, инструменты и молча побрел на палубу.

Элисия сделала капли. И выпила.

В море ей не спалось. Но на переходе до пролива при хорошем ветре жара умерилась. Веки ее тяжелели. Но сон приходил медленно.

***

Брат не выходил из головы. Попав в полосу туманов по дьявольской случайности, Ричард накануне потерял из виду огни его кормы.

«Он повернул в пролив, пользуясь ветром, как и мы. Где могут быть адмиральские рейдеры? Где угодно».

Он уселся на палубе, скрестив ноги, и вновь уставился на карту. Тяжелой рукой делал пометки грифелем на помятом листе, обозначая, где могли ждать суда де Кироса. Встреча назначена в лагуне Терминос.

«Пять часов разницы. Туман отобрал все шансы... Глупый, глупый мальчик. Идет в чертовы клещи. Они могут ждать с обоих концов острова Кармен. А я не успею...»

Капитан приказал добавить парусов, но махал рукой Саймону. Все без толку.

Еще два дня подчиняться ветру. А потом самим не угодить в пасть адмиралу.

— Подавится, — успокаивал капитана Райт.

***

В темноте он шагнул к себе. Бросил свернутую карту на стол. Прошагал вдоль палубной доски, затем обратно. Почти по-испански всплеснул руками. И удивленно заметил, что сеньора не спит.

— Принесли ужин.

— Если хотите, съешьте, сеньора.

Он рылся в сундуке, нашел свернутый плащ и забрал его.

— Уходите?

Капитан тряхнул головой, словно решаясь.

— Духота здесь. Пойдемте со мной, коли не спится. К чему истязать себя жарой?

На ее немой вопрос он выдавил улыбку.

— Они теперь вас не тронут. Ни взглядом, ни словом. Наденьте-ка, — Ричард бросил ей плащ.

— Покажу вам небо напоследок, — ухмыльнулся он. — Жду вас.

***

На юте был только рулевой и вахтенный.

На шкафуте доктор задумчиво уничтожал запас орехов. Люк, привалившись к теплому боку лекаря, точил оружие.

— Сейчас растравит девочке душу. И черта с два получит Беларес что-либо. Лишь бы сэр Питер не попался...

— Он ее страх заговаривает.

— Да, так и Мадлен, голубушка, попалась. Астрономия — хорошее средство успокоения. А? Не находите, доктор? Эх, я бы послушал, как он говорит. На песню похоже. Забирает женщину с потрохами. Да, ему не это нужно… Я его лицо помню. Когда приходила к нему леди в тюрьму. Ох, и наслушался я тогда. Как только у Ричарда хватило сил не разбить голову о стену потом. Видишь ли, меня из петли первым вынули. А его — погодя. Будто в издевку. Жирный клерк ордер читает, а мы хрипим. И вот поди ж ты... Теперь, не поминая петлю, говорит с ней.

— Этот больной жизнеспособен до безобразия.

— И то верно. А тут... Вот такая. Черт ее принес под мои очи, Бог ли? Уж и ругал себя, и хвалил...

— Не все есть расчет под звездами. Это я вам как костоправ говорю. Иногда уж не дышит, лежит куском мяса на столе у меня. А жена зайдет, начнет ругать... И сердце запустит. Чудная механика! Вы сами, мой друг, не туда ли часом? Могу и вам капли сделать.

— А что я, доктор? Даже если и туда. Посмотри на нее. Ей шелк, а не наша похлебка. Если только вон тот не будет на страже. Я просто пропадаю от ее глаз, а он при случае может пойти на рифы... Вот где страх.

***

— Вы молчите, капитан… — она смотрела вдоль борта, ловила волосы, которые ветер норовил нести в сторону его лица. Луна выросла и освещала его профиль мягким светом. Отчего глаза его казались совсем темными.

Он ответил не сразу, возвращался к ней, не торопясь оборвать молчание. Положив ладони на планширь, он повернулся.

— Задумался. Прошу прощения.

Она сделала маленький шаг вбок ближе к нему. Голос ветра усиливался. И Элисия опасалась, как бы отзвук их разговора не пошел на шканцы.

— Если слова кончились — говорить не стоит. Пожалуй, я слышала иные слишком много раз. С церемониями или без… — сеньора запахнула плащ. — Не столь важно. Я устала. Но вам слово позволено.

— Я здесь первый после Господа, сеньора.

— Не поэтому... Потому что ваше молчание — тот же разговор.

— Тогда смотрите на море. Видите, как огоньки играют в кильватере?

Он указал рукой на северо-восток, где в темноте терялась белая пена. Он отодвинулся чуть дальше, что-то сказал рулевому и снова умолк.

Ричард проводил ее еще до рассвета. У схода с трапа ее каблучок подвернулся, она испуганно ахнула и ухватилась за его предплечья. Он снова поймал ее взгляд, в котором узнал свое потерянное равновесие. В ее глазах не было страха.

«О, сеньора, это не случайность. Это игра…»

Он зажмурился и поймал ее, наощупь опустил на палубу рядом и разжал руки. Она промелькнула в каюту. А он остался и сел на пол перед дверями доктора, опершись спиной о переборку.

«Проклятая надежда. Умерла раньше, чем занялся день. Завтра или позже непременно увижу обгоревший хлам, разметанную плоть и полчища акул. А сегодня… Дай мне Бог уснуть».

***

Еще сутки он избегал приходить.

Приказал подавать сеньоре еду и отослал к ней доктора. Сам буравил глазами море в поисках знаков беды. Берег был близко. Над шхуной порою кружили птицы.

Где-то на дне сознания Ричарда еще оставался свет. Но слишком опытные у де Кироса капитаны.

Эти не упустят свое, чтобы пощипать маленькое судно, идущее на них.

Капитан забрался на грот. В нетерпении согнал вахтенного на фок смотреть тоже. И оба замерли, увидев то, что ждали. Испанцы не стали пускать на дно остов полностью, оставляя знак. Смотри, англичанин, это наши ядра. А остальное сделает море.

Возле тонущего корабля на поверхности воды порою вскипало пятно крови. Найти живых на «Ривендже» не надеялись.

— Этим повезло. Остальные — висельники, — опустил руки капитан.

Доктор выбрался на палубу, учуяв запах гари и затхлой воды.

— Ни слова там, Арман.

— Капитан, это голландцы! — Люк кричал, подзывая побледневшего Ричарда на нос.

Матросы подняли резное панно со шпигеля корабля, где значилось «Де Ягер».

— Они давят всех, кто вывозит кампеш. Вот и эти поплатились, — плевался Люк.

— Охотник попался сам, — вздохнул капитан, вытирая лоб. Матросы кивали, но, видя, что капитан хмурится, отдали морю бесполезные доски и отступили работать.

Пояснения:

Шпанго́уты — поперечные ребра корпуса судна, обеспечивающие его жесткость.

Лагу́на де Терми́нос — большая лагуна на западном побережье полуострова Юкатан, соединенная с заливом Кампе́че узким проливом. В XVII веке — убежище пиратов и место стычек с испанцами.

О́стров Ка́рмен — остров в Лагуне де Терминос, контролировавший вход в лагуну.

Ки́льватер — след за кормой идущего судна.

На шхуне грот-мачта — это самая высокая мачта, которая находится в кормовой (задней) части судна.

Фок-мачта на шхуне — это передняя (носовая) мачта. Она расположена ближе к носу судна, в отличие от грот-мачты, которая находится сзади (в кормовой части). Обычно ниже грот-мачты.

Шпи́гель — кормовая часть корабля.

«Де Я́гер» (De Jager) — «Охотник» (голл.)

Кампе́ш (кампешевое дерево) — ценный краситель, дающий красную и фиолетовую краску. Вывоз из испанских колоний был монополией испанской короны, контрабанда каралась.

Глава 12. Ночь

24 февраля 1664 года

Утром капитан молча сложил ширму, тем самым устраняя все недомолвки. Путь сеньоры домой подходил к концу.

Ричард подвинул стол на место, водрузил свои бумаги и капитанский скарб в прежнем порядке. И выложил на стол тонкий, но явно крепкий нож с костяной рукояткой.

— Это вам. Кость, но у рукояти удобный хват, — указал он на подарок.

Элис прошлась пальцами по гарде ровно в том месте, где он только что коснулся ее своими. Завтра она будет стоять на той же палубе, что и он.

Больше Ричард ничего не сказал, сухо откланялся, нацепил матросский колпак и ушел на палубу.

***

Качало сильнее. Ветер свежел, шхуна шла резво.

Элисия от скуки перебралась в гамак капитана, скинула обувь. Как обычно делала днем, достала очередного автора, включенного в Index Librorum Prohibitorum, и стала пролистывать страницы.

Мысли растекались, как солнечные пятна на полу. Еще почти двадцать часов или более. Она не стала учиться считать время по морскому укладу.

«Что такое подвешенное состояние? Очевидно, когда твое тело и мысли находятся между двумя устойчивыми точками. За две недели у него начинаешь понимать, каково быть узником с приличным содержанием. Но это лучше цепной собачки, сломанных ногтей и вывихнутых пальцев…»

Буквы бежали, слипаясь в череду лигатур. Она бросила попытку читать и прижала книгу к себе. Устроившись удобнее, так, чтобы видеть его стол, она скользила взглядом вдоль чернильницы, приборов, разложенных в боевой готовности… Нашла чернеющее пятно огрызка грифеля и маленькое жало ножа для перьев. Лезвия капитан от нее не прятал.

«С ним легко говорить. Он будто не видит различий в нашей природе, не делая мне в речах снисхождения. Он понимает, принимает, и в нем нет осуждения. Может, это лишь потому, что мы оба стали забывать, кто мы?»

Она оборвала мысль, отложила книгу и зябко обхватила руками предплечья. Склонила голову к коленям так, чтобы каюта исчезла из вида.

«Может, потому, что он так похож на отца: нравом, манерами? А может, из-за того, что он, чужой и нежданный, сделал то, что должен был совершить трусливый возлюбленный? Трактат прочитан. Крепость грубо захвачена. Кому следовало отбить? Захватчика выгнал Никто. Рикардо-и-Всё…»

Положив подбородок на колени, она смотрела в стену и пыталась убежать от подступающего страха.

С палубы прилетел его голос. Теперь она узнавала его в общем гуле без труда. Он ругался и кричал команды, прорезая вой ветра.

«Он другой, хоть человек того же рода, что и остальные его головорезы. У него словно два лица. Шрам на левой щеке и чистая правая – будто свидетели этой раздвоенности. И все же он – нечто целое. Как там отец говорил: „Всякое старинное оружие обладает завидной прочностью“. Эспада… Даже прозвище молвит о том, что его хозяин — клинок».

Элисия выбралась из гамака и подошла к столу. Хотелось пить. В кувшине оставалась вода, куда капитан щедро выжал лайм.

Тени ползли, шхуна ловила ветер. Элис добралась до окна и прижалась лбом к остекленной раме. Волны катились вдоль борта, подернутые пеной. Вдалеке солнце шло на запад быстрее, будто торопилось провалиться в море.

«Завтра будет завтра. Но ему легче сказать. Я только один раз видела бой…»

Она стала ходить от окна к двери, чтобы унять дрожь в коленях и сдавивший виски шум.

***

Ричард открыл дверь в каюту и тут же захлопнул, едва не получив удар собственным стилетом. И проворчал из-за двери, громыхая подносом:

— Сударыня! Осторожно. Так до греха недалеко!

Элисия оскалилась и убрала нож. Ретировалась за стол и голосом сирены ответила:

— Santa Maria, наконец-то кто-то решил посетить узника!

Капитан вошел, поставил поднос с лепешками и мясом, достал из кармана бутылку и открыл рундук, где хранил посуду.

— Прошу выйти из-за стола. Мне нужно место. – бесцветно проговорил он.

— Хорошо, сеньор.

Капитан устроился за столом и стал набрасывать что-то в толстой тетради с медной застежкой. Элисия уселась на кровать, но вскоре поднялась и отправилась совершать променад, который теперь был на два шага короче.

— Как вы?

— По-прежнему. Могло быть и лучше, — Элисия ответила тем же тоном, повернулась к нему лицом, сделала почти танцевальный поворот, от чего юбка последовала за ней с грацией русальего хвоста.

Каблуки стукнули по полу.

Ричард обернулся и сверкнул глазами:

— Прекрати капризничать. Я занят. Мне нужна тишина. Do you understand?

Он развернул еще одну карту и стал сверять расстояния с той, по которой проложил курс.

Элисия села, взяв в руки томик, который читала днем.

— Понимаю… Только разве на карте могло что-то измениться? — не сдержалась она. Взгляд его стал непривычно тяжелым. Но лицо ничего не выражало.

— Молчу… Прости…те за дерзость. Я не права, — примирительно всплеснула руками она.

— То-то же.

***

«Вот мое наказание… — он отложил бумаги, закрыл глаза ладонью, надев на зрение шоры. — На карте без перемен. На которой? На той, где сейчас поставлены две жизни, могло уже произойти непоправимое…»

Глаза сквозь пальцы выхватили золоченый край чернильницы и угол карты с розой ветров. Циркуль иглой уперся в локоть и царапал кожу. Но Ричард не двигался.

«Бумажное побережье молчит. Молчат приборы. Что они скажут? Что на Юго-Западе кто-то шел курсом на Кампече и уже был бой? Ничего не скажут. Слишком хорошо знаю, каков норов у Питера. Время почти упущено. Адмирал-Рваное-Ухо, как и остальные губернаторские клевреты, уже в Заливе. Верно, не упустил маленького птенца. Тот ведь не мог превратиться в тень, чтобы обойти рейдеры».

Он отнял ладонь от лба и опустил на стол, прикрыв острова и свои пометки на карте.

«А мне отчаянно нужно стать тенью. Тогда успею. И они запляшут по-моему».

Он осторожно оглянулся. Сеньора сидела, углубившись в чтение, пальцы ее в задумчивости перебирали волосы — наматывали и отпускали золотые пряди. На затылке выбился густой кудрявый локон.

Ричард выдохнул. Он сел удобнее, подперев подбородком кисти рук, и закрыл глаза.

«Капризный ребенок! Нашкодивший мальчишка. Принял бой с акулой и, конечно же, проиграл. Как же спасти тебя?! Хотя бы тебя. Черт с твоими людьми: пусть украшают адмиральские реи. Успею ли? Пока де Кирос латает пробоины, а губернатор идет навстречу. Почти ночь. Только бы Диего не пришел до утра. Элисия. Ей придется плохо».

Сколько длилась неподвижность, он не помнил. Дотянулся до бутылки, откупорил и отпил из горлышка глоток побольше.

«Как уговорить встать со мной под пули? Не смогу. Должен. Какие слова подобрать? Чтобы не надавить, но успокоить?»

Она смотрела ему в спину долго, призывая пошевелиться. Он пил вино, уйдя в свои расчеты. А она готова была уронить книгу. Лишь бы переплет упал на пол громче. Звук ее шагов его раздражал, и сеньора держала ноги вместе.

«Поговори со мной, коли пришел! Умоляю… Ты один знаешь все. Как должно и как недолжно».

Элисия закусила губу и смотрела на профиль капитана, который медленно жевал лепешку.

«Хмурый, будто апрельское ненастье».

***

Он поднялся медленно, будто перетекал телом в сторону принятого решения.

«Так. Играем на всё. Будь что будет». — он твердой рукой подхватил бокалы и ловко подвинул их на край стола. Бутылка легла в руку и отдала хрусталю половину рубиновой влаги.

Он не смотрел назад, развернувшись, почти не глядя взял бокал, чуть проведя ногтем по основанию. Хрусталь заговорил низко. И Элисия обернулась.

Ричард смотрел на нее неотрывно и сделал маленький шаг вперед.

«Совесть, заткнись! Господи, что я делаю…»

— Вина?

— Не откажусь.

«Заговорил!» — отозвалось у нее внутри радостным набатом.

А он сделал еще два шага и сел на край кровати так, чтобы его бедро отделяло от светлых юбок едва ли пара дюймов.

«Ну, Господь, подыграй!» — он протянул ей бокал и пригубил вина сам.

— Ты что же, совсем не ела?

— Немного. Я не хочу. Не могу.

— Это лишнее. Еда нужна.

— Я вообще ничего не хочу. Я не хочу быть здесь, не хочу плутать в неизвестности, не хочу туда… в завтрашний день, — голос ее звучал хрипло. И она сделала еще глоток.

Ричард закрепил позицию рядом, подвинувшись ближе. Он склонил голову так, чтобы убрать с ее взора левую щеку, и заговорил:

— Знаю, что у тебя темно на душе. Когда-то давно один очень юный солдат, стоящий на краю пропасти, куда ему следовало шагнуть, сказал мне так же: «Я не хочу». Милая, зачастую мы не выбираем, чего желать. Мы можем лишь поменять к этому отношение.

Элисия встрепенулась:

— Я не могу этого сделать. Перед глазами твой брат. А в ушах еще звуки вашей ссоры. Что будет, если они его уже повесили?

Она бесстрашно взглянула на него, выпрямила спину и ждала приговора. Он медлил. Осушил свой бокал. И опустил его на табурет, стоящий рядом.

— Mi corazón, его не могут вздернуть до тех пор, пока я не доставлю тебя к отцу. Это первое. Второе: сегодня уже другой день. К тому же опасности прямо сейчас нет совершенно. Давай еще бокал. Говори. Я все тебе объясню, что смогу.

Он поднялся за подносом, забрал бокал и зацепил табурет ногой, подвинув его ближе к Элисии.

Она, стараясь не упускать его из виду, нащупала косынку и накинула на плечи.

«Mi corazón? Бог мой! Что это? Я ли это слышу?»

Он обернулся. Подвинул подсвечник и подхватил поднос.

«Все верно. Смятение – это правильно. Думай лишь о моих словах, вплетенных невзначай».

Элис отстранилась, отодвинула снедь прочь.

— Не нужно. Не хочу вина. Скажи, ты будешь рядом? Понимаю, ты не обязан вообще меня защищать. А еще – я боюсь, Рикардо.

Между ними не осталось и дюйма. Его рукав задел ее предплечья. Руки полыхнули жаром, поправив ее юбки.

— Я буду рядом. Бояться будешь после. После, mi alma… my light… — его глаза уводили ее прочь от других мыслей. А в сгустившихся сумерках волосы его стали совсем черны.

— Помнишь миндальное дерево, которое хотело зацвести? Но птицы ему говорили, что с гор придет холод и погубит его розовые цветы. Миндаль страшился. Но срок пришел. Ни днем позже. Следовало раскрыть нежные бутоны. И он решился. В саду заколыхался ароматный туман, утренний ветерок разнес по дорожкам лепестки, будто странников. Холод пришел… Но весеннее тепло быстро прогнало его. Часть цветов замерзла и умерла, но миндаль цвел. Что нам до птиц? — Ричард мягко раскрыл ладони, будто ловил невидимые лепестки.

Но тут же опустил руки на колени.

— Помню, Рикардо. Ты прав, — она ловила косынку, которая предательски ползла вниз по плечу. — А еще… ты давно говоришь мне «tú», а не «usted». Не стоит.

— Почему? По-моему, так легче сказать то, что может помочь. Считал, ты простила мне эту фамильярность.

Он машинально поправил завязки воротника.

«Не смотри, не смотри на меня так…» — умоляла она.

Элисия отодвинулась на пядь и завязала косынку на груди узлом.

— Почему ты так заботлив? Верно, думаешь, если бы все произошло в других декорациях и мы оба имели другие роли…

— Т-с-с-с… — приложил он палец к губам и снова сел ближе. — Мало ли, что я думаю. Просто мне лучше, если ты будешь спокойна. И точка.

— Зачем это тебе? Ведь если…

— «Если» — прекрасное слово. Оно отбирает возможность отчитаться перед действительностью. Потому как все, что происходит при его употреблении, — мираж, замок из воздуха… — он смотрел сквозь нее, пальцами коснувшись кружева на ее рукаве.

В горле ее пересохло. А сердце подскочило, будто испуганный зверь.

«Боже, я ничего не понимаю… почему он перешел на английский? Я не пойму!»

— По-испански. Прошу! — взмолилась она. Но не могла прервать английскую речь. Ричард дышал ровно, голос звучал низким рокотом в ее ушах.

— Я никогда не строил замков и не знал, как придать форму облакам. Но сейчас вряд ли удержался бы от этого. Все это можно назвать странным. А странное не входило в мои расчеты. Однако я не в силах запретить себе… думать… о том, что если… Diablo…

Элисия замерла на месте. Тело не слушалось, будто ей не принадлежало.

«Не надо, не продолжай. Таким тоном. Не смотри на меня. Я сгорю… Варево огня. Не смотри, милый…»

Ричард вернул себе остатки сознания, но рука его задела ткань косынки. Он ощутил, как плечи ее дрожат: «Я знаю, что делаю… Слишком слабые аргументы в подобном случае, сэр, слишком слабые…»

Элис набрала в рот воздуха и задержала дыхание, чтобы унять дрожь.

«Господи, помоги понять язык! Какая нежность во взгляде…»

Ричард был беспощаден:

— Если бы ты была моей… Я не пожалел бы ничего из того, что имею…

Он отстранился немного, чтобы перевести дух. Элис вздохнула легче после этой атаки. И уже спокойнее попросила снова:

— Рикардо… скажи по-испански.

Он взял ее за руку, свез беззащитное кружево и коснулся губами ее запястья. Ее ладонь вместо борьбы обмякла и раскрылась.

Элисия зажмурилась, но не отвела руку.

Его пальцы обжигали сильнее губ, когда он добрался до основания ее пальцев и на мгновение замер.

Элисия открыла глаза, но каюта плыла, где-то досадливо мелькало пламя свечи.

«Что со мной? Боже, какая наглость. Надо ударить. Надо… Но почему так… восхитительно хорошо?»

Для капитана Эспады аргументы кончились. Он прервал поцелуй и отстранился.

— Вам так плохо? — прошептала она, словно еще искала название этому приступу сумасшествия.

Он ответил почти беззвучно:

— Нет, мне хорошо…

«Да, все верно. Пусть думает лишь о том, что происходит сейчас. Пусть! Пусть…»

Он не отпускал ее руки, а она уже стремилась освободиться. Но захват был слишком силен.

— Что с тобой? Не надо… Это неправильно.

— Кто сказал, что это неправильно? Где написано, что это так? Ужели неправильно то, что приходит лишь один раз? Господь посылает это не для того, чтобы были сомнения.

— Ты… мы не можем… Очнись. Ты и я. Между нами кровь!

Он хмуро отвел глаза. А когда поднял взгляд, ответил на выпад:

— Ты его шанс. Искупить кровь. Просто подумай над этим. И не говори, что это неправильно.

— Отец не отдаст. Но я помогу тебе вернуть брата. Я все сделаю. Только скажи, что. — она вложила в слова всю оставшуюся твердость, но он пресек ее порыв.

— Позже. На месте.

Ричард налил обоим еще и предложил лепешку. Элисия опасливо взяла хлеб из его ладони, но он отошел к окну и смотрел на темное небо.

Элисия ела, торопливо прожевывая. Аппетит возвращался, но после бешеной сердечной скачки хотелось пить. Ричард будто услышал ее, принес кувшин с водой и плеснул в ее бокал, залив остатки вина.

Сам же допивал через край.

— Видишь ли, mi sol, — он говорил без прежнего жара. Привычный тон возвращал обоих назад. — Самое верное всегда – середина. Это белая клетка между двумя черными. Ежели лавочка скособочилась, то ее можно поправить, только вбив хотя бы один кол.

— Ты говоришь, как отец.

— Видимо, мы схожи в чем-то.

Они сидели и следили, как догорает свеча. А когда пламя дохнуло в последний раз и потухло, Ричард поправил подушку на кровати и устроился рядом. Элис, не сговариваясь, положила голову к нему на плечо.

Нос и губы ее касались его шеи и были прохладными. Ричард сдернул смятый плед и накрыл обоих.

— Почему ты рядом? Почему не оставишь нас?

Он мягко обнял ее и спросил:

— А кто должен быть? Завтра ты будешь далеко. Увидишь своих. Завтра все встанет в привычное русло. И все твои мытарства будут позади. Про меня и Диего лучше не думать: это наше дело.