Читать книгу: «Когда господствует серость», страница 9
А Имвик продолжил:
– Надежду на Ваших товарищей тоже оставьте, они разгромлены нашими силами. Никто не вышел из окружения. Они больше не существуют как организованная сила.
– А как люди?
Имвик оставил без ответа вопрос и продолжил:
– Гëлле, а звать я буду Вас так, хоть Вам это и не нравится. Вы, наверное, заметили, что мы пустили слух, что Вы мертвы. Но мы можем его опровергнуть и передать Вас роялистам. Так как не вышло с альтернативым парламентом, то Вы предстанете перед судом.
– И что? Если меня приговорят к смерти враги революции, то это прекрасно. Гораздо обиднее, когда казнят люди, зовущие себя революционерами.
– Цель суда – показать максимальную отвратительность революции. Поэтому, например, Вы будете осуждены за организацию так называемых судов над жителями Дакре.
– А где здесь отвратительность? Народ судил своих угнетателей, я дала осуществиться воле народа. Иногда справедливость выше всяких судебных правил. Кстати, а мне интересно, что случилось с жителями Дакре?
Вопрос остался без ответа.
– Ещё Вы будете осуждены за расстрел пленных и отказ брать в плен. Также за убийство мирной жительницы Барет Кугнер. Короче, военные преступления.
– Второй раз? Надеюсь, мне эти рот завязывать не будут, и я объясню, что к чему. Военных преступлений не существует. Есть заданные богатыми правила, чтобы угнетённым было труднее сопротивляться. При этом, можно подумать, роялисты свою иерархическую гуманность проявляют чаще, чем один раз из ста. Почему нужно сохранять жизнь человеку, который ещё недавно мешал тебе освободиться? А что до Барет Кугнер, то Вы хотя бы знаете, кто она? И да, она хотела девочек убить, отравить и сама отравиться?
– Я знаю, кто такая Барет Кугнер. Мне ещё известно, кое-что далеко не героическое. Вы мало того, что должница, так ещё и грабительница. За это Вас ещё до революции разыскивали, но не судили.
– Это что-то плохое? Деньги, украденные у народа, пошли в основном на его освобождение. В чем проблема? А с долгом… Преступление было меня заставлять его отдавать.
– Если они посчитают доказательную базу недостаточно компрометирующей Вас и революцию, то Вам помогут признаться ещё в чём-то. Но сам факт того, что Вы наша соотечественница, может Вам помочь. Конечно, если мы сообщим о том, что Вы на самом деле живы, то нам придётся Вас передавать или судить самостоятельно за участие в боевых действиях против Гë. Вам может грозить виселица в случае нашего суда, но за счёт смягчающих Вас, скорее всего, не казнят. Но Вам не понравится на каторге, Вы там умрёте. Хотя мы же в Гë. Мы можем подтвердить слухи о том, что Вы мертвы. Вы будете жить в комфортных условиях, если согласитесь сотрудничать с нами, помогать нам пресекать заразу революционную. Вы же знаете внутреннюю кухню.
– Я уже сказала, что не боюсь быть убитой врагами революции. Так что нет.
– А ещё мы можем поменять Вас на наших, захваченных республиканцами. Подданную Гë на подданных Гë. Тогда Вас убьют пеммеристы именем революции.
– Я всё равно не хочу сама становиться контрреволюционеркой.
Но глядя на Гле, Имвик резко поменял тон:
– Гле, Бродяга, как Вас звать?
Бродяга теперь ассоциировалась у Гле с Зомре Векхе, который предал её и тотальную демократию. Он должен был выполнить приказ, а он… Гле не хотела об этом думать.
– Никак. Отстаньте.
– Вы знаете, я слышал о Барет Кугнер. Я жену там нашёл.
– Купил.
– Да, купил. Я попросил соотечественницу. Я думал, там девушки все грезят новыми знаниями, у меня был выбор из двух: Вы и ещё одна. Та мне показалась покрасивее, и я выбрал её. Я женился на ней, а она оказалась дурой, а любить дур я не могу. Вот я предлагал ей поехать в Лочан учиться, а ей это не надо было. Какое счастье, она заболела и умерла. А ещё могу Вам помочь с фальшивыми документами, любыми. Поедете в Лочан, исполните детскую мечту, если будете со мной.
– То есть Вы меня отпустите в Лочан, так?
– Ну не совсем. Понимаете, революцию я Вам делать не дам, за Вами будет некоторый контроль. Но образование – да. Самообразование – да. Но под чужим именем. Пожалуйста, будьте со мной, я хочу этого. Я не думал, что Вы настолько красивая, даже в таком состоянии.
На фоне общего разочарования, Гле, может, и согласилась бы на это предложение, но отдаваться этому омерзительному существу ради исполнения детской мечты Гле не желала. Она могла бы формально стать его женщиной лишь за возможность победы революции, но после того факта, что в её идеи не верил человек, которому она доверяла больше всего, вера пошатнулась. Да и тем более контроль от агентов Донганого не способствовал революционной деятельности. Да и усиливало страх то, что возможность поездки в Лочан появилась у Гле чисто из-за её внешности. То есть исполнение мечты требовало от Гле стать товаром. Это было для неё неприемлемо. Так что Гле ответила:
– Нет, я не пойду с Вами.
Но Имвик усмехнулся и, силой взяв Гле на руки, потащил её к выходу из госпиталя. Когда врач пытался возмущаться, говоря, что пациентку лучше никуда не транспортировать, Имвик пригрозил ему оружием.
Дальше Донганый приказал своим телохранителям тащить Гле до кареты. На что ему ответили:
– Мы не будем трогать шлюху. Все с детства знают, что потрогаешь любовницу у уважаемого командира, а потом без головы, а я поесть люб…
– Шлюха – это твоя мать. Спали с ней только уважаемые командиры помойки. Ты её изнутри потрогал, теперь без головы. Если не будете нести, ваши части тела в канализации ближайшей будут, у меня в родном городе все с детства знают это.
Телохранители подчинились.
Всю дорогу Имвик целовал Гле.
Затем они вышли около какого-то большого дома.
С презрением внесли телохранители Гле в дом. Дальше Имвик потащил её в комнату, там он связал руки Гле и сдернул её одежду. Она зло посмотрела на него.
– А что не рада? Ты, по моим сведениям, зарабатывала подобным.
– Во-первых, я тогда в основном работала учительницей. А, во-вторых, тот ублюдок потерял в итоге сына.
– Ой, какая красивая и злая. Тебе эти раны даже идут.
Для удовольствия своего Имвик начал избивать обессиленную Гле. Он её хотел больше, чем кого-либо.
Гле осознавала свою беспомощность. Руки её были связаны, тело болело. Больше всего она боялась быть слабой. Непроизвольно у неё вырвалось на гë:
– Не бей меня, убери руки!
Она не думала, что умеет так громко кричать.
Имвик засмеялся и облизал Гле, а потом начал раздеваться. Но тут дверь в комнату была открыта. На пороге стояли разъяренные телохранители Имвика. Один из них возмущённо крикнул:
– Нас бить мало Вам, Ваше высокоблагородие, за женщин принялись.
Имвик даже не успел среагировать, как его застрелили. Первым делом Имвика сбросили на пол и каждый из телохранителей оттоптался по телу своего начальника. Никто из них не ожидал, что могут с такой злобной радостью глумиться над телом того, без чьего разрешения даже подышать боялись.
Гле развязали руки. Один из её спасителей сказал:
– Извините, что мы раньше Вам не помогли, думали, что Вы добровольно с ним спите, как шлюха какая-то, а Вас силой он.
– Знали бы Вы, что те, кто вроде бы добровольно, на самом деле не сильно рады.
– Знали бы Вы, как он нас мучил. Сколько мы пытались жаловаться – не выходило. Жаль, король не знает. Он бы такого жару дал этому гаду, так вставил бы ему. Но не сообщали ему. Пришлось самим порешить. Сейчас Камч поищет для Вас костыли. Мы поможем Вам уйти. Просьба небольшая. Хозяина этого дома арестовали и казнили. Говорят, за газету. Вы здесь живете, может, переведете нам, что там написано.
Гле согласилась.
Это был один из ранних номеров "Тотальной демократии". Гле начала переводить:
– Произошла революция. То, что называют массой, наконец стало народом, союзом личностей. Слезы по её жертвам лицемерны, мы недавно видели кровавую войну, которую развязал король. Но что мы должны сделать потом? У меня есть свои предложения: освобождение женщин, ассоциации трудовых коллективов, федерализм, у кого-то могут быть свои, навязывать что-то неправильно, да и не всё мы реализуем: всякая революция побеждает не полностью, но чего не должно быть, мы должны обусловить. Собственность – это воровство, она породила дворцы для одних и страдания для других. Собственность породила государство, которое в свою очередь породило невероятные по своему уровню случаи насилия…
Гле читала это и осознавала, насколько она изменилась, как будто бы этот текст писала какая-то другая женщина.
Гле прервали вопросом:
– А правда, что эта Кантроне – гë?
– Да, а что? – Гле стало весьма интересно.
– В каждом народе не без урода. Хорошо, что большинство у нас не такие. Ну бунтуют, бывает, крестьяне, но армия их наказывает. Камч принёс Вам костыли.
Гле спросила, где она находится, и, узнав, поковыляла к выезду из города. Она прежде всего хотела покинуть территорию, контролируемую противниками республиканцев. Всё её тело болело. Как ей тяжело было передвигаться.
Но в том, что в армии Гë бардак, Гле обнаружила. Когда она увидела офицера армии Гë, то мягким голосом она обратилась к нему на гë:
– Не поможете соотечественнице? Я ужас как пострадала от этого кошмара, я потеряла жильё, но у меня есть родительский дом по ту сторону от линии фронта. Если надо, я Вам переведу деньги каким-нибудь обходным путём.
Это выглядело очень глупо, с квенским роялистским офицером она бы не пыталась фокус такой проводить. А этот – дурачок – растаял в улыбке:
– Как же не помочь Вам! Как же не помочь девушке-соотечественнице. Деньги не надо, только улыбку. Видно, что Вы аристократка. Понимаю, такое дело. Если мятежников не боитесь, то поможем.
И Гле довезли до линии фронта. В этот момент нашли тело Имвика Донганого и арестовали его телохранителей. На допросе они независимо друг о друга рассказали, что спасли какую-то искалеченную девушку, которую Имвик пытался изнасиловать. Каждый задержанный телохранитель грозился написать жалобу на имя короля, чтобы найти справедливость. По поводу этой дамы пошло дополнительное расследование. Опросили врача, который подтвердил, что Донганый вынес на руках какую-то потерявшую ногу и всю искалеченную светловолосую женщину по имени Гëлле, Имвик говорил, дочь аристократов – выходцев из Гë. Также врач добавил, что пытался помешать вынести эту женщину, так как всё равно она была в тяжёлом состоянии, если ей потом не оказали помощь, сложно надеяться на благополучный исход.
Гле ковыляла по дороге через поле, чувствовала себя она паршиво, всё тело болело, она была опять близка к потере сознания. "Не засыпай, не засыпай" – постоянно говорила она себе, – ведь, если она потеряет сознание в поле, её никто не спасёт, и она умрёт, причём такая смерть не поможет её борьбе. Так она и шла на костылях, пока не наткнулась на республиканцев с пеммеристскими нашивками (она думала, что они идейные сторонники порядка, хотя просто заставили всех носить такие нашивки). Но делать было нечего, и она решила попробовать ещё раз выдать себя за мирную жительницу и попросить помощи. После этого она не выдержала и потеряла сознание.
Её привезли в расположение, командир приказал оказать помощь страждущей, но как только придёт в себя, надо по идее проверить, не шпионка ли она роялистов. Потому что пришла она явно с той стороны. Почему?
Когда она очнулась, то её повели к командиру подразделения. Она задумалась, что сказать: “Должны обязательно быть элементы правды, на чистой лжи не проехать. Хорошо, мой дом разнесли, меня без сознания арестовали и попытались изнасиловать. В Гё такой бардак, что получилось бежать. В принципе, неплохо, почти правда. Но вопрос может возникнуть, почему мне оказали помощь, если я мирная жительница, которая особо не нужна. Могут возникнуть подозрения, что я шпионка. Хорошо, надо говорить другую часть правды. Значит, я сражалась за республику, попала в плен, бежала, но, допустим, меня зовут Свяка Выклич или вообще Герва Этч. Но тут возникает проблема: женщины из республиканской армии только в отряде тотальной демократии. Так что мою личность без проблем установят. Может, не скрываться, сказать правду? Тогда меня казнят предатели революции. Только именем революции. А если человека именем революции убивают, то кто он? Правильно, реакционер-контрреволюционер, дело окончательно оскорбят, испачкают. Если и надо рано умереть, то так, чтобы смерть усилила идеи тотальной демократии”.
Когда её практически принесли к командиру, то Гле увидела знакомое лицо. Этот человек помешал ей добить Эвера Кюнна и убить Круна Датту (как же много людей, наверное, она бы спасла, если бы не этот дурачок и его люди). Усни Лекмер, кажется, его звали. Рядом с ним стоял Рудкен Фрим. Эту рожу ни с чем не перепутать. Как бы не узнали?
Гле переживала, но не подавала вида. Она с порога спросила:
– Меня Вы вызывали.
Усни ответил:
– Подождите, – а потом обратился к Рукдену. – Что это за бумага? "Если сильно хотите – девочки ваши, но никого не оставлять в живых. Если вскроется до выборов, то лично расстреляю каждого из вас. Хермер Пеммер". Что это?
– А че за выпендрёж ну бумага на и что? Нет ну сказать конечно че бы нет. Разговариваю я с Векхе в Красте мы тип оба оттуда родом. Спрашиваю так что там типо с бабами? А он девственник. И член у него был бы маленьким нет не маленький. Просто любит он эту долбанашку Кантроне а она ему не даёт. А потом он заявляет поговорил с персоналом приюта.
– Какого приюта?
– Да подстилки, где для всех этих королевских подонков растили. Как там зовут эту? А, Барет Кугнер. Поговорил он с персоналом че да как было до. А там горничная одна таким тоном проникновенным ему сказала значит, что не надо этих девочек мучить, им и так голову промывала Кугнер. А потом она рассказала, к чему привело это. К ним вломились королевские войска. А Кугнер пускать их не желала. Командир этих роялистов ноет: "Вы же родственница моя, имейте совесть, стены у вас толще, чем у бастионов". С таким несильным акцентом гë ноет. А она ему: "Лично Дире Йорхем просил меня – я его послала. И тебя пошлю, родственничек. Всё равно город падёт, а мне проблемы лишние не нужны. Вали отсюда со своими идиотами! У меня бумажка о неприкосновенности".
– Что за бумажка?
– Да без понятия. Тот ей ответил тип а у нас оружие. Тогда она решила детьми прикрыться и сказала: "Я сейчас своих девочек сюда позову, они встанут в проходе, войдете сюда только через их трупы. Девочки, давайте сюда". Вот только вышли они и заявили тип роялисты герои защищают от клятых мятежников, одна вышла и встала в проходе только. Ну а что, долго их учили, что кто против власти, тот чудовище, практически все и росли идейными. Вот и заняли роялисты позиции, а девочки их всячески морально поддерживали. И у меня мысль появилась. Я говорю Зомре: бабам нужно бабло и подарки, тогда дают, все дают. Кому-то цветочки, этой снаряжение, но в целом разницы примерно ноль. Я обещал ему заплатить, если он не будет сопротивляться смене охраны приюта. Я обещал, что Кантроне не узнает. Нашим говорю, что вон девочки поголовно за короля топили. Наши, понятно, фу, зажрались, пока наши сестры и дочери страдают. Пошли мы вместе к Пеммеру злые, а ещё узнали, что королевские войска всё, решили сдаться. Мы ещё больше взбодрились, начали у Пеммера требовать, чтобы нам дали потрахаться с девочками из приюта. Я пошёл со значительной частью наших к Пеммеру, пока остальные кричали на улице. Нас было много, так что мы просто вломились. Он хоть и бухой был: отмечал, но всё равно очень о… возмутился, когда я сказал, что мы хотим девочек из приюта. Тип выборы, он их проиграет, если узнают про такое. Я сказал, что мы стольких потеряли, что это бесчеловечно не давать нам, да и такое количество людей с роялистскими взглядами не встретишь даже в королевской армии. Тогда он сказал, что мы можем, пусть, но тогда не должно остаться свидетелей. Я попросил его написать это на листочке. Он бухой был, не подумал и написал вот это. А это часть моего плана. Я дал ему бумажку, под которой копировальная бумага и ещё листочек. Хотел помочь Детле, когда ещё его поддерживал, компромат на Пеммера – это круто. Я тогда думал тип против тирана нет плохих путей.
– Если не обсуждать мораль, то вот даже как бы ты текст обнародовал? Следующий вопрос у людей был бы, откуда листок, как ты раздобыл его?
– Я думал, что изображу тип нашёл, ну там решил бы как-нить. Потом мы, частью уже бухие, загнали девочек в повозку и поехали. Зомре с нами тоже поехал, даже рассказал про ядовитые булочки, мы их с собой взяли, чтобы не тратить патроны, но когда мы вывезли за город их, он сказал, что не может изменять Кантроне. Я говорю, к чему она, она ж не целка, а они целки пока ещё, можем ему первому дать с девочкой какой-нибудь, да и, может, не даст Кантроне никогда ему, её ж вроде секс бесит. Он сразу обиделся, возмутился, что говорил я, что даст, если заплатить, а сейчас отказываюсь. Но он в любом случае хотел что-то подарить Кантроне. Мы вначале перебили некрасивую прислугу, кроме одной, кого не смогли найти: спряталась. Потом девочек по кругу пустили, понравилось. Я ещё всем нашим передавал оригинальную бумажку, чтобы не боялись. А Зомре стоял и пялился на нас: не хотел своей шлюхе, которая его всё равно не любит и не хочет давать, изменять. Последней бумажка и ушла Зомре. Но девочек кончать он нам помогал. А одну из прислуги мы так и не нашли, но она и не маячила. Наутро случилась вот та история, как Кантроне совсем поехала головушкой и непонятно зачем убила сдавшихся роялистов. Я, кстати, уверен, что та бумажка, которую уничтожил на глазах Пеммера Зомре, это и есть компромат на Пеммера, поэтому и отпустили Кантроне. Понятное дело, деньги я ему не передал, им валить пришлось в срочном порядке. А свой экземпляр я решил не показывать, потому что понял, что у Детлы шансов нет, а обнародование компромата поможет Земму, который хуже Пеммера, вся это швабода и прочая дурь. А потом и Детла скатился, стал копротивляться против Пеммера постоянно, дружить с дочкой Земма и Кантроне. Швабода димакротия татольноя и прочая педерастия. Я и забыл об этой бумажке. Что-то ещё? Что-то желаете?
Гле вдруг резко вставила:
– Да желаю.
Она дала пощёчину Рудкену Фриму, а потом с грохотом упала на пол.
Усни помог ей встать и дал костыли, а Рудкен сказал:
– А Вы знаете, кто она? Кантроне. Я её знаю ещё с профсоюзов, она копротивлялась за баб.
– А, может, я тоже понял, что это она и есть. И что?
– Мы обязаны её передать республиканским властям, чтобы приговор был приведён в исполнение. Кстати, дорогуша, а чем тебе не нравится наше поведение? Девочки малоприятные. Мы демократично приняли решение, что хотим переспать с девочками, а потом их убить, чтобы не осталось свидетелей. Единогласно приняли решение. А я вообще боролся таким образом с режимом. В чем проблема? Как ты нас можешь осуждать?
– Они не по своей вине такие, я знаю, знаю…
Усни перебил:
– Фрим, я осуждаю её, она ужасный человек, но не им её убивать. Они убийцы такие же, если не большие. Расстрелянная демонстрация – это разве не большее убийство? Или вот эта история с девочками, это же кошмар, разве ты не понимаешь? И вообще, у меня есть принцип: нельзя убивать безоружных. Я сейчас понял, насколько я непоследователен. Преступник, приговорённый к казни, является безоружным. Но его убивают. А какой смысл в этой смерти? Насколько аморально убивать того, кто уже не сможет ответить тебе!
– Не отдадите бумажку – напишу донос по поводу сокрытия преступницы. Ну или казните меня, незаконно убейте, испытание Вашим взглядам, так сказать. Покажите, что слова ничего не стоят.
– Не отдам! Гле, даём Вам пару дней, потом мы отвозим раненых в тыл, Вы едете с ними, дальше уезжаете куда-нибудь на поезде, там станция будет. И живёте, не маяча. По официальным данным, Вы мертвы. И доносы, Фрим, пиши хоть тоннами.
Гле кивнула.
Через несколько дней она была в своём родном городе Квекене. Наверное, первым делом надо было найти жильё, но она решила, что жить обычной жизнью – это прежде всего уважать традиции. И на костылях она заковыляла к кладбищу, переступая через себя. Чтобы жить обычной жизнью надо предать свою идею, что нельзя почитать память предков.
Еле нашла она могилу Мадера Кантроновича и Наклины Прицидовской-Кантронович. Она попыталась вызвать у себя какие-то тёплые чувства к родителям, но не смогла. Все её мысли были только о том, что, возможно, шансов у неё нет и быть не может. Она впервые задумалась о перспективах, так как не было времени и сил задумываться ранее. Она ощущала себя одинокой, ведь больше нет какой-то организованной оппозиции. А потом она задумалась, что любой человек одинок. Мы все уникальны и обречены на свою смерть, мы все имеем шансы освободиться, но не можем это сделать в полной мере. Вообще не можем освободиться. Каждый из нас одинок в борьбе. И обречён. Если пойти на сотрудничество с врагами революции Гле не могла по идейным соображениям, то просто перейти к обычной жизни…
Гле вышла с кладбища и побрела по дороге, ведущей к собственно городу от его пригородов. И она услышала, как один из прохожих говорит другому:
– Пригороды Зинри Венсер и кини штурмуют. Пеммер демонстративно остался в городе. А на него ещё бочку катят. Теблен осадили полностью, они знамёна подняли какие только, но не Пеммера. И не королевские. Всех сил, кто на подсосе Венсера. Видимо, ненавидят, но сражаются за революцию. Так Пеммер и есть революция, дураки.
Гле не ослышалась. В Теблене ещё остались недовольные. Если отбить осаду, а потом пойти на Зинри…
А потом Гле увидела, как в размытом дождём поле что-то блестит. Те самые очки с простыми стёклами. Их никто не взял. Или взял, но тоже потерял. Те самые. Гле надела их и подумала: даже если тотальная демократия и невозможна, борьбой она строит тотальную демократию хотя бы для себя. И да, любая революция в чём-то успешная. Революция – это знак того, что не всё ещё потеряно, что ужасная несвобода пошатнется, хоть немного.
Она решила, что попытается попасть в Теблен и организовать там людей. Точнее, помочь им организоваться.
А перед этим она, приложив огромные усилия, вернулась на кладбище, чтобы помочиться на могилу родителей.
Глава 14
В центре Мевемоке, в здании, объявленном резиденцией де-факто главы королевства Асмира Венсера, проходило заседание. На нём не присутствовал король, который в последнее время начал увлекаться нырянием в глубоководные ванны, и это ему стало интереснее, чем скучные собрания и заседания.
Венсеру принесли ворох карикатур, где прекрасная девушка в зелёной шляпе и белом платье сексуально обслуживает двух мужчин: один в форме армии Гë, другой – в форме армии Кини. Карикатуры создавались республиканцами, но были крайне популярны и у недовольной внешней политики Венсера роялистов. Дело дошло до демонстрации. Причём, в основном женской – выходили жены тех, кто сражался под королевским флагом, под лозунгом "Торговца Родиной Венсера – в отставку. Кабальный договор – расторгнуть. Сами платите свои репарации". И Венсер, ещё недавно в красках публично описывавший расстрел демонстрации против Пеммера, объясняя, что без договора с Кини и Гë, их ждёт бесконечное повторение убийств несогласных, приказал максимально жёстко подавить протест. Несколько десятков человек были убиты в ходе подавления. Ещё несколько были арестованы и публично казнены.
Венсеру делали доклад. Нет, интервенция Гë и Кини дала своё: полностью окружена первая столица мятежников Теблен, идут бои вообще за действующую столицу Зинри, но штурмующие Зинри роялисты и кини периодически устраивают потасовки между собой, моральная составляющая собственно роялистов не очень. Более того, человек, делавший доклад тоже не очень понимал, необходим ли договор:
– Почему мы должны платить им за то, что они Чиблу аннексировали у нас? Почему мы должны им платить за то, что они забирают себе города у мятежников? Вот как мы должны относиться, если Теблен Гë захватит и аннексирует? Какое нам дело, там мятежники или Гë? Даже так, лучше пусть там висит какой-то бело-зеленый флаг, да даже красно-зеленый, да даже черно-зеленый, мать его, чем флаг иностранного государства. Да и как мы можем гарантировать, что остальные крупные города они будут нам передавать? Если договор расторгнуть, то моральная составляющая вырастет точно. И да, кажется, Вы хотели, чтобы его величество созвал парламент. И, думаю, были бы не против альтернативной республики. Так вот, на первых же свободных выборах победит Пеммер. Знаете почему? Люди ненавидят Вас из-за репараций, они даже его готовы поддержать. А уж вариант казни Вас поддержат девять из десяти. Сами платите свои репарации, как говорится.
Венсер тоном "для дураков – в последний раз" сказал:
– Если мы расторгнем этот договор, то Кини и Гë начнут переговоры с Пеммером. Представляете, если они его признают? Договор – наше спасение. И да, чем больше территории мы контролируем, тем меньше репараций платит каждый отдельно взятый житель королевства.
– Венсер, хватит вести себя как коллаборационист! И да, а если мы захватим часть территории Гë и Кини, то можно будет и на них репарации скинуть, если уж такая логика.
– Не смешно.
– Говорят жители королевства, видя, сколько им надо заплатить налогов, чтобы выплатить репарации. А потом передают агентам Пеммера информацию о расположении наших военных объектов.
– Вспомните тот кошмар, который был, когда казалось, что мы всё, проиграли…
– И лучше бы нахрен проиграли, лучше бы они тогда дошли до Чиблы и повесили бы там бело-зелëный флаг. Не было бы там паршивых кини. И репараций тоже. И мы бы знали, что парящая курица с флага Гë никогда не будет висеть над Тебленом.
– А что бы сделали с лояльными нам людьми? Мы бы не успели их всех в Кини вывезти, да и не факт, что пустили бы. Потому что в Кини помнили и помнят развязанную нами, точнее такими, как Вы, я-то против был, войну.
– Вам жалко было горстку лояльных, поэтому Вы обрекли безразличных, которых, Вы сами говорили, большинство, на репарации и сделали их нелояльными. А на тему активных сторонников, Вы их так жалели, что их жён на митинге поубивали, когда они против Вас вышли.
Также появилась информация, что Имвика Донганого убили его же собственные телохранители. Публично Венсер произнёс пару грустных слов, а про себя подумал: "Закономерно".
В конце заседания Венсер проронил случайно фразу:
– Граждане…
У сидящей в углу королевы Ктары возмущённо вырвалось:
– Вообще-то, страной правит мой супруг, никаких граждан у нас нет. Вы выскочка. И я позову на заседания Хевица, чтобы он всё увидел и Вы были наказаны.
– Если отвлечете его от глубоководных ванн, то пусть приходит. Пусть посмотрит на заседание без балерин. К тому же, злые языки утверждают, что его величество мёртв, пусть опровергнет эти слухи перед уважаемым правительством. А у мятежников, будьте уверены, ещё больше бед пойдёт, например, есть информация о неплохой почве для межнациональных конфликтов.
В это время знающая про почву, но не ожидающая от неё какой-то особенной плодородности Ведле Кифде шла к вокзалу. Она приехала в Зинри на протест, осталась, чтобы поддержать Ленджа Детлу. После этого у неё украли последние сбережения, хотя она немного поработала официанткой, чтобы заработать на билет из города. А потом начались обстрелы. Она начала ловить флэшбеки с Красты. Так что, как только появились деньги, она решила бежать. Хоть ей особо и некуда бежать было.
Конечно, её мечтой было бежать за границу, в Лочан. Нет, она не хотела наслаждаться жизнью. Она хотела вывезти в Лочан изъятые у Детлы черновики, а также бороться за творчество социума.
Устроиться в тюрьму уборщицей – у неё была такая мысль, но она её отвергала за безумие: проверялась биография даже самых малозначимых сотрудников, а она участвовала в двух митингах, связанных с Детлой, и приходила поддерживать его на суде.
Так что она шла на вокзал, чтобы уехать из города. Она знала, что в Зинри уже перебои с едой, что ещё больше мотивировало её бежать из города.
Она сидела в зале ожидания, когда -услышала крики: "Там толпы".
К вокзалу бежали люди с голодными-преголодными глазами. У некоторых штаны держались на верёвочках, потому что ремни пришлось съесть. Несколько человек попробовали варёное мясо себе подобных. Из толпы кричали, что ены отобрали всю еду, из-за чего народ голодает, а сейчас валят. Даже утверждали, что даже Пеммер – ен.
Когда Пеммеру доложили о данном тезисе, он просто заржал: вот кого-кого, а енов в его роду не было.
Толпа ворвалась на территорию вокзала и станции.
Составы с военным грузом разгружались под охраной. Так что у погромщиков появилось оружие. Тем, кому не хватило огнестрела, пришлось остаться только с камнями.
Толпа громила всё на пути. Они кричали лозунги, противоречащие друг другу. “Верните короля, при нём была еда”, “За квенский порядок”, “Ены – агенты Венсера” и даже “Даёшь квенскую национальную тотальную демократию”.
Ведле начала паниковать и лихорадочно искать укрытие. Она стала себя ощущать примерно, как после появления новостей, что всех идейных республиканцев в Красте арестовывают, как когда безумные пеммеристы насиловали девочек, как когда расстреливали демонстрацию.
Она заперлась в помещении небольшого холодного склада привокзального кафе. На фоне перебоев с едой там уже мало что было. Хотя немного алкоголя и овощей Ведле увидел одну бутылку вина и два гнилых помидора. Остальное закончилось или хозяин вынес.
Она придвинула пустые и не очень ящики и прислушалась к звукам за дверью.
А толпа разносила вокзал. Подвернулся им под руки какой-то кудрявый брюнет. Его буквально разорвали, желая экономить патроны, с криками: "Енская морда, где наша еда? " Он был по национальности квен.
Пеммеру не хотелось расстреливать погромщиков, это же не очкастые интеллигенты.
Но когда к ним вышли люди с призывом разойтись, с разговорами, что ены, конечно, гады, но перебои не из-за них, что еда будет для всех, если желающие свалить уедут, в говоривших полетели камни, а потом и был открыт огонь.
Из толпы вышли однорукий мужчина и его жена. Женщина закричала:
– Мой супруг против Кини руку потерял, мы оба участвовали в задержании национал-предательницы Нинды Земм. Мы не вняли её предательским просьбам и передали её властям. За это нас наградили. Мы верили Пеммеру. Но сейчас уже всё ясно: он ен, как и все его приближённые. Если он не ен, пусть выдаст нам всех енов хотя бы из Зинри. Смерть енам!
Толпа подхватила этот крик. Комнату за комнатой на вокзале открывали. Сотрудников, пытавшихся прекратить беспредел и кричавших, что нет енов в их кабинетах и комнатушках, избивали, а нескольких – убили. Если у кого-то, ожидающего поезд, с собой была еда, то вне зависимости от нации хозяина корочки хлеба её отбирали. Если в ограблении пассажира участвовал один погромщик, то всё забирал он. Если два и больше – начиналась битва за еду между погромщиками. Несколько участников специфической акции с камнями и огнестрелом стали жертвами таких потасовок.
