Читать книгу: «Когда господствует серость»

 Глава 1

Эвер Кюнн родился и вырос в Гë, но своей родиной считал соседнюю Квен, так как родители его были квенами по национальности и по вечерам много говорили об исторической родине. В обеих странах было сословное общество, небом данная монархия, благословенный патриархат, бедность большинства (хотя в Квен сильно поменьше) и порядок. Что может быть лучше? Эвер не знал.

 Эвер, закончив университет, стал юристом.

Но тут случилась беда: папа, мама и маленький брат утонули на озере. Они погибли у него на глазах, после этого он не мог находиться в Гё, где всё напоминало о родных. Так что он купил первый попавшийся билет до столицы Квен – Зинри. Хотя он был этническим квеном, по поступкам он был больше похож на гë: взял только документы и минимум вещей в дорогу, надеясь на то, что быстро найдёт людей, которые ему несказанно рады. Тем более, была информация, что у его папы в центре Зинри должна быть квартира, которую Эвер должен наследовать. Приехав, он осознал, что он, такой замечательный и умный, особо никому не нужен… Да и квартира оказалась не у папы, а у папиного друга, но одну комнату Эвер смог отжать, вызвав тотальную ненависть всех родных и знакомых папиного друга. Довольно долго он пожил в Зинри, пока искал родных в фактически чужой стране. Затем он нашёл дальнюю родственницу – Барет Кугнер. Жила она в Красте – живописном городке у одноимённой реки.

 Но на узких витиеватых улочках старинного городка он заблудился. Мимо него проходила девушка в больших круглых очках и с неровно подстриженными короткими светлыми, почти белыми волосами. Она как будто бы о чём-то думала и не сразу среагировала на просьбу Эвера остановиться. Эвер спросил, как дойти до нужного адреса. Внутри девушки что-то ëкнуло от названия улицы и номера дома. Лицо её резко изменилось. Она, конечно, подсказала, но потом добавила:

– А зачем Вам Барет Кугнер? Не надо к ней идти. Она сволочь, конченная сволочь. Для неё не существует принципов.

– Вы знаете её?

– Она в какой-то мере моя мама, я её даже любила, несмотря на тотальный контроль всего, на строгие, даже жестокие наказания, избиения и отвратную еду. Ей было не всё равно, что будет со мной и другими воспитанницами, я вон знаю многие языки, кроме двух родных, философии нас учили немного, знаю неплохо точные науки, правда, их учила самостоятельно. Ещё меня пытались научить танцевать и петь. Ну пытались и ладно. Шутки ради она мне по руке гадала, что нагадала, я забыла через секунду. В общем, ко мне она уделяла внимание, в отличие от моих родителей родом из Гё. Как Вы, вероятно, по акценту слышно…

– Да, но я этнически квен Эвер Кюнн, патриот Квен и никогда не был подданным Гё.

– Никто не должен быть подданным… Извините, заговариваюсь. Мои родители – элитная семья – на деньги от фактически рабского труда на родине каждый день здесь новые развлечения выдумывали. Любили родину издалека, дали мне патриотичное имя, потом промотали всё, и папа повесился. Мама меня этой Барет отдала. Потом, насколько знаю, от воспаления лёгких умерла. А затем, когда я уже подросла, подошла ко мне Барет и сказала, что я должна выйти замуж, чего я совершенно не желала. Но мне дали возможность пообщаться с этим человеком, он был из квенской военной элиты. Я спросила его открыто, готов ли он мне дать поехать в Лочан.

– А зачем Вам в Лочан?

– Хотела получить высшее образование, а нигде я не могу больше: полом не вышла. Он ответил, что нет, что женщина – это мать детей и послушная красивая жена мужа, и я должна быть ему благодарна, что он женится на мне. Я заявила Барет, что не хочу быть придатком мужа. Тогда Барет была очень зла. Она позвала меня в её комнату. Сидела она со своей идеально ровной спиной на кресле своём, затем махнула рукой, ей принесли какие-то бумаги. Затем она заговорила: "Итак, дорогуша, твоя мамочка не хотела повторять судьбу твоего дурного папочки, ей хотелось жить и жить красиво. Тогда я предложила ей сделку, какую предлагала родственников многих девочек из хороших, но промотавшихся семей. Я плачу ей, за это я перевожу тебя к себе, в случае её смерти становлюсь опекуншей тебя, воспитываю и учу разным навыкам. А потом ты должна мне выплатить удвоенную стоимость твоей по сути покупки и утроенные расходы на твоё содержание. Если не хочешь отправиться за решётку. Ну или выходи замуж за Дире Йорхема, он выплатит всё. И будешь жить в достатке, как все прошлые воспитанницы. На тебе такой влиятельный человек жениться хочет, если бы я тебя не обучила, то не было бы тебе такого счастья. И да, не думай, что сможешь с неоплаченным долгом бежать за границу. Во-первых, пересечь границу женщине без согласия мужа или опекуна нельзя. Во-вторых, за неуплату долгов тебя всё равно выдадут в Квен". Я её речь слово в слово запомнила, забыть такое невозможно. Всю ночь я после этого разговора плакала, а горничная Ведле Кифде сказала, что ей в который раз невероятно стыдно допускать такое, как и знать, но молчать и не говорить про долг. Ведле чувствует себя работницей фермы, ухаживающей за скотиной, предназначенной для чьего-то ужина. Я тогда принципиально решила не выполнять условия сделки и заявила, что верну всё сама. Не хочу быть товаром.

 Эвер был довольно консервативных взглядов, считал, что женщина не должна иметь права мужчины, но от таких практик даже он удивился. По некоторым вопросам, как он считал, люди и женщины должны быть равны. Хотя, подумал он, надо запретить женщинам проворачивать крупными суммами, тогда подобные кугнер появляться не будут, а мужчины на подобные гадости неспособны, мужчины жестоки ( это он знал и знал прекрасно в своей работе), но коварство их ограничено. Но он промолчал. Тут девушка случайно споткнулась и обронила очки и сумку. Эвер поднял её очки и увидел, что стекла обычные. А из сумочки выпал ворох отодранных объявлений: разыскивается опасная преступница Гëлле Кантронович, она же Гле Кантроне, она же Бродяга. С фотографии плохого качества глядела девушка с длинными светлыми волосами, без очков и с такими же грустными и злыми глазами, как стоящая перед ним девушка. Черты лица были идентичны.

– Это Вы Гëлле Кантронович? –  спросил Эвер.

 Девушка постаралась бы убежать в случае встречи с любым другим человеком, но в Эвере она видела потенциального соратника и потенциальную родственную душу, поэтому ответила на вопрос:

– Один моментик. Не называйте меня так. Лучше звать Гле Кантроне или Бродяга. Так меня зовут мои товарищи. Бродяга – поскольку я не патриотка, нету у меня дома, моя Родина – Вселенная, а не эта забюрократизированная Квен, не близка мне и тюрьма народов и территория бесправия Гë, не желаю я жить и в царстве коррупции, нищеты и фактически жестокости Кини, лицемерна демократическая лишь на словах, а фактически контрастная на уровне доходов Лочан, не родина для меня и вечно зависимая от Лочан и компрадорской элиты Тэ, да и вырывающаяся снизу с помощью авторитаризма Уоро не вызывает у меня желания быть патриоткой.

– Вы ещё и гнилая космополитка! А я вот люблю Квен и планирую доказать свой патриотизм на деле, чтобы меня перестали считать чужаком.

– Ваше право. А так, на фото я. Послушайте немного, почему так вышло. Мне кажется, Вы поймете меня, Вы же тоже считаете Кугнер мразью? Эта чепушила дала мне год на выплату долга. Я пыталась вначале найти работу домашней учительницы, но проблема, что людей, которые могут эту услугу позволить, слишком мало, тем более люди, не вышедшие происхождением, не имеют такой цели как образование, не являющееся прямым профессиональным навыком. Потом я нашла одного человека из элитки. У него был маленький сын, очень хороший, гораздо добрее своего папаши, который планировал образовывать ребёнка. Я сначала обрадовалась, но это были не все его требования. Он хотел со мной спать, параллельно избивая меня для удовлетворения своих странных потребностей. Но выбора не было, работу найти вообще не получалось, при этом нужна была зарплата, которая позволяет не только выживать, а жила я натурально в подвале, но и копить деньги на выплату долга.

– Как ты можешь преступать против моральных норм, против своего долга и добровольно отдать своё тело на разврат, как ты можешь…

– Я хотела что-то есть и не сесть в тюрьму. Мне самой было ужасно. Вы были в самой клоаке общества и под угрозой даже смерти? Потом я всё-таки устроилась на фабрику. 15 часов – это кошмар. Я тогда впервые начала читать Детлу. Конечно, он живёт в Лочан, бежал от преследований, его книги поэтому нелегальны, мы живём не в Тэ, не в Кини и не в Гë, где, несмотря на авторитаризм и проблемы с получением информации из-за большей коррупции достать литературу такого вида проще, но как-то я смогла прочитать. Лендж Детла писал про то, как несправедливо всё вот это. Так ещё не неэффективно. Я предложила организовать профсоюз, дала часть своих драгоценных денег на это, надеясь, что мне придёт некоторый плюс в виде повышения зарплаты. Но в сам профсоюз мужчины-рабочие меня не приняли, а потом, добиваясь улучшения оплаты и условий труда, уменьшения рабочего дня, смогли заставить руководство фабрики ввести квоты на женский труд. Ну он семью разлагает, товарищи считают, что это плохо, ну ещё после увольнения женщин зарплата у мужчин повыше стала. В итоге меня уволили. Потом я немного почитала интервью повстанцев Тэ, тогда ещё больше поняла, что освобождение женщин, освобождение всех людей невозможно в государстве. Нужна немедленная тотальная демократия: в экономике, в политике, в искусстве – везде.

– Государство было всегда, так жили наши предки. И оно имеет высшую ценность.

– Я думала, мы заодно, а Вы! Почему так думаете?

– Безгосударственное общество – утопия. И угодно оно только енам, которые хотят нас всех дурить.

– Почему так считаете? Всё было не всегда. Я нашла людей на самом дне, многие были мелкими преступниками, хотя не все. Есть у нас и шарящие люди. Мы создали кооператив плюс за копейки нелегально распространяем книги Детлы и интервью участников восстания в Тэ. Меня полиция задерживала, но обычно по закону я ничего не нарушала в момент поимки. Один только раз меня поймали развешивающей листовки, но я смогла бежать. Потом узнала, что они не смогли вычислить, кто развешивал листовки, хотя всерьёз пытались. При этом время шло. Срок выплаты долга близился. А потом мы решились на то, что красиво называют экспроприацией. Да, мы ограбили банк на нужды будущей революции. После этого я думала отдать часть награбленного Барет, чтобы она утерлась, но решила, что я и так вне закона, мне и так теперь грозит тюрьма, если не хуже. Поэтому не стала относить деньги: всё накопленное и награбленное пошло в кассу будущей революции. Но со старой внешностью жить стало нельзя, мой товарищ нашёл эти замечательные своим уродством очки с простыми стёклами и коротко меня постриг, правда, стрижёт он паршиво, ещё зубы передние я предлагала выбить, он сказал, что это слишком. Да и объявления правительственные часто на глаза попадаются, а на ней это ублюдочное имя Гëлле Кантронович. Приходится сдирать.

– А такие, как Вы, не должны жить. Этот порядок, который торжествует сегодня, самый лучший. Женщины должны быть матерями и жёнами, а править должны мужчины, чьи предки доказали свою верность стране. Желаю Вам умереть или одуматься.

 С этими словами Эвер вернул Гле её фальшивые очки и сумку с оторванными объявлениями. Она ушла, про себя удивляясь, как этот "патриот" даёт уйти опасной преступнице, какой же он омерзительный. Наряду с мыслями о мерзком патриоте она задумалась и о том, что надо бы уже что-то серьёзное совершить. Может, короля Хевица грохнуть?

 Глава 2

Представитель Гë Имвик Донганый ехал в Зинри во дворец к королю Квен Хевицу, по дороге нахамив и унизив своих телохранителей, которые один раз назвали его просто по имени. Потому что мог, а они были бесправны. В который раз речь об особом пути в устах правительства Гë сменилась речью про объединение законных властей против революционной заразы. 

 Дворец был построен относительно недавно, такого дорогого и роскошного дворца ещё не было у королей Квен. Несмотря на то, что правительство пыталось отговорить короля от строительства как нерациональной траты денег, а спецслужбы – как от красной тряпки для всей оппозиции, король заверещал. В итоге дворец построили, потом развязали войну против Кини, а сразу после этого получили революцию, к глубокому удивлению, Хевица.

 На заседании были король, часть правительства Квен, представители армии, спецслужб, а также представители граничащих с Квен Кини и Гë.

 Король был окружен красивыми молоденькими девушками, которые по его команде "Балет" немедленно выбегали и начинали танцевать, а по команде "Ко мне" немедленно прибегали к трону. Говорить, что двигались они как-то особо возбуждающе, некорректно, да и движения были довольно простыми, вообще называть это балетом – издевательство над балетом. Хотя эти простые движения девушки выполняли абсолютно синхронно, да и кружились они удивительно легко. Одеты они были в абсолютно одинаковую одежду, причёски у них были тоже абсолютно одинаковые. Все остальные принимающие участие в заседании не понимали смысла выступлений юных красавиц, но королю было без разницы. Если его подчинённые покупали жён у Кугнер, то король купил себе прелестных спутниц без сексуального подтекста. У него была прекрасная жена Ктара, но танцевала она плохо, недавно тяжело переболела, поэтому на заседании она не присутствовала.

 Первым выступал Имвик. Он говорил на квен не очень чисто и медленно, но без ошибок:

– Войск не будет, пока не решим проблему бунта свяллов. Для тех, кто не знает, такой народ есть. Но как решим, возможно, поможем. Но не бесплатно, разумеется, мы не идиоты. Убежище, если понадобится, будет. Всё же Ваша супруга – троюродная сестра нашего короля, как же не помочь.

 Хевиц подскочил на троне, для расслабления крикнул: "Балет", выскочили прелестные девушки, только тогда он и успокоился, крикнув: “Ко мне”.

 Дальше выступал Маву Вымеш – представитель Кини. Он сразу заявил, что помощи ждать не надо, что максимум убежище для королевской семьи, части правительства и роялистов, не воевавших против Кини. Это звучало как издевательство, так как практически все профессиональные военные в каком-либо виде участвовали в том кровавом конфликте.

 Король возмущённо спросил:

– Но мы же договорились, что мы отдаём территории, за которые мы с вами воевали недавно, чтобы вы выделили войска для принуждения мятежников к миру?

– Нет, не договорились.

– Обманули! Опять! А ещё партнёры называются! – заверещал король.

 Для успокоения он опять затребовал танец.

Дела на фронте для стороны роялистов были ужасными. Бренс пал, отступающие роялисты грабят местных, чем повышают поддержку повстанцев, фронт в районе Лимесена прорван, через Круду противник намеревался переправиться и захватить Меркон, обойдя горы и укрепления, но его плацдарм был ликвидирован, продолжались бои в Красте. Конкретно по Красте доклад делал Дире Йорхем, только что прибывший оттуда. Он был крайне мрачен:

– Снабжение недостаточно, наша группировка держится из последних сил, но держится, дорога, по которой идёт снабжение, всё ещё под нашим контролем, хотя есть риск окружения. Но если город падёт, то Зинри тоже обречён, не верю, что вы сможете подготовить Зинри к обороне. Вы представляете, что из себя представляют силы, обороняющие Красту? Это во многом люди, верные Вам, Ваше величество, и вам, господа министры, хотя вы этого не заслуживаете. Многие не были в армии на момент начала бунта, хорошо если проходили военную службу когда-либо. Потому что не для всех закон и защита от смуты является настолько важным, что они готовы закрыть глаза на то, что пока мы с Кини воевали, Вы, Ваше величество, ни разу не удосужились приехать на фронт.

 Маву Вымеш возмущённо ответил:

– Или людям были безразличны поездки в район фронта, поскольку они были против той войны.

 Глава спецслужб Асмир Венсер поддакнул Маву.

А Дире продолжал:

– Если вы все не хотите быть повешены или расстреляны по приказу Пеммера, то надо действовать. Только железной рукой и Вашей личной мудростью с храбростью можно решить данный вопрос. Мы живём на Кевере: синей, а не на розовой планете. И нельзя допустить, чтобы она стала серой, как форма мятежников. Нам надо сохранить страну! А для этого нужно прекратить и это издевательство над народом, когда вы шикуете, пока они голодают, всё должно быть принесено в жертву сильному государству, которое является высшей ценностью. И наладить экономику.

 Какой-то из министров затрясся:

– Мы выжимаем максимум, развала системы не случилось, я ни при чем, претензии к остальным, но не ко мне.

 А Асмир спросил:

– Господин Йорхем, Вы не пеммерист случайно?

 Это звучало как угроза.

– Пеммер – это хаос, что бы он ни говорил. Для меня немыслима даже минимальная поддержка этого мутного человека, который, я уверен, затопит всё кровью, как и вы, сволочи поганые. Вас, господин Венсер, это тоже касается.

– А Вы лично чем отличаетесь и почему Вы, считая нас сволочами, не идёте против? – спросил Асмир.

– Я считаю, что монархия необходима для защиты от бардака. Просто нужен сильный король. Я был против договорняка с Кини и считаю, что Кини надо уничтожить, что надо воевать столько, сколько получится. Во имя защиты идей наших предков.

 В этот момент на Дире глянул свирепый взгляд и Маву, и Асмира. Но Дире не замолкал:

– И я отличаюсь от вас всех тем, что я пытаюсь смуту остановить, так как нужен порядок. И да, после изначального хаоса мы сформировали верные отряды с фанатичной стойкостью.

– Точно так говорит Хермер Пеммер, – продолжил представитель спецслужб. –  Как я просил устранить Пеммера, пока он не вышел из-под контроля: яд, катастрофа, несчастный случай! Не решились и что? Хорошо, перейду к теме моего доклада. У наших противников планируются выборы лидера. Как мы поняли, система такая: 10% самых богатых среди грамотных мужчин старше 20 лет избирают половину делегатов, следующие 30% – избирают треть делегатов, следующие 50% – избирают оставшуюся шестую часть, самые бедные 10% не избирают. Далее они поедут выбирать этого самого лидера. Вначале предлагаются более-менее популярные кандидатуры из приехавших, делегаты голосуют. Если никто 50% не набрал, то третий и далее участники должны подарить свои голоса. Ну и я собрал выступления двух самых популярных из них и одного довольно известного, хотя шансов у него мало. Предупреждаю, здесь лексика не самая приятная. После чего надо решать, как с ними бороться пропаганде. Итак, выступление Хермера Пеммера перед "патриотично настроенными промышленниками". Так он их сам называет.  Наш агент поприсутствовал на этом выступлении, зафиксировав его фрагменты, а также записав фамилии этих промышленников.

    Что из себя представлял Пеммер, о котором говорили все в правительстве? Это был человек, засветившийся в войне против Кини, он радикальной риторикой сплотил значительную часть оппозиции. Он рвался, чтобы получить должность командующего армией повстанцев. Пеммер считал, что справится лучше, но ему повстанцы отвечали, что все выступают за коллективное руководство. Банально боялись единолично доверить такому человеку республиканскую армию.

 А Асмир продолжал:

– Итак, что говорил Хермер: "Веками говорили, что короли символизируют порядок, но вы поняли, что этот дегенерат в короне развёл голубизну, наплодил всех этих демократов, особенно тотальных. Нет, он их преследовал, но его действия приводили к росту их популярности среди наших соотечественников. Пытаясь спасти себя и, отдадим должное, вас, он развязал войну. Но вёл её мягкотело, оставлял этих неэффективных петухов из военного министерства, недостаточно обеспечивал армию всем необходимым, так что каждый помнит горы трупов. Чучело в короне  вовремя не вышло из войны, когда стало понятно, что ловить нечего. Это чудо, что тогда мои люди смогли выйти из окружения, вопреки дегенератам из дворца. Короче, король совершенно неэффективно вёл войну, как и все дела прежде. У тех, кто возмущался, он начал отжимать бизнес. К счастью, король контролирует всё меньше территории. Но беда не исчезла. Свул Земм не способен устранить угрозу любителей творчества социума и тотальных демократов.  Потому что содомитские вопли о свободе никак не помогают, они лишь дают всяким тотальным демократам возможность говорить своё враньё о том, что предприятия надо раздать работникам. Земм совершенно черепушкой не размышляет, а что если они его любимые выборы по принципу 1 человек = 1 голос выиграют? Вы, конечно, попытаетесь откупиться, но не сможете. Я знаю, что среди вас есть те, кто считает себя приверженцем идей о свободе, многие считают, что нужна некоторая децентрализация власти. Но прежде всего надо навести порядок. Мы не в песочнике сидим. И не бойтесь, ваше право голоса будет сохранено. Избирать и лидера, и парламент, когда он будет создан, будете фактически только вы. Только человек, обладающий значительной собственностью, может быть гражданином. Это является альтернативой как власти черни, почти не имеющей средств, так и неэффективности никем не избираемого монарха. ⅔ делегатов на выборы лидера или депутатов парламента предлагаю избирать десяти процентам богатейших. Следующие 30% пусть избирают оставшуюся часть делегатов или депутатов. Конечно, никаких сословий, потому что бизнес – это твой успех, а сословия – успех полового органа твоего папы. Ну и гарантирую запрет профсоюзов. Ах да, забыл. С нашей страной будут считаться, армия будет увеличена, на посту военного министра будут достаточно квалифицированные люди, а не любовники короля. И так нация воспрянет. И так поднимется государство, которое представляет самую главную ценность. Я на выступлениях говорю о возвращении женщин в семью. Не бойтесь, работницы на предприятиях у вас всё же будут". Понятно, что подобные речи он не толкает на открытых выступлениях. Недавно публично он вот что вещал: "Мы наступаем. Этот мудак в короне теряет территории, скоро потеряет свой дворец, построенный на ваши деньги, и мы можем поговорить о будущем. Конечно, многие скажут, что я и мой верный Лунмер Квибкен", – это, кто не помнит, бывший судья высшей инстанции в Бренсе, сразу же поддержал пеммеристов, – " Многие скажут, что мы хотим лишить народ свободы. Многие идеализируют всеобщее избирательное право, но позвольте, ведь это выгодно енам, чтобы разлагать ваши семьи, плодить разврат и извращения. Я верну традиционные ценности, защищу ваши семьи от разложения, верну ваших жён в семью. Земмисты же заставят жëн пойти на панель, а детлисты вообще обобществят. Надо ли нам это? А при мне они будут выполнять своё предназначение и не будут тратить силы ни на что, кроме родов и воспитания детей. И, кстати, заметим, кто поддерживает сторонников так называемой свободы? Лочан. Они не хотят, чтобы нация наша воспряла, освободившись от идиота в короне, они не хотят, чтобы мы усилили армию. Помните, как истекала она кровью в войне с Кини во имя нашего народа, которую король бездарно проводил? И земмисты, и детлисты ругали эту войну, втыкая нож в спину нашим солдатам. Как можно быть за них? Тем более детлисты, будьте уверены, отберут все ваши лавочки, все ваши пекарни. Вот кто-то из вас булочки печёт, а у вас отберут, а вас самих за это повесят. А земмисты нам принесут не менее зажравшуюся элиту из извращенцев, чем была при короле. Надо с этим бороться, разобьём голову их петушатнику. Но не сейчас. Всё же нам нужно вначале разобраться с коронованным дегенератом, освободить наши земли. Не забывайте, что дегенерат в короне совершенно недоговороспособен. Только мозги кочкать народу может. За справедливость! Да здравствует порядок! "

– Я точно не как он, – вставил слово Дире. –  Я не двуличный, говорю, как и думаю.

 А король вдруг закричал опять:

– Балет!

 Асмир продолжил говорить:

– Есть информация, что его бесконечное приплетение половых отношений между мужчинами и лютая ненависть к ним связаны с его личными предпочтениями. Как минимум, жены у Пеммера нет. Но давайте я ещё зачитаю выступления Свула Земма.

 Свул Земм довольно долго пытался действовать легально, пока его не выдавили за границу и не лишили подданства. Даже давали легально печататься в Квен, когда он писал об истории. Хотя цензоров всё же раздражало, что он писал об истории революций прошлого, когда город становился таким коллективным субъектом права. Нельзя сказать, что в Лочан Земм жил сильно хорошо, всё же даже обеспеченный апатрид лишён многих прав, но он хотел избавить от любых проблем свою дочь Нинду Земм – единственную память о жене, давно оставившей этот мир. Нинда после каждого публичного выступления своего отца дарила ему цветы. Он принимал очередной букет, делая вид, что у него не существует аллергии, а затем аккуратно передаривал.

 Важнейшим заместителем Свула Земма был Дуффе Веммер. Его тоже выслали из Квен и лишили ранее подданства, но он не захотел быть апатридом (точнее, не хотел, чтобы его девять детей были детьми апатрида) и принял гражданство Лочан. После революции в Квен Дуффе отказался от гражданства Лочан, но право быть избранным не приобрёл, хотя возмущался и боролся. В принципе, быть номер два в партии Земма он мог и так, но ему не нравилось, что он не может даже мэром какого-нибудь заштатного городка быть, и он подал иск в революционный суд, но дел было много и так, так что иск не рассмотрели.

 Свул понимал, что без какой-либо финансовой поддержки трудно, хотя надо было её так получить, чтобы поднять себе рейтинг. Дуффе устроил ту самую встречу с, как он назвал, думающими промышленниками. На ней Свул говорил очень много:

– Вы здесь собрались, потому что понимаете, что Хермер Пеммер может украсть у нас недавно обретенную свободу. Хотя непосредственным вором может оказаться не он. Смотрите, авторитаризм последнего короля привёл к войне, война – к кризису, кризис – к усилению позиции детлистов и тотальных демократов. Хотя и сам авторитаризм привёл к росту популярности этих безумцев. Что они хотят? Все булочные могут быть национализированы, как тот же Пеммер говорит, и я с ним отчасти согласен. Но в любом случае, детлисты банки собираются отобрать, железные дороги, землю, отменить детский труд, представляете какие издержки. Некоторые хотят женский труд отменить, что роднит их с пеммеризмом, помните, пеммеризм и детлизм – одно и то же. Считают, что вы отбираете у них прибыль. А ещё есть Кантроне и товарищи Иснер Кермер и Зомре Векхе. Она, конечно, избираться не может, так как женщина и подданная Гë; её верный пёсик Зомре Векхе – уголовник, сидел за мошенничество, что сильно бьёт по его имиджу; мутный человек – изгнанный из армии за нелояльность и заинтересовавшийся позже идеями тотальной демократии Иснер Кермер просто считает выборы пустой тратой времени, но парочку предприятий они с отрядом тотальной демократии и работниками захватить ухитрились. Ещё особняк чей-то у вас вроде. Хорошо, что их заставили отдать это всё, но представляете какой риск! Ещё они требуют, чтобы женщины не то что голосовали, они требуют квот. А также общинного обеспечения всего домашнего труда. Не забывайте, они хотят уничтожить государство, чем высвободят дорогу и для роялистов, и для пеммеристов, которые без проблем убьют нас всех вместе с ростками свободы. Подытожим, авторитаризм короля привёл противников частной собственности к успеху. В Тэ помним, кто боролся против режима. И Пеммер, хотя и говорит, что с ними борется, его авторитаризм вызывает реакцию вот таких безумцев. Вы хотите сохранить свой бизнес? К слову, и сам Пеммер может что надо отжать. Что ему мешает стать единоличным правителем? Поэтому только свобода, только 1 мужчина = 1 голос, у всяких детлистов разобьём аргументы о том, что мы их боимся, поэтому неравное голосование и ввели. Нет, у нас и так есть возможность для большего финансирования кампаний, мы и так выиграем, ну ладно, тотальных демократов (или как там их) и прочих радикальных безумцев запретить, наверное, стоит. Но детлистов не трогать, чтобы бунта не было. И ещё есть деталька, вот эта конфронтация с соседями. Это же бьёт по вашим торговым цепочкам, вы столько на этом теряете. А вот мне из Лочан готовы предоставить льготный кредит во имя свободы.

 Про кредит сказать настоял именно Дуффе.

А вот эта речь была Свулом уже публично:

– Свобода лучше рабства, в этом мы убедились, свергнув монархию и освобождая свои территории от цепей рабства, звенящих под стенами дворца, построенного на деньги, украденные у народа. Но свобода в опасности. Еë хочет ограничить Хермер Пеммер. Он хочет ненависти мира, хочет агрессии, культа традиций, он хочет, чтобы вы не избирали, а я хочу, чтобы один мужчина имел один голос. Так мы добьёмся справедливости и будем жить в мире со всеми соседями. При этом нельзя забывать и то, что свобода просто невозможна без свободы предпринимательства, а что хотят определённые силы? Всех чистильщиков обуви они национализируют и будет ужас. Не допустим этого! Да здравствует свобода!

 Тут на сцену на тоненьких кривых ножках выбежала девочка-подросток, подарив своему папе цветы и громко крикнув: "Как ты умно сказал, милый папочка, никто так до тебя умно не говорил". Он зачихал, но она этого не заметила.

 Обе речи были запротоколированы агентами спецслужб и на заседании пересказаны Венсером, но вот во внутреннюю кухню они проникнуть не смогли. А ведь между Дуффе и Свулом были разногласия. Дуффе утверждал:

– Необходимо дать гарантии Лочан, что мы не будем как-то не так себя вести и при необходимости…

– Кто наш народ: квены или лочан?

– Народу нужно после всего что-то жрать, если грубо говорить. Для этого и кредит выдаётся. К слову, я не понимаю, почему ты так хаешь Детлу и его людей? Ты отсекаешь крупный актив. Нелегальное положение их радикализировало – коалиция приручит. Плохо что ли, когда рабочие накормлены и не пашут нон-стоп? Так даже лучше люди работают. А про что-то большее, может, забудут. О безумных проектах говорят те, у кого нет ничего, и кто ни за что не отвечает. Я постараюсь уладить с ними, доверься мне.

   После описания публичной речи Венсер замолчал.

 Ранее безразличный к докладу король вдруг задал возмущённый вопрос:

– А чего это они объединились?! Что они не воюют друг с другом?! А ну пусть воюют!

– Когда они начали бунтовать, мы сами были удивлены, что они действуют вместе, но, видимо, это наша проблема, что такие разные силы объединились против нас. Что я могу организовать, это выступление перед… назовём их верными промышленниками. Но, Ваше величество, надо, чтобы Вы изволили там появиться и нечто связанное произнести, а они ещё вопросы задавать будут.

 Не являющийся среди присутствующих на заседании даже среди военных наиболее высокопоставленным лицом, но очень активный Дире Йорхем в очередной раз влез в разговор:

– И неплохо съездить, например, в Красту, причём на линию фронта, а не в безопасное место, господин Хевиц.

 Король злобно посмотрел на Дире. Тот ухмыльнулся и поправил фразу:

– Забыл, извиняюсь, Ваше величество.

 Тут Имвик Донганый заговорил:

– Да все проблемы ваши от того, что вы народ распустили. Вот откуда они регламент для выборов на уровне страны взяли? Выкинули из ваших регламентов местных выборов слово "сословия", чуть-чуть подкрутили, и вуаля. А у нас никаких выборов нет, и вот такого бунта нет, только крестьяне иногда буянят. Также, да, Детла у вас под запретом был ( хотя и не весь), а Земм легально издавался. У нас всё подобное нельзя распространять. Да, у нас бардак, коррупция, бепредел. Но плохо работающая цензура лучше, чем никакая. Ну и у нас народ малограмотный. Да, есть проблемы от этого, зато всякую крамолу не могут прочитать. И нету таких бедствий.

 Асмир опять заговорил:

– Ну остальные политики не так интересны, хотя для ознакомления могу процитировать публичное выступление в Красте Ленджа Детлы.

 Тот самый митинг в Красте, который хотел процитировать Асмир Венсер, собрал немало людей. На центральной площади этого городка собиралась толпа: ожидали выступления Ленджа Детлы – весьма бодрого и уверенного в себе старика, прославившегося ещё при отце Хевица своими оппозиционными книгами по теории преобразования мира, посаженным за них и за акции, бежавшим в Лочан, посидевшим и там.

 Люди собирались разные. Шёпот проходил: “А она будет? Она же из нашего города?”, “Нет, родом она из Квекена, отстаньте, хотя любопытно послушать, что она Детле скажет”, “Да зассала она, сидит в Теблене, там безопасно, там фактически армия революционная уже сформирована, а здесь что? Просто кучка людей без оружия”. “Зато именно мы голыми руками разогнали копов. Они сюда сунуться боятся”.

 Да, во всех относительно крупных городах полиция была побеждена, а в мелких даже не пыталась сопротивляться.

 В Красте на площадь правоохранительные органы не приходили. Те из них, кому интересно было глянуть, пришли переодетыми. Среди людей в штатском был агент Венсера, который и запротоколировал происходящее.

 Вот в форме армейской пришли на площадь многие. Например, чисто глянуть на речь шатателя режима пришёл и какой-то молодой парень в офицерской форме, говорящий с небольшим акцентом гë. Взгляды на него бросали косые, но не более. Не били его, короче. Он отвечал присутствующим холодным презрением.

 Наконец, на небольшую сцену вышел рыжий старик в таком же старом костюме и довольно молодой мужчина в армейской форме (другой одежды у него не было). Люди кричали, но только дед открыл рот, установилась абсолютная тишина. И началась речь:

– Вот говорит Земм, сколько у него экспертов, прекрасных, талантливых, знающих дело. Вот говорит Пеммер, что с ним армия, ну, её часть, но боеспособная, патриотичная, не спорю. А вот у меня руководитель регионального отделения партии – простой рабочий Рудкен Фрим. Он сделал больше, чем все эксперты и пушки планеты. Он в отдельном городе добился победы интересов большинства. Рудкен продолжит.

 А он не мог продолжить. Он светился счастьем, постоянно трогал Детлу за плечо, как будто не веря своей удаче. Успокоившись, Фрим начал, фильтруя речь, точнее, пытаясь:

– Мы тип хотели, чтобы нас муд… гады не заставляли по пятнадцать часов ишачить. Мы это собрались, обсудили, чего хотим. Баб на… к чёрту, они денпи… депми… Короче, из-за женского труда зарплата ниже, а обед менее вкусный, работягам надо восстановить силы, как наш ох…  восхитительный Детла говорит. Не место бабам на работе, их место – дом. А нам нужно повысить, потому что семью кормить. Семейная зарплата. Ниф… удивительно я умный! Ой, звиняйте, это не для публики. Ну и чем чëрт не шутит, до девяти часов опустить рабочий день. Ну и чтобы если тебе по башке что-то прилетело, то чтобы платили тебе. Мы думали, что проси больше – получишь, что хочешь. А мы собрались и всё, всё смогли. Потом война всё обратно откатила, да и нас массово позабирали, бабы вернулись обратно, но мы могли.

 На словах про то, что женщинам надо дома быть, у Детлы перекосило лицо, но он поправил его. Затем начал сам:

– Если будут вопросы, перебивайте, не бойтесь. Товарищи, ваша радость от прекращения войны, ужасной, кровавой, крайне наивна, войны будут, пока государство принадлежит тем, кому сейчас принадлежит оно вместе с фабриками и дворцами. Они же и грабят вас, оплачивая лишь часть вашего труда, заставляя вас работать ради жалких огрызков. У вас нет сил на что-то, кроме поесть и поспать после работы. Многие ненавидят свою работу, говоря философским языком, страдают от отчуждения. Вместо саморазвития, удовлетворения потребностей вы работаете целыми днями, рушатся ваши семьи. А норма прибыли всё падает, то есть кризисы, разрушающие жизнь рабочих, будут продолжаться. Если данный строй постарается отказаться от всех глупых своих черт, то он перестанет быть собой. Этот строй должен закончиться, как и все предыдущие.

 Из толпы кто-то спросил:

– Что думаете о Гле Кантроне и тотальной демократии?

 Детла ответил:

– Интересная, любопытная особа. Не люблю за глаза говорить плохое о ком-то, кто имеет немало со мной пересечений. Я согласен, что без тотальной демократии, которую мы построим с помощью революции, нашей цивилизации конец. Не верьте Свулу Земму, который равенством голосов затушевывает неравенство капиталов, определяющее выборы и контроль над чиновниками. Ну как бы сколько у тебя денег, столько и голосов. Не верьте Хермеру Пеммеру, который хочет бросить вас в лапы владельцев, не даруя даже равенства голосов по закону. Вроде надо поддерживать всех, кто за тотальную демократию – строй, где нет государства и централизации? Но есть те, кто хочет построить тотальную демократию сразу. Вот как раз эта самая Кантроне. Но это же просто утопия. Это сильно не скоро. Да есть уже прогресс, есть такие люди, как Рудкен Фрим. Он в вашем городе фактически создал с нуля профсоюзное движение, добился радикального улучшения условий труда. Но давайте быть реалистами. На что мы будем эту тотальную демократию строить прямо сейчас? Не развиты производительные силы ещё. Надо вначале нужно построить стадию творчества социума: централизовать основные ресурсы, поставить под контроль общества, построить производство непосредственно для благ людей, а также нужна, понимаете, дисциплина, как на научно организованной фабрике.

 Опять кто-то возмутился, но кто-то другой:

– Булочные тоже отберëте?

– Зачем? Пеките свои булочки. Но для того, чтобы вам их печь, нужно, чтобы клиентам было, чем платить. Для этого нужно основные ресурсы и централизовать. Чем более жёсткая дисциплина будет, тем ближе мы к обществу совсем без дисциплины! Да здравствует творчество социума! Вопросы?

 Из толпы послышалось:

– Я! У меня довольно большой вопрос.

 Она стояла довольно близко к сцене, так как пришла заранее. Её было видно и Детле, и Фриму. Это была женщина под сорок, с тёмными кудрявыми волосами, у неё не доставало части зубов. Возможно, её нос был ранее сломан, а потом неудачно сросся, но, возможно, он от природы был кривым. Женщина была склонна к полноте, но была нормального веса, потому что у неё почти не было денег на еду. Её тёмные глаза смотрели на Детлу с восхищением, как будто он не человек, а что-то большее. А, может, она просто была в него влюблена. Понять было сложно. Она начала говорить:

– Здравствуйте, Вы говорите верные вещи, но хочется поинтересоваться. Вот я горничная Ведле Кифде. Я женщина, а ещё я енка. Я ограничена в правах и подвергаюсь общественной травле, при этом я ещё и работаю. Будет ли что-то сделано для равенства наций и полов?

 Этот вопрос она задала, чтобы Детла произнёс нечто, противоречащее словам Рудкена, который Ведле успел выбесить своим выступлением. Детла ответил:

– Эти мелочи отвлекают от истинной борьбы крупных социальных групп. Мы боремся за рабочих, а не за женщин, так что тратить силы на Ваши проблемы не будем. Ладно, заговорился, что-нибудь дадим, но после освобождения рабочих. Вначале поможем рабочим, а потом представителям разных народов и женщинам, право голоса будет точно для всех. Да и наёмный труд освобождает женщин.

 На этом месте шпион Венсера покинул мероприятие. Были зафиксированы те, кто задавал вопросы.

 Опять люди начали громко кричать.

 К Детле после митинга подошёл какой-то внешне жизнерадостный мужчина:

– Меня зовут Дуффе Веммер, если не знали раньше, я заместитель Свула Земма. Знаю, не любите Вы Свула, но посмотрите, с кем Вы уже сотрудничаете. Не хочу уничтожать Ваши связи с нынешним активом, хотя, возможно, в случае коалиции актив может и сам уйти. Это официальное предложение Земма о сотрудничестве, о создании прогрессивной коалиции. Придётся немного смягчить риторику, потому что мы зависим от некоторых средств, но не более.

– Даже в вопросе прав женщин Фрим прогрессивнее Земма. А в остальных вопросах – тем более. Спасибо, не надо.

 Дуффе ушёл, злясь.

 Детла на следующий день поехал в Теблен.

 А потом стало известно, что король для борьбы с оппозицией решился всё же на использование армии. Из всех городов, кроме Теблена, где оппозиция имела уже свои отряды, начали выезжать люди, замеченные на разных акциях протеста. Рудкен Фрим должен был организованно вывезти весь актив партии Детлы и всех, кто засветился на митинге, участвовал в забастовках – короче, сторонников. Но то ли не понравилась ему речь Ведле, то ли решил он, что страшные женщины некоторой национальности не имеют права даже на безопасность, то ли действительно не обнаружил её в городе – короче, приехав в Теблен со сторонниками, он сказал, что не нашёл женщину, которая задала вопрос про пол и нацию.

Но ничего после ответа на вопрос о правах женщин и народов Венсер не описывал. Закончил он свою речь словами:

– Ну остальные политики совсем не интересны.

 Имвик удивился:

– Не интересны? Мы немного изучали деятельность Гëлле Кантронович.

 Тут у членов правительства, чьи жены были из приюта Кугнер, а также у Дире искривились лица.

 А Имвик продолжил:

– Она подданая Гë, дочь блестящей фамилии, задолжавшая хорошую такую сумму. Видимо, из-за этого и подавшаяся в радикальное движение, обойдя по уровню радикализма Детлу, которого она, как нам известно из её попыток профсоюзной деятельности, уважала ранее. Её отряд тотальной демократии (он так и называется) создан из всякого сброда (в том числе её заместитель Зомре Векхе является уголовником), субтильных интеллигентов, хотя есть и рабочие, и даже имеется профессиональный военный один по имени Иснер Кермер. Там есть в том числе женщины. Гëлле считает, что так им помогает освободиться. Вообще, их речи весьма интересны, потому что как будто бы Вас, Ваше величество, основных оппозиционных политиков не существует, а есть лишь детлисты, ну и лексика соответствующая, предупреждаю. Вот, что она вначале произнесла перед работниками захваченного её людьми и ими самими хотя позже предприятие заставили вернуть хозяину, а после напечатанного в газете "Тотальная демократия": "Говорят, что пока самоорганизация невозможна, что пока нужна иерархия, а децентрализация ведёт к хаосу. Говорят, что мы чуть ли не в прошлое тянем с самоуправлением. А у меня вопрос, а что их централизация делает? А кто наверху, как его вы контролировать собрались, ау, детлисты? Вы палки просто переименовываете, а бьете также больно. Говорят, что борьба за женщин, за народы отвлекают от истинной борьбы? Скажите это свяллам, восставшим против омерзительной империи Гë. Скажите это повстанцам в Тэ, которые наряду с борьбой за фактическую независимость борются за мир без угнетения. Скажите это жителям Кини, где после справедливой войны пошли мощные социальные движения, которые были, правда, задушены в зародыше. Мне лично национальные темы не близки, но угнетение национальное – это мерзко. И как можно, когда одна иерархия признается порочной, а на другие глаза закрывают. А некоторые хотят загнать в семью, чтобы хорошо оплачиваемый рабочий, квен по национальности, мог получить бесправную служанку, зависимую от него. Ау, домашний труд – такой же труд. Только его обобществление, только слепая проверка при приёме на работу, только равная оплата, только право женщин на своё женское самоуправление, только право на образование, только право на тело, право не стать матерью, если хочешь. Короче, боритесь за свободу, захватывайте в своё самоуправление все предприятия: от заводов до булочных! Ну и государство уничтожать надо немедленно, не слушая всяких пеммеров, земмов, детл". А, извините, наврал, тут Пеммер и Земм тоже упоминались.

 Опять завыл король:

– Обманули, партнёры обманули. Балет!

 А Дире громко сказал:

– Кто куда, а я в Красту.

Глава 3

 Боевые действия против Кини обострили общество в Квен. Гле помнила, как после мобилизации родных люди становились злее.

 Массовая армия – ключ не только к бóльшим страданиям, которые испытывали люди из двух стран в ужасной бойне, особо не изменившей границы. Массовая армия после окончания действий в значительной степени поддержала начало революции.

 Когда Гле решила, что тотальные демократы должны иметь свою структуру, она в основном из маргинальных кругов создала отряд тотальной демократии, который, как она планировала, будет управляться эгалитарно.  Но после того, как несколько бывших уголовников стали устраивать многочисленные грабежи, Гле решила, что эгалитарно продолжит управляться только газета "Тотальная демократия" (потом и в ней вся власть оказалась у Гле) , а политическое руководство отряда будет в её руках, а военное – в руках профессионального военного Иснера Кермера. Ну и пришлось (причём, без какой-либо санкции сверху, раз иерархию Гле презирала) вводить смертную казнь за мародёрство, грабежи и дезертирство. Но всего лишь как временную меру, затянувшуюся на полтора года идущей революции и гражданской войны. В принципе, даже после не самых эгалитарных решений, ей продолжали смотреть в рот люди из отряда, особенно те, кого она, по сути, вытащила с самого дна, причём в том числе организовав для них образовательные курсы, на которых рассказывала им всё, что знала. Зачастую абсолютно не нужные в повседневной жизни вещи, но многим всё равно была интересна лемма о трезубце какая-нибудь. Наиболее преданным был Зомре Векхе. Его Гле отыскала на улицах Красты, когда была вынуждена покинуть фабрику. Первые действия они организовывали вместе. И именно печатал листовки, и именно он тоже участвовал в экспроприации, и именно он помогал Гле сменить внешность, при этом отказавшись выбивать зубы. Гле знала, что он её любит, но после того, как Крун Датта её принуждал к половым отношениям, больше никого не могла любить сама. Только Вселенную и тотальную демократию, которую на практике она реализовывала, точнее пыталась, потому что предприятия и особняки, которые были заняты и переданы простым людям (которым это нравилось), всё же заставляло революционное правительство вернуть законным хозяевам. Но через практику налаживания тотальной демократии, найденные чуть ли не на помойке её люди всё больше проникались идеями, декларируемыми Гле. А через бесконечные тренировки Иснер делал из вчерашних преступников или идейно заряженных хлюпиков людей, способных хоть как-то вести боевые действия.

 Несмотря на то, что времени прошло довольно много, полноценные выборы ещё не были проведены, у власти, по сути, был коллективный диктатор из нескольких популярных политиков и просто квалифицированных специалистов. Конкретно армией в конкретный момент занимался Хермер Пеммер. У него была задача сделать нечто монолитное из объединения групп людей по принципу "чей командир, того и идеология". Даже знамёна были у людей разные, в зависимости от идеи: пеммеристы взяли перевёрнутый флаг роялистов, то есть две горизонтальные полосы: белая и зелёная; земмисты сделали флаг из двух вертикальных полос, но тоже бело-зелëный; детлисты сделали флаг той же формы, что и у земмистов, но красно-зелëный; Гле думала, что использовать для флага, объявила приём идей и голосование (когда оно объявлялось, ещё была эгалитарная структура отряда), в ходе которого выбрали флаг – прямоугольник, разделённый на два прямоугольных треугольника: чёрный ( верхний) и зелёный ( нижний).

  Отряд формировался в Теблене – первой столицы повстанцев после начала крупных боевых действий, прошёл через Квекен (родной город Гле). Она думала, посещать или нет могилы родителей, потом решила, что нет, не достойны. А потом публично объявила, что посещение могил предков – архаичная традиция, которая должна отмереть.

 Передвижение к Красте много лет назад сильно отличалось по характеру (путь в детстве был гораздо безопаснее и не сопровождался смертями подчинённых, да и их не было), но ощущения были близкие. Когда Наклина Прицидовская-Кантронович говорила своей дочери: "Гëлле, ты едешь в прекрасное место, тебе там очень понравится", то дочка верила. И ей в принципе нравилось больше, чем дома. Пока не оказалось, что её ждет.

 Много лет спустя Гле хотела освободить девочек из, как она считала, почти борделя. Она горела этим всю кровавую дорогу, она горела этим под стенами Красты. Жаль, что по дороге к Красте потеряла она свои очки с простыми стёклами: именно в них она была на провозглашении республики.

 Долгое время не могли перерубить снабжение, с большими потерями роялисты всё же привозили необходимое в город. Дире Йорхем построил несколько бастионов, редутов, а также устроил несколько батарей, так что город стал не таким беззащитным, как виделся ранее. И республиканцы в этом убедились.

 Но пусть не сразу, но со временем город был окружён полностью. Но, несмотря на бомбардировки ( господствующие высоты были за повстанцами), несмотря на четыре попытки штурма, город держался. Многочисленная роялистская пропаганда слагала пафосные стихи про защитников города, писались картины. Вспомнили даже, что в этом городе родился дед Хевица Вармор – последний король, который хоть что-то делал для подданных. Ну и пропаганда опиралась на вполне реальные факты стойкости.

 После четвёртой попытки как раз и оказалась армия в руках Хермера Пеммера. Совсем скоро должны были пройти первые выборы лидера, и Хермер очень хотел их выиграть, а потом постараться не проводить новые как можно дольше. Именно к выборам и нужно было Хермеру взять Красту. Он очень желал этого и был готов не считаться с потерями и разрушениями. Его спросили:

– Но в Красте тоже живут Ваши избиратели…

– Из мирняка там в основном женщины и мелкие, они всё равно не могут голосовать. А мужики… Там у них всё уже отжали или порушили, они уже этот… ценз не пройдут.

 От выбравшихся из города местных и от перебежчиков стало известно о порядках в Красте, которые своей волей устроил Дире.

 Ещё кольцо не замкнулось, как всех наиболее нелояльных жителей было приказано арестовать. Таких было немало, дело в том, что сразу после революции в Красте был митинг с участием Ленджа Детлы, на который пришло немало горожан. И не все из них смогли город покинуть. Потом арестованных расстреляли. Укрепления ( в том числе баррикады на улицах, на случай боёв в самом городе) также должны были строить как защитники, так и жители, за неявку нужного числа людей от квартала было наказание. Вообще, Хермер Пеммер, узнав о законах осаждённой Красты, подумал, что это идеальный строй.

 Когда кольцо замкнулось, то всю еду, которая была в городе, было приказано централизовать. И все жители подчинились приказу. Все, кроме Барет Кугнер. Она отказалась отдавать многочисленные запасы, как и пускать раненых в дом. На закономерные возмущения она показала бумагу, которую ей прислали из правительства. Дом был объявлен неприкосновенным. Бумагу эту Барет сумела получить чуть ли не на флажке, чуть ли не в последний момент, когда можно было проехать в город.

 Она была расстроена, что не получилось покинуть Красту. Когда ещё гражданских выпускали из города, она планировала эвакуировать приют. Но заболела сама, выехать не могла, так как слегла, чудом не умерла, а вывезти девочек без себя – потерять бизнес, ведь это скорее всего значило оказаться по разные стороны от линии фронта: в то, что Краста выстоит, Барет не верила совершенно. Эвакуация была отменена, хотя старших девочек она по дешёвке сбагрила разным чиновникам и певцам, в панике бегущим из города. В приюте самым старшим девочкам из оставшихся было лет четырнадцать.

 Двенадцатилетняя Урма Кюснам, устав после занятий, где ей рассказывали про философов, которые жили так давно, что не было ещё привычных стран, не желала читать благопристойные книги или играть в лото с другими девочками. Она хотела посидеть у окна, положив ногу на ногу.

Урма почему-то вспомнила уроки географии. В детстве (ну то есть в лет восемь-девять) ей казалось просто учить границы: по Йуннским горам и по одному водоразделу на востоке – граница с Гë, на севере историческая область Чибла – граница с Кини, где-то через океан, на западе – Лочан и Тэ, совсем на востоке – Уоро. Ещё южнее огромный океан. Урма помнила, что в детстве для неё одним из самых неочевидных фактов была фраза, что "Наша планета – Кевера". Как это, наша планета? Мы все коллективно кроме этой поверхности владеем ещё чем-то? Как это, на шаре живём? Урма долго не могла это осознать.

Если говорить о географии Квен, то Урма помнила, что столица Квен – её родной город – Зинри, город номер два – Бренс, главный порт на юго-западе – Лимесен, крупнейший город на севере Квен – Чибла, чуть южнее – Мевемоке.  На реке Круда крупнейшим городом был Меркон, на реке Краста не было больше населённых пунктов, чем Краста. Короче, такие простые факты, к которым привыкнет много кто.

Когда началась война с Кини, то официальное представление о границах менялось в связи с успехами и неуспехами квенской армии. Карты устаревали иногда в течение дня. Урма тогда ещё жила дома, её родители не заморачивались о смене карт, а вот Барет Кугнер, чтобы угодить правительству, покупала несколько раз карты с разными границами. Безусловно, справедливыми, историческими и никогда больше не подлежащими изменению. Их нашла Урма в одном из шкафов, как только приехала в Красту, уже после войны. Первой же мыслью Урмы было: какие же эти карты некрасивые по сравнению с той, к которой она привыкла. А пока всё шло, мама Урмы просто закатывала глаза, видя очередной захват чего-то, на что точно не претендовали, или сдачу чего-то, что объявлялось вечно квенским. Папа Урмы не понимал: зачем эта возня, сделали бы старые границы и флажками отмечали во всех публичных учреждениях линию фронта, как нормальные страны, после войны что-то, что получится аннексировать, нарисовать на карте, зачем зря бумагу переводить. Но нет, этого желал лично Хевиц, что это не просто какая-то оккупация, это очередное присоединение на века. До первого крупного поражения.

Наконец, подписали мир. Тот факт, что у Квен на несколько деревень больше, чем было до войны, муссировался. Тот же факт, что большую часть территории Кини, которую королевство Квен задекларировало своей, пришлось вернуть, старательно забывался.

Когда началась революция, то Урма решила, что южный городок Теблен, в котором она никогда не была, но в котором зародилась республика, теперь её любимый и самый замечательный.

  Когда Урму только-только привезли в Красту, то она пыталась похулиганить. Она отметила на большой карте, висящей в классе, границы республики Квен и направления продвижения повстанцев. Но после уборки класса Урма заметила, что кто-то превратил это в бесформенное пятно. Карту заменили, никого не наказав.

Кстати, при приближении республиканцев к Красте, на уроках всë меньше было материалов про то, какие республиканцы мерзкие, как всем надо поддерживать короля. Хотя в простых школах в городе всё было наоборот. Урма это узнала из разговоров с детьми на улице.

 Урма глянула вниз. Вдоль дома шёл, видимо, выполняя какое-то важное поручение, её ровесник – защитник города по имени Гуниц Датта, ему папа Крун Датта предложил принять участие в обороне города уже после того, как кольцо захлопнулось, Гуницу казалось это игрой, поэтому он согласился. Урма знала, что симпатична Гуницу, поэтому он иногда говорит то, что не должен. Она спросила, есть ли ещё еда и боеприпасы у них. Гуниц сказал, что есть, хотя стреляют роялисты не так активно, как раньше. Он взглянул ещё раз на Урму, а потом побежал в район одного из построенных после начала гражданской войны бастионов вносить свой вклад в убийство большого количества людей за небольшой город.

 Оглядевшись, что никто не следит за ней, она шепнула: “Они стреляют менее активно, то есть скоро всё будет хорошо” и радостно попрыгала. А потом стала тихонько насвистывать гимн Республики Квен. Тут она почувствовала на своём рте чью-то руку. Это была горничная Ведле Кифде. “Заткнись, пожалуйста, если жить хочешь”, – услышала Урма. Урма обернулась, показала язык, но замолчала, про себя подумав: "Как же они меня достали! ".

 А Хермер Пеммер готовил своих (и не очень своих) людей к финальному штурму.

 За сутки до начала штурма Гле добилась личной встречи с Хермером Пеммером и попросила его дать согласие на переговоры по поводу Гуница Датты, к которому у Гле, несмотря на ненависть к его папе, были тёплые, почти материнские чувства. Она хотела попытаться вытащить мальчика из города на свободу, чтобы потом найти ему новых родителей. Но Хермер заявил, что не намерен давать согласие на такое, что все защитники Красты должны быть убиты или пленены. Да и почему он должен возиться по поводу одного ребёнка. Кантроне ушла ни с чем.

 Когда были захвачены (после сильнейшей бомбардировки) укрепления, построенные рядом с городом, точнее, то, что от них осталось, защитники стали отступать в сам город, занимая уже крупные жилые дома, особенно на перекрёстках.

 Довольно большая группа роялистов, правда, только с винтовками, без артиллерии, заняла позиции в приюте Кугнер.

 Когда тотальные демократы захватывали квартал, Гле могла лично не участвовать в штурме дома, но считала это бесчестным, а также хотела лично освободить символ своего рабства – приют Кугнер.

 Восемнадцатилетний Прар Клап – сын учителя древних языков – совершенно не мог держать расстояние 2 шага. Он это понял из локальных боестолкновений до переброски в Красту, а также из возмущений Иснера Кермера. Но оказалось, что он не самый неудачник в отряде.

 Из дома вели люди из винтовок, используя его стены как укрытия. Хотя они до начала осады были примерно, как Прар по уровню подготовки, армейская дисциплина и бои их сильно закалили.

 Повстанцы бежали на дом и тоже вели огонь из винтовок.

 Часть повстанцев, не участвовавшая ещё в боях, дрогнула, некоторые побежали от дома, хотя защитников было меньше, чем штурмующих, даже несмотря на то, что больше половины тотальных демократов не было задействовано в штурме.

 Но даже те, кто не дрогнул, создавали неприятности друг для друга. Друг Прара Терк Емфен очень сильно замешкался при перезарядке и был убит. Подруга Прара Лалу Ниун на ровном месте упала прямо под ноги кому-то из повстанцев (который вообще не должен был быть так близко к Лалу), эта куча увеличилась за счёт ещё нескольких людьми, также упавших. Все в этой куче погибли, кроме Лалу, которая отделалась царапиной.

 Но всё же численный перевес дал знать. Повстанцы ворвались в дом. Гле лично застрелила двоих обороняющихся. Роялисты были оттеснены на второй и выше этажи. Тут человек, подозрительно похожий на Эвера Кюнна, приказал прыгать из окон. Повстанцы, находящиеся во дворе, совершенно не ожидали и не реагировали, так что роялисты, выпрыгнувшие из окна, вообще без потерь отступили к центру города.

Вроде мечта Гле исполнилась: приют был освобождён. Конечно, большие потери сильно её шокировали, но всё же вроде как воспитанницы теперь не являлись фактически собственностью Кугнер. Вот только пафосным речам о том, что отныне девочки свободны, места не нашлось. Когда, убедившись, что в доме роялистов больше нет, Гле приказала гражданским: Кугнер, девочкам и персоналу покинуть подвал, в котором они прятались в момент боев за дом, она поняла, что республиканцев, а особенно их – тотальных демократов, здесь не считают освободителями. Для почти всех девочек Гле была предательницей и оккупанткой, о чём они ей и кричали. Лишь выстрелив в воздух, заставила она их замолчать. Барет пыталась убедить Гле приказать её людям покинуть разрушенный дом, заявляла о своём крайнем неприятии старых порядков и невыносимых страданиях при старом режиме, но Гле не верила Барет и  имела свои планы.

 Под конвоем нескольких тотальных демократов Гле загнала жителей дома в кабинет Барет Кугнер, а затем, наведя ствол на хозяйку, прошипела:

– Сейчас ты откроешь сейф, по одному будешь доставать каждый, каждый договор, зачитывать текст, а потом жрать его, причмокивая. Задание ясно?!

– Что ты себе позволяешь, Кантронович!

– Кантроне или Бродяга, прошу звать меня так, рабовладелица Кугнер.

 Вначале Барет трясущимся голосом зачитывала тексты и, преодолевая отвращение, ела бумагу. Некоторые девочки стали с одинаковой ненавистью смотреть на воспитательницу и на повстанцев, некоторые затыкали уши, самые маленькие просто плакали. С торжествующим видом стояла только Урма, но и ей казалось унижение чрезмерным.

 Вдруг Барет прорвало:

– Кантронович, ой, конечно, Кантроне! А ты хоть знаешь, сколько раз звучал отказ от предложенного мной жениха? Один раз, это была ты. Другие девушки даже не знали о договоре, так как соглашались сразу. Человек, который мог стать твоим мужем, сейчас командует обороной этого города. Представляешь, какой это был завидный жених?! Да, браки принудительные, но тогда преступники – почти все отцы семейства, почему страдаю только я? Да, я действовала во имя корыстного интереса! Так вся экономика работает. Всё благо образуется именно после сочетания корыстных интересов, и только такие идиоты как ты или твой нелюбимый Детла будут иное говорить. Ах да, ещё Дире Йорхем подобное заявлял про гнусность эгоизма, когда пытался у меня дом отжать под госпиталь, а я ему бумагу показала. Но почти никому, кроме тебя, мой приют не приносил страданий: родственники получали деньги вместо содержания ненужной сироты, девочки получали кров, неплохое образование и гарантированного обеспеченного мужа, который в свою очередь получал хорошо воспитанную и гармонично развитую жену с титулом. Ну а я получала деньги. И никто, кроме тебя не ныл. Более того, ты думаешь, что действуешь ради других, но любой наш поступок – это наша на самом деле выгода. Мы не умеем думать о ком-то, кроме себя.

– Возвращать ли тебе долг, при условии, что деньги те ты тоже сожрёшь, поскольку скоро не понадобятся?

– Ой, не надо. Гёл… Ой, извини, Бродяга, ты так великодушна и так гуманна. Прямо тотальная демократка. А деньги не понадобятся, поскольку скоро новые будут печатать? А, конечно, потому что тотальную демократию скоро установят? Ой, как же я счастлива, прямо как на балу у короля. Нет, я всё понимаю, но позволь мне напоследок с девочками поесть, я вчера вечером булочки сделала. Сама. Ты помнишь, наверное, еду, которую я иногда лично. Она повкуснее будет, чем то, что готовят несчастные, как ты считаешь, угнетённые, как ты убеждена, сотрудницы. Пусть девочки запомнят меня доброй.

 Вдруг голос подала Ведле Кифде:

– Там яд.

 Барет наигранно возмутилась:

– Аааа! Так это она положила, какая сволочь! Понимаете, Ведле же – детлистка, а они только на полумеры идут, не выступают за подлинное освобождение человека, отсюда и этатизм, и вот такая жестокость. А ведь я её спасла. Она участница митинга того самого, где лично Детла был. А Йорхем арестовал, потом убил всех подозрительных. Но я не выдала Ведле.

– Я бесплатно работала, точнее за еду и молчание.

– А как ты хотела? Союз эгоизмов – твоё желание жить и моё желание бесплатной работницы. И да, после того как город был окружён, деньги всё равно обесценились, так что…

 Ведле опять заговорила:

– Яд положила Барет Кугнер, может подтвердить остальной персонал. Барет надеялась договориться с пеммеристами или земмистами (хотя тут уже сложнее), а в случае прихода бешеных радикалов, с которыми договориться невозможно, во избежание издевательств над девочками она хотела лёгкой смерти для них и себя.

 Лицо Гле изменилось:

– Девочек я тебе не отдам, а вот тебе свою стряпню съесть сейчас желательно, потому что иначе за попытку убийства девочек тебя ждёт не самая приятная смерть.

  Со своим достоинством, насколько оно было у уже немолодой предпринимательницы, Барет достала булочки и начала есть. Яд сработал моментально.

  Гле, понимая, что не совсем время для такого выступления, всё же произнесла заготовленную речь:

– Вы теперь свободны, вы станете хозяйками своей судьбы, получите то образование, которое хотите, выберете сами себе спутника жизни или отсутствие такового, выберете свою судьбу и станете полноправными гражданками безгосударственного общества, основанного на тотальной демократии. Страдание под гнётом режима подошло к концу.  Вековое угнетение по признаку пола завершилось для вас. Вернее, завершится, когда мы разгромим всех этатистов.

 Девочки слушали эту речь с непониманием, воспринимая как голимую пропаганду, и Гле это видела. Вдруг одна из воспитанниц сделала шаг вперёд и заговорила:

– Меня зовут Урма Кюснам, мой папа и мой старший брат погибли за республику. Мама с маленьким братом была вынуждена бежать, потому что не хотела умирать или в тюрьму. Меня сюда сдали тётя и дядя, чтобы дурь из меня выбили всю, раз они не могут. Я хочу с вами пойти, чтобы мстить и найти маму и младшего брата.

– Ты дура? Тебя там убьют, и никого ты не найдёшь по этой причине, – поначалу сказала Гле, но подумав немного, согласилась, понимая головой, что поступает неправильно, но предчувствуя что-то нехорошее, – Ладно, научим тебя оказывать помощь. Но не больше.

 Про себя Гле подумала: "Такая мелкая девочка, скорее всего, не принесёт никакой пользы".

 Гле продолжила говорить:

– Иснер Кермер, просто спасибо, Вы настоящий профессионал, без тебя мы бы ничего не смогли взять, этот дом – Ваша заслуга. Зомре Векхе, организуй охрану девочек и захоронение трупов: наши – с пафосом, роялисты – без пафоса, а эту – как-нибудь поизголяйся, придумай, ты можешь, например, расчленить или что-то подобное. Лалу Ниун, позаботься о девочках, успокой их, у тебя же в детстве пять сестрёнок было младших, ты справишься. И если кто-нибудь из вас тронет какую-нибудь девочку, я лично, лично того расстреляю. Понятно?

 А Иснер, глядя на трупы тотальных демократов, про себя подумал: "Набрали непонятно кого, исходя из идеологии, несут слишком большие для одного дома потери, в том числе и от дружественного огня (да и как можно было не уничтожить роялистов, а дать им уйти при десятикратном превосходстве), что будет если что-то придётся захватывать самостоятельно? Ещё и маленькую девочку запихали. Зачем? ".

Глава 4

 Когда люди с разными знамёнами и нашивками, но все в серых куртках повстанцев занимали квартал за кварталом, роялисты были вынуждены отступать к центру города. В конце концов Дире Йорхем приказал отойти в старый замок, построенный много веков назад и без проблем уничтожаемый артиллерией. На фоне близлежащих кварталов, уже лежавших в руинах, покопавшись в которых можно найти неудачливых мирных жителей, замок был самым надёжным укреплением.

 Затем он приказал привести к нему Эвера Кюнна. Этот странный и почему-то верный молодой человек вдохновился патриотическими лозунгами в пору войны против Кини. Кроме того, он хотел доказать, что он настоящий квен, несмотря на акцент и детство на чужбине. Он пошёл на фронт добровольцем, но университетский диплом обеспечил ему привилегию – младшее офицерское звание. Эвер был единственным дипломированным юристом, не бежавшим из группировки в Красте. Дире Йорхем его повысил прежде всего для того, чтобы консультироваться по поводу репрессий (как их стоит проводить, чтобы сам Дире не нарушил законы королевства, Йорхем всегда обходился без чрезвычайных мер, но такого бардака он не видел никогда), а также помогать в их осуществлении. Вначале ускоренные трибуналы приговаривали людей, обвинённых в шпионаже и трусости, Эвер в таких судах охотно участвовал, но потом Йорхем захотел на всякий случай расстрелять подозрительных людей – симпатизантов республиканских идей. Эвер заявил, что это не просто ужасно, но и незаконно. "Можете их убить, но это убийство, а не казнь", – сказал Эвер, к слову, на арест подозрительных лиц он согласие всё же давал.

 Когда начались штурмы, Эвер заявил, что считает нужным участвовать непосредственно в их отражении, а не множить число людей, убитых за своё мнение или даже просто подвернувшихся под руку. Дире подумал, что, в принципе, не нуждается сейчас в юридической поддержке после расстрела подозрительных лиц (если для повышения шансов на удержание города надо ещё поубивать бессудно людей, то история его и так оправдает), так что Эверу должность поменяли.

 Когда Эвер шëл к Дире, ему было не вполне понятно, зачем юрист в такой рискованной ситуации, зачем кого-то расстреливать или сажать, когда они скоро все умрут. Но оказалось, что не для репрессий его позвали.

 Дире вначале приказал Эверу идти переговорщиком к повстанцам. Но Эвер заявил:

– Посмотрите в глаза тем, кого я привёл сюда, в центр. Мы потеряли нескольких своих в боях за дом, но убили мятежников больше, чем потеряли сами. С момента, как мы выпрыгнули из окон дома, мы не потеряли никого. Скажите им в глаза, что мы прорвались сюда, чтобы сдаться. Посмотрите на их реакцию. И да, по закону я имею право не подчиняться такому приказу. Во-первых, против нас банда, во-вторых, я готов умереть за короля, это лучше позора. И почему этим должен заниматься я, а не Вы?

– Ты хоть знаешь, что из себя представляет твой любимый король? Пялится тупыми глазами, рядом прошмандовки его стоят, он им периодически: "Балет" или "Ко мне", ну или всем: "Обманууули". Он и его дегенераты войну с Кини, положа руку на сердце, проиграли, да и эту проиграют, потому что на розовой планете живут. Они даже не пытались нам помочь, теперь наше положение безнадёжно. А ты должен идти, потому что ты юрист, единственный юрист. Если ты сможешь сторговаться на беспрепятственный выход со знамёнами, то прекрасно. Не сможешь, есть ещё одно дело. Как бы я не уважал Круна Датту, без него мы бы ни одного штурма не отбили, у него есть проблемы с оценкой обстановки. Он своего сына притащил, говоря, что его мальчик должен увидеть избиение черни, это уже когда нас окружили. Теперь непонятно, что с Гуницем Даттой делать. Потому что ребёнку сидеть как-то опасно будет. Так что его надо попытаться вытащить. Он сын человека, которому я обязан многим. Если бы у меня был сын, то Крун бы тоже сделал всё возможное, чтобы его вытащить. Я допускаю, что ты хочешь сорвать переговоры, но допустим, ты их сорвешь, допустим, я тебя расстреляю и ты избежишь позора. Они начнут равнять замок с землёй, им это удастся, потом руины начнут брать. Всё равно люди начнут сдаваться, но кто-то окажется в руках у прошмандовки Кантроне и её отморозков. Я не знаю, что с ними будет. Так что исполняй приказ.

 На дрожащих ногах шëл Эвер на переговоры, проклиная себя. В его голове бродила мысль: “Йорхем хочет свалить ответственность с себя, чтобы во всех смертных грехах обвиняли меня”. Ещё больше он стал бояться, когда его привели в один из занятых повстанцами домов и глаза Эвера увидели, что с другой стороны переговоры вёл Хермер Пеммер собственной персоной.

 Этого сторонника порядка Эвер ненавидел больше, чем даже шлюху Гле Кантроне. Эвер это аргументировал так: “Кантронович хотя бы аристократического происхождения, а этот – сын торгаша, пронизанный торгашеством, апеллирует к традициям, но сам является наследником традиций низменных, пошлых”.

 Эвер испуганно представился, Хермер даже не стал представляться, лишь ухмыльнулся и, Эверу показалось, что Пеммер подумал: "Зассал Йорхем, отправил юнца, а ведь когда с Кини резались, выглядел смелым и радикальным, почти как я". Но вслух этого не говорил, а то переговоры сорвутся, пока-что перспективы прекрасные. Взять город к выборам, при этом ещё гарнизон города организованно может сдаться – что может быть лучше для победы над конкурентами? Они пытались приехать в Красту попиариться, но Хермер смог не допустить их приезда – нечего рейтинги поднимать.

 Когда испуганный собеседник, говорящий с лёгким акцентом гë, начал пытаться убедить Хермера дать возможность свободного выхода для защитников города, Хермер сразу пресёк подобные идеи. Если бы он позволил выйти со знамёнами, Свул Земм без проблем раскатал бы Пеммера на выборах.

 В принципе, собеседник неплохо, даже очень хорошо, знал право. Хермеру это нравилось, он нуждался в лояльных юристах.

 Когда, видя саркастическое отношение к себе, Эвер вдруг бросил:

– Вы понимаете, что по всем законам вы не лучше банды?

Хермер спокойно ответил:

– По нашим – лучше. И вообще у нас есть это, как его, право на восстание, – а потом добавил. – Что Вы думаете про короля?

 Эвер отказался отвечать.

 Дальше Эвер, преодолевая отвращение и унижаясь, пытался выпросить выход из города для маленького Гуница Датты:

– Подумайте, а если бы это был Ваш сын? Ему всего двенадцать.

У Хермера Пеммера перед глазами встала Гле Кантроне, недавно просившая о том же самом, так что он резко ответил:

– Ребёнок, взявший оружие, не может получать поблажки. Чтобы не было подобных проблем, не раздавайте детям огнестрел. Но вообще, вы просите дать выйти со знамёнами, отпустить кагоньку маленького, сделать то, сделать сë, так много требований. В отличие от вас я человек простой и не наглый, у меня всего в принципе требование только одно – безоговорочная капитуляция. Я больше скажу, если документы сжечь хотите – ваше дело, я же не дикошарый какой-то. Ещё больше скажу – кто хочет застрелиться, целая ночь есть, ваше право, мозги кочкать не буду. Смотрите, как мало требований и как много возможностей. По рукам?

 Деваться Эверу было некуда.

 Хермер и Эвер согласовали время выхода из замка. Утро следующего дня.

 Также Хермер гарантировал дополнительную защиту Дире Йорхему, всему его штабу, всем командирам крупных подразделений, включая Круна Датту, Эверу Кюнну как переговорщику, а также маленькому Гуницу Датте (но он шёл тут как приложение к папе). Они должны были все выйти и сдать оружие раньше остальной части гарнизона. Почему Пеммер решил предоставить дополнительную защиту особо не значимому Эверу? Как-то больно человек походит на идеального пеммериста, вот такого, каким Пеммер желал видеть всех своих сторонников, так ещё и наличие юридического образования, столь дефицитного среди верных Пеммеру людей, добавляло желания хоть как-то задобрить Эвера.

 В старинный замок Эвер шёл, ощущая себя трусом и неудачником. Неудачником – потому что он не смог договориться на свободный выход даже для Гуница Датты. Трусом – потому что он вдруг понял, что ему страшно от мыслей о самоубийстве (которое всё же он планировал совершить), хотя суицид его после договорённостей не принесёт вреда тем, кто умирать не желает. А потом он понял, что он не может убить себя, что он слишком хочет жить.

 Сразу после окончания переговоров Зомре сообщил Гле, что был приказ передать охрану приюта. Он был не согласен, но что можно сделать. А утром стало известно, что куда-то делись девочки.

 Гле возмущённо орала "Какого рожна?! " и экстренно искала лично Хермера Пеммера. С перекошенным лицом она стучала кулаками – вредная привычка, пришедшая ещё с детства. Когда-то давно она придумала движения для примитивного танца, который, конечно, стыдно в приличном обществе показывать. Одним из движений был удар кулаком о кулак. Постепенно танец забылся, а движение осталось. Теперь оно визуально усиливало гнев Гле. Но она старалась сдерживать себя, не стучать кулаками на публике. Иногда не выходило.

 Зомре пытался её успокоить, говоря, что приют сильно пострадал в ходе боёв, девочек перевезли в более удобное для жизни место, но Гле ответила:

– Не неси чушь! Пусть Пеммер мне лично объяснит, что случилось, я обязательно узнаю!

Крича проклятия всем, Гле продолжила искать Хермера Пеммера.

 Гле увидела Хермера издалека. Он стоял у выхода замка с торжествующим видом, если не считать некоторой его нервности. На небольшом расстоянии от себя Гле увидела уже разоружённых лиц, которым гарантировалась дополнительная охрана – целое подразделение, по численности превосходящее охраняемых пленных офицеров. Охрана прежде всего была нужна не для пресечения побега, а для того, чтобы защитить высокопоставленных роялистов от различных попыток мести от своих и чужих: многие роялисты, находившиеся в замке, считали происходящее предательством (позже будет найдены трупы самоубившихся из идеологических чувств), кроме того, к некоторым роялистским командирам республиканцы испытывали не очень тёплые чувства.

 Среди них Гле увидела нескольких людей, которых она ненавидела больше жизни. Это были Дире Йорхем, который мог ей помочь с получением образования в Лочан, но отказался (кроме того, её ужаснуло количество расстрелянных по его приказу, хотя отказ помочь для Гле значил больше, чем убийство в том числе её единомышленников), Крун Датта, который её принуждал к сексу и избивал для удовольствия, Эвер Кюнн, который её оскорбил за факт преступления против долга, за то, что она посмела добровольно торговать в том числе своим телом. Гле хотела, глядя в его глаза, полные страха и злобы ко всем, включая прежде всего его самого, вернуть претензии, ведь король запретил сдаваться, заявив, что это трусость и преступление против долга. Зомре, чуя что-то неладное, шепнул Гле: “Успокойся, не надо”. Но злоба, вызванная раздражающими лицами и особенно информацией о пропаже девочек, оказалась сильнее. Она превратилась из чувства в действие. Гле выстрелила из револьвера в Дире Йорхема. Остальные захваченные начали разбегаться, насколько позволила охрана, а Усни Лекмер командир подразделения, охранявшего роялистов, дал приказ арестовать стрелявшую, во всю прыть понёсся тоже её обезвреживать. Хермер Пеммер в этот момент решил, что на всякий случай лучше слиться со стеной и убедить всех, включая себя, в своём несуществовании. Зомре старался делать невозмутимый вид, а Гле вместо того, чтобы бежать, продолжила стрелять. Бегущий Усни, а также его подчинённые закрывали обзор, так что Гле только ранила Эвера, затем она выстрелила туда, где вроде бы должен быть Крун Датта. Но когда Усни был уже рядом с Гле, она увидела, что мёртвый на земле лежит маленький Гуниц, а не его отец Крун. Также она моментально поняла, что Эвер ещё жив, он лежит на земле, затыкая себе рот, чтобы не закричать и не показаться ещё более слабым в глазах врагов. Она было решила данную ошибку исправить, начав двигать руку в сторону Эвера, но Усни выбил револьвер из рук.

 Гле и Зомре схватили, Усни крикнул стрелявшей: "Ты совсем долбанулась?!" Гле пыталась кричать что-то про девочек, всем вокруг это казалось безумными воплями, не имеющими реального значения.

 Тут Хермер Пеммер устал притворяться стеной и подбежал к арестованным Гле и Зомре. Вообще, на маленького Гуница Датту было Хермеру безразлично, хотя его убийство могло стать основой для роялистской пропаганды. Вот убийство Дире Йорхема было Хермеру весьма досадным, так как Хермер планировал использовать в пропаганде этого высокопоставленного роялиста. Но ещё более печальным было уменьшающее шансы на сотрудничество ранение Эвера Кюнна. А самое ужасное – инцидент сильно бил по шансам на победу на выборах.

 К тому же Эверу сочувствием проникся и Усни, но Усни было по-человечески жалко и Гуница, а вот Йорхема он совершенно не хотел оплакивать после лицезрения трупов подозрительных лиц. Среди расстрелянных за республиканские взгляды были и прыщавые студенты, и усталые домохозяйки, и дряхлые старики.

 Хермер приказал отпустить Зомре (он не стрелял), затем крикнул Гле:

– Дура, я обещал им жизнь.

 На что был ответ:

– А я её обещала маленьк…

 Гле не договорила, поскольку Хермер приказал заткнуть её рот.

Хермер спросил имя человека, спасшего роялистам жизнь, а ему, возможно, – задницу. Усни представился.

 Хермер обещал повысить Усни, а сам стал задумываться, что теперь ему, коли желает выборы выиграть, надо теперь по всей строгости наказать Кантроне. Ну и, конечно, оказать помощь Эверу или хотя бы сделать вид оказания помощи. Большей, чем кусок своего рукава, которым чисто по своей инициативе Усни перевязал Эвера.

 На ускоренном суде Гле стояла с тряпкой во рту. Именно там и было зачитано: "Гëлле Кантронович за военные преступления приговаривается к немедленному расстрелу, приговор обжалованию не подлежит".

 Хермер хотел, чтобы видели все, что республиканцы не поощряют военные преступления, поэтому казнь должна была быть публичной. К стенке, у которой стояли солдаты, Гле шла, эпатируя настолько, насколько это возможно человеку с завязанными руками и заткнутым ртом: прыгала вбок, мотала головой, дрыгала ногами. Она принципиально не плакала, хотя ей было страшно. “Я принадлежу революции от и до, поэтому мои веки могут быть влажными только из-за дождя,” – таковы были её убеждения.

  Пока Гле шла к стенке, она задумалась, так ли неправильно она поступила, а затем решила для себя: гуманизм – это буржуазный предрассудок.

 Перед тем, как на её голову должен был быть надет мешок, увидела она одного из людей, которые должны её расстреливать. Это был мужчина с детлистской нашивкой, но из пеммеристского подразделения. Его звали Рудкен Фрим. Он радовался перспективе, что убьёт Кантроне. А она думала, что, если уж именем республики её убивают, пусть в этом участвуют наиболее мерзкие люди. Наименее революционные.

 На казни присутствовал сам Хермер, он пригласил прессу, даже связанную с его политическими противниками. Он должен был показать борьбу с военными преступлениями максимально наглядно.

 Но что-то пошло не совсем так. Вначале раздался крик: “Мы не оцепили место проведения казни!” А затем взору присутствующих открылось сборище людей с оружием.

Это заявился Зомре Векхе со всем отрядом тотальной демократии. Он подошёл прямо рядом к Хермеру Пеммеру. Вначале он заявил, вроде читая по бумажке:

– Расстреляете Бродягу – мы уйдём, растворимся. Попробуйте без нас.

Но Хермер ухмыльнулся:

– Так ли мне нужно сборище бандитов и безумцев вместе с субтильными девочками, набранными чисто чтобы были?

 Тогда Зомре покрутил бумажку, после чего Хермер крикнул:

– Нет, что это я, вы нужны. Забирайте свою идиотку. Но без аннулирования приговора.

 Гле отвели от стенки, хотя не дали сразу рот и руки развязать.

 После этого Зомре съел бумажку. Вариант освобождения без аннулирования он считал допустимым компромиссом.

 Все присутствующие не вполне осознавали, что происходит.

 Через 15 минут им приказали отбить потерянную республиканцами деревню Дакре, немедленно выдвигаясь в её направлении. Они туда и ушли.

 Хермер Пеммер радовался тому, что бесящие рожи смогут прекрасно отправиться в лучший мир, унеся небольшое (он понимал их возможности и навыки) количество роялистов. А сама Кантроне не сможет заявиться нигде без сопровождения своих товарищей. Теперь головной болью стали предстоящие выборы. Он не обладал полной властью, законно их отменить, назначив себя единоличным лидером он не мог, а если попытаться взять власть силой – не вся армия его бы поддержала, далеко не вся. Так что надо было их выигрывать.

Глава 5

 Не то чтобы Усни Лекмер симпатизировал идеологии порядка. Совсем нет, он даже находил её какой-то близкой к монархии, даже худшей, чем монархию в чём-то, но он видел, что Хермер Пеммер реально смог взять Красту, реально единственный из тех, кто претендовал на должность лидера, был в последнее время лично на линии фронта, ну и Хермер Пеммер, видимо, является гуманистом. Всё-таки он попытался казнить убийцу безоружных.

 То есть на первом туре, когда Усни предложили избраться делегатом, он честно говорил, что будет голосовать за Пеммера.

 Пока шли выборы, республиканцы заняли вообще без боя Зинри, так как король и правительство, а также спецслужбы сбежали из столицы. Усни никогда не был таким счастливым, как когда вместе с другими республиканцами заходил в Зинри – столицу его страны, город, в котором он жил с момента переезда из деревни и в котором он не был с момента войны против Кини. Усни радовался, что Зинри не был разрушен, что все знакомые с детства улицы целые. Но было понятно, что сохранение Зинри было оплачено руинами Красты. Эту грустную мысль отгоняли многие повстанцы. Когда республиканцы заходили в город, Усни держал в руках флаг с горизонтальными белой и зелëной полосами, надеясь, что будут желающие размахивать этим флагом вместе. Но каково было разочарование, когда выяснилось, что среди политизированной части Зинри другие флаги были как-то популярнее. “Наверное, это из-за схожести с флагом роялистов, поэтому люди и в ступоре, не понимают, что это тоже флаг республиканцев”, – грустно думал Усни. Также разбавляли печалью радость от освобождения столицы и воспоминания о Красте. Периодически, совсем невпопад, в памяти Усни появлялись товарищи, погибшие за несколько месяцев в штурмах города, ров с телами расстрелянных по приказу Йорхема сторонников республики, маленькое тельце Гуница, убитого, что самое страшное, республиканкой, революционеркой Гле, странный взгляд Эвера, которого Усни всё же смог спасти. Как женщина, носившая святую для Усни серую форму, могла совершить такое? Жуткие воспоминания занимали голову Усни, но в основном он всё равно ощущал себя счастливым.

 Хотя Зинри был занят, всё равно решили проводить второй тур в Бренсе: безопаснее и уже было подготовлено место проведения – старая ратуша. Тем более, когда-то давным-давно столицей Квен был именно Бренс.

 Пускали только избранных делегатами (их было 150 человек), поэтому многие группы поддержки оставались у входа. Усни видел, как неловкая молоденькая брюнетка обнимает Свула Земма со словами: "Папа, ты сможешь, я в тебя верю, порви их всех". Усни видел и как переглядываются Свул Земм и Хермер Пеммер. Было понятно, что с вероятностью около 99 процентов кто-то из них победит. Они и держались увереннее. Если все, включая того же Детлу, согласовывали каждое слово со своими движениями, то Земм советовался лишь с Дуффе Веммером (который и дал добро на тактику агитации, не веря более в сторонников Детлы, тем более тот и так поддержит Свула во втором туре, как считал Дуффе, потому что выбора нет у него), а Пеммер даже не имел проекта речи.

 Значительная часть делегатов была одета в серые куртки – прибыли с фронта. У них были разные нашивки: пеммеристы, земмисты, детлисты. Остальные кандидаты не были популярны в армии совершенно. Ещё Усни не видел людей из отряда тотальной демократии. Но они идейно бойкотировали выборы: буржуазная этатистская глупость, да ещё и неравноправная по признаку пола и доходов.

 Хотя были и комбинезоны рабочих, ещё не ушедших на фронт. Видимо, электорат Детлы. Не очень много их было. Во-первых, многих мобилизовали в революционную армию, многие ушли сами, а вообще система выборов у революционеров не потворствовала рабочим: их голос значил меньше голоса владельца предприятия.

 Но вообще, преобладали люди в красивых костюмах. Всё-таки 10% самых богатых избирали 50% делегатов, безусловно, из своей среды.

 Усни внимательно смотрел за происходящим. Выдвинули кандидатов, их было семеро. Хотя Усни и дали немного почитать, кто за что выступает, он на эмоциях (он избран делегатом, это ль не радость?), забыл взгляды всех, кроме троих: Пеммера, Земма и Детлы, о которых было из каждой щели. Но эта проблема быстро решилась, ибо дали время на агитацию.

 Пока шла агитация, с Усни заговорил человек, представившийся Рудкеном Фримом. Этот человек, как и Усни, имел на руках бумагу о праве покинуть свою часть с целью участия в голосовании выборщиков. Рудкен спросил:

– Вы за кого? За Детлу?

– Нет, за Пеммера. Посмотри на мой шеврон. Пеммер на маньяка вроде не походит, с преступлениями хоть как-то, но борется, да и не трус. Ваш Детла хоть раз приехал в Красту, когда мы осаждали её?

– Я тоже брал Красту. Это моя родная жопа мира. В овраге нашёл там трупы мамы и сестëр. Тупые дуры, не свалили со мной в Теблен, когда предлагал. Мы тип за монархию, Рудкен, ты раскачиваешь лодку. А потом их порешал Йорхем. Как их, подозрительные, блин, лица. А Детлу тип не пустили вот, Пеммер не пустил, чтобы себе рейтинг не набивал. Я с Детлой разве что не бухал, я знаю его, ржали вместе над тупыми шутками. Я вообще инфу ему давал для кампании, я доверенное лицо.

– Так я и поверю. Все так говорят, а на деле трусы.

– Слушай, ты хочешь жрать что-то, когда кончится? Хочешь работу иметь, чтобы там  восемь часов, отпуск? Чтобы твои дети, если сделаешь их, не на помойку, а тип в школу шатались? Чтобы такой же дебилушка как ты или я мог не в говне жить, а человеком быть. Если Детла выиграет, он в министерстве труда мне работу искать будет. Я ж профсоюзный лидер, мы условия труда улучшили, баб погнали…

– Верите сами, что Детла выиграет?

– Не то чтобы особо верю…  Лишь бы он не поддержал Земма во втором туре, а то ряряря, швабода, а страна по миру и всяким иностранным любителям сладкого…

 Рудкен отошёл от Усни.

 А почти все кандидаты говорили о том же, о чем и всегда: кто-то – о важности развития территорий со смешанным населением, кто-то – о развитии науки, кто-то – об отказе от развития науки, кто-то – о пользе всего хорошего и вреде всего плохого, Детла – о губительности эксплуатации. Пеммер свою агитацию вёл предельно коротко и необычно:

– Каждая кагонька знает, что человек оценивается по делам. Вы барабались в этой Красте – я её взял. Потом наши силы освободили и Зинри. Да, был эксцесс с расстрелом пленных. Но мы приговорили эту шлюху к казни. И лишь риск потерять войска, которые до такого состояния, когда подразделения имеют разную идеологию и плохо соотносятся друг с другом, довели вы, а не я, лишь риск ухода так называемых тотальных демократов заставил меня отсрочить расстрел. Заметим, приговор не аннулирован, он будет приведён в действие, если роялисты не грохнут Кантронович сами в ходе боёв, когда будет создана нормальная армия, а этих граждан мы объявим бандой. А пока они приносят пользу. Ловить пользу для государства желали лучшие наши предки. Мы договорились, так сказать. Потому что я гуманист, хоть и не деру глотку за гуманизм в отличие от вас.

 Земм решил бить по слабому месту риторики Пеммера:

– А почему Пеммер продолжает снабжать военную преступницу Кантронович – да, формально не её, а Векхе и Кермера, но мы всё понимаем? Может, отказ от расстрела был по сговору, а эта дама, устроив то, что она устроила, действовала по приказу моего оппонента, поэтому наказания и не было? Но даже если это был эксцесс, что это за такой порядок, при котором невозможно даже расстрелять преступницу? Может, её сторонники заплатили моему оппоненту? Хотя я предполагаю, что мой конкурент и Кантронович заодно, они оба хотят построить такой строй, чьими основами являются безумие и варварство. Кроме того, в подразделениях, чья господствующая идеология пеммеристская, позволяется носить детлистские шевроны. Может, и с ним Вы заодно, Пеммер? Нет, я не за запрет идеологии творчества социума, но люди наших взглядов всячески подчёркивают невозможность пересечения свободы и творчества социума. Второе – легальная, но довольно глупая идея, потому что без частной собственности нет и не может быть свободы. А, может, Вы ищете точки пересечения с ними? И хотите свой авторитаризм и консерватизм совместить с отменой частной собственности? Думаете, я о себе так пекусь? Неправда. Когда умерла моя жена, многие красавицы хотели быть со мной, но я остался верен своей супруге и воспитал нашу дочь. Когда меня выгнали в Лочан и лишили подданства, мне предлагали гражданство Лочан, но я остался верен своей стране и воспитал республику. Я не хочу отдавать революцию безумцам типо Кантроне. Я скорее съем волосы, чем только посмотрю в их сторону, что нельзя сказать о моём оппоненте.

Такого варианта агитации Пеммер не ожидал, но с улыбкой на лице он легко ответил:

– Я понимаю, что тупые предъявы были, есть и будут, но мне казалось, что по поводу отмены казни всё слышали журналюги, связанные с Земмом. Просто на следующий день вышла в газете "Время свободы", активно печатавшей агитацию за моего оппонента, статья. Я её даже прочитал и узнал, что настолько развалил армию, что даже не могу никого казнить из-за этого, каждый дурачок на счету. Скоро будут младенцев есть живьём, а я буду, как терпила, проглатывать, потому что иначе некому воевать будет. Я пояснил публично в газете через день после этого, что я еле-еле добился того, чтобы армию дали мне, а не свободной и счастливой коалиции, для этого нужно было четыре кровавых неудачных штурма Красты. Полную власть над армией на момент я имел менее месяца на момент того инцидента. Так что мой оппонент решил байку переменить. Оказывается, я с ней в сговоре. Просто кто-то не в сговоре со своими продажными так называемыми журналистами. На тему шевронов ещё проще. Когда провозглашалась республика, было решено, что до первых свободных выборов у нас, кажется, нет единого флага, разрешены все флаги и шевроны, кроме королевского. Предлагал и, конечно, подписал этот пункт некий Свул Земм. Пусть Вам Ваши хозяева из Лочан лучше агитацию придумают. А ены профинансируют.

Немалому количеству людей понравилась аргументация Пеммера.

 Свул не сообразил задать вопрос, почему и над Крастой, и над Зинри был поднят флаг именно Пеммера, если единого флага нет и все равнозначны.

 Началось голосование. Усни без раздумий проголосовал за Пеммера. Как голосовали другие, он не знал.

 После этого начался подсчёт. Земм получил 61 голос, Пеммер – 59 голосов, Детла – 22 голоса, остальные по мелочи.

 Теперь была очередь проигравших кандидатов распределять свои голоса между двумя победителями первого тура голосования делегатов. Причём всё решал Детла: передача его голосов одному из двух кандидатов определяла победителя. Земм уже готовился отмечать, ведь он существенно ближе в программе к Детле, чем Пеммер.

 Но Детла задумался. Конечно, простым работягам не достанется ничего хорошего от обоих. Можно сказать, что это битва двух малоприятных для жителей планеты Кевера животных. Но так ли страшен порядок Пеммера, если он не может расстрелять Гле Кантроне, всё же довольно прогрессивную, как бы Детла не ругал её? Если в контролируемых им подразделениях люди отдельные показывают своё инакомыслие, нося красно-зеленые шевроны? А точно ли Земм не собирается запретить идеи творчества социума, если его так напрягают даже эти шевроны?

 Короче, Детла, к удивлению всех присутствующих, отдал свои голоса Хермеру Пеммеру.

 Уже после выборов Хермер Пеммер пошёл в гостиницу, где его ждал Лунмер Квибкен:

– Поздравляю! Надеюсь, Вы надолго задержитесь на своём посту.

– Слушай, хватит, твоя задача, чтобы я на нём был навсегда, то есть любой ценой найти любую загвоздку, чтобы не проводить новые выборы и запрятать поглубже всех крикунов. И нам нужно больше юристов, которые будут действовать на благо порядка, чем больше, тем лучше.

– А Ваша идея с вербовкой этого, как его, Эвера Кюнна, это Вы серьёзно? Вы не боитесь вербовать тех, кто ещё недавно в нас стрелял?

– Мон поражён. Я думал, ты подогадливее. Конечно. В роялистах я уверен больше, чем в республиканских крикунах, которые точно отвернутся от нас, если мы объявим, что во имя порядка выборы переносятся на неопределённый срок. Крикуны объявят меня узурпатором и начнут всячески гадить. А этот парень выглядит многообещающе. Ты же знаешь, что я людей нутром чую. Где бы я был сейчас без этой чуйки?

 Выходя из гостиницу через многочисленную толпу зевак, избранный лидер переглянулся с Лунмером.

 Когда Свулу Земму, только планирующему запить своё горе, рассказали о том, с кем выходил из гостиницы Пеммер, Свул понял, что против него что-то замышляется. Что-то нехорошее.

 А у Детлы впервые появилась мысль, что как-то неправильно он передал голоса.

 Глава 6

 Хотя Эвер Кюнн всё ещё хромал, рана на его ноге почти зажила. Так чувствовал он сам и так сказал врач, с которым Эвер почти не разговаривал, когда узнал, что врач – идейный республиканец. Эвера этапировали в Бренс, так что из зарешеченного окна был виден именно этот населённый пункт. Город был давно под контролем повстанцев или, как считал Эвер, мятежников. Из здания старинной тюрьмы не было видно дворца, где проходили выборы лидера неделю назад, не было видно штаб-квартир разных движений. Но был слышен республиканский гимн, который исполнялся где-то ближе к центру города и который никто не пытался перебить.

 Эвер, читая довольно примитивную беллетристику, которую ему принесли в его большую камеру (она была рассчитана на несколько человек, но сидел он там один), встретил на страницах книги упоминание бешеной блондинки – так, просто роковой женщины, но перед глазами встала другая блондинка. До ещё первой их встречи при упоминании слова "блондинка" Эвер представлял свою маму, мягкую женщину, обожающую петь. Но первая встреча с дурой всё изменила.

 Как он её ненавидел. Как корил себя за то, что, что тогда её почему-то отпустил, отдав сорванные объявления и очки и позволив уйти. Нет, он не винил ни её, ни себя в том, что они друг друга могли вполне убить в том приюте, но вот что случилось потом – Эвер вздрагивал.

 Был ли он благодарен Усни Лекмеру (Эвер слышал как тот представлялся Пеммеру) и его людям за то, что они остановили безумие? В глубине души – да, но его презрение к идейным республиканцам всё глушило. Более того, воспоминания об этом эпизоде неизбежно вызывали у Эвера стыд за свою трусость.

 Последующие события дали Эверу серьёзную почву для размышлений – не были ли реально в сговоре Пеммер и Кантроне, почему её всё же отпустили?

 Эвер помнил, как он вместе с другими товарищами по несчастью находился в каком-то сохранившемся доме в Красте. Он сам лежал в углу, потому что был ранен. Все находившиеся в доме, очевидно, были не рады произошедшему, но наиболее мрачным был Крун Датта.  Этот абсолютно хладнокровный и даже жестокий человек никогда не был таким несчастным. Вначале он пытался что-то найти в доме. И даже нашёл, что искал, это была верёвка. Её отобрала охрана. Тогда он решил броситься на охрану, чтобы его застрелили, но тут его уняли свои же. Под конвоем предполагалось сводить Круна и Эвера (как наиболее пострадавших) посмотреть на казнь Кантроне, но Эверу было затруднительно передвигаться, а Круна в последний момент решили отсадить отдельно. С того момента Эвер его не видел. А дальше пришла новость. Наверное, молодой охранник что-то нарушил, передав такую информацию, но он сильно обалдел и хотел выговориться:

– Они её не расстреляли. Такой бардак! Вот ваши такое могли устроить, чтобы сами приговорили и сами непонятно почему отпустили?

 Пафосно хоронить Дире Йорхема и Гуница Датту почему-то не стали, хотя обещали.

 Когда Эвера с помощью вывели из дома, он был уверен, что его сейчас по-тихому расстреляют, а скажут, что он сам умер. Но нет, вначале его посадили в какую-то закрытую повозку, а потом после недолгой дороги – в поезд. Так его довезли до Бренса.

 Его посадили в эту камеру, которая была больше любой комнаты, в которой он когда-либо жил, ему даже приносили книги, а также газеты с актуальными новостями (довольно грустными, но ожидаемыми для Эвера), плавающими в отборной и оголтелой пеммеристской пропаганде.

 Но полноценно не было возможности говорить с кем-то, кроме проводивших допросы ( на них Эвер отвечал максимально односложно, подчёркивая своё презрение), врача (Эвер считал, что его республиканцы силой заставили работать на них – больно аристократическое лицо было, но оказалось, что врач идейный республиканец, после чего Эвер практически перестал с ним говорить), охранников (их Эвер презирал с самого начала), а также обслуживающего персонала (презирал аналогично).

 Чтобы поиздеваться над обслуживающим персоналом, Эвер заказал большую булку и полностью раскрошил её на полу. Ему было интересно, что ему сделают. К приятному удивлению Эвера, его не били за это, на него только сильно наорали, а потом наоравшие были уволены.

 С другими заключёнными Эвер не имел возможности говорить. Он пытался перестукиваться, но ему не дала охрана.

 Эвер вспоминал произошедшее и думал о своей жизни, когда в камеру внесли бумагу, на ней был довольно длинный текст. Эвера заставили это прочитать:

 Уважаемый Эвер Кюнн,

 Вы, наверное, будете отпираться, но от фактов не уйти. Наши войска наступают, король Хевиц бежал из Зинри. Нависла угроза – прежде всего так называемые тотальные демократы, от преступления их главарки Вы пострадали сами, их сторонниками кишит Зинри. Но также не безобидны и их неявные пособники – сторонники свободы и сторонники творчества социума. Все эти сволоч делают всё возможное, чтобы нация была бы унижена.

 К слову, кто сделал всё это возможным? Кто разлагался, прожигая жизнь в праздности, демонстративно потребляя, строя дворцы? Кто разлагал семью, делая из женщин-матерей светских львиц? Кто не делал ничего для победы армии? Кто при этом давал свободно печататься сторонникам этой педерастической свободы, кто плохо ловил сторонников так называемого творчества социума и так называемых тотальных демократов?

 Вы, наверное, являетесь защитниками сословий, но посмотрите на самого благородного по крови жителя – короля. Он хоть раз за войну с Кини и войну вас с нами съездил на фронт? Нет, он вообще при угрозе для Зинри бежал со своим борделем. Ну и, как выше я написал, довёл страну до ручки, мы были вынуждены взять власть, чтобы не пришли так называемые тотальные демократы.

 К слову, Гëлле Кантронович по происхождению сильно благороднее меня и большей части моих сторонников, в том числе человека, который Вас от неё спас.

 Ещё раз, Эвер, нам нужны юристы, которые помогут нам очистить страну от заразы. Я очень на Вас рассчитываю.

 Если готовы сотрудничать, то сообщите это на обратной стороне письма.

 Лидер республики Квен Хермер Пеммер

 Эвер так и знал, что его здесь держат в приличных условиях скорее всего, чтобы завербовать. Он предполагал, что его сослуживцы сидят не так, как он, и это было правдой: к моменту посылки Эверу письма от Хермера Пеммера гораздо больше пленных роялистов умерло из-за того, что им не оказывали помощь, их морили голодом и заставляли работать, чем от рук психанувшей Гле Кантроне, но это было не публично, да и выборы уже состоялись. Для Эвера выглядело крайне неочевидным, почему вербуют именно его. Но Пеммер всегда делал ставки на неочевидных людей. И это работало.

 Аргументы Пеммера звучали не очень убедительно, разве что на тему сословий червь сомнения закрался, хотя среди людей аристократического происхождения гораздо меньше всяких безумцев, похожих на Кантронович. Да и Эвер банально понимал, что сотрудничество с мятежниками – это преступление. Если у короля получится вернуть территории (а Эвер всё же этого желал) , то Эвера казнят. Он и так серьёзно нарушил закон тем, что вёл переговоры о сдаче. Скорее всего, его уже заочно осудили и лишили дворянства, хотя наверняка Эвер не знал.

 Тут Эверу сообщили, что ему разрешают прогуляться по городу в сопровождении охраны. В принципе, Эвер этому даже был рад: было любопытно глянуть, до чего довели Бренс – второй по численности город Квен – эти придурки.

 Всяких магазинчиков стало поменьше, некоторые витрины были разбиты и до сих пор не восстановлены. Эвер ещё в Красте слышал, что Бренс при отступлении был разграблен роялистами, также он был убежден (и это было правдой), что то, что не разграбили роялисты, было разграблено повстанцами после захвата города.

 Везде болтались флаги пеммеристов. Хотя флаги других сил тоже были видны.

 Жителей стало меньше: многие ушли с отступающей королевской армией или в близлежащие деревни. Хотя всё же попадались Эверу на глаза разные теперь уже не подданные, а граждане. В том числе девушка с длинными чëрными волосами, выпученными глазами и бледной кожей. Эвер не удержался и поздоровался с ней:

– Прекрасный день, красавица, меня зовут Эвер, откуда ты такая замечательная? Не боишься одна ходить?

 Ему объяснили охранники, что говорить с жителями запрещено и заставили отойти прочь от девушки. Он был вынужден замолчать, но девушка не умолкла:

– Меня зовут Нинда. Я много, где жила, когда с папой ездила. Он сделал всё для нашей республики, за которую я всем сердцем. Ты хороший, давай здесь встретимся ещё раз! Почему ты уходишь?

 Ночью Эверу в тюрьме снился сон: его мама и Нинда сидят рядом в одинаковой одежде. Наутро он подумал, как они похожи. Просто Нинда – брюнетка, а мама его – блондинка, глаза другого цвета, а так что-то общее, схожее. Так ли плоха идейная республиканка Нинда? И так ли плохи идейные республиканцы?

 Потом Эвер решил, что в принципе верные вещи написал Хермер Пеммер, предлагая сотрудничество. И как бы реально он больший патриот, чем король. И как бы реально надо что-то делать со сторонниками тотальной демократии и связанными с ними лицами. Надо очистить от них страну, чтобы они не залили её кровью. Эвер написал на обратной стороне письма, что готов сотрудничать.

 В этот же самый момент Нинда Земм сидела в большом доме, над которым болтался флаг из вертикальных белой и зелёной полос, на входе в который была огромная надпись: "Свобода лучше, чем несвобода", и думала, как сказать папе о том, что она влюбилась. Папа же её старался с детства, прожитого в эмиграции, контролировать и окружать только прекрасным, чтобы Нинда была как можно больше похожа на аллегорию свободы с какой-то знаменитой картины. Когда Нинда пришла в тот день домой, папа её выругал:

– Доченька, почему ты на целые семь минут пришла позже, чем договаривались? А если тебя ограбит и убьëт кто? Я потом по помойкам искать твоё тело буду? А жить как дальше? Ты у меня и у страны одна. Квен нужна аллегория свободы живая.

В принципе, Нинда решила, что может пока встречаться тайно.

  Через несколько дней Эверу сообщили: “Вы теперь имеете право прогуляться по Бренсу без охраны, более того, Вы жить будете не в камере, а в съёмной квартире, по мере того как Вы будете доказывать свою верность порядку, контроль за Вами будет ослабевать, и Вы станете полностью свободны”.

 Эвер пошёл на ту самую улицу, на которой видел Нинду, она действительно ждала его там. Эвер пришёл не с пустыми руками: он подарил Нинде вырванный на центральной клумбе цветок. Ей понравилось, затем они поцеловались. Потом он сказал, что он должен ехать в Зинри. Причину не стал называть. Нинда также спросила:

– А почему тебя вели под охраной и что с твоей ногой?

 Эвер подумал, что ответить:

– Это, знаешь ли, были мои телохранители, они у меня появились после того, как мразь одна меня ранила.

 Нинда поверила и ещё сильнее обняла Эвера.

 В Зинри Эвера послали с целью очистить занятый город от многочисленных сторонников тотальной демократии и связанных с ними лиц (под этот критерий Хермер Пеммер хотел притянуть всю оппозицию ему), формально надо было искать связь с Гëлле Кантронович, хотя планировалось также официально запретить идеологию тотальной демократии. Хермер Пеммер благодарил уже покойного Дире Йорхема за очищение Красты земмистов, детлистов и прочих. В Зинри же роялистов почти не было ( в основном ушли за армией), а толпа, приветствующая республиканцев, была какая угодно, только не пеммеристская.

 Впервые с деятельности в Красте Эвер стал принимать участие в репрессиях, он проводил предварительное следствие по поводу связи различных людей с Кантронович (а ей как эпатажной даме симпатизировали не только прямые её сторонники), он был прокурором на многих судах. Он не понимал, почему ему доверяют, но ему доверяли и постепенно ослабляли контроль за ним. Он гораздо охотнее остальных участвовал в данных судах, потому что всем сердцем ненавидел эту неблагодарную дуру, пытавшуюся его, безоружного, убить. Он ненавидел и всё, что с ней связано.

 Через некоторое время идеология тотальной демократии была официально запрещена. После чего поводом для ареста стали найденные газеты "Тотальная демократия".

 Лендж Детла очень мягко в своей партийной прессе писал о том, что это нехорошо. Его витиеватый язык раздражал цензуру, но не давал повода для ареста. Например, сложно привлечь за такие слова: “Если кто-то с какой-либо целью начинает срываться, то он вынужден идти всё дальше и дальше. Он уже не остановится, даже если захочет, ему придётся по капле новую маску в себя вдавливать. А от этого пострадает и эффективность поставленной цели”.

 Но Детлу не трогали ещё и потому, что основной мишенью был Свул Земм, к слову, поддержавший запрет идеологии тотальной демократии. Единственное, что его пугали аресты некоторых сторонников свободы, правда, это были реально сторонники свободы, симпатизировавшие Кантроне. Но ощущение риска для себя и ближайших соратников становилось всё сильнее.

 Когда наиболее опасные граждане в Зинри были зачищены, Хермер Пеммер туда въехал, в качестве своей резиденции выбравший руганный-переруганный им самим в том числе дворец короля Хевица. Над ним был поднят флаг с двумя горизонтальными полосами: белой и зелёной.

 После этого представители других идеологий тоже стали перевозить свои штаб-квартиры в Зинри.

 Нинда Земм, будучи дочерью политика и считая себя республиканкой, особо не интересовалась политикой и не знала, чем занимается Эвер Кюнн. Эвер же не знал фамилии Нинды и чья она дочь.

 Так что они проводили свидания в различных укромных местах. Эвер не был уверен, что за ним всё ещё следят, но на всякий случай решил подстраховаться. Нинда не осознавала, что Эвер скрывается от слежки. Она думала, что встречи на разных окраинах города – это такая романтика.

 На одной из встреч Эвера непонятно почему потянуло на разговор про историю мысли:

– Я не знаю, отчего такая мысль пришла. Смотри, ты же про философов Ореву знаешь?

– Что такое Ореву? Мой папа много ссылается на это, но я не знаю, боюсь его спросить.

– Была такая цивилизация независимых городов. Короче, была у одного философа такая идея, что истинный мир – это мир снов и вычисленных коллективных представлений, а всё существующее – жалкое подобие воображения. С этим спорил другой философ. Он считал, что реален этот мир, наиболее простыми его основами можно назвать такой камень и упаковки. Камень – в смысле то, из чего всё построено. Упаковка – через неё всё реализовано. То есть вот так, реален наш мир, а идеи – это абстракции. Поэтому строить надо общество не на каких-то представлениях, а на реальном опыте наших великих предков. Ты понимаешь, как это выводится?

– Нет, но я понимаю, что ты умный. Прямо как мой папочка.

– Так… То есть даже тогда наши предки не имели общего мнения, как жить. Уже много после люди думали, на чëм строить представление об опыте наших предков. Кормили бесчисленных певцов, поэтов. Считали, что через схваченные образы мы формулируем то, о чëм наши предки говорили слишком размыто, но наше сознание этим пропиталось. Актëришки и прочие танцовщицы-куртизанки отнимали у честных государственных мужей еду. Но потом появилась мудрая и простая идея, что опыт наших предков – это то, о чëм отчётливо говорили лучшие из них, или то, что непосредственно вытекает из их действий. Так, ты смотришь куда-то.

– Ты знаешь, всё очень интересно…

– Короче, должно быть сильное государство, где опора на законе и армии. Там много принципов. Один из них – уважение к умеренному аскетизму. Мне даже кажется, что цвет формы ваш… нашей армии – это более полная реализация этих принципов. Ну и, конечно, учиться, работать, не ныть, не обманывать, помогать нищим. Я в детстве жил в Гë. Там всё по-другому. Я с родителями и братом преодолевал огромные расстояния, чтобы проехать из города в город. Это очень интересно, но это трата времени большая. А потом в степи завалило снегом дорогу, и моя семья уже готовилась к смерти, но нас спасли оборванные местные жители. Честно, мы этих лентяев и пьяниц презирали. Но они от нас получили в знак благодарности деньги, достаточные для одного похода в вонючий кабак. Надо быть благодарными. В Гë вообще очень странные законы, например, нельзя детям на определённые спектакли. Но все плевать хотели на законы. Ну если деньги есть. Всё равно за двойную плату всех пускали, хотя я всегда считал, что всё же нарушать правила нельзя, даже в такой мелочи. Все наши соседи говорили о спасении мира на основе единения народа и монарха, но сами ничего не делали (зачем, деньги есть и так) и дети их демонстративно не желали получать высшее образование. Мне они постоянно хамили и презирали меня. Ну некоторые снисходительно так говорили "ой смотри, чудак квен учится, интересный какой". А я учился, потому что надо пахать и не отрекаться от своих целей.

– Я тоже жила за границей, в Лочан. Только я не понимаю, почему мы туда уезжали. Одно время мой папа жил на ферме на пустом месте и смог серьёзно её раскрутить, сделав себя сам. Он так мне говорил, я не могу ему не верить. Там нам местные рассказали про то, как они отстреливались от мерве. Какой ужас! Почему мерве мешают приезжим там жить и обрабатывать землю? Мы четыре года так прожили, как прям простые-простые люди. Почувствовали культуру страны. Потом уже мы уехали в город, где было много разных культур. Хотя с мигрантами другими мы не очень пересекались. Папа после опыта с фермой решил, что уже понял простую жизнь и больше тяжёлым трудом не занимался. Но эти всякие культуры мы видели на концертах, куда меня водил мой дорогой папочка.

 Эвер был готов сделать предложение Нинде, но хотел, чтобы её любимый отец дал согласие. Но Нинда боялась говорить о своих отношениях папе. Как он отнесётся к тому, что аллегория свободы может потерять девственность.

Глава 7

 Когда сторонники начали пропадать по поводу и без, когда тучи стали сгущаться над самим Свулом Земмом, он начал думать, что делать.

 Его грусть разбавила дочь, подошедшая к нему и сообщившая испуганным голосом, что влюбилась. Свул ответил Нинде, что надо бы для начала познакомить его с возлюбленным.

 Но знакомство он уже планировал после установления в стране свободы. А для этого он, скрепя сердце, решил, что надо ехать и договариваться с весьма популярными, но руганными-переруганными им самим тотальными демократами. Всё же они были легендой на устах. Он отправил телеграммы другим оппозиционерам, поддержавшим его во 2 туре, но они были слишком проникнуты какими-то непонятными разборками, кто кому что сказал. Разборки были настолько увлекательными, что они отказались. С неподдержавшими, включая Детлу, Свул решил не пытаться связаться. Послать телеграмму на линию фронта было невозможно человеку не из армии, а слать письмо конкретно Гле было невозможно: формально она была мертва. Зомре Векхе Свул не доверял, думал, что он может выкинуть нужную телеграмму. Да и письма проверялись. Свул решил рискнуть и поехать лично. Нинда постоянно говорила Свулу, что он смелый и сильный. Силы у Свула было не так много, родители не наградили его могучим телом, хотя он и старался укрепить себя, а вот по поводу смелости он хотел оправдать ожидания дочери. Он спросил у Дуффе, что тот думает по поводу такого поступка. Дуффе ответил, что не ожидал настолько рискованных телодвижений. Перед отъездом он взял слово с Дуффе сделать хоть что-то, если со Свулом случится страшное, а также беречь Нинду. В случае, если всё пойдёт сильно не по плану, не слушать её и принудительно вывезти за границу. Ей же он дал контакты верхных идеям свободы подразделений, а также все адреса наиболее значимых людей в партии, включая, разумеется, Дуффе Веммера.

 Свул решил ехать один. Он неплохо скакал на лошади. Но у него было только личное оружие. Был ли он готов к самоубийству, которое пришлось бы совершить, напорись он на роялистов? Он не желал думать о таком. Власть засечет? Так совсем скоро тотальные демократы ему помогут, они же такие яркие и эффективные, они вон Дакре смогли взять, несмотря на потери со снабжением, как они писали в газете, они её разными нелегальными методами ухитрялись присылать её даже после запрета их идеологии. Да, когда он победит, он их аккуратно задвинет, постарается не легализовывать их идеологию полностью, но совсем уж кидать опасно.

 Но Свул их сильно переоценил. Дакре брали не одни они, они понесли большие потери в ходе многочисленных попыток штурмовать деревню Дакре, частично разрушенную после бомбардировки населённого пункта, чудо, что почти не пострадало население (хотя довольно быстро артиллеристов перебросили в другое место, когда оказалось, что среди них после разговоров с тотальными демократами сильно выросло количество людей, разделяющих эта идеологию).

 Но потери были огромными. Половина численности убитыми и ранеными в одной деревне. При этом никакого подкрепления не было.

 Гле Кантроне, сильно возмущённая высокими потерями, Убеждённая в том, что Иснер – агент роялистов или, возможно, Пеммера – заявления Зомре подкрепили её мнение – подошла к Иснеру и злобно спросила:

– Кермер, какого рожна такие высокие потери, какого рожна?!

 Иснер, долго терпевший, не выдержал:

– Можно подумать, это я набрал непонятно кого! Я предлагал взять проверенных людей из армии, тех, кому нравятся твои идеи, но кто-то заявил, что это вред для революции, что они пахнут духом иерархии! Кто-то вместо этого запихал преступников со дна (а потом оказалось, что дисциплина у них никакая и пришлось ввести расстрелы) и идейных хлюпиков. Ах да, ещё каждый пятый человек у нас женского пола. Нет, ничего не имею против женщин, я поддерживаю борьбу за права женщин, но зачем такие практики?! Зачем искусственно такое разводить, тем более ты набирала по данному принципу девушек, которые были идейными хлюпиками женского пола, ты не в деревне их вербовала хотя бы. А потом виноват я, потому что этот весь, извиняюсь, сброд не может практически ничего и гибнет по-глупому. Я стараюсь минимизировать это, но мои возможности ограничены. Ещё маленькую девочку ты запихала по её просьбе, думала приспособить её для перевязки ран. А она в обморок упала от их вида. Ты понимаешь, что она абсолютно бесполезна?! Кстати да, почему ты решила не афишировать историю с приютом и попытаться выяснить, что случилось. Если их действительно убили, то это ужас и надо выяснить, кто это сделал.

– Зомре считает, что не убили, а просто вывезли. Я убеждена, что он ошибается. Но с чем я согласна, что это не по теме нашей всё же газеты. Зомре считает, что нас точно убьют, если мы начнём бездоказательно обвинять Пеммера в этом.

– Такие важные темы ты поднимать не решаешься, зато ты сразу же после отбытия сюда написала в "Тотальной демократии", что больше не планируешь брать в плен, потому что сохранять жизнь сдавшемуся врагу – это иерархично и буржуазно. А потом они Дакре до последнего обороняли. Интересно, почему же?

 Гле промолчала, потому что всячески гнала от себя мысль, что её самовнушение и только оно спасало от появления перед глазами воспоминаний о прогулках с маленьким Гуницем Даттой, от его голоса. И тем более только такие разговоры остановили жуткую истерику маленькой Урмы Кюснам. В принципе, остальным было фиолетово на Гуница Датту (жалко было, как жалко любого ребёнка), а уж Дире Йорхема практически любой из них бы и сам расстрелял.

 Тут к Гле подошли двое: Лалу Ниун и Прар Клап. Несмотря на различие полов, различие национальное (Лалу была кини, хоть и выросшей в Квен, а Прар – квеном), различие черт лица, цвета волос, в главном они представляли из себя одно и то же – образец очень идейных абсолютных хлюпиков. Прар, преодолев страх, возмущённо спросил Гле:

– Почему мы ещё не реализовываем тотальную демократию в Дакре? Почему передана жителям только земля тех богачей, которые бежали? Почему всё ещё существует частная собственность и наёмный труд? Почему Дакре всё ещё подчиняется правительству в Зинри и даже налоги платит туда?

 Слово у Гле перехватил Иснер:

– У нас есть приказ: после захвата Дакре укреплять оборону в ней, так как могут отбить. И Дакре должна быть под юрисдикцией республики Квен. Если мы попытаемся взбрыкнуть, то нам обрубят снабжение, мы и так на грани признания бандформированием.

Лалу неожиданно крикнула:

– А чем мы тогда отличаемся от пеммеристов?! Мы же не за Пеммера воюем, а за тотальную демократию?! Когда мы уже что-то серьёзное делать будем?!

 Гле громко сказала:

– Молчать! То, что мы сделали, уже незаконно. По идее, мы должны были продать на аукционе собственность бежавших, а мы её раздали крестьянам, мы должны были собирать налоги со всех, а мы собираем их только с богатых. Восстановление разрушенных домов проходит по солидарной системе, а не каждый сам себе восстанавливает. Да, этого мало, да, мы должны сделать больше, и мы сделаем больше.

 Когда Прар и Лалу отошли, Иснер тихо сказал Гле:

– Вот таким альтернативно одарённым раздали оружие. Это невероятное чудо, что они ещё случайно не перестреляли друг друга.

– Просто мы их ещё не обучили. Начать надо с основ: что есть бытие, что есть небытие, затем дать теорию познания…

  К Гле подбежали:

– К нам подъехал человек, называющий себя Свулом Земмом. Проверили по фото в газете – и правда, Свул Земм. Что делать?

– Раз заявился, можем и поговорить.

 Земма привели к Гле. Он заявил сразу:

– Да, я тот самый Свул Земм. И я желаю немедленно говорить с Гëлле Кантронович.

 Наткнувшись на холодный взгляд Гле, он понял, что ошибся и тотчас поправил себя:

– Бродягой, Гле Кантроне, как ещё?

 Увидев, что из себя представляют эти повстанцы, он понял, что в его голове они были сильнее, но раз уж приехал, что уж делать. С неподдельным презрением он смотрел на повстанцев, найденных Гле на самом дне, черты лица у многих из них были уродливы. Свула бесили и девушки с оружием: зачем они отказываются от женского в себе, почему не хотят радовать мужей.

 Гле спросила:

– Зачем заявились? Арестовывать меня?

– Как это арестовывать, Вы в своём уме? Я последний, кто заинтересован в репрессиях. Я только что чуть выборы не выиграл у Пеммера, если бы не Детла этот поганый, то выиграл, а сейчас – арестовывать? Пеммер в дворец короля переехал, знаете давно уже, я когда узнал об этом, где-то час не знал что делать: смеяться или трястись. Сам он в каждом втором выступлении ругал этот дворец и сам же заселился. Понятно, что никому такое не нравится. Поэтому он всех недовольных сажает по тюрьмам. Я уверен, что планируется моя посадка, если медлить, то и меня закроют. Я разузнал, что этим в основном занимается бывший роялист Эвер Кюнн. Это ж вообще предательство революции – с роялистами так связываться!

– А что ж молчали, когда наших сторонников вязали? Что ж меня преступницей называли? И небось этого Эвера жалко было, я ж, такая гадина, его, бедного, убить пыталась и ранила, знала кто он. Да, я не гуманистка и считаю вообще, что не надо позволять жить врагу, особенно привилегированному, это частично, но сохраняет старые иерархии, вот и выбился он в органы власти "порядочные", за порядок те которые. Что желаете?

– Один на один поговорить с Вами о том, на каких условиях Вы готовы помочь мне со свержением узурпатора.

 Гле глянула и кивнула.

 В летнем доме бежавшего от повстанцев местного богача и начался разговор Гле и Свула тет-а-тет.

 Свула перед этой встречей разоружили и обыскали, потому что Гле всё же считала, что он может быть агентом Пеммера.

 Гле сразу же объявила минимальные требования:

– Итак, мы должны быть немедленно легализованы, наша идеология. Ну и покайтесь публично за её высмеивание. И да, на территории, которую мы контролируем, мы будем строить то, что хотим. Вы, думаю, понимаете, что мы будем строить.

– Тотальную демократию?

– Её, родненькую. Кстати, да, все территории должны сами решать, как им жить. И центр пусть не лезет. И решать должны все: и мужчины, и женщины. Я не требую пока гарантии представленности, за которую я всё же выступаю, пока я лишь за право голоса для всех вне зависимости от пола, восьмичасовой рабочий день, любое образование для всех бесплатно, аналогично медицина и подобное. Ах да, забыла, мне гражданство на имя Гле Кантроне с правом избираться, отмену приговора и публичное извинение за попытку меня расстрелять. И компенсацию. Я не сделала ничего дурного и подобную моей практику я должна легально популяризировать. И вообще, наслаждение в момент совершения так называемого военного преступления смывает всю вину. Это минимальные требования, на меньшее мы не готовы.

 Еле сдерживая шок от последнего требования, Свул ответил:

– Нет, расстреливать Вас, приговаривать к расстрелу, конечно, было ошибкой. Но, может, Вы публично хотя бы за мальчика того изволите покаяться. Хотя за весь инцидент…

– Нет, я уже говорила, что…

– Если Вы объявите, что были не правы, приговор будет отменён ввиду Ваших заслуг. И Вам, обещаю, будет предоставлено гражданство на то имя, которое хотите. Закон о чужих гражданствах мы отменим, так что быть избранной сможете. Понимаете, я не желаю варварства. Но кроме Вас ни одна женщина не получит право голоса. Политика – грязное дело, это защита женщин от политики. Они должны дома музицировать, вышивать и украшать семьи. Вы уже этим испорчены, защитите остальных от этой порчи. А политику – в том числе местную – оставьте мужчинам. Я не против местной политики, но никаких так называемых обобществлений, а вообще по сути грабежей. 8 часов? Спрошу предпринимателей, готовы ли они. Но до десяти точно сделаю. Образование-медицина – что-нибудь да будет. Право на агитацию – обеспечить, наверное, надо, но…

  Короче, особо не договорились, даже текст воззвания даже за всё хорошее против всего плохого не составили, максимум договорились на документ о сотрудничестве. Перед его подписанием Свул спросил:

– А какое у Вас правовое положение?

 Ответил Зомре:

– Как Вы знаете, Гле в беде из-за режима Пеммера, так что по закону, запрещается упоминание её и словосочетания “тотальная демократия”. То есть подписываете что-то с Гле – напарываетесь на уголовку. Но, я уточнял, мы не признаны бандформированием, мы легальное подразделение, даже пока никто из нас за пропаганду запрещённой идеологии не осуждён. Хотя, конечно, это всё вопрос времени, видимо, пока мы им нужны. По поводу той беды, которая с Гле приключилась, я просил разъяснения, ко мне у них никаких претензий. Короче, формальным командиром пока являюсь я, хотя Вы вроде это знаете. У нас есть другое название, по бумажкам. Его мы и напишем в нашем договоре о сотрудничестве.

 Свул и Зомре подписали документ о сотрудничестве, скрепив его рукопожатием (хотя, пожимая руку мошеннику, Свул испытывал отвращение) . Гле тогда ухмыльнулась и тоже протянула руку для рукопожатия, но Свул вместо этого поцеловал её. Гле возмутилась и заставила Свула именно пожать руку.

 Уезжая, Свул подумал, что тотальные демократы – тупиковый путь: больно слабые, но много требуют, и всё же некоторые договорённости с ними не так уж и плохи.

 Вот только, возвращаясь, Свул выронил договор о сотрудничестве прямо на улице Зинри. Довольно быстро бумажка оказалась на столе у компетентных органов. А не госпереворот ли решил приготовить символ оппозиции и совесть народа? А не было ли у него контактов с самой Гле Кантроне? Была начата проверка. И начата она была Эвером Кюнном. Именно тогда Эвер и понял, кто отец Нинды, но было уже поздно.

 Только вернувшись, Свул был арестован, не успев наладить связь с Детлой, к которому Свул решил идти от отчаяния. Нинда рыдала, но сделать ничего не могла. Когда в квартиру вломились люди в сером и с полицейскими нашивками, соседствующими с бело-зелëными горизонтальными, она инстинктивно подбежала к двери, как бы преградив им дорогу. Её отпихнули, бросив: “Девочка, не мешайся!” Затем один из полицейских крикнул Свулу: “Гражданин Земм, Вы подозреваетесь в попытке государственного переворота”. Он подумал, немного усмехнувшись, что точно такое же обвинение ему могли бы предъявить и роялисты. Но додумать ему не дали, его повалили на пол. Нинда видела, как папе заламывают руки за спиной, как бьют, хотя это не имеет смысла, кроме садизма.

 Она, к слову, не знала, что была попытка докопаться и до неё, но Эвер постарался сильно не найти нарушений, и она избежала заключения под стражу.

 Дуффе  тоже должен был оказаться за решëткой, но его не нашли.

 В тюрьме Свул пытался бороться за свои права, бороться за права больного своего сокамерника (который сам уже особо не хотел каких-либо телодвижений), объявил голодовку, а потом, по официальным данным, неожиданно повесился на верёвке, сплетённой из одежды его и всех его сокамерников. Расследовать почему-то не стали данное происшествие.

 Нинда на очередное свидание с Эвером, проходившее где-то на снятой Эвером на время квартире, пришла грустная и запуганная. Эвер, не подумав, спросил:

– Что-то случилось?

 Задав вопрос, он понял его бессмысленность.

 Нинда вместо ответа просто заревела:

– Я не прощу им папину смерть, не прощу…

 Успокоившись, она сказала:

– У меня после ареста и смерти папочки какая-то паранойя. Мы сейчас с тобой говорим, а у меня ощущение, что какой-то пеммерист за мной сейчас наблюдает. Эвер, всё же не так, всё нормально?

 Эвер просто обнял свою любимую и заверил:

– Я сделаю всё, чтобы с тобой никакой плохой человек ничего не сделал, кстати, поешь булочки. И вот вино есть.

 Эвер открыл бутылку:

– Твой тост. Произноси.

– За свободу!

 Эвер выпил вместе с ней, про себя думая: “За что я пью?”.

 Нинда впервые попробовала алкоголь. Эвер не пожалел денег и купил нечто элитное, но Нинде всё равно не понравилось. А какого-то продолжения в постели она не хотела, потому что слишком переживала. Кроме того, она не знала, может ли вообще в своей жизни заниматься сексом, она же так и не спросила разрешения папы.

 Эвер спросил Нинду:

– Что ты хочешь сейчас делать?

– Конечно, бороться за свободу, во имя памяти моего дорогого папочки. Пусть он и говорил, что нельзя девушкам в этом пачкаться, но раз случилось вот такое, то у меня нет выбора. Поможешь мне в этом деле?

– Зачем тебе какая-то политика? Твой папа был бы рад видеть тебя счастливой, Нинда. Лучше давай просто больше встречаться.

– Ты знаешь, как мне сейчас холодно спать, даже со всеми игрушками! Я по ночам ходила к папе греться. У него тепло, в отличие от меня, поэтому засыпается легче. Раньше ещё собака папина ходила, потому что ей тоже холодно было, но потом собаку злые люди убили. Знаешь, с момента, как папу арестовали, как мне холодно. Он ни разу не говорил публично о том, что я хожу к нему в кровать, мне разрешал сообщать только проверенным людям, потому что он умный.

 Про себя Эвер лишь подумал, какая Нинда – дурочка, такая наивная, что страшно за неё.

 А она продолжала:

– Эвер, назови, пожалуйста, три вещи о себе, которые меня ужаснут.

"Какое счастье", – подумал Эвер, – " Я умею вовремя остановиться и не допиваться до состояния свиньи". Если бы допился, то сказал бы, что первое – он бывший роялист и всё ещё нормально относится к монархии как таковой, лучше, чем к так называемой свободе; второе – он участвует в репрессивной системе Пеммера; третье – он причастен к аресту её папы. Но Эвер выдавил из себя иные факты:

– Первое – платье на тебе похоже на платье моей покойной мамы, второе – я люблю скучные скрипичные концерты, на которые меня в детстве водила мама, третье – ненавижу булочки с корицей, которые готовила наша прислуга по просьбе мамы.

 Эверу стало грустно, он не плакал лишь из принципа, что это позорно для мужчины. Нинда его обняла. Он сидел – она стояла, их головы были на одном уровне. Нинда думала, что Эверу грустно из-за того, что маму свою вспомнил. Она, только потерявшая папу, понимала такие страдания. Но Эвер страдал, потому что понимал, что обманывает глупую девочку, которой по документам восемнадцать, а ментально – ещё меньше. И он, на десять лет её старше, ничего особо не может сделать, чтобы её удержать от радикальных действий, в которых она ничего не понимает: она не настолько мерзкая и бессовестная, как Кантроне.

 В ту же ночь к Нинде пришёл какой-то тощий мальчик. Она его внешне не опознала, он обратился к ней:

– Я сын Дуффе Веммера. Завтра в пять утра на перекрёстке Ремесленной и Новой мы тебя ждём с вещами. Здесь уже ловить нечего, передаю слова папы.

– У меня здесь любовь, у меня здесь борьба за свободу, у меня здесь тело папы моего. Я никуда не поеду.

 Мальчик исчез в темноте. На следующий день семья Веммер разными обходными путями выехала в направлении Кини, они ухитрились проскочить через линию фронта, добраться до нейтральной Кини, а потом довольно быстро отправиться в Лочан. Как оказалось, они прошли по лезвию ножа.

 В верхних эшелонах власти решили воспользоваться поездкой Свула Земма. Ввиду тяжёлой обстановки Пеммер, от радости потирая руки, публично объявил перед лояльной прессой:

– Из-за угрозы для республики от так называемых сторонников свободы, которые не просто кочкали нам мозги, а попытались свергнуть нашу республику, нам придется пойти на тяжелейшие условия: все выборы переносятся на неопределённый срок, а идеология так называемой свободы запрещается. Мы крайне расстроены, Вы не представляете, как я страдаю от таких мер, но нет выбора, иначе погибнет республика. А предатели отправятся в мульду истории.

 А войдя в свою спальню во дворце после разговора с прессой Хермер Пеммер, закрывшись, просто скакал от радости, как ребёнок.

 Тем временем, к Гле не пришло снабжение. Она сильно возмутилась, от лица Зомре послала телеграмму в Зинри: "Где боеприпасы?" Пришёл ответ, что отряд тотальной демократии официально признан бандформированием.

 После этого Гле собрала всех бойцов и жителей Дакре и объявила, что начнёт строить тотальную демократию в Дакре немедленно, так как терять уже нечего.

 Ей очень хотелось такого опыта, но судьба не давала. Координацию деревень только было налаживать не нужно, одну Дакре надо улучшить.

 Вначале речь Гле даже нравилась жителям. Гле объявила:

– Отныне частная собственность отменена. На тему земли, делите, как хотите. Вообще, на землях богачей мы рекомендуем создать кооператив, но не хотите – не надо. Нам очень хочется посмотреть на общественную собственность, но, к сожалению, никакого производства сейчас в Дакре нет, так что кооператив будет создан нами сверху: вам будет передана газета “Тотальная демократия”, что писать там, будете решать вы и только вы, мы будем лишь организовывать доставку. И тотальная демократия на то и тотальная, что абсолютно все аспекты вашей жизни будут решаться собраниями. Никаких буржу… продажных судов, как проголосуете, такое решение будет принято.

 Последнему, конечно, крестьяне были рады, но оказалось, что принимать участие в собраниях должны были и женщины, а также они имели право не слушаться мужей, так как такие же люди. Ну и их отныне запрещалось бить.

Это вызвало возмущение немалой части мужчин и даже отдельной части женщин. Где это видано, чтобы жена мужа не слушалась? Муж владеет женой по своему желанию. Один из жильцов так и сказал, после чего ещё и добавил, что кем была бы его жена без него, что она не говорила, кто она, что совершенно не умела работать руками. Ну и ни о какой девственной чистоте говорить было нельзя: она была с ребёнком на руках. Так ещё она просила по максимуму её скрывать, когда начали вооружённые люди появляться в Дакре, она больную изображала почему-то. Тут он сбегал домой, силком притащил жену и из рядов отряда послышался крик: "Мама! " Это кричала Урма.

 Но идиллии не удалось случиться, так как внимание присутствующих было занято другим. Гле очень популярно с помощью выстрелов в воздух объясняла крестьянам, что нельзя владеть живыми людьми, в том числе женщинами. Видимо, люди решили, что возможность быть хозяевами жизни перевешивает факт, что ты больше не хозяин жены. Тем более, если без избиений, если жена слушается, потому что убеждена, что так надо, то никто не сможет наказать.

 На следующий день прошло собрание по поводу судьбы местных богачей.

 Их вытащили в центр. Гле публично объявила, что над кровопийцами пройдёт суд, тут из толпы раздался голос:

– А что это только их самих? Бабы-дети не в счёт? А бабы работников лупили не меньше мужей. А дети над нашими потешались. Да и просто жили хорошо, пока наши дети от голода мёрли. Вяжите всех!

 Гле кольнуло, ведь она сама жила наверняка лучше этих крестьян в детстве, и она спросила:

– А был ли у детей выбор? И могут ли они потом, своей жизнью смыть эту роскошь старую? Среди нас….

 Но её перебил тот же голос:

– Они могли убежать, а смывать поздно уже. Вяжите всех!

 Гле приказала арестовать и жён, и детей, надеясь про себя, что народный суд ничего им не сделает.

 Она спросила:

– Какое наказание желает народ своим гонителям?

 Из толпы начались крики: "Смерть всем".

 Тогда Гле изменила формат голосования и начала задавать вопросы по каждому обвиняемому, но даже по поводу детей возглас был один: "Смерть".

 Тогда она попыталась заявить, что любых детей можно перевоспитать, что травля не является такой уж страшной вещью, чтобы убивать, а потом объявила голосование:

– Кто за то, чтобы казнить их всех, включая детей?

 "За" проголосовали абсолютно все жители.

  Даже мелкие уголовники в рядах отряда опешили, не говоря об идеалистах, но Гле прошипела:

– Такова была воля народа. Исполняйте!

 Гле сама не понимала такую жестокость, но если бы она отменила решение данного суда, это было бы против тотальной демократии, а она не могла нарушить свои принципы.

 Приговор был приведён в исполнение, о чем было потом напечатано в реформированной "Тотальной демократии". Больше там не было утончённых тем, так что часть сторонников, ещё не добитых Пеммером, стала возмущаться падением качества газеты.

 Также начался и процесс вербовки в отряд. Несмотря на то, что большинство жителей поддержали и передел земли (небольшая часть даже объединилась для кооператива на части земель, отобранных у богачей), желающих умирать за это было немного, а вот угрозы были. И не только очевидные – регулярная республиканская армия и роялисты.

Глава 8

 Как же вымотался за последнее время Асмир Венсер. Сложно всё-таки руководить государством, не имея на это почти никаких полномочий.

 Началось всё, когда люди стали стихийно валить из Зинри после известия о капитуляции гарнизона Красты. Асмир видел, как наутёк бежит из города правительство, не вывозя и даже не сжигая множество документов он видел, что в городе остаются простые люди, которым угрожает, возможно, смерть, если республиканцы поступят с роялистами в Зинри так, как поступил Дире Йорхем с республиканцами в Красте. Об этих событиях Асмир прекрасно знал, хотя формально ему об этом не докладывали, но из личных разговоров он услышал об убийстве. Более того, он чувствовал, что поступил бы точно так же, если бы командовал обороной города, хотя понимал всю преступность подобных методов. Но, с другой стороны, по мнению Венсера, был абсолютный ублюдок Пеммер, против которого хороши почти все средства, потому что в случае успеха они забирают меньше, чем убивают. А в случае неуспеха, какая уже разница? Иногда, считал Асмир, чтобы избежать рек крови, надо пролить ручей крови.

 Асмир должен был вывезти своё ведомство, а также обеспечить самого короля, его родственников, а также придворных, включая прелестных девушек. Хевиц по дороге много трясся, плакал и кричал про защитников Красты: “Трусы, надо их всех посадить навечно, до скончания веков, как они могли! Обманули все меня!” А Асмир думал то же самое, но про людей, совершенно не организовавших деблокаду Красты и не готовивших Зинри к обороне, пока в Красте выигрывали время. А ещё больше думал, злясь, – про тех шишек, кто бежал из города со своим многочисленным барахлом. Видя, как мэр Зинри чисто имущества своего вагон повёз, видя, как предприниматели кидают своих работников, видя, как министерства вывозят золотые статуэтки, оставляя документы в городе, Асмир понял, что он должен взять власть в свои руки.

 Он уже пытался отчасти это делать, когда организовал выступление короля перед "верными промышленниками". Но король вышел на сцену на дрожащих ногах, пропищал заученный текст, а когда его один из слушателей спросил: "Ваше величество, а где гарантия, что Вы нам что-то дадите? Вы уже в тайне от нас пострелять решили с Кини! Из-за этого у нас проблемы пошли с цепочками, почти ничего не приобрели из новых рынков. А теперь вон какая беда? И вообще, где гарантия, что Вы что-то удержите? ", король возмутился и взвизгнул: "Арестовать и расстрелять эту сволочь! Срочно арестовать! Предатель! Обманули! ", и выбежал из зала. После чего Асмир чуть не потерял должность, а то и свободу: допустил таких нехороших людей к королю.

 Теперь Асмир уже не ориентировался на Хевица. Он потребовал арестовать по подозрению в госизмене всех чиновников, бегущих из города с барахлом, он угрозами заставил владельцев предприятий вывозить работников и предприятия, даже если они не будут давать нужную прибыль. Несколько человек он приказал расстрелять.

 Асмир приоритетно считал нужным вывозить предприятия с работниками, а также тех, кому гарантированно грозила смерть в городе. Для спасения жителей от расправ он потребовал составить список всех, кто искренне поддерживает короля или монархию. Список был не очень большой, но вывезти эту категорию людей оказалось весьма затруднительно: многие желали остаться в городе, чтобы убивать мятежников. Асмир требовал таких вести под конвоем к вокзалу, говоря здоровым взрослым мужчинам, что они могут записаться в армию и убивать мятежников с большими шансами выжить для себя (это могло бы повысить боевой дух, сильно упавший), а остальным ничего не говоря, просто заставляя идти.

 Когда в вагоны для работников или идейных роялистов, пытались сесть случайные люди, по требованию Асмира их выталкивали, а иногда и арестовывали с печальным исходом. Иногда люди, чтобы сесть в поезд, начинали кричать роялистские лозунги, Асмир приказал не обращать на это внимание. Сам он уехал только в последнем вагоне последнего поезда.

 Временной столицей был объявлен Мевемоке – крупнейший город на подконтрольной территории.

 На территориях, ещё подконтрольных королю, Асмир смог наладить производство, а также разместить беженцев. В налаживании производства он заставлял участвовать тех крупных промышленников, которых он мог достать. При этом государство обязано было в будущем отдать двойную цену, которая была вложена ими в бизнес. Королевство Квен оказалось всё в долгах. Почему при этом приходилось угрожать заводовладельцам статьёй за госизмену и не выпускать их из Квен, если государство предлагало гарантию, что деньги отобьются? Потому что ситуация на фронте заставляла сомневаться, что король (а фактически Асмир Венсер) удержит власть.

 Также Асмир пошёл (странно, что дотянуло правительство, не делая это) на облигации внутреннего займа, а также на элементы карточной системы. Меры были крайне непопулярными, от них возмущался даже король, но Асмиру было без разницы. Зато теперь более-менее можно было снабжать войска.

 Некоторые меры, принятые Асмиром даже были в программе Ленджа Детлы: например, национализация железных дорог. Вот только меры эти были временными, а целью их было не благосостояние жителей, а обеспечение жизнеспособности режима: железные дороги были поставлены на нужды государству и армии, простым людям стало весьма трудно уехать из города на подконтрольной роялистам части Квен. Особенно работникам военных предприятий.

 Хотя и королю уехать не получилось. Бежать в Кини, куда хотел король, Асмир не дал, не выделив для этого состав. И даже силой заставил короля поехать на линию фронта, где продемонстрировал его, трясущегося от ног до головы от страха, такой же

напуганной армии. Оправившись от шока и получив, наконец, нормальное снабжение, она даже остановила на определённых участков наступление республиканцев, окрылённых успехом и не проглядевших контрудары роялистов.

 Организуя поездку короля на линию фронта, Асмир Венсер подумал: а так ли плох король. Он хотел строить дворцы, лицезреть танцы юных девушек, в его идеальном мире не было репрессий, просто надо было, чтобы не мешали ему строить дворцы и смотреть на танцы. Ну и границы побольше, чтобы дворцов побольше построить. Ничего остального ему не было нужно.

 Новость о том, что Пеммер отменил (формально перенёс на неопределённый срок, но все понимали, что это значит) выборы, не могла не радовать Асмира Венсера: подставились, ой как подставились. Асмир тут же потребовал от короля немедленно гарантировать то, что после войны будет созван парламент. Но король встал в позу, затем зарыдал и только девушки его успокоили.

 Асмир в тот момент подумал одно: "По идее, надо провозглашать альтернативную республику, потому что это ничтожество вообще ни на что не способно, оно всех достало, а лозунг реальной республики привлечёт людей", но постарался отогнать от себя эту мысль: как же глава королевских спецслужб может быть республиканцем. Но мысль не отгонялась, и Асмир решил, что её лучше принять как верную.

 Асмир принимал очередной доклад. Короля он даже не предупреждал, что люди из армии и из промышленности должны описать ситуацию в своих сферах.

 Вначале был доклад по армии:

– Фронт полностью стабилизирован. Они пытались форсировать ряд притоков Красты, но не смогли. Наши контрудары даже имели ограниченный успех. Но это пока. Давайте посмотрим на нашу численность и их. Мы контролируем меньше трети населения. Их новое наступление – вопрос времени. По информации разведки, они копят в верховьях Красты группировку. У них есть для этого люди. И потом, хотя боевой дух и не на нуле, на одном духе мы Зинри не отобьëм. Для наступления на столицу нет никаких ресурсов. Можно ли говорить о шансах на победу, господин…  прави… лид… ой нет…

– Венсер. А что, если провести ещё одну волну мобилизации?

 Тут заговорил министр промышленности:

– Чем они будут воевать? У нас и так военная промышленность загружена по максимуму, из-за чего нехватка рабочих рук во всём остальном. Вы сами шли на тяжёлые решения не от хорошей жизни. Да, мы вывезли промышленность из Зинри, а заводы Красты более не существуют. Но под ними Бренс, Йеммор, Лимесен, Меркон, Теблен в конце концов. Они могут и в Зинри восстановить разрушенные нами при отступлении заводы. Мы же новых предприятий не родим. Что прикажете делать?

 Асмир понял, что у него остался последний шанс, он надавил на короля, получив право заключать договора от его имени ( сказал, что те, кто противодействуют ему, Асмиру Венсеру, в борьбе за короля, являются агентами Лочан, и даже сфабриковал, что надо: в распоряжении Венсера были люди, которые умели расписываться, как представители высшей власти Лочан, никакого труда не составило подбросить “документы” политическим противникам).

 Вместе с Асмиром за столом сидели уже знакомые Маву Вымеш и Имвик  Донганый. Асмир уверял Маву в своей искренности на хорошие отношения между странами, причём он не врал:

– Я чувствовал, что война против вас – ошибка, даже преступление, я пытался его остановить, но не смог, простите. Народ начал возмущаться, пошли бурления, вот и началось это. Всё захваченное – много ль его – точно вернём. Вы пытались захватить Чиблу – отдадим Чиблу, только помогите.

 К счастью для Асмира, солидарность монархов и привлекательность территорий Квен оказались сильнее тяжёлых отношений бывших врагов.

 С Гë уже условия были обговорены.

 Договор был подписан. От его текста у Асмира вставали волосы дыбом, но выбора не было. Квен отдавала четверть своей территории Гë и Кини. Асмир еле смог уговорить оставить им подконтрольный Мевемоке (исторически это когда-то принадлежало вассалу короля Кини, поэтому и претендовало правительство Кини и на Мевемоке) и неподконтрольный Йеммор.  В лучшем случае, сто лет должна была Квен платить минимум половину казны, чтобы закрыть плату за военную помощь.

 Имвик спросил Асмира:

– Если по-честному, зачем Вы такое подписываете? Так власть любите, что на нищем огрызке готовы править, лишь бы где-то?

– Я знаю, что то, что я подписал – кошмар. Я знаю, что народ это не поймёт, но если они победят, то Пеммер кровью всё зальёт. А на тему Кантроне, если она победит… Государство нужно не чтобы была сказка, а чтобы не было кошмара. Если у нас выйдет, то войду в историю как предатель, если не выйдет, уцелевшие интеллигенты напишут, что я упущенный шанс. Уж лучше быть предателем. И да, можно пару просьб. Первое, если у вас получится захватить кого-то из видных не-пеммеристов, постарайтесь их завербовать, может, выйдет у меня выйдет альтернативную республику провозгласить или хотя бы парламент выбить, их можно использовать для деятельности выборных органов власти и под нормальными лозунгами бороться с Пеммером. Там, такое ощущение, каждый второй республиканец Пеммера ненавидит не меньше нас. Не выйдет – передайте для суда, максимально наглядного. Тогда мы постараемся найти весь компромат на них, к сожалению, что-то придётся выбить силовыми методами, и отвратим от революции народ. Второе, не публикуйте тексты договора до нашей победы. Не хочу, чтобы об условиях люди знали. Поддерживать не будут.

 Второе условие довольно быстро было нарушено, потому что иначе чем территорией и деньгами убедить спасать режим в Квен армию Кини не удалось. В Гë, конечно, армии приказали – она пошла, но непонимание было, так что тоже опубликовали текст соглашения.

 И войска вышли из Кини и Гë. Армия Кини двигалась в направлении Зинри, а вот гё действовали более широким фронтом.

Глава 9

 Вторжение Кини и Гë в республику Квен немного напомнили времена вторжения королевства Квен в Кини. Как минимум, так говорили Ленджу Детле его сторонники, заставшие всю ту войну на родине и на воле. Заголовки газет пестрели патриотичными лозунгами, детей в школе заставляли слушать пропаганду, после которой спрашивали школьников: "А ваши отцы уже записались добровольцами? "

 На этот раз главным аргументом в пользу сплочения с Пеммером были опубликованные ранее условия помощи: территориальные уступки и огромные суммы, которые королевство должно было отплатить за военную помощь. И если территории многим были безразличны, то перспектива работать на оплату сией услуги нескольким поколениям казалась жутковатой. Так что даже те, кто не был фанатом идеологии порядка, записывались в армию.

 Вербовка проходила в том числе среди пленных роялистов, и многие, узнав о "национал-предательской" политики королевской власти, переходили на сторону республиканцев массово.

 Пользуясь удобным случаем, Пеммер закрутил гайки окончательно, закрыв очень аккуратную партийную газету сторонников творчества социума. Лендж был убеждён, что за ним вот-вот придут, поэтому, когда услышал стук в дверь, приготовился. Напоследок он погладил своего кота и пошёл открывать дверь.

 Но на пороге стояла девушка, похожая на Нинду Земм.

 Лендж улыбнулся, обрадовавшись, что это, скорее всего, его не арестуют, по крайней мере, в этот раз.

 Девушка с порога заговорила:

– Помогите, очень прошу, я обежала всех видных политиков-сторонников моего папы, тех, кто его во 2 туре поддержал, но все боятся. Я только с папиными помощниками наладила контакт. Из политиков. Я ещё постаралась связаться с несколькими командирами подразделения, верных папе, нескольким послала письма…

 На последней фразе Лендж еле постарался сдержать то ли смех, то ли страх: почта цензурируется, скоро за Ниндой придут. А она продолжала:

– Даже мой любимый почему-то не хочет делать что-то для свободы, для памяти моего папы. Интересно, почему же? Что делать, Лендж?

– Каждый борется так, как позволяет его смелость, я такое слышал от одного старика из Уоро. Но в Вашем случае надо действовать, потому что иначе будет довольно грустно. Давайте думать, куда ездил Ваш папа. Нет, конечно, все эти официальные слова о том, что вот, не доглядели, вот, повесился, как же так – это бред. Конечно, его убили. Но смотрите, сразу после этого бандой объявили отряд тотальной демократии. То есть ехать надо к ним.

– Но Кантронович – преступница, она убийца, а ещё…

– А ещё она отдала судебную власть общине. Насколько этот эксперимент работает, трудно сказать, но весьма любопытно. Есть вообще концепция такая, что периодически богатых надо вырезать, причём с детьми. Там доводы свои предлагаются. Не бойся, я не вполне её разделяю. Другое дело, что для её экспериментов деревенские ещё не имеют достаточного уровня образования, (на газету их хотя бы посмотрите). Да и как они защищаться планируют, просто странно, что их пока не сковырнули. Но ехать надо к ним, я постараюсь, я наведу контакты со своими из армии, но завтра выезжаем.

 Нинда до ужаса перепугалась:

– Можно я хотя бы предупрежу своего любимого? А то такой риск.

– А зачем?

 Лендж навёл контакты через своих знакомых в армии, а наутро Лендж и Нинда выехали.

  В доме одной из казнённых богатых семей переехал штаб.  Иснер уверял, что угрозы особой нет, что гë находятся гораздо ближе к своей границе, чем Дакре и на пути между силами Гë и Дакре есть силы в основном пеммеристов. Гле спросила его:

– Если угрозы особой нет, то почему бы не пойти на Зинри?  Иснер рассмеялся и спросил:

– Кем пойти? У нас, видимо, имеются несметные полчища и бесконечные патроны? Если нет, то не выйдет, нас просто размажут.

 А Зомре, сидящий прежде тихо, подошёл к Гле и тихонько сказал:

– Бродяга, посмотри на этого Кермера, да он явно пеммеристский агент, зуб даю. Может, скажем свои подозрения, я убедительно обосную свои претензии, а народ проголосует, как надо. Что думаешь?

  Гле решила это обсудить, вышла с Зомре наружу и увидела Ленджа Детлу и Нинду Земм.

– Зомре, к нам этатист и дочь женоненавистника пожаловали, – шепнула Гле, а громко спросила:

– Зачем заявились здесь? Ой, здравствуйте сказать забыла.

 Нинда испуганно спросила:

– Папа к вам ездил?

– Да, даже кое-что подписали, но так, бумажку просто.

 Лендж сразу решил описать проблему:

– Тучи сгущаются над всеми. Мы скорректируем дату и время, но всё равно через несколько дней будет выступление. Подразделениям, которые согласятся, а также широкому кругу после уже начала восстания мы должны показать, зачем и с какими целями всё это началось. И было бы хорошо, если бы вы тоже вышли.

Гле крикнула:

– Зомре, собрать всех, надо решить кое-что! А с вами, граждане, я сейчас обсужу, что мы хотим.

 Нинда обрадовалась и произнесла с выражением, встав на большой камень:

– Расследовать, что случилось с моим папочкой, почему он в таких обстоятельствах с собой покончил. Немедленно чтобы Пеммер ушёл. И чтобы выборы провели честные, чтобы один мужчина – один голос, и чтобы свобода…

– Один человек – один голос, – возмутилась Гле.

– Согласен, – сказал Лендж.

– Нет, конечно, это прекрасно, я согласна с вами, но мой папа говорил по-другому, а он был очень умный.

– Твоего папы больше нет, – остановила Нинду Гле, – а проблема неравенства полов есть, и ты, видимо, её тоже понимаешь. Я бы даже пошла шире. Нужен равный доступ к образованию. Нужны ясли, чтобы с женщин снять уход за ребёнком, нужно, чтобы община взяло на себя домашний труд, дать женщинам контроль за своим телом, в том числе недопущение и прекращение беременности, надо свободу прекращения брака. Там, где пока нужна представительная власть (и да, она должна распускаться после вынесения решения), минимум треть должны быть женщинами…

– Гле, я же правильно тебя назвал? – перебил Лендж. – Ты точно за рабочих борешься, за крупные социальные группы? Просто такое увлечение конкретной темой не способствует формированию общих требований всех тружеников, оно раскалывает наших сторонников. Если мы освободим рабочих, то многие противоречия, связанные с полом, исчезнут. Та же неравная оплата. И да, я не против твоих целей, но они должны быть подчинены общим требованиям, потому что они не сумма требований различных групп, они нечто большее. Вначале рабочие – потом женщины.

– Легко говорить, когда между ног болтается определённый орган, – возмущённо ответила Гле. – Когда домашний труд – обязанность не тебя, когда ты не тратишь силы на роды и воспитание, когда тебе не платят меньше других таких же рабочих. Когда не считают, что определённый род работ тебе не подходит. Это даже если дать право голоса и уравнять в правах по закону. Ну хорошо, неравную оплату вы решите, отменив собственника. Но у мужчин тогда зарплата слабее вырастет в процентном отношении, чем у женщин. И да, не раскалывайте рабочих, не раскалывайте рабочих. Я тоже так думала. А вот стоявший с Вами рядом на митинге в Красте Рудкен Фрим (Вы по сути из-за его успешного профсоюза и провели там митинг, кажется) делил. Он меня не пустил в профсоюз и открыто сказал, что уравнивание зарплат скорее всего будет через понижение зарплат мужчинам, поэтому ни за что он за это топить не будет. Ну и сказал, что женский труд разлагает семью, (ему самому не хочется готовить и стирать, поэтому семья – это жена бесплатная, зависимая от него) и понижает возможную зарплату для мужчин. Так что деньги мои он для профсоюза взял, а меня туда – нет. А потом меня погнали после забастовок, Рудкеном организованных. Не делит рабочих по полу! Или вспомним Ведле Кифде, которая Вам вопрос, знаю, задавала. Меня тогда не было в Красте, но я знаю участников того митинга лично некоторых. Вы ответили довольно односложно, а, может, у неё опыт какой-то имелся. Когда она была молодой, её выдали замуж за одного господина Кифде, он булочки пëк, наверное, никого не эксплуатировал. Вполне трудовой человек, скажете Вы. Ну, вернее, он эксплуатировал Ведле. А на работу на государство устроиться – его согласие надо, а зачем ему давать согласие, если можно приятную семейную пекарню учредить с бесплатной работницей-женой. На негосударственную работу, конечно, можно было ей устроиться, но муж не давал, просил её не брать, а также давил на неё и бил за попытки самостоятельного выбора. Мама его ещё орала на Ведле, что её сыночка та обижает.

 Тут вклинился Зомре:

– Я, кстати, лично с этой самой Ведле разговаривал один раз. И Гле про неё мне рассказывала. Короче, она работала на мужа. Распоряжался деньгами он. Ещё он бил жену за то, что дети не получаются. Потом заболел, пришлось пекарню продать, чтобы оплатить врача. Но не помогло, и он умер, завещав дом брату. Ведле, конечно, стала хозяйкой себя относительно (хотя квартиру ей не сдавали, потому что считали её виновницей всех бед на планете, чуть ли пожирательницей маленьких детей) , смогла устроиться к Барет Кугнер, но на самую приятную для совести работу, наверное, знаете всю эту тему.

 Опять перехватила слово Гле:

– Вот её право уйти от этого скота, борьба с зависимостью жены от мужа – это неважное дело? Когда она нам мимоходом рассказала про свою судьбу, только я её пожалела, остальные девочки говорили, что Ведле сама виновата. А ещё пользовался моим тяжёлым положением и в том числе эксплуатировал моё тело, в том числе избивая в процессе так называемого любовного акта, Крун Датта. И общественная мораль к нему гораздо благосклоннее, чем ко мне. Для некоторых я грязное существо, а он так развлекался, наказывал меня после того, как я наказывала его сына. Вы когда-нибудь были в таком положении, что Вас могли против воли в любой момент тошнотворно поцеловать взасос, что было приглашением к более тесным действиям? Я лежала, как труп, не стонала, он это не понимал. А я забыться пыталась. Так что борьба с любым угнетением равнозначна.

– Про Рудкена я сам знаю. Не поддерживаю. Но, извините. Ну не надо мешать в кучу всё это. Есть конкретное явление – дискриминация. Вполне политическое. Есть экономическое явление – эксплуатация. А угнетение – это абстрактно и глупо, понимаешь. Ну и одни виды борьбы помогают борьбе с другими проблемами, а другие только разозлят рабочих. Например, минимальное число женщин в органах представительных. Вот зачем это надо?

– Пока есть угнетение, а я настаиваю именно на этом термине, по признаку пола, то двигать будут мужчин в ущерб женщинам. Так что женщины должны продвигаться везде.

 Тут вдруг громко крикнул Иснер Кермер:

– Я, конечно, вмешиваюсь незаконно, ведь все же эгалитаристы и антиэтатисты любят законность и принятие решений самостоятельно, не спросив остальных, но ты забыла, сколько мы потеряли из-за твоего набора женщин в необходимом для тебя количестве? Хотя там, конечно, и так набирались люди специфические, так что набор среди них по справедливости не особо бы помог. Молчу-молчу.

– Ладно, надо, видимо, другое обсудить. Вот Вы, Лендж за централизацию собственности в руках правильного государства. То есть всем обществом, его судьбой будет распоряжаться кучка бюрократов. Конечно, верных, народных и правильных. А почему за общину кто-то должен решать, как она должна жить, почему люди должны делиться на управляющих и управляемых? Чем это лучше предприятия, ориентированного на прибыль? Чем государственная собственность лучше частной? Вы говорите, что за отход от государства, но Вы его усиляете, Вы желаете монстра, более жуткого, чем государство при нынешнем порядке.

– Эта собственность будет принадлежать всему обществу, а не только одной общине, она будет учитывать интересы всех.

– Ммм, а кто решает, что из себя представляют эти самые интересы всего общества? В лучшем случае, парламент. Вон в Лочан он есть. Много ль в пользу народа нарешал. Больше, чем у нас король нарешал, больше, чем в Гë. Но это ль вершина нашей борьбы. И ещё хорошо если парламент, а не Ваша организация, самая рабочая и правильная. А, может, лично Вы, ведь Вы столько умных книг написали. А ещё, допустим цели поставлены очень справедливо. Но приближают или отдаляют эти цели чиновники, а не сами рабочие. Именно они будут надсмотрщиками над рабочими, чем они от предпринимателей отличаются? Вы сохраняете иерархию, эксплуатацию, просто обзываете её народной…

– Я же не против сохранения рынка и самоуправления, хотя по поводу самоуправления…

– Рынок – это тоже очень хорошо из Ваших уст. Тоже переходное явление. То есть у нас есть государственные предприятия и, значит, пекари, на которых могут люди работать, да? Правят, значит, чиновники, а рабочие пусть работают, как и раньше, ага? Во имя интересов общества, сформированных сверху.

– Но послушай, Гле, вот наука, откуда её будете развивать. Ни одна коммуна не потянет. Вот полноценное здравоохранение. Его тоже потянуть сложно. Вот железные дороги, вот крупные предприятия, они ж загнутся без центра. Как без государства это функционировать должно.

– А раньше говорили, что тоже за тотальную демократию, против государства, но только позже. И да, а зачем нам железные дороги, зачем нам крупные предприятия, будь они в тысячу раз более производительными. Если ради "развития производительных сил" надо рабочих эксплуатировать, то пусть оно идёт далеко-далеко. Здесь люди обрабатывают землю, не без проблем («спасибо» Пеммеру и Вам, его поддержавшим) бартерный обмен наладили, даже кооперируются вместе, ещё газету сами издают ( азам мы их научили вроде бы ), мы только распространяем, а также на собрании деревни решают, как жить. Иногда судят, мы расстреливаем. Что может быть лучше?

– А не мало ль свободного времени у крестьян, если не хватает техники? А хорошо ль не развивать всего себя, а вместо этого только и делать, что в земле рыться? А не много ль маленьких детей мрут от болезней? А не коротко ль и остальные живут? А чтобы это преодолеть, надо повышать производительность труда и научно развиваться, а для этого нужна централизация, нужно творчество социума. Ещё, такой вопрос, а как вы собрались защищать революцию без государства, без временного подавления меньшинства большинством? Ну и так ли хороши суды ваши? Собрались общиной и расстреляли. В основе демократии лежат естественные права, то же право на жизнь, которые ваши чудесные суды демократично нарушают. Ну нельзя убивать человека просто так, даже если вы все этого хотите.

– Естественные права – это право не подвергаться дискриминации на основе врождённых факторов и максимально широкое право быть гражданином и управлять обществом. Всё остальное, включая право на жизнь, может быть отменено при помощи демократии, если совершается не из-за врождённых вещей. Например, за нацию убивать нельзя, а за класс – можно.

– Любопытные суждения, так сказать. Хорошо, если не хочется говорить о морали, отвратительной, этатистской, буржуазной, поговорим о хотя бы эффективности. Имели ли они компетенцию достаточную? Выбор стоит на сегодня между бюрократизацией и дилетантизацией.

– Зато имеют компетенцию Лунмер Квибкен и Эвер Кюнн. Вот как они, уважая естественные права, с помощью государственных судов хорошо моих сторонников, да и часть Ваших компетентно поубивали и пересажали…

– То, что они пытают людей, даёт вам пытать?

– Мы пока никого не пытали. Зачем кого-то малозначимого пытать, если можно сразу расстрелять?

 Нинда, молчащая всё обсуждение, тут отреагировала:

– Эвер Кюнн, да кого он насажал, он хороший. А ваши проекты отнятия собственности силой плохие, свобода невозможна без свободы предпринимательства, как говорил мой папа.

 Гле уже хотела сказать: "Хороший, да ты знаешь, кто он? «, но тут из толпы раздался голос Лалу Ниун:

– Если мы выступаем за немедленную тотальную демократию, почему от лица нас говорит один человек, почему мы должны слушаться Кантроне по вопросам, как жить, и Кермера – по вопросам, как убивать и умирать?

– Немножко подождите, кое-что обсудим, но не сейчас. А сейчас надо обсудить, что мы будем делать с нынешними представителями пеммеризма, а также со всеми роялистами, до которых мы дотянемся. Ну и конечно с королём Хевицем. Я, думаю, мы солидарны по данному вопросу. Их должна ждать смерть. Расстрел мне не нравится тем, что это неинтересно.

 Нинда возмутилась и заплакала:

– Как, как можно убивать людей. Нет, не надо, ни за что.

 Лендж постарался занять позицию, примиряющую его соратниц:

– Нельзя решать, что делать, без суда. Отдадим лучше их всех под наиболее справедливый суд.

 На лице Гле появилась улыбка во весь рот, Лендж это увидел и добавил:

– Форма этого суда будет потом выбрана, ну и судить надо наиболее одиозных личностей. И дворец надо, конечно, уничтожить к чертям собачьим. Чтобы никто не мог под себя приспособить.

– А что насчёт приговора мне?

– Отменить, конечно, хотя было бы неплохо какую-то саморефлексию тебе провести. Но вообще, Пеммер убил даже тех же пленных больше, чем ты, как я понял.

– Хоть на что-то он хорошее способен, – вдруг вставила Гле.

– Но ты должна быть указана в воззвании как Гëлле Кантронович, так как под таким именем тебя приговорили к расстрелу.

– Под позорным именем, но ладно. Паспорт республики Квен должен быть на имя Гле Кантроне. Также надо бы расследовать ту историю с приютом, куда делись девочки.

 Тут из толпы выкрикнул Зомре:

– А зачем выделять, тем более, скорее всего, ничего там не было, зачем отдельный путь городить под эту историю?

 Споры Гле и Ленджа не приводили к какому манифесту, пока не подала слабый голос Нинда:

– Люди, граждане, товарищи, как вы любите, чтобы вас называли? Если мы ни о чём не договоримся, то папа мой не будет отмщён, а Пеммер будет править вечно. Что же вы делаете?!

 Наивное возмущение Нинды отрезвило спорщиков и заставило начать составлять воззвание. Получился вот такой текст:

 Пеммер пытается уничтожить революцию, фактически узурпировав власть. Но мы вступаем в ожесточённую борьбу с ним. Мы требуем:

1.      Немедленной отставки Хермера Пеммера и проведения выборов по принципу 1 человек – 1 голос, право голоса всем взрослым гражданам

 2)Равенство полов и наций (конкретные детали решим позже)

   3)Самоуправление, как можно больше

   4)Национ (зачеркнуто) социализация естественных монополий, рабочий контроль на предприятиях, а также максимальное обеспечение граждан качественными медициной и образованием, 8 часов – рабочий день, разрешение создавать профсоюзы на всех предприятиях

  5) Суд над мучителями народа: максимально демократический через голо(зачёркнуто) справедливо проведённый со всеми проц(зачёркнуто) гуманный (замазано несколькими слоями чернил) форма суда будет определена потом

  6) Снос бывшего королевского, а ныне лидерского дворца

  7) Свобода печати, свобода слова для всех движений, кроме роялистских и пеммеристских, разрешение носить любые шевроны, кроме флага короля и флага Пеммера

 8) Расследование убийства Свула Земма и всех преступлений режимов: королевского и пеммеристского

 9) Отмена приговора Гëлле Кантронович и предоставление ей паспорта республики Квен на имя Гле Кантроне, а также пересмотр всех политических дел

     Нинда Земм

    Лендж Детла

   Гле Кантроне

  Дальше Гле обратилась к своим людям:

– А вот сейчас очень важный вопрос. Хотели тотальной демократии? Я тоже. Вот что мы будем делать: идти на Зинри, снимаясь с фронта, Дакре, возможно, захватят гë, или здесь останемся, но тогда восстание будет без нас.

 Гле, несмотря на антиавторитарную риторику, регулярно принимала решения в одиночку, например, при составлении текста заявления. Она могла бы принять решение и сейчас своей волей, она считала, что надо идти на Зинри, что Лендж и Нинда не справятся, провалятся без тотальных демократов. Но после того, как свои же начали возмущаться действиями Гле, в её испуганной голове пробежали мысли: “Антиспасибо родителям за национальность, теперь выскажусь, что надо идти, скажут, что за своих империалистов из Гё. Скажут, отошла от своих же принципов: моя родина – Вселенная. А если мои же люди восстанут против меня же, это что же будет такое? Пеммер тогда ой как обрадуется”. Поэтому Гле и поставила вопрос на голосование, после чего сразу же сказала:

– Я воздержусь, так как вопрос слишком трудный, Урма тоже воздержится, так как она слишком маленькая.

 Зомре тогда добавил:

– Бродяга воздержалась – я тоже воздержусь, раз такое дело.

 Иснер Кермер пытался обратить внимание на свою аргументацию:

– Если мы пойдём на Зинри, то погоды не сделаем, более того, нас уничтожат с большей вероятностью, потому что наша идеология наиболее ненавистна режиму. И мы гораздо слабее, чем думаем о себе, давайте говорить честно. При этом я гарантирую, что если не будет форс-мажорных обстоятельств, то, как ни странно, в основном пеммеристы находятся между нами и силами Гë, то есть они как бы защищают нас. Так что я считаю, что надо оставаться здесь.

 Но такая аргументация была людям безразлична. В основном рисовали повстанцы себе в воображении две ситуации: брошенных на произвол судьбы сторонников Ленджа Детлы и Нинды Земм и брошенных на произвол судьбы жителей Дакре ( хоть отряд и крестьяне могли наскрести некоторое количество не самых здоровых лошадей, но вывезти и всех повстанцев ( особенно раненых) , и всех крестьян было невозможно. Если же оставить группу людей для защиты Дакре – после больших потерь количество будет совсем уж смешным, это всё равно что бросить на произвол судьбы в случае столкновения с гë.

 Прар Клап решил вообще публично высказаться:

– Я вообще не понимаю, почему мы в условиях явного империализма не заняли позицию критической поддержки Пеммера. Он какой-никакой, но революционер, а эти – конкретная контра. Они даже пахнут по-разному. Надо бороться прежде всего с ними!

 Лалу Ниун подхватила:

– Если мы бросим Дакре и деревню возьмут гë, то всех жителей убьют, так что надо оставаться здесь.

 В итоге с преимуществом в один голос победили сторонники оставаться в Дакре. Лендж Детла и Нинда Земм уехали лишь с моральной поддержкой от тотальных демократов.

  Глава 10

 Квартиру Ленджа Детлы уже опечатали, но такую перспективу он предполагал, ещё когда ехал вместе с Ниндой договариваться с тотальными демократами, так что приехали они не в сам Зинри, а в один из пригородов, в безопасный дом, принадлежащий нераскрытому стороннику Детлы. Пока они ехали, Лендж сказал Нинде, к кому подойти, чтобы те смогли передать информацию его сторонникам, в том числе в армии. Также сказал, к кому подойти для того, чтобы напечатать воззвание, когда уже начнётся движение к столице большого числа людей. Нинда имела право говорить от лица Ленджа Детлы.

 Нинда также навязала Ленджу условие, что главной должна быть она, потому что всё же она дочка Свула, арест и смерть которого стали поводом для протеста. Не то чтобы Лендж уважал институт наследства, напротив, но решил, что всё же те люди, фамилии и способ связи с которыми дал Нинде папа перед той рисковой поездкой, имеют больший политический вес и даже такая наивная ( Ленджу образование и воспитание не давали даже подумать: тупая) девушка, как Нинда, имеет больше связей для успешного выступления, чем он.

Что могло бы пойти не так? Нинда передала всем, кому могла, что выступление будет без оружия, раньше времени опубликовала воззвание с припиской, что надо всем выйти на площадь перед дворцом и потребовать, чтобы Пеммер ушёл в отставку. Когда Лендж Детла узнал о таком повороте, он сильно удивился, спросив: зачем? Нинда ответила:

– Я пообщалась с несколькими папиными сторонниками, они считают, что мирный протест лучше, если нормально провести, больше выведем на площадь. Ну и не будет же Пеммер в мирных людей стрелять, он увидит, сколько много людей, и решит покинуть пост.

– А что делать, если всё же будут стрелять? Против короля мы не благостными лицами боролись.

 Нинда заплакала:

– Ну не звери же они, не будут стрелять, не будут.

 Что-то менять было уже поздно. Лента был крайне шокирован таким решением, теперь практически единственным шансом на победу протеста был отказ армии его подавлять.

 Перед началом протестов Нинда Земм отправила короткое письмо Эверу Кюнну:

 Дорогой Эвер,

Скоро будет свобода, скоро всё изменится, в новом мире каждый будет счастлив. Помнишь, как пили за свободу с тобой?

 Твоя Нинда

 Усни и его людей перекинули в Зинри, сообщив, что готовится переворот. На время подавления протестов его перевели в подчинение перешедшему на сторону республики (а вообще, вернее говорить Пеммера) Круну Датте.

 На Круна произвели впечатление два факта, после которых он зауважал Пеммера, пусть так и не похоронившего с почестями Гуница: признание отряда тотальной демократии бандой (только тогда Крун поверил, что с Гле Кантроне реально борются) и интервенция Гë и Кини (а также условия, которые стали известны). После этого он согласился сотрудничать с Пеммером.

 Круна Датту старались пока не использовать против роялистов, но организовать подавление протестов ему поручили, и он, полный злой радости, на это согласился: он ненавидел всех, кто с Кантронович хоть как-то связан. А они желали отмену приговора ей, да и подпись её стояла.

 Усни получил приказ стрелять по протестующим, бить их как можно сильнее – проявлять предельную жестокость. Из организаторов живыми надо взять только Нинду Земм и Ленджа Детлу – остальных допустимо убивать в ходе подавления. Ну и всем своим подчинённым Крун негласно сказал, что красивых девушек среди протестующих неплохо бы задерживать и везти к нему. Кнут и прочие развлечения уже готовы.

 Усни не был готов к такому развитию событий. Своим людям он приказал:

– Сейчас сюда пойдёт толпа с плакатиками. Так вот, мы не будем в них стрелять. Это мой приказ. Перекрываем проход и не пропускаем тех, кто прорывается. Убегающих не преследовать. Совсем уж бешеных задерживать, но после разгона отпустить. И никого не убивать! Я не поддерживаю этот протест, я за Пеммера, и я уверен, что он не мог отдать такой приказ, потому что он гуманист, а не кровавый маньяк. Когда всё закончится, я пойду разбираться. Тех, кто отдал такой приказ, я уверен, накажут. Никому нельзя убивать никаких безоружных.

 Люди стали валить толпами ближе к центру города.

 Нинда Земм шла впереди толпы с портретом своего папы. Лендж Детла шёл рядом с ней, осознавая весь ужас своего положения. Люди выкрикивали лозунги против Пеммера, против королевского, а ныне пеммерского дворца, против массовых арестов, посадок и казней в Зинри, некоторые кричали лозунги, близкие к идеям Детлы и даже Кантроне, многие пришли с флагами тотальных демократов и плакатами в поддержку их и Гле Кантроне. На митинге были люди отовсюду, где не требовалась железная дорога для того, чтобы доехать до Зинри (одной из принятых мер была отмена гражданских рейсов). Толпа людей приблизилась к перекрывшим улицу вооружённым людям в серых куртках с пеммеристскими нашивками, даже старый Лендж Детла мог различить их лица. Протестующим крикнули: “Разойдитесь, иначе немедленно будет открыт огонь”. Люди не расходились. Лендж понимал, что если армия не перейдёт на сторону протестующих, то они обречены, так что он решил рискнуть и обратиться к солдатам:

– Вы убеждены, что боретесь за республику. Но какая же это республика, если нет выборов, если один человек живёт в том же дворце, который ругал? Вы убеждены, что боретесь за порядок. Но какой же это порядок, если происходит беспорядочный террор? Вы убеждены, что боретесь за патриотизм. Но какой же это патриотизм, если население ещё хуже стали эксплуатировать на предприятиях, развалив и без того слабые профсоюзы? Многие из вас ещё тогда, когда революция только началась, отказались стрелять в народ и перешли на его сторону. Сейчас революция украдена и изнасилована. Нужна новая. Не стреляйте в народ и сейчас. Вместе свергнем Пеммера.

 Но ответили им огнём. Большинство протестующих пыталось убежать назад, хотя некоторые решили бежать наоборот к оцеплению, намереваясь его пробить во что бы то ни стало. Началась давка, к которой добавились новые выстрелы. Нинда испугалась и побежала, Лендж решил перестроиться и попытаться провести остаток людей через другой проход к площади. Но на мостовой уже лежали убитые, в том числе и часть видных соратников Ленджа и Нинды. А какие-то не успевшие убежать красивые девушки были задержаны.

 Надо сказать, что фраза про то, что многие из тех, кто перекрыл эту улицу, перешли на сторону народа, как только началась революция, была неверна. Но не потому, что эти люди уже были на стороне революции в момент начала массовых выступлений. Нет, просто подразделение, которое перекрыло конкретно эту улицу (знали, что через неё будет идти основная масса протестующих), было сформировано из перешедших недавно на сторону Пеммера захваченных в основном в Красте роялистов. Их объединял патриотизм, ненависть к революционерам, которые всё же могли "дорваться до власти", а некоторые ещё на дух не переносили Гле Кантроне, имя которой было на устах у части протестующих.

 Другая группа протестующих шла через улицу, перекрытую людьми, Усни. Но там скорее была не река из людей, а узенький ручеёк. Оцепление они пробить не могли, хотя пытались. Какая-то немолодая и некрасивая женщина с истошными криками бежала к площади. Её задержали люди Усни и повели к нему. Она начала кричать, настолько громко, что было слышно сквозь шум. У неё была довольно чёткая артикуляция, так что те фразы, которые Усни не расслышал, он понял по губам. Вот что она сообщила:

– Отпустите, сволочи, я хочу этот режим уничтожить. Вы хоть знаете, кого защищаете? Я Ведле Кифде, бывшая горничная из Красты, но оттуда бежала, потому что боялась на глаза попасть. Я всегда была, есть и буду за республику, за творчество социума, меня за это могли по приказу Дире Йорхема арестовать и убить. Я не буду говорить, что пока Пеммер брал Красту погибло сильно больше мирных жителей, чем за долгое время, пока её осаждали до его прихода на пост командующего армией. Наверное, без этого никуда было. Но почему преимущественно пеммеристы вывезли маленьких девочек из приюта за город под разговоры, что им это позволил Пеммер, главное свидетелей не оставлять живых. Они были пьяными, половина минимум. Нас, персонал, тоже повезли. Когда нас привезли в большой заброшенный дом, то я смогла спрятаться там в полуразвалившемся шкафу. Мне стыдно, что я не помогла маленьким девочкам. Я слышала, что они плакали, кричали, а эти гады мысли повторяли друг другу, что Пеммер это позволил. Потом я слышала: “Булочки принёс?” Кто-то ответил, что принёс. Дальше кто-то сказал, что из соображений человечности, эту фразу он произнёс, как будто по бумажке, даёт маленьким девочкам умереть от сладостей. Они ещё психовали, что не могут найти меня. Они проверяли шкаф, где была я, но почему-то не заметили. Помню один был, чьë лицо я ранее видела. Такой противный. Ещё одного я видела раньше. Когда мне страшно, я всегда плохо понимаю, кто есть кто. Переживали эти сволочи, наверное, что не найдут и ужас будет. Я боялась говорить об этом сразу, не столько, потому что боялась, что они найдут меня и убьют. Я боялась революцию позорить и интервенцию провоцировать этой историей. А сейчас уже всё опозорено, и интервенция началась уже.

 Усни был шокирован, но решил, что надо потом разобраться, наверное, врали они, что Пеммер разрешил. А, может, эта Ведле врёт и не было ничего. А, может, она не врёт и пеммеристы не врали. Сказочно красивый мужчина и так же сказочно некрасивая женщина вместе смотрелись как-то чересчур контрастно.

 Усни приказал своим людям:

– Она бешеная, держите её, пока всё не закончится, иначе её убьют. Потом отпустите, никому не передавайте.

 Ведле упиралась, пыталась выбраться, но её довольно крепко держали и попытки были тщетны.

 Несколько человек прорвались сквозь оцепление, Усни приказал их не трогать. Их убили уже на площади. Но больше таких счастливчиков не было. Гуманный разгон митинга в принципе был успешным.

 Через третью улицу, примыкавшую к площади, шли и остатки тех, кто не прошёл через оцепление из бывших роялистов. Они кричали всей толпой: "Нет новой монархии", " Да сгорят дворцы", "Вся жизнь – народу", "Бабы – это тоже люди", даже лично Детла кричал ( всё же как конечную цель он её признавал) : "Тотальной демократии – быть", Речь Ленджа Детлы тут более успешной была, несколько человек ( они как раз поддержали революцию, как только она началась) отказались подчиняться приказу стрелять по мирным протестующим и присоединились к ним.

 Но этого было мало. Остальные солдаты открыли огонь, люди стали разбегаться, Детла был ранен, упал, начал вставать, тут его настигли пеммеристы. Его начали задерживать, он начал пытаться сопротивляться. Он бил их своими старыми, но сильными кулаками, толкался своими локтями, поглядывая на убегающих товарищей, которых он вёл на пули, которых он подставил (даже в мыслях не винил он Нинду Земм). Детла и в королевстве Квен, и в Лочан дрался лично против тех, кто его пытался арестовать. И иногда успешно. Но время ушло вместе с ловкостью, его удары были сильными, но медленными, он также чувствовал сильную боль в левой ноге из-за ранения, а также в спине из-за радикулита, а противников было слишком много. Его удалось скрутить. Среди людей, арестовавших Ленджа был человек с красно-зеленым шевроном. Это был Рудкен Фрим. Детла почувствовал боль в груди и отчаянно Фриму:

– Ты же профсоюз создал, ты же был против тирании, со мной вместе стоял на митинге в Красте, что же ты делаешь?

– Я против любой тирании, а не конкретно этой, – ответил Рудкен Фрим.

 Нинда забежала в первый попавшийся подъезд, начала стучать в одну из квартир. Точно также забегала в квартиру Гле после ограбления банка. Но тогда она знала, что её ждал там Зомре Векхе с пустыми очками, ножницами и другим платьем. Нинду же никто в квартире не ждал. Ей открыли угрюмый мужчина и его не менее угрюмая жена.

– Кто ты и что ты здесь забыла? – спросил мужчина.

– Я Нинда Земм, я борюсь за нашу общую свободу во имя памяти моего папы! Помогите мне и мы поговорим о свободе.

– Знаю, знаю, за свободу на деньги Венсера, он вам платит, чтобы вы шатали здесь всё, а он нас потом без штанов оставил. Я сам за короля был, просто глотку не рвал, поэтому нас и не вывез этот подлец Венсер. Но я был за короля, а не Венсера.

– Я не брала ничьи деньги.

– Брала-брала, поэтому мы и за Пеммера, – в разговор встряла жена, – он новый наш король, он переживает за страну. Я не верила, а сейчас верю. А такие, как вы, гадите нам бесконечно, из-за вас мы войну и не выиграли, муж мой руку потерял ( Нинда увидела, что правый рукав у мужчины был пустой), а всё продали венсеры эти.

 Эти двое схватили Нинду и потащили её по направлению к полиции. Когда её тащили, она громко кричала:

– Зажигаем свечи сегодня, покажем, что нас всё ещё много.

 А в отношении Усни Лекмера,  а также тех солдат, которые отказались стрелять, началась проверка. Своих подчинённых Усни отмазал, сказав, что они выполняли его приказ, а вот его самого арестовали.

 Увидев фамилию Лекмера, проводивший проверку Эвер Кюнн вспомнил тяжёлый момент в Красте. Он лежал на земле, уже сдавший оружие и раненный мерзкой дурой. В голове его были мысли: выбрал позор, чтобы не умереть, а его сейчас ранила и убьёт эта гнида, Пеммер обещал жизнь, но сам съежился и прячется.  Когда его, Эвера, спас какой-то человек, выбив оружие у дуры и задержав её, а потом представился Пеммеру: Усни Лекмер, Эвер запомнил эти фамилию и имя навсегда. Усни Лекмер. Человек, спасший Эверу жизнь. И Эвер решил ответить тем же самым. Проверка не показала каких-либо нарушений. Усни честно не пускал бунтовщиков на площадь. А вот солдаты, отказавшиеся стрелять, как и те, кто покинул линию фронта ради участия в протестах, отправились под трибунал. Их не было жалко Эверу Кюнну.

 Усни отпустили. Он шёл по Зинри. Площадь перед дворцом и подходы к ней ещё не были отмыты от крови. Усни плакал, не обращая внимания на редакцию проходящих по центру Зинри людей. Среди них были те, кто радовался разгону протестов, хотя были те, кто расстраивался. Завтра Усни должен был опять отправиться на фронт: на левом берегу Красты, рядом с границей были тяжёлые бои против Гë. Но он не ожидал, что к нему в подразделение переведут Рудкена Фрима. Это он узнал, только явившись в казарму.

 Рудкен просто сиял от счастья. За участие в аресте Ленджа Детлы его наградили. Ему даже позволили не сдирать красно-зеленый шеврон.

 Усни спросил Рудкена:

– Как самочувствие после ареста учителя?

– Нет, осуждаю арест, хотя вообще, но я приказ выполнял. Хотя нет, не было приказа конкретно мне…, да он давно скурвился, Дятел этот, блин. Он уже этот, земмист давно уже, тип выборы отменили, фу. Да Пеммера и не надо сейчас убирать, он удержал от хаоса всё. Да ещё до этого Детла говорил, что фу война с Кини. Да надо было сразу против всех войн бороться, против всей системы, а не фу напали богатые решили. Вот у меня профсоюз был, я добивался результата. Надо было через профсоюзы. По идее, и короля трогать не надо было, так как пришли бы эти блин земмисты и всё бы продали, знаем мы их. Ладно, убрали, правильно убрали, что это я, всё хорошо, помирились мы с Детлой, так этот Дятел за баб бороться стал, а сейчас вообще за демократию и конкретно против Пеммера. Надо бороться против правительства Лочан, уберём их и всё это системное сдвинется, а так всё правильно Пеммер делает. А ещё Детла с этой Кантроне заодно она же неверные позиции имеет ря-ря-ря, тутальноя димакротия нимедлина. Надо бороться с недобитыми земмистами и кантронистами.

 Нинду Земм и Ленджа Детлу Пеммер желал видеть на максимально публичном суде. Но чтобы они ещё сказали по максимуму, они должны выглядеть омерзительно, чтобы их сторонники отвернулись от них. Желал Пеммер и заочного суда над Гле Кантроне.

Глава 11

 Маленькую Урму Кюснам не знали, для чего приспособить. Крови она боялась, поэтому перевязывать раны не могла. Непосредственно участвовать в боях ей не давала лично Гле Кантроне, так как хотела, чтобы Урма жила. В конце концов, ей нашли занятие на строительстве укреплений, но много ль могла щуплая двенадцатилетняя девочка? Хотя своё дело она делала, как могла.

 Она пыталась поддерживать общение с мамой и маленьким братом, но новый муж мамы, несмотря на общую борьбу с дискриминацией женщин, не давал толком поговорить своей жене с дочерью. Но всё-таки кое-что Урма узнала: её папа и старший брат не были тотальными демократами. Правда, пеммеристами, земмистами и детлистами они тоже не были. Их интересовала республика как нечто сверхъестественное, как возможность построить радикальный гуманизм. И мама Урмы тоже придерживалась таких взглядов. Ей было очень горько, что её новый муж заткнул ей рот на собрании по поводу суда над богатыми и их семьями, а также заставил проголосовать за казнь. Урма, уже впитавшая в себя идеи тотальной демократии, попыталась поспорить с мамой, но та уклонилась от дискуссии.

 Мальчишки лет десяти смотрели на Урму с завистью, но Иснер Кермер чётко заявил:

– Никаких больше сирых и убогих. Только взрослые, причём по возможности мужчины, не при Гле будет это сказано.

 Его расстраивало, что среди местных взрослых мужиков почти никто не вступил в отряд, но он не изменил своего мнения по поводу детей. Так что мальчишки продолжали глядеть на неё с неподдельной и нескрываемой завистью, когда она проходила мимо них в серой куртке, рассчитанной на взрослых.

 Детей её возраста и старше не было в Дакре. Наверное, это даже и к лучшему, потому что никто не напоминал ей Гуница Датту. Да, она перестала оплакивать друга после речи Гле о том, что сохранять жизнь поверженному врагу – буржуазная глупость и создание иерархий, через некоторое время она всё же задумалась, правильно ли убили Гуница Датту, а, может, Гле просто психанула. Гуниц всё же не такой уж и противный был, как воспитанницы приюта, которых Гле вроде пыталась защищать. Гуниц её, Урму, не травил. Даже подарил споротый с трупа расстрелянного шпиона погон. Урма, правда, его довольно быстро потеряла.

 Урма регулярно слышала словосочетание "тотальная демократия", и она была согласна с данной идеей. Но это же значило неприятие иерархии. Вначале Урма верила Гле, потому что считала, что так надо. Но подростковый бунт добрался и до Урмы. Отныне тотальная демократия для неё означала верность идеям самой себя. Так что, не понимала она ту историю.

 Раз по возрасту не имела она права голоса, как быть и что делать, то на собрании она не присутствовала и не знала, что им грозит.

 Те пеммеристы, на присутствие которых ссылался Иснер Кермер как на защиту от армии гë, были переброшены на подавление протестов.  Интервенты без особых проблем дошли до Дакре, а затем случилось страшное: Дакре окружили. Полностью.

 Когда гë выслали парламентёров, то Гле Кантроне понимала, что они будут предлагать. Ей интересно было, кем по национальности они будут: гë или квенами. Они представились. Оказалось, что гë, что на квен они говорили не очень хорошо. Гле улыбнулась и начала говорить с ними на гë:

– Ну что, даже переводчиков не хватает. А ведь эта территория не вам предназначена. Боюсь, Теблен вообще неграмотные штурмуют. А так, есть ли у Венсера армия, не кончилась ли. Ну что желаете говорить?

– Наш командир Йокрий Нэйбаных предлагает вам сохранить свои жизни, потому что вы окружены. Более того, прорываться вам некуда …

– Сколько времени на подумать?

– Шесть часов. На это время перемирие. Если вы за это время не сдадитесь, будете уничтожены нашими силами. Бежать вам некуда, потому что ваши союзники Нинда Земм и Лендж…

– Вы будете стрелять по Дакре из пушек. А вы не думаете, что в деревне мирные жители, может, их превентивно мы выпихнем, а потом решим, что делать?

– Господин Нэйбаных дал нам указания на этот счёт. Из-за того, что вы набираете женщин, мы не можем определить, кто гражданский, а кто военный. Тем более, жители Дакре участвовали в вынесении смертных приговоров невинным людям и поддерживают вашу преступную идеологию.

 Последняя фраза очень сильно в душе обрадовала Гле, хоть она и не подала вида. После того, как они возобновили работу школы, которую бросили бежавшие учителя, причём добавив в программу всё, что знала лично Гле и дав это даже взрослым, Гле добилась того, что многие просто боготворили тотальных демократов. Они также организовали, насколько смогли, ясли для маленьких детей. Гле во что бы то ни стало желала максимально освободить местных женщин. Короче, слова про поддержку местного населения её радовали. Но всё равно ничего не сделать для выхода из  деревни мирных жителей – её же какой-то людоедкой посчитают, это же ударит по её идее. И она опять возмутилась:

– Ну хорошо, вам не жалко взрослых, вы не знаете, мирные ли они, но, может, вы детей хотя бы выпустите?  Иснер, – она обратилась впервые к Иснеру Кермеру, понятно что на квен, – Вы же сами решили не набирать детей?

 Нервный Иснер подтвердил:

– Ну да, мы не богадельня.

Гле обратилась к гë:

– Вы же поняли, что он сказал, поняли? Вы же хоть что-то на квен знаете? Дети – заведомо мирные жители. И ничего они на голосовании не решали, потому что маленькие.

 После долгого молчания один из парламентёров заявил:

– Хорошо, детей пропустим.

 Когда они вернулись и стало известно о том, что договорились о выпуске детей, Йокрий Нэйбаных был в ярости, но было уже поздно: договорились.

 Вначале Гле решила обсудить, что делать, с Зомре и Иснером, она была убеждена в правоте своих мыслей:

– Если мы сдадимся, то это ударит по идее очень сильно. Кто будет поддерживать тотальную демократию после такого? И я не верю, что они или роялисты, которым могут передать нас, не будут пытками что-то выбивать. Короче, шансы есть всегда, а идея превыше всего. Надо прорываться.

 Зомре боялся что-то вставить, поэтому просто кивнул.

 А Иснер начал спорить с Гле:

– Ты понимаешь, что у нас шансов ещё меньше, чем было у, к примеру, гарнизона Красты. Все холмы под гë, их тупо больше. Мы с преимуществом серьёзным не можем нормально действовать, а тут. Посмотри на юных хлюпиков, да, не детей, но юных людей, которые ради идеи должны погибнуть. Должны ли они умирать за красивые и да, правильные, слова, но всё же умирать, должны ли? Кстати, а что он сказал про Нинду Земм и, видимо, Ленджа Детлу? Если они арестованы, то, допустим, прорвёмся и что?

– Я не дослушала, но я им не верю, не верю и всё. И да, Вы говорили, что нам ничего не угрожает, а мы попали в окружение.

 Зомре тут зачем-то вставил:

– Гле, давай арестуем этого скрытого роялиста. Ты знаешь, что когда тебя расстреливать вели, я прибежал к нашим, сказал, что ты в беде и надо спасать. Все согласились, что надо. А он, значит, встал в позу и заявил, что спасать военную преступницу не стоит, а если нас всех арестуют и убьют за это? Бродяга, осознай. Он назвал тебя военной преступницей.

 Иснер начал оправдываться:

– Да, назвал, но это не моё осуждение, это позиция суда республики, который тебя и признал таковой. Да, я переживал за людей, которых могли арестовать в случае помощи тебе. И да, по итогу снабжение обрубили из-за твоих контактов.

– Нам бы обрубили всё равно его, – сказала Гле. – Ну или пожрали бы, бегали бы в лучшем случае со своими шевронами, а, скорее всего, и нет, просто влили бы в армию Пеммера и заставили бы его поддерживать. Мы с самого начала были в оппозиции к этим этатистам не меньше, чем к королю.

– Если я от вас не свалил, хотя вы все от меня зависите, то это значит, что и я в оппозиции. То, что мы построили в Дакре сейчас, – самое справедливое общество, которое я видел когда-либо. Единственное, я против казни людей младше шестнадцати. А так, я бы сделал внутри то же самое. Но я пытался прежде всего обезопасить жизнь тех, кого ты напихала сюда. И сейчас хочу, чтобы они не погибли. И если ты примешь решение другое (самостоятельно или спросив Зомре – не важно), то ты забьешь на мнение специалиста и в очередной раз утвердишь диктатуру себя.

– А почему только Зомре? Давайте спросим всех в отряде, чего они хотят. У нас же тотальная демократия. И не переоценивайте себя. Повторяю, Вы говорили, что нам ничего не угрожает, если не покидать Дакре.

 Собрание было решено проводить во дворе дома, где был штаб, а ещё раньше – дом местных богачей. Жителей туда не пустили. Урма могла посетить собрание, но без опции голоса, она обиделась и не пришла. Гле думала заставить Урму прийти, но подумала, что какого-то смысла поддерживать дисциплину нет, да и не посетившую собрание Урму можно будет вытолкать из деревни с другими детьми.

 Урма шла по Дакре. Местный десятилетний мальчишка Энкер пристал:

– А что не там?

– Это мой протест, несогласие. Почему мне не дают право голоса на собрании?

– Потому ты девочка, нечего тебе там делать. Сволочи, меня не взяли туда!

 Урма шла дальше. Двое разговаривали:

– Купились на свободу, вот теперь расхлебываем.

– Старики верно говорили: когда бабы с мужиками наравне будут, жди беды. Да и свобода вредна. Нас испытывала судьба лишениями, чтобы работали мы и бедно жили, а потом счастье получили, а мы купились, судьба и наказала.

– Ага, и позавидовали богатым, отомстили за издевательства, а надо было больше работать, вот и страдаем.

 Урма шла дальше, пытаясь не обращать внимания на то, что говорят.

 Мужа мамы не было в доме, так что Урма решила пообщаться. Но мама просто молча обняла Урму, а потом радостно сказала:

– Братик твой пошёл.

 В это время на собрании после пафосной речи Гле о том, что шансы всегда есть, что надо попытаться вырваться, что только трусы сдаются, а тотальные демократы не могут быть трусами, Иснер попросил слово:

– У нас официальная идеология – демократия, это прекрасно, я не могу своей волей принять решение. Можно я внесу предложение, которое прояснит ситуацию. Вопрос стоит неверный. Прорываться или сдаться. Более правильно поставить вопрос: погибнуть или сдаться, потому что перспективы примерно такие. Если проголосуем за погибнуть, то занимаем позиции в Дакре и красиво погибаем, постаравшись поменять себя по более выгодному курсу, чем в случае прорыва.

 Зомре, глядя на Гле, возмущённо крикнул:

– Мы не будем менять постановку вопроса.

 Гле кивнула и спросила:

– Кто за прорыв?

 Все видели, что хотела Гле и как голосует она, многие, голосуя, не хотели её расстраивать. Многие считали, что надо выбрать то, за что Гле, потому что она и есть тотальная демократия. Некоторые реально считали на логическом уровне, что лучше попытаться прорваться и, возможно, погибнуть, чем сдаться.

 Короче, проголосовали за прорыв все, кроме Иснера. Гле, торжествуя, символически спросила:

– Кто-то считает, что лучше сдаться?

 Проголосовал только один Иснер.

 Наслаждаясь тем, что её позиция совпала с мнением большинства и Иснер не имеет аргумента под собой, что её решение утверждает её личную диктатуру, Гле провозгласила:

– Решение принято.

  На территорию двора, где было собрание, с которого временно выгнали всех, чтобы Иснеру, Гле и Зомре было проще думать, как прорываться, зашла Урма. Гле, увидев девочку, тут же сообщила ей:

– Скоро выходят из Дакре дети, ты пойдёшь вместе с ними, вас пропустят в том числе через линию фронта. Это приказ.

– Я не хочу. Я тоже в отряде.

– А что тогда на собрании не была? Не была на собрании, значит сама себя выписала.

 Иснер, лихорадочно пытавшийся придумать, как они будут прорываться, слышал разговор Гле и Урмы. Тут у него в голове появилась идея. Он окрикнул:

– Гле, можешь подойти.

 Она вошла в дом.

 Иснер продолжил:

– Ты хочешь спасти Урму. На собрании ты как-то про остальных более смело говорила.

– Выход Урмы с детьми не ударит по имиджу тотальной демократии. Видимо, про существование Урмы не знают они, так что это будет втихую и не поможет пропаганде наших идейных врагов. Ну и Урма мне близка, она была в том же приюте, что и я.

– Очень необычно, что я буду выглядеть менее человеколюбиво, чем ты, но у меня только одна идея есть. В принципе, они фактически нарушают перемирие, подтаскивая артиллерию. Единственное слабое место у них, как мы выяснили вчера, это то, что они почти все боеприпасы в одно место положили и вообще не охраняют его. В принципе, подорвать его теоретически возможно. После этого воспользуемся паникой и попробуем вырваться. Мы блокированы полностью, незаметно не вылезти. Детей они пропускают. Единственный ребёнок, находящийся в отряде, это Урма.

– По-другому нельзя? Она же погибнет.

– Мы приняли демократично решение, что прорываемся. У меня больше нет идей, как это сделать.

– Хорошо, Урма, заходи!

 Урма вошла.

 Иснер спросил её:

– Ты знаешь, что обсуждали на собрании?

– Нет.

– Хочешь что-то сделать важное?

– Да.

– Ты знаешь, что мы окружены. Но ничего страшного. Только всё зависит от тебя.  Смотри, ты выйдешь вместе с другими детьми, мы дадим тебе в корзину динамит, сверху тряпочкой накроем, неси его аккуратно, он боится ударов. Потом ты отойдешь от других детей. Сейчас опишу тебе маршрут, куда ты пойдёшь. Дальше твоя цель – взорвать их склад с боеприпасами, а потом скрыться. Ты справишься.

 Урма перестала дуться и обрадованно согласилась.

 Гле приказала Зомре организовать жителей для сбора еды для всех детей, хотя родителям и не надо было давать команду: эта часть тотальной демократии была внутри практически каждого человека в Дакре. Также Гле приказала Зомре не давать Урме контактировать с кем-либо.

Гле сдержала слезы, отогнала от себя мысли, что надо подменить корзину, чтобы Урма выжила. Видимо, так надо.

 Иснер, чьей идеей и было использование Урмы для этой самоубийственной миссии, спросил Гле:

– Я это уже не помню, поэтому можно спросить тебя по теории? Освобождает ли тотальная демократия эмоции мужчин? Даёт ли она право мужчинам плакать?

 Гле кивнула, и Иснер немного расслабился. Этот человек так и не завёл семью, потому что был уверен, что его рано или поздно убьют и жена останется одна. Он участвовал в кампании против Кини, но осознал несправедливость той войны и за инакомыслие был разжалован в солдаты и изгнан из армии сразу после подписания мира. Когда среди цвета одежды вооружённых людей всё больше стал господствовать не традиционный для квенской королевской армии синий, а бывший в новинку серый, Иснер со своими антивоенными взглядами мог бы поддержать Земма, но вместо этого присоединился к не самой перспективной части повстанцев с лидершей которых имел натянутые отношения – Иснера настолько манила идея тотальной демократии. Только из-за неё он командовал союзом задохликов и уголовников в отдельных пострелушках на подступах к Красте, в боях за один квартал в Красте, в штурме Дакре; он осознавал их уровень, но не бросил. Этот внешне непробиваемый мужчина заплакал. Ему всё равно было стыдно, но он не мог сдержаться. У него никогда не было детей, но когда-то давно были младшие брат и сестра, умершие от пневмонии в детстве. Он помнил, как говорил им, что ничего страшного, они выкарабкаются, хотя знал прогноз врача.

 Когда он объяснял Урме, куда идти, слезы его высохли. Затем он, а потом и Гле обняли Урму.

– Ты сможешь всё, – сказала Гле.

– Главное – неси аккуратно, – добавил Иснер.

 Иснер неожиданно достал остатки плитки шоколада, которую он добыл в Красте, и отдал Урме. Он вначале хотел раздать шоколад всем, но подумал, что пусть его съест Урма. Она взяла одну дольку, а остальное положила за пазуху: на потом.

 Когда дети покидали деревню, то мама Урмы возмущалась, что её дочке дали не те вещи, которые были собраны. Также её напрягло, что братика сунули не Урме, а какой-то маленькой девочке.

 Но дети всё равно покинули Дакре. Их не стали обыскивать, про аккуратно несущую корзину Урму подумали, что тащит она яйца, так что первый этап был пройден.

 Энкер язвительно спросил Урму:

– А что в платьишке, а не серой куртке? Что валим? Потому что девчонка и трусишка. Не бойся, не выдам: я маленький мужчина.

 Урма не обращала внимания на Энкера и аккуратно несла корзину. Руки её дрожали, но она была убеждена, что всё зависит от неё.

 На своих тоненьких ножках шла она с остальными. Девочка с братиком Урмы на руках возмутилась:

– Почему я его тащу? Он тяжёлый. Пришли из города, нас поманили свободой, дали её, а потом оказалось, что подставили, папа говорил, а расхлебываем мы. А ну взяла брата своего!

 Урма старалась даже не нервничать, чтобы не взорвался динамит. По дороге, которую они топтали все, она старалась делать максимально ровные шаги.

 Вдруг резко она отошла от всех. Энкер крикнул:

– Эй, куда поскакала?

  Урма никак не среагировала на слова Энкера и пошла по отходящей от дороги тропинки. Единственным её страхом было запнуться. Но этого не случилось, она успешно добралась до места, где хранились боеприпасы. Она аккуратно поставила корзину на землю и убрала полотенце.

 Но оказалось, что факт отсутствия охраны был обнаружен и Нэйбаных, и он приказал охрану поставить. Урму быстро арестовали, она не успела кинуть корзину, чтобы взорвать людей, хотя такие мысли у неё были. При обыске у неё нашли динамит и недоеденную плитку, которую быстро разделили между собой гë.

 Йокрий Нэйбаных, узрев Урму, приказал арестовать всех остальных детей и выслать новых парламентёров. Теперь уже более категоричных.

 Гле был поставлен ультиматум: или она, Иснер и Зомре сдаются ( тут опция застрелиться лично, остальным приказать сдаться уже не подходила), или Урму казнят.

На этот раз они оглашали ультиматум на квен, причём его объявление слышала мама Урмы.

 Гле еле сдержалась, чтобы не убить парламентёров. Она просто ответила им:

– Передайте вашему Нэйбаных, что он идёт далеко-далеко, что он найдёт смерть от здоровой части республики, может, лично от меня. Я не сдамся вам ни при каких обстоятельствах.

Иснер в самых общих чертах понял, что Гле говорила, и даже согласился, что правильно она сказала.

 Как только парламентёры ушли, Иснер приказал всем начать прорыв и лично повёл их вперёд.

 Как только стали слышны выстрелы, Нэйбаных приказал расстрелять Урму.

 У стенки она совершенно не думала, что её кинули. Она грызла себя, мысленно просила прощение перед Гле, Иснером, Зомре и всеми-всеми, она вспоминала Гуница Датту: "Ему бы исполнилось сегодня тринадцать", – думала Урма. В её лицо стрелять люди не могли, ей приказали повернуться спиной. У неё ещё была некоторая надежда, что её, как когда-то Гле, спасут от расстрела. На мгновение она задумалась об этом. А потом в голову, которой она думала, попала пуля, и Урма перестала рассуждать. Исполнившие приказ Нэйбаных гë впервые в своей жизни чувствовали себя убийцами.

 Пока повстанцы пытались вырваться из Дакре, мама Урмы металась в безумии. Её обманули. Ей говорили, что Урма уходит в безопасное место. Она проклинала Кантроне и тотальную демократию всеми проклятиями, которые знала.

 А по прорывающимся повстанцам дали несколько залпов, после чего Иснер приказал отступать в Дакре. Теперь он был убеждён, что всё кончено, но решил попытаться более эффективно погибнуть.

 Гле особо не доверяла кому-то, кроме Зомре. Она знала, что он её безответно любит, именно он и звал её Бродягой, так он её назвал, когда увидел на улице симпатичную блондинку. Он не выглядел мутным, как Иснер, так что именно Зомре она приказала убить её, если она будет без сознания.

 Повстанцы хаотично занимали позицию в домах жителей. Несколько человек, включая одну девушку, попытались закрепиться в доме, в котором жила мама Урмы. Её муж не возмущался этим. Он даже нормально реагировал на вооружённую девушку. А вот его жена начала в них лить кипяток с криками: "Вы все убили Урму! " Они пытались оправдываться, говоря, что не знали о том, что Урма несла динамит, но мама Урмы была непреклонна. Они решили, что убивать её ужасно, а по-иному дом не занять, так что спешно покинули помещение. Кто-то, убегая, выронил винтовку. Она подобрала её. Она убила своего мужа выстрелом в упор и начала хаотично стрелять по убегающим повстанцам. Стреляла она плохо, так что ранила только одного человека. Все остальные выстрелы были мимо.

 Гле, Зомре и ещё несколько повстанцев обороняли здание школы. Они были обучены хуже, чем штурмующие, но мотивация и неплохие стены давали своё. Впервые они смогли убить противников больше, чем потерять сами. Гле убила больше вооружённых людей за этот небольшой промежуток времени, чем за всю предыдущую жизнь.

 Нэйбаных приказал не использовать артиллерию не потому, что жалел мирных жителей: по его мнению, они все были виновны в казни богатых, просто не хотел тратить снаряды на какую-то жалкую группировку маргинальной части республиканцев. Но, видимо, без артиллерии было не обойтись. Он приказал также не жалеть боеприпасы и достать всё, что было на складе, который пыталась взорвать Урма.

 По дому, где находилась Гле, открыли артиллерийский огонь. Когда он прекратился, то, успевший залезть в подвал Зомре, увидел, что Гле оторвало ногу. Также она была несильно ранена в голову, живот и грудь, но это было ещё до начала артобстрела. Она была в сознании.

 Все остальные в доме были мертвы. Зомре проверил. "Сейчас они зайдут сюда и добьют или захватят нас, надо выбираться отсюда" – сказал он Гле. Это был огромный риск, но он с Гле на руках вышел на улицу. По ним стреляли, но он пытался им тоже отвечать огнём. Даже без ноги она была не особо лёгкой, но Зомре считал её пушинкой и своими не очень сильными руками её нёс и даже пытался стрелять, она держалась за его шею. Потом их прикрыл кто-то из повстанцев, и они смогли занять пустой дом, где Зомре подручными материалами решил перевязать раны Гле.

 Гë видели, как из какого-то дома какая-то женщина стреляла по повстанцам. "Она за нас", – сказал один из них другим.

 Они вошли в дом, где была рыдающая мама Урмы и труп её мужа.

 На ломаном квен её попросили спеть гимн Гë или квенских роялистов. Но она назло им спела республиканский гимн и крикнула: " Смерть Хевицу, смерть Пеммеру, смерть Земму, ой, он подох и так, смерть Земм, смерть Детле, смерть Кантроне, смерть вам – убийцам моей Урмы". Безумную женщину пристрелили.

 В здании штаба, из которого Иснер выгнал (организовав охрану) укрывающихся жителей в здание яслей, закрепился он сам, а также некоторое количество повстанцев. Вообще, Иснер успел отдать приказ и для всех мирных жителей, проживающих рядом со штабом, идти к яслям в центре деревни, но не все услышали.

 Нэйбаных, узнав, что из одного из домов выбежал Зомре с тяжелораненой Гле, приказал не использовать артиллерию против тех домов, где были Гле, Зомре или Иснер: они были нужны живыми.

 Иснер понял, что он нужен живой после того, как артиллерийский огонь по большому дому, служившему штабом, прекратился после того, как гë поняли, что он, Иснер, там.

 Почти все там были по-разному, но ранены. Один из повстанцев спросил Иснера, почему тот не сдаётся, раз считал, что сопротивление бесполезно. Иснер ответил:

– Я лично бы в любом случае застрелился, я хотел, чтобы выжило как можно больше вас. Тем более, отступая сюда я увидел краешком глаза, как кто-то из наших лежал и просил пощады, а его убили. А ещё раньше они казнили Урму. Так что я не имею права жить. И да, если я их прорежу, может, поменьше таких садистов будет, кто-нибудь после нас построит тотальную демократию, организует взаимодействие общин.

 Иснер методично вёл огонь из дома, быстро перезаряжая однозарядную винтовку. Убивать было его профессией, подготовлен был он хорошо. Остальным повстанцам он приказал отступать к яслям. Пока они бежали туда, на них не реагировали, так как гë было приказано взять Иснера живым, каждый хотел поучаствовать в его захвате. Он видел, что всё больше противников лежит мёртвыми. Когда они ворвались в дом, он открыл огонь из револьвера. Он боялся вовремя не остановиться и использовать последний патрон не по себе. Но он остановился и уничтожил себя. Раздосадованные гë покинули дом без живого Иснера.

 Зомре достал полотенце в доме, разрезал его и перевязал Гле. Она потеряла сознание. Зомре вспомнил её приказ, поцеловал её напоследок, достал револьвер и понял, что не может убить ту, которую любит больше всего на свете. «Зачем тебя убивать, ты и так умрёшь без помощи от кровопотери?» – подумал Зомре.

 Куски разрезанного полотенца окрасились в красный цвет. Зомре оглядел комнату. Столешница, на которой хозяева ели со своим сыном Энкером, понимая, что это последняя семейная трапеза перед уходом сына и их вероятной гибелью (отец семейства был среди немногих жителей, присоединившихся к повстанцам), была накрыта самой лучшей скатертью, которая у них была – ослепительно белой. Зомре стащил её со стола, взял на руки Гле и побежал в сторону гë. Он кричал то, что они по идее должны понимать:

– Я Зомре Векхе, это Гле Кантроне! Гëлле Кантронович! Не стрелять!

 Тут Гле пришла в себя. Первая реакция была у неё:

– Сволочь! Предатель! Что я говорила тебе?

– Я не дам тебе умереть, Бродяга. Не для того я тебя спасал от полиции и расстрела. Мне нужна живая ты, а не дурацкая тотальная демократия, я не дам тебе умереть.

 Гле увидела, что револьвер при нём. Она, лёжа на его руках, вытащила его и выстрелила в него. Она упала на его мёртвое тело. Желая решить вопрос и с собой, она приготовилась застрелиться, но опять потеряла сознание.

 К Гле, находящейся в бессознательном состоянии, побежали наперегонки гë, желая первым взять в плен безумную блондинку.

 Практически все повстанцы отступили к яслям, так что, казалось, отбивать Гле было некому. Но откуда-то раздавался шёпот.

 В какой-то щели надёжно спрятались Прар Клап и Лалу Ниун. Они хотели дождаться наступления темноты и выползти из-под руин, а потом скрыться и вместе бороться за гегемонию тотальной демократии. Но тут они увидели, что Гле в беде. Лалу предложила:

– Давай её вытащим!

– Это очень прогрессивный шаг. Давай!

 Они выскочили и побежали к Гле. Вот только оружие они в своей щели забыли, что они поняли уже рядом с Гле. Их без проблем застрелили. Гле была захвачена.

 Когда Йокрию Нэйбаных сообщили о захвате в плен Гле, он приказал:

– Немедленно оказать помощь! Если она не сдохнет, нас наградят и перестанут посылать в бесперспективное дерьмо, которое предназначено королю Квен и за которое хуже награждают.

 Гле немедленно повезли в тыл.

 Повстанцы отступали к яслям, но немногие до них добрались. Остальные остались лежать на улицах того, что раньше было Дакре.

 Боеприпасов у повстанцев, занявших позиции в бывшем здании оборудованных в рамках программы освобождения женщин яслей, практически не осталось. Кроме того, часть тотальных демократов боялась, что продолжение боёв стоит жизни мирным жителям, которые начали грубо упрекать повстанцев, что те поманили, а сейчас с собой утащат в небытие.

 Из здания яслей стали выходить люди, одетые в серые куртки, с поднятыми руками.

 После того, как оставшиеся повстанцы сдались, гë вывели и скрывавшихся в яслях мирных жителей и построили их отдельно.

 Когда Йокрию Нэйбаных сообщили о капитуляции остатка защитников Дакре и о том, что остаток гражданских тоже захвачен, и спросили, что делать, Йокрий ответил:

– Кончать всех.

Его спросили:

– Это потому, что они вовремя не сдались, потому что отвергли ультиматум?

– Это потому, что они нам совершенно не нужны. В любом случае им я не планировал сохранять жизнь, напомню, они сами не брали в плен. Мне нужны были только Кантронович, Векхе и Кермер.

– А мирные?

– А мирные, напоминаю, именно мирные жители вынесли смертный приговор семьям богатых и казнили маленьких детей просто из зависти. Напомним, что главное правило морали – не завидуй. Они через него преступили и преступили через всю мораль. Исполнять!

 Преодолевая внутреннее несогласие, Йокрию ответили:

– Есть!

 Приказ был исполнен. Дальше Нэйбаных приказал собрать по всей деревне, положить все трупы повстанцев и взрослых жителей в большую-большую яму и засыпать сверху навозом. Но тут начались возражения:

– Господин офицер, мы видели, как сражался и погиб человек, который был похож на показанную Вами фотографию Иснера Кермера. Мы хотим похоронить его с почестями.

– Я сказал засыпать навозом, значит, засыпать навозом. И да, с этими трупами должны лежать трупы этих типо невинных деточек, которые точно такие же, как их родители.

– Мы не будем это делать.

– А через строй не хочешь, чтобы прогнали?

– Мы всё равно не будем убивать детей. Они ни в чем не виноваты. Не они выносили приговор. Никто не будет убивать невинных детей и Вам не даст это делать.

– Хорошо, еду не возвращать им, раздеть догола, у кого найдете что-то подозрительное – расстрелять, остальных – голыми отпустить.

 Детей раздели, некоторым девочкам было стыдно находиться в таком виде рядом с мальчиками.

 На Энкере нашли серую куртку. Он заявил:

– Я думал, что Урма позорно дезертирует, я хотел, чтобы её куртка не пропала, чтобы вам не досталась, так что я её надел.

 Энкера отвели в сторону. В отличие от Урмы он, на два года младший её, вдруг заревел и закричал: "Мама! " Потом его казнили.

 Оставшихся детей действительно выпустили. Без охраны. В пустоту.

 Им пытались дать вещи или еду несколько гë, но попытки были пресечены.

 Девочка с братиком Урмы на руках так же возмущённо его тащила.

 Готовилось похоронное шоу: свозились трупы и навоз к большому оврагу. Урма теперь лежала рядом с её мамой. Девочка, тащившая брата Урмы, плюнула на труп его сестры.

 Энкер же не лежал рядом с родителями. Он был рядом с Иснером, которому всё же кто-то попытался оказать последние почести.

 Йокрий Нэйбаных готовился передать руины Дакре квенской королевской армии.

Глава 12

Хермер Пеммер был очень занят. Он утверждал новый гимн. Не то чтобы его бесил старый, хотя нет, бесил. Но и просто хотелось поменять гимн на что-то полностью своё.

Гибель бесящих рож Пеммера порадовала, по этому поводу устроил пьянку со своими приближёнными, собрав вина из расчёта одна большая бутылка на двух человек.

 Пеммер не знал, насколько достоверна информация, что Гле не откинула копыта, но надеялся, что она уже не помешает никому и ничему.

 А пока шёл процесс подготовки к публичному суду над Ниндой Земм и Ленджем Детлой. Пеммер сразу после ареста дал команду: "Мы не в песочнике играем. В говне пусть посидят, старикан без помощи побудет, только окочуриться ему не дайте, надо, чтобы оба пасти раскрыли и заявления сделали".

  Когда Эверу сказали, что именно он будет обвинителем на данном суде, он начал сильно трястись. Причина, по которой ему дали такую должность, была ясна всем: данное дело надо было необходимо максимально притянуть к Гле Кантроне, которая была подписанткой обращения. Именно с ней Детла и Земм обсуждали устройство Квен после Пеммера и имя которой кричали на протесте, а Гле Эвер терпеть не мог по понятным причинам, о чем знали все. Вот только судили очно не Гле.

 Эвер давал прямые указания, чтобы из Детлы выбили, что надо. Поначалу Детла держался, потом вроде заговорил, но дальше опять решил, что будет терпеть.

 Эвер знал, в каких условиях сидят Детла и Нинда. Это было сильно хуже, чем камера, где сам Эвер сидел. Одиночная камера, но раз в пять меньше, никакой литературы, никакой медицинской помощи, из еды – хлеб и вода. Днём нельзя лежать и даже сидеть.

 Для Детлы гораздо тяжелее было не терпеть побои, а находиться без помощи. Он пытался добиться хотя бы перевязки своих ран, требовал врача. Но ему отказывали, Ленджу становилось всё хуже. Стоять он практически не мог, за что его дополнительно били. Отчаявшись добиться лечения, он оторвал рукав своей символической серой куртку, которая была, конечно, не тождественна той, что носили повстанцы, но носилась им как знак солидарности с революционной армией. Он порвал куртку, чтобы самостоятельно перевязать свою левую ногу. Этот факт был использован против него: избавился от куртки, символизирующей республику, значит, точно агент Венсера.

 Нинда боялась страданий: до ареста она никогда не испытывала сильную физическую боль. Да и первой моральной болью был арест её папы. До возвращения Свула Земма в Квен, Нинда вообще беззаботно жила, тем более, её папа не давал никуда встревать: аллегория свободы не должна подвергаться опасности.

 Когда на неё замахнулись отломанным откуда-то и принесённым плинтусом, она ещё попыталась не кричать от страха, но затем её начали бить. Она заорала, что да, брала деньги Венсера, а ещё Лендж и Гле брали деньги Венсера на митинг, словом, сказала всё, что надо было следствию.

 После этого её отвели в одиночную камеру, где она долго плакала: папа говорил ей в детстве, что свобода должна быть смелой, а она испугалась дощечки.

 Что бы она сказала своему папе, если сейчас стояла перед ним? Нинда даже в мыслях не могла упрекать папу в чем-либо. Она должна была научиться быть смелой на книжках про смелых героев, должна была захотеть быть смелой. Да, она жила максимально безопасно, потому что папа хотел, чтобы её жизнь была беспечной, чтобы она лучше соответствовала образу прекрасной свободы. Но надо было учиться.

 Эвер был в ярости, когда узнал, что Нинду тоже пытали. "Зачем идти на нарушение закона лишний раз? Она бы и так заговорила". Ему было больно знать, в каких условиях она сидит, но он же не адвокат, а наоборот, для него какая-либо забота о Нинде выглядела бы больно палевно. Он старался делать вид, что он заботится о законе.

 Весьма дискуссионным был вопрос, можно ли судить Гле Кантроне, точнее, конечно, Гëлле Кантронович. Вообще, состав преступления был: хотя бы подпись под воззванием, да из Нинды и даже Ленджа удалось выбить и про Гле информацию. Но был нюанс: она уже была приговорена к расстрелу, приговор мог быть исполнен, но ей повезло. Можно ли судить уже приговорённых к казни?

 Вопрос разрешился после информации о гибели повстанцев. Всплыла информация, что Гле вроде бы погибла или умерла от ран. Короче, мертва.

 Эвер не был уверен, верна ли эта информация, но дело прекратили.

 Эвера просто бесило, насколько Пеммер требовал быстро провести суд. Это было против всех процессуальных норм, зачем так быстро? Пеммер хотел видеть зрелище как можно скорее.

 Эвер знал, что и Нинде, и Ленджу оставшиеся в живых и на свободе соратники пытались собрать на адвоката. Но времени было мало, тем более часть соратников после начала сбора арестовали, а деньги конфисковали. Так что и у Нинды  и у Ленджа были государственные адвокаты. Нинде сразу сказал адвокат, что если она скажет всё, что требуется, то заработают все смягчающие, и её не казнят. Больше её пытать не требовалось, она всё, что надо говорила сама.

 Лендж от предложенного адвоката отказался, решив защищать себя сам.

 Эвер готовился к суду.

 Лендж, в принципе, планировал не очень мирный протест, как выяснилось, так что попросить для него казни было вполне нормально, даже если не смотреть на то, что из него выбили. А уж если смотреть. Ленджа Эверу было совершенно не жаль.

 А вот Нинда…

 Эвер хотел, чтобы Нинда жила. И, в принципе, планировал потребовать для неё максимальный срок 20 лет (выше была только казнь) . В обход всех процессуальных норм по данному суду не была предусмотрена апелляция, а даже если бы была предусмотрена, Эвер не стал бы её подавать.

В принципе, через подставных лиц найти людей, которые позаботятся о хороших условиях для Нинды, он мог. Мог бы найти врачей для неё (да просто засадить тех, кто будет её пытаться заморить или заразить чем-то). Да, возможно, она не доживёт, скорее всего, не доживёт, но, может, выйдет в тридцать восемь лет. А, может, Пеммер умрёт раньше и её освободят лет через десять.

 Её вина была не так велика: она выводила людей сознательно на мирный протест, в ходе написания воззвания вносила весьма умеренные предложения, а также она пошла на сделку со следствием.

 Вдруг в кабинет к Эверу постучались. Это был некто, неизвестный для Эвера.

– Я представляю Хермера Пеммера. Он просит, чтобы в обвинительной речи упоминалось, что подсудимые являются врагами революции.

– Хорошо, я добавлю это.

 Эверу выговаривать слово "революция" как что-то хорошее, а её врагов выставлять как своих врагов было тяжело, но допустим. Эвер спросил:

– Что-то ещё просит Пеммер?

– Если обвинение запросит слишком лёгкое наказание, то он будет недоволен. Даже больше недоволен, чем если суд вынесет слишком лёгкий приговор. Формально суды у нас независимые, а вот если обвинение слишком гуманное, это покажет слабость государства.

– И что? Что он сделает, если я, допустим, попрошу нечто чересчур гуманное?

– Ну мы вспомним, как Вы участвовали в принятии решения о казни идейных республиканцев в Красте.

– Но я не участвовал. Я сказал Йорхему, что он может их убить, но тогда это будет незаконное убийство, а не казнь. Будете судить – оправдаюсь.

– Вы не участвовали, но мы вспомним. Вы же сами знаете, как работает система. Ну и сам факт ареста этих людей, к которому Вы причастны, сама Ваша биография вызывают сомнения в правильности того, что Вы должны занимать Вашу должность.

– Допустим, и что?

 Эвер, в принципе, был готов пожертвовать карьерой и даже свободой ради Нинды, так что он начал дерзить.

– А ещё помните, что Вы не в Гë. У нас закон выше кумовства. А то, знаете, Вы не проверяли почту, а тут кое-что есть.  Представитель Пеммера достал из кармана мятую бумажку, на которой Эвер, ужасаясь, разглядел знакомый почерк. Вошедший начал читать:

– Дорогой Эвер,

Скоро будет свобода, скоро всё изменится, в новом мире каждый будет счастлив. Помнишь, как пили за свободу с тобой?

Твоя Нинда

Если для Вас кумовство, ой, любовь выше закона, то хочется напомнить, что в романтических стихах герой часто жертвует жизнью. Мы допускаем, что это провокация. Докажите это, показав свою строгость к обвиняемым.  До свидания!

 Эвер проводил мужчину взглядом и весь затрясся. Он вдруг понял, что его жизнь опять близка к тому, чтобы закончиться. Нет, этого он не может допустить.

 Когда Эвер добрался до квартиры и лег в постель, он понял, что не может уснуть. Какие-то странные мысли приходили к нему в голову.

 Нельзя сказать, что его мама была красавицей. Нет, уродиной она не была, но на немногочисленных балах, которые она посещала, она не была главным украшением. Зато её открытость миру делала её весьма симпатичной. А пела, как она пела…

 Папа у Эвера был конкретным таким трудоголиком. В отличие от соседей-гë, он много работал, в том числе руками. Со временем он получил подданство Гë, а потом и крестьян, которых он лично бил. Он в совершенстве выучил гë, чтобы максимально страшно кричать на фактически рабов.

 Мама и брат, а также сам Эвер не особо переживали из-за крестьян. Зачем думать об этих людях, если можно думать о чём-то ином.

 С рождения Эвер имел только подданство Квен. Когда его папа стал подданным Гë и предложил сыну последовать своему примеру, Эвер уже ощущал себя патриотом Квен и менять государственную принадлежность не желал.

 В их владениях было большое озеро, мама и брат просто мечтали поплавать по нему, но всё было некогда. Однажды они всё же собрались.

  Озеро было огромным. В какую сторону плыть – раз пять они путали направление.

 Был сильный ветер, но они более-менее держали курс к живописной речке, вытекающей из озера.  А затем начался сущий кошмар. Лодку перевернуло. Эвер схватился за неё и, крепко держась, залез на перевёрнутую лодку. Весел не было теперь.

 В воде, громко крича, барахтались его родители и брат. Затем брат и папа уже не барахтались. Мама подплыла довольно близко, но не могла добраться до лодки.

 Эвер протянул ей руку, но не достал. Умей он плавать, прыгнул бы в воду и помог маме. Хотя даже в такой ситуации возможность прыгнуть и забросить маму в лодку была. Но при его нулевых навыках в плавании, это бы значило, что он сам утонет. Ему было страшно умирать. И у Эвера на глазах мама ушла под воду.

 Ветер подул по направлению к берегу. Эвер держался, чтобы его не смыло в озеро. Затем он, весь продрогший, выскочил из воды. На берегу стояли крестьяне и потешались.

 Эвер тогда понял, что оставаться в Гë более не может. Он продал крестьян и уехал в Квен.

 Второй раз требовалась гарантированная смерть в Красте.

 Эвер понял, что не может покончить с собой тогда, но секундный прилив храбрости у него появился, когда оказалось, что Хермер Пеммер чертовски подставился, когда заявился лично принимать капитуляцию роялистов.

 Эвер тогда, в принципе, мог убить Пеммера с очевидным концом для себя. Была мимолетная мысль стать героем и умереть за королевство, но страх оказался сильнее.

 Что было потом, он даже и не хотел вспоминать. Но от самоуважения у него ещё меньше осталось.

 И вот опять от Эвера требовалась смерть. На этот раз ради Нинды. Он понимал, что если потребует слишком гуманное наказание ( а, скорее всего, слишком гуманным наказанием был тюремный срок), то его самого убьют.

 Убежать сейчас? Но куда? Если он решит обратно перебежать к роялистам, то за переход на сторону республиканцев его казнят. Да и сильно ли поможет он Нинде таким образом?

 Потом Эвер всё-таки уснул.

 Перед началом судебного процесса Эвер подошёл к судье Лунмеру Квибкену. Вообще, на данный процесс судью Хермер Пеммер назначил лично, назначил очень верного ему человека. И это не обязательно работает на более строгий приговор.

 Эвер подошёл к Квибкену и спросил:

– А если Вы дадите сильно менее строгий приговор, чем я запрошу, Вам что-то грозит?

– Нет.

– А может ли так получиться, что Вы Нинде Земм не вынесете смертный приговор?

– Вполне, если обвинение будет недостаточно убедительным.

 Эверу стало существенно легче. К тому же, он выпил немного для храбрости. Надо быть неубедительным.

 Ввели в зал суда Ленджа Детлу и Нинду Земм. По количеству охраны можно было подумать, что ведут каких-то мифологических чудовищ или хотя бы серийных убийц, но нет, вели старика и юную девушку.

 Лендж был спокоен. Все его усилия были направлены на то, чтобы скрыть боль,  а большего он и не желал.

 Нинда плакала и тряслась. Больше, чем Нинда, трясся только Эвер.

 Кто-то пришёл поддержать Ленджа и Нинду. Но не испугавшихся было немного. Среди пришедших Лендж увидел ту женщину, которая задавала вопрос про равенство наций и полов. Как её там? Лендж Детла забыл. Она пыталась пронести красно-зеленое знамя, но ей не дали, отобрали.

 Но вообще здание суда было оцеплено, чтобы не было попытки освободить подсудимых. На входе всех зрителей тщательно обыскивали.

 Заседание началось.

 Эверу предоставили слово. Он начал:

– Ваша честь, перед судом предстали злейшие враги революции и республики (эти слова Эвер произнёс с большим трудом), они были заодно с бандой Кантронович, так называемыми тотальными демократами, они брали деньги от худшего человека короля – Асмира Венсера, они пытались свергнуть нашу власть порядка.  Посмотрим на Детлу. Этот господинчик пытался изображать из себя интеллектуала, отделываться запутанными фразами, но когда в наших руках оказался Свул Земм, когда наконец-то банда Кантронович была признана таковой, Детла показал своё истинное лицо. Он поехал к Кантронович вместе с Земм, вместе с этими двумя срамными женщинами (здесь голос дрогнул) встретился с агентом Венсера, принял деньги на свою позорную деятельность, выпустил так называемое воззвание, полное торговли родиной и революцией. Установлено, что целью данного восстания была передача нашей территории королевской Квен, а также Кини и Гë. Такие как Детла и Земм являются худшими из врагов, потому что они прикрываются революцией для её продажи.

 Эвер стал сравнивать их с повстанцами Глюка Вачеса в Тэ, а также с Неми Дором, против которого восстал Вачес, а также с режимом в Гë. Эвер ссылался на Пеммера, чтобы показать всю неправильность идеи о том, что частная собственность должна быть ограничена. Эвер приводил показания, выбитые под пытками и психологическим давлением. Эвер приводил цитаты из воззвания, напоминал, что они пошли на контакт не просто с главой банды, но с военной преступницей, осуждённой революционным судом, зачитывал тезисы из её газеты, где описывались её методы. Эвер приводил слова людей, которых называл свидетелями. Не было цензурных грязных слов, которые не произнёс в речи Эвер. Чтобы подчеркнуть моральное падение Детлы, Эвер в красках расписал, как тот порвал серую куртку в камере, "забыв" упомянуть, для чего Детла это сделал.

 Обвинялись оба подсудимых в шпионаже в пользу короля, Кини и Гё, измене революционной родине, попытке насильственного свержения власти, а также пособничестве бандитам.

 Наконец, Эвер должен был объявить, какое наказание запрашивает:

– Ваша честь, этот манипулятор и враг порядка Лендж Детла должен быть казнён. Для Нинды Земм обвинение запрашивает… (секунд пять Эвер молчал) тоже казнь.

 Затем спросили подсудимых, признают ли они вину. Нинда ответила, что признаёт по всем пунктам. Лендж усмехнулся и сказал:

– Конечно, я являюсь врагом порядка, нет и не будет мне прощения.

 Затем начали разбирать доказательства, вызывать свидетелей. Когда Нинду о чём-то спрашивали, она механически отвечала то, что от неё требовалось, её адвокат говорил, что если она максимально раскается, то ей сохранят жизнь. Она была весьма шокирована фактом, что на стороне обвинения её любимый, но потом она убедила себя, что этот факт значит, что всё подряд контролем и её не казнят. Эвер старался быть недостаточно убедительным, говорил безумные тезисы, но Нинда даже их подтверждала. А вот Лендж был не прост. Ему предъявили показания свидетеля, который говорил, что присутствовал при переговорах Ленджа, Нинды и Гëлле Кантронович с представителем Венсера, на которых они получили деньги. Им был какой-то участник митинга. Лендж возмутился:

– Я не знаю этого человека, никогда его не видел, как он может быть свидетелем. Если на то пошло, то на переговорах меня и гражданки Земм с Кантронович были только представители её отряда.

 Когда в качестве вины предоставили текст воззвания, то Детла, так-то желавший более радикального варианта, ухмыльнулся и спросил:

– А где здесь хотя бы что-то про насильственное свержение? Пеммер должен уйти. Я действительно так считаю. Но где здесь что-то насильственное? Отмена приговора Кантроне? Так если я считаю, допустим, что его вынесли чересчур поспешно. Демократия? А она разве запрещена? В воззвании всё касается мирных преобразований. У меня нет информации, что элиту надо вырезать, а тела скормить коту, вот даже если я этого и хочу на самом деле, я нигде не афишировал это. Тем более, я не хочу устраивать какое-то массовое кровопролитие.

– Экспертиза показала, что это тотальная демократия, а данная идеология запрещена.

– А где она? Давайте посмотрим на тезисы тотальной демократии, которые послужили запретом, где здесь про легитимацию преступлений?

– Вы желаете судить нашего лидера Хермера Пеммера.

– В тексте воззвания упоминается суд над мучителями народа, вы из этого тезиса делаете вывод, что мы желаем судить Пеммера, не я это сказал, это вы утверждаете, что Пеммер является мучителем народа.

 Когда обвинение основывалось на показаниях Нинды, Лендж ответил:

– Знаю я, при каких обстоятельствах и методах воздействия добываете вы показания.

 Примерно в таком же стиле были развалены практически все конкретные обвинения. Ведле заметила, что Лендж, находясь на скамье подсудимых, говорил таким же уверенным голосом, что и на митинге в центре Красты, находясь на сцене. Те же мысли были и у Эвера. Все присутствующие видели, насколько убедителен Детла. Казалось странным, почему же он всё-таки формально признал вину.

  Дальше в зал суда вошёл свидетель обвинения Рудкен Фрим. Детла с презрением посмотрел на бывшего товарища. Тот стал давать показания:

– Ваша честь, это мой бывший начальник Лендж Детла. Мы были заодно, я ему сделал всё, кто он без моего профсоюза? Я помогал ему с кампанией, но потом он с этими… тотальными демократами сдружился, с борцами за швабодку, потом с Кантроне. Я с ним разругался давно, но на тот момент гражданин Детла мне говорил, что готов брать деньги от роялистов, настолько он ненавидит порядок.

 Лунмер Квибкен спросил:

– Не клевещете ли Вы на гражданина Детлу?

– Что Вы. У меня идейные расхождения. Уже говорил, повторюсь, я за борьбу против всех тираний, а не только против … да я даже не считаю нынешний режим тиранией, хороший, правильный режим. Бороться надо против роялистов, империалистов, Лочан, борцов за свободу, тотальных демократов.

 Слово попросил Детла:

– Прямо совсем личных разговоров без свидетелей у меня с Вами не было. Ну и на момент последней с Вами встречи Асмир Венсер, в сотрудничестве с кем меня обвиняют, не был настолько важным, чтобы брать деньги от него.

– Глава спецслужб не был важным, интересно.

 Рудкен Фрим, нагло улыбаясь, покинул заседание.

 Суд удалился на совещание. А затем был объявлен приговор: оба обвиняемых были признаны виновными и приговорены к смертной казни.

 Детла улыбался во весь беззубый рот и всё равно ощущал себя победителем (тем более, он теперь избавлялся от мучений), а вот у Нинды рухнул весь мир. Самым страшным для неё был факт, что её любимый Эвер предал её и революцию. Она хотела крикнуть что-то страшное, но поняла, что не может. Но потом она решила, что Эвер просто не справился, что его заставили.

 Когда их вывели во внутренний двор, чтобы немедленно привести приговор в исполнение (ожидание в камере было чревато попыткой освободить), Нинда шепнула: "Как же ты без меня будешь, дорогой?" Лендж же ожидал пустоты молча. Перед смертью Лендж взял Нинду за руку, чтобы ей было не так страшно. Она увидела, что на его морщинистых пальцах вырваны ногти. Странно, что она не обратила на это внимание в зале суда. “Наверное, у него ногтевой грибок был”, – решила Нинда. А через мгновение старик и юная девушка вместе перестали существовать

 Зрителей задержали, но поводов арестовать не было, и их отпустили.

 Начиналось время дождей. Эвер шёл по улице Зинри и мок. Когда он дошёл до квартиры своей, то обессиленный упал на кровать в вымокшей верхней одежде. Человек квенской культуры бы переоделся несмотря ни на что, но Эвер родился и вырос в Гë.

 Во сне ему вначале явилась Нинда и шаловливо сказала, что папа позволил ей заняться любовью с Эвером.

 Эверу снилось, как Нинда раздевается, какое у неё прекрасное тело. Точь-в-точь оно было как у его матери.

 После момента блаженства он помог ей одеться, но вместо её изящного платья он помог ей надеть кристально белое и довольно грубое.

 Она вошла в таком виде в зал для танцев. Там были одетая в такое же одеяние его мать, а также какая-то женщина. Потом Эвер понял, что видел её на пропагандистских картинах, она на них была тоже в белом, только более изящном платье, а также в зелёной шляпке. Она символизировала королевство Квен, обороняемое от мятежников.

 Затем перед глазами Эвера встала Нинда, но уже в тюремной камере. Она плакала и пыталась нацарапать на спине изображение Эвера. Из её причитаний стало ясно, что она оплакивает Эвера. Нинде из этого сна передали примерно час назад, что он был расстрелян за причастность к убийству республиканцев, а также участие в её с покойным Детлой выступлении (доказательством было письмо). Затем ей объявили, что она переводится в другую камеру. Там Нинду ждала многодетная мать, убившая человека, который, используя юридические тонкости, отобрал у неё единственную комнату и доведший её мужа до самоубийства. Когда Нинда вошла в камеру, соседка набросилась и задушила Нинду, а затем спросила: "Теперь мои дети точно не пропадут?" Ей кивнули и не соврали. Дети получили возможность поступить в хорошую школу с возможностью обучения профессии.

В следующем сне Эвер увидел короля Хевица и Асмира Венсера. Король подписывал о посмертном награждении высшим королевским орденом. Награждался Эвер Кюнн, который под видом сдачи в плен подошёл к Пеммеру и застрелил того, после чего был убит сам. Король считал это подлинной смелостью, не в пример Дире Йорхему, позорно выбравшему жизнь в неволе. Но Венсер пытался возражать: "Ваше величество, даже если закрыть глаза на факт, что это было преступление, давайте подумаем, каковы последствия. Вы слышали речь Земма на могиле Пеммера? Я такие речи на могиле убитых после организованных мной покушений не могу произнести, котя я весьма талантливый. Он теперь точно выиграет выборы. Он для усиления своих позиций даже пытается перед сторонниками Детлы и даже Кантроне заигрывать, как минимум, пересмотрел позицию на тотальных демократов, теперь он выступает за свободу для всех. Но самое главное: если выиграет он выборы, Лочан поддержит мятеж минимум кредитом. А максимум – армией. Тогда Гë и Кини не помогут. Нам конец. Пеммер был для нас меньшим злом.

 Потом Эверу приснилась его мать, лежащая на перевёрнутой лодке. Она звала его, Эвера, его брата и своего мужа, но никто не отзывался. Она прокляла Эвера, обрекшего её на такую страшную жизнь: родители не должны терять всех детей. Она начала безумно рыдать, а потом, осознав, что не может жить без мужа и детей, прыгнула в воду.

 За этим наблюдали крестьяне на берегу. Как они радовались, что господ больше нет. Да, они не обрели свободу, скоро будет новый господин, но он ещё должен приехать, ну или его управляющий. А пока никто их не контролирует, есть возможность бежать. И они, празднуя пришествие свободы, которую, конечно, хочет дать король, но мешают злые господа, поэтому и не получалось узреть её, разграбили усадьбу Кюннов.

 Эвер проснулся больным. А ещё он теперь потерял все свои принципы. Он осознал, что не может действовать в соответствии с моральными нормами, так как от их наличия страдает. Бежать ему некуда, так что он будет выполнять все указания начальства, не задумываясь.

  Глава 13

Имвик Донганый решал параллельно несколько вопросов. Во-первых, ему сообщили, что в стране рост крестьянских восстаний, что у нескольких представителей интеллигенции изъяты листовки с призывами вдохновляться восстанием в Квен. Занятнее всего, Имвику докладывали, что зачастую незадачливых интеллигентов выдавали сами крестьяне, которых смешные городские грамотеи призывали бороться за всё хорошее против короля. Здесь Имвик требовал расправляться по всей строгости: за листовку "хотим как в Квен" вешать.

 Во-вторых, ему сообщили, что есть новости об особе, которую привезли в тяжёлом состоянии и поместили в палату госпиталя армии Гë, выпихнув оттуда всех остальных раненых, к возмущению их самих, а также врачей. Предварительно её переодели в гражданскую одежду, чтобы не возникли подозрения. Когда был задан вопрос: кто она такая, если из-за неё должны страдать солдаты и офицеры армии Гë, то Имвик заявил:

– Это наша соотечественница, всю жизнь проживающая в Квен, весьма голубых кровей, которую мы ранили, пока она была в деревенском доме. И вам хана, если она не выживет. Говорю как человек из спецслужб Гë. В сравнении со мной вы все – никто, ничтожества, букашки, испражнения, я могу сделать с вами всё, что хочу. Захочу – отправлю в помойную яму. Потому что могу. Ясно?  Ах да, если очнётся, то её имя – Гëлле, обращайтесь к ней так. Выживет, пошлите телеграмму: "Бал отменён", не выживет: "Вышлите нам зерно".

 Интересно, что он технически не соврал.

 Врач, пожилой мужчина, недолюбливавший систему, но пока не дошедший до прямой критики короля Гë даже в мыслях, подумал: "Какое глупое имя дали любители родины из-за бугра, как от народа они далеки, но патриотизм проявляют свой. Ну назвали бы Гëлля, так хоть как имя на гë выглядит, нет, хочется выпендриться, чтоб по правилам места проживания, но во имя места источника средств. Вот никто из квенов, кто у нас живёт, не называет дочерей Квеня, и даже как-нибудь Квене или что-то по правилам их языка. А эти – пошлятина. Но простую бабу спасать, это зачем? А вот уважаемую, наверное любовницу чью-то, может, самого Донганого". А потом спросил Имвика:

– А она случайно не симпатизирует мятежникам ихним? А то с жиру многие бесятся на поту наших крестьян.

– Что за уточнения?! Указание было, значит надо выполнять. А иначе до ближайшей веточки или стеночки сгоняете.

 Имвик направил ствол на врача. Тот подчинился.

 Йокрий Нэйбаных пытался добиться получения награды за захват в плен Гле Кантроне, но после того, как ему объявили, что Гле мертва, никакой награды он более не мог ожидать.

 Благо, не наказали его за то, что он сделал: он казнил всего лишь чернь, тем более историей с судами размахивали все противники тотальных демократов.

 Имвик приказал максимально распространять слух о смерти Кантроне ( хотя на момент публикации это было наиболее вероятным исходом), после чего её, умирающую, и перевезли без указания фамилии и в гражданской одежде к самому опытному хирургу, который был поблизости.

 Несмотря на изначальную ненависть к "зажравшейся" дочери эмигрантов, врач всё же поборол негативные чувства в пользу профессионального, даже почти спортивного интереса. Врач подумал, что если он её сможет спасти, то себя уважать будет больше. За жизнь девушки боролись довольно долго. В это время пациентка видела сны о победе идей тотальной демократии во всей Вселенной. Наконец, она открыла глаза. Вначале она заметила, что одета в какое-то красивое платье. Потом увидела, что лежит на больничной койке. Когда она услышала речь на гë, то её мысли дошли до того, что ей всё приснилось в бреду, сейчас к ней придут родители. Но довольно быстро она осознала, что случилось и принципиально отказалась говорить на какие-либо темы, за исключением её здоровья, не желая кого-либо и что-либо выдать. Врачу казалось это чем-то подозрительным. Когда её состояние было стабилизировано, он телеграфировал: "Бал отменён".

 Имвик заявился своей персоной. Когда он вошёл в палату, то он фыркнул на врача: "Брысь!" Гле, собравшись с силами, решила вступиться за врача:

– Да что Вы? Занятный старичок, хотя бы не орёт ни на кого.

 Но Имвик всё равно выгнал врача и весь остальной персонал.

 А затем он заговорил:

– Здравствуйте, меня зовут Имвик Донганый, от моей должности Вы будете дрожать.

– Нет, не буду.

– Скажите, на каком языке Вам проще будет, если я буду с Вами говорить?

– На языке свяллов. Я его не знаю и отдохну, а Вы, пока говорить будете, изойдете весь. Будет любопытно на Вашу рожу смотреть.

 Оскорблённый Имвик тогда решил продолжить говорить на квен, чтобы персонал не понимал:

– Вы будете отпираться, но я Вам кое-что покажу. Это газета, в которой красочно описывается положение Ваших подельников. "Враги революции Лендж Детла и Нинда Земм предстали перед судом и были казнены".

 Гле зажмурилась, не желая видеть газету, и заявила:

– Я Вам не верю, это фальшивая газета. И написана там неправда.

– Тут фотографии с суда. И шрифт характерный, я могу сказать, что мы не умеем его подделывать. Откройте глаза, посмотрите. А если эта газета пеммеристов вышла и напечатала вот это, то, очевидно, Пеммер до сих пор у власти, то есть восстание не удалось. И да, их реально осудили и казнили. Вы же говорите на лочан?

 Гле кивнула.

– Тогда вот репортаж журналиста из Лочан про этот суд. Но тут без фотографий, так как он косил под посетителя простого.

 Гле перестала жмуриться, открыла глаза и прочитала оба репортажа. В каждом из них по-разному выражалось отношение к Нинде Земм. В первой газете писалось: “В надежде спасти свою жалкую душонку, Нинда Земм призналась в преступлениях, достойных её отца, и рассказала о преступлениях подельника Ленджа Детлы”. Во второй же было: “Бедная юная героиня Нинда Земм, очевидно, подвергалась пыткам, на них строились её показания, мы все понимаем, что в лучших традициях её отца она старалась не нарушать закон”. Всё же по-разному писалось про Ленджа Детлу. В первом репортаже Гле прочитала: “Хотя автор ублюдочной идеологии творчества социума и вертелся, как уж на сковородке, суд его припёр к стенке”. Во втором было: “Хотя мы осознаём, что идеология творчества социума противоречит человеческой природе, надо признать героизм Детлы, отбившего все конкретные обвинения”.  А вот про про неё, Гле, писали в одном ключе: "Нельзя не отметить важную роль в этом сговоре против революции ныне покойной, а поэтому, к сожалению, не представшей перед судом преступницы Гле Кантроне,  бравшей деньги у Асмира Венсера на свою безумную деятельность", а в другом: " Старика Детлу и и известную  своим интеллектом( когда Гле читала это слово, то еле сдержала улыбку) Нинду Земм подставила под авторитарный режим уже погибшая Гле Кантроне, известная своими безумными социальными экспериментами и ужасными преступлениями, она хотела, чтобы протест был не мирным". В лочанской газете следом за репортажем о суде был некролог за авторством Дуффе Веммера, который наряду с пафосными словами в адрес Нинды Земм сказал, что теперь, видимо, он лидер оппозиции. Читая, Гле осознала, что, видимо, суд действительно состоялся и Нинды Земм и Ленджа Детлы больше нет, но не хотела подавать виду.

 А Имвик продолжил:

– Надежду на Ваших товарищей тоже оставьте, они разгромлены нашими силами. Никто не вышел из окружения. Они больше не существуют как организованная сила.

– А как люди?

 Имвик оставил без ответа вопрос и продолжил:

– Гëлле, а звать я буду Вас так, хоть Вам это и не нравится. Вы, наверное, заметили, что мы пустили слух, что Вы мертвы. Но мы можем его опровергнуть и передать Вас роялистам. Так как не вышло с альтернативым парламентом, то Вы предстанете перед судом.

– И что? Если меня приговорят к смерти враги революции, то это прекрасно. Гораздо обиднее, когда казнят люди, зовущие себя революционерами.

– Цель суда – показать максимальную отвратительность революции. Поэтому, например, Вы будете осуждены за организацию так называемых судов над жителями Дакре.

– А где здесь отвратительность? Народ судил своих угнетателей, я дала осуществиться воле народа. Иногда справедливость выше всяких судебных правил. Кстати, а мне интересно, что случилось с жителями Дакре?

 Вопрос остался без ответа.

– Ещё Вы будете осуждены за расстрел пленных и отказ брать в плен. Также за убийство мирной жительницы Барет Кугнер. Короче, военные преступления.

– Второй раз? Надеюсь, мне эти рот завязывать не будут, и я объясню, что к чему. Военных преступлений не существует. Есть заданные богатыми правила, чтобы угнетённым было труднее сопротивляться. При этом, можно подумать, роялисты свою иерархическую гуманность проявляют чаще, чем один раз из ста. Почему нужно сохранять жизнь человеку, который ещё недавно мешал тебе освободиться? А что до Барет Кугнер, то Вы хотя бы знаете, кто она? И да, она хотела девочек убить, отравить и сама отравиться?

– Я знаю, кто такая Барет Кугнер. Мне ещё известно, кое-что далеко не героическое. Вы мало того, что должница, так ещё и грабительница. За это Вас ещё до революции разыскивали, но не судили.

– Это что-то плохое? Деньги, украденные у народа, пошли в основном на его освобождение. В чем проблема? А с долгом… Преступление было меня заставлять его отдавать.

– Если они посчитают доказательную базу недостаточно компрометирующей Вас и революцию, то Вам помогут признаться ещё в чём-то. Но сам факт того, что Вы наша соотечественница, может Вам помочь. Конечно, если мы сообщим о том, что Вы на самом деле живы, то нам придётся Вас передавать или судить самостоятельно за участие в боевых действиях против Гë. Вам может грозить виселица в случае нашего суда, но за счёт смягчающих Вас, скорее всего, не казнят. Но Вам не понравится на каторге, Вы там умрёте. Хотя мы же в Гë. Мы можем подтвердить слухи о том, что Вы мертвы. Вы будете жить в комфортных условиях, если согласитесь сотрудничать с нами, помогать нам пресекать заразу революционную. Вы же знаете внутреннюю кухню.

– Я уже сказала, что не боюсь быть убитой врагами революции. Так что нет.

– А ещё мы можем поменять Вас на наших, захваченных республиканцами. Подданную Гë на подданных Гë. Тогда Вас убьют пеммеристы именем революции.

– Я всё равно не хочу сама становиться контрреволюционеркой.

 Но глядя на Гле, Имвик резко поменял тон:

– Гле, Бродяга, как Вас звать?

 Бродяга теперь ассоциировалась у Гле с Зомре Векхе, который предал её и тотальную демократию. Он должен был выполнить приказ, а он… Гле не хотела об этом думать.

– Никак. Отстаньте.

– Вы знаете, я слышал о Барет Кугнер. Я жену там нашёл.

– Купил.

– Да, купил. Я попросил соотечественницу. Я думал, там девушки все грезят новыми знаниями, у меня был выбор из двух: Вы и ещё одна. Та мне показалась покрасивее, и я выбрал её. Я женился на ней, а она оказалась дурой, а любить дур я не могу. Вот я предлагал ей поехать в Лочан учиться, а ей это не надо было. Какое счастье, она заболела и умерла. А ещё могу Вам помочь с фальшивыми документами, любыми. Поедете в Лочан, исполните детскую мечту, если будете со мной.

– То есть Вы меня отпустите в Лочан, так?

– Ну не совсем. Понимаете, революцию я Вам делать не дам, за Вами будет некоторый контроль. Но образование – да. Самообразование – да. Но под чужим именем. Пожалуйста, будьте со мной, я хочу этого. Я не думал, что Вы настолько красивая, даже в таком состоянии.

 На фоне общего разочарования, Гле, может, и согласилась бы на это предложение, но отдаваться этому омерзительному существу ради исполнения детской мечты Гле не желала. Она могла бы формально стать его женщиной лишь за возможность победы революции, но после того факта, что в её идеи не верил человек, которому она доверяла больше всего, вера пошатнулась. Да и тем более контроль от агентов Донганого не способствовал революционной деятельности. Да и усиливало страх то, что возможность поездки в Лочан появилась у Гле чисто из-за её внешности. То есть исполнение мечты требовало от Гле стать товаром. Это было для неё неприемлемо. Так что Гле ответила:

– Нет, я не пойду с Вами.

 Но Имвик усмехнулся и, силой взяв Гле на руки, потащил её к выходу из госпиталя. Когда врач пытался возмущаться, говоря, что пациентку лучше никуда не транспортировать, Имвик пригрозил ему оружием.

 Дальше Донганый приказал своим телохранителям тащить Гле до кареты. На что ему ответили:

– Мы не будем трогать шлюху. Все с детства знают, что потрогаешь любовницу у уважаемого командира, а потом без головы, а я поесть люб…

– Шлюха – это твоя мать. Спали с ней только уважаемые командиры помойки. Ты её изнутри потрогал, теперь без головы. Если не будете нести, ваши части тела в канализации ближайшей будут, у меня в родном городе все с детства знают это.

  Телохранители подчинились.

 Всю дорогу Имвик целовал Гле.

 Затем они вышли около какого-то большого дома.

 С презрением внесли телохранители Гле в дом. Дальше Имвик потащил её в комнату, там он связал руки Гле и сдернул её одежду. Она зло посмотрела на него.

– А что не рада? Ты, по моим сведениям, зарабатывала подобным.

– Во-первых, я тогда в основном работала учительницей. А, во-вторых, тот ублюдок потерял в итоге сына.

– Ой, какая красивая и злая. Тебе эти раны даже идут.

 Для удовольствия своего Имвик начал избивать обессиленную Гле. Он её хотел больше, чем кого-либо.

 Гле осознавала свою беспомощность. Руки её были связаны, тело болело. Больше всего она боялась быть слабой. Непроизвольно у неё вырвалось на гë:

– Не бей меня, убери руки!

 Она не думала, что умеет так громко кричать.

 Имвик засмеялся и облизал Гле, а потом начал раздеваться.  Но тут дверь в комнату была открыта. На пороге стояли разъяренные телохранители Имвика. Один из них возмущённо крикнул:

– Нас бить мало Вам, Ваше высокоблагородие, за женщин принялись.

 Имвик даже не успел среагировать, как его застрелили. Первым делом Имвика сбросили на пол и каждый из телохранителей оттоптался по телу своего начальника. Никто из них не ожидал, что могут с такой злобной радостью глумиться над телом того, без чьего разрешения даже подышать боялись.

 Гле развязали руки. Один из её спасителей сказал:

– Извините, что мы раньше Вам не помогли, думали, что Вы добровольно с ним спите, как шлюха какая-то, а Вас силой он.

– Знали бы Вы, что те, кто вроде бы добровольно, на самом деле не сильно рады.

– Знали бы Вы, как он нас мучил. Сколько мы пытались жаловаться – не выходило. Жаль, король не знает. Он бы такого жару дал этому гаду, так вставил бы ему.  Но не сообщали ему. Пришлось самим порешить. Сейчас Камч поищет для Вас костыли. Мы поможем Вам уйти. Просьба небольшая. Хозяина этого дома арестовали и казнили. Говорят, за газету. Вы здесь живете, может, переведете нам, что там написано.

 Гле согласилась.

 Это был один из ранних номеров "Тотальной демократии". Гле начала переводить:

– Произошла революция. То, что называют массой, наконец стало народом, союзом личностей. Слезы по её жертвам лицемерны, мы недавно видели кровавую войну, которую развязал король. Но что мы должны сделать потом? У меня есть свои предложения: освобождение женщин, ассоциации трудовых коллективов, федерализм, у кого-то могут быть свои, навязывать что-то неправильно, да и не всё мы реализуем: всякая революция побеждает не полностью, но чего не должно быть, мы должны обусловить. Собственность – это воровство, она породила дворцы для одних и страдания для других. Собственность породила государство, которое в свою очередь породило невероятные по своему уровню случаи насилия…

 Гле читала это и осознавала, насколько она изменилась, как будто бы этот текст писала какая-то другая женщина.

 Гле прервали вопросом:

– А правда, что эта Кантроне – гë?

– Да, а что? – Гле стало весьма интересно.

– В каждом народе не без урода. Хорошо, что большинство у нас не такие. Ну бунтуют, бывает, крестьяне, но армия их наказывает. Камч принёс Вам костыли.

 Гле спросила, где она находится, и, узнав, поковыляла к выезду из города. Она прежде всего хотела покинуть территорию, контролируемую противниками республиканцев. Всё её тело болело. Как ей тяжело было передвигаться.

 Но в том, что в армии Гë бардак, Гле обнаружила. Когда она увидела офицера армии Гë, то мягким голосом она обратилась к нему на гë:

– Не поможете соотечественнице? Я ужас как пострадала от этого кошмара, я потеряла жильё, но у меня есть родительский дом по ту сторону от линии фронта. Если надо, я Вам переведу деньги каким-нибудь обходным путём.

 Это выглядело очень глупо, с квенским роялистским офицером она бы не пыталась фокус такой проводить. А этот – дурачок – растаял в улыбке:

– Как же не помочь Вам! Как же не помочь девушке-соотечественнице. Деньги не надо, только улыбку. Видно, что Вы аристократка. Понимаю, такое дело. Если мятежников не боитесь, то поможем.

 И Гле довезли до линии фронта. В этот момент нашли тело Имвика Донганого и арестовали его телохранителей. На допросе они независимо друг о друга рассказали, что спасли какую-то искалеченную девушку, которую Имвик пытался изнасиловать. Каждый задержанный телохранитель грозился написать жалобу на имя короля, чтобы найти справедливость. По поводу этой дамы пошло дополнительное расследование. Опросили врача, который подтвердил, что Донганый вынес на руках какую-то потерявшую ногу и всю искалеченную светловолосую женщину по имени Гëлле, Имвик говорил, дочь аристократов – выходцев из Гë. Также врач добавил, что пытался помешать вынести эту женщину, так как всё равно она была в тяжёлом состоянии, если ей потом не оказали помощь, сложно надеяться на благополучный исход.

 Гле ковыляла по дороге через поле, чувствовала себя она паршиво, всё тело болело, она была опять близка к потере сознания. "Не засыпай, не засыпай" – постоянно говорила она себе, – ведь, если она потеряет сознание в поле, её никто не спасёт, и она умрёт, причём такая смерть не поможет её борьбе. Так она и шла на костылях, пока не наткнулась на республиканцев с пеммеристскими нашивками (она думала, что они идейные сторонники порядка, хотя просто заставили всех носить такие нашивки). Но делать было нечего, и она решила попробовать ещё раз выдать себя за мирную жительницу и попросить помощи. После этого она не выдержала и потеряла сознание.

 Её привезли в расположение, командир приказал оказать помощь страждущей, но как только придёт в себя, надо по идее проверить, не шпионка ли она роялистов. Потому что пришла она явно с той стороны. Почему?

 Когда она очнулась, то её повели к командиру подразделения. Она задумалась, что сказать: “Должны обязательно быть элементы правды, на чистой лжи не проехать. Хорошо, мой дом разнесли, меня без сознания арестовали и попытались изнасиловать. В Гё такой бардак, что получилось бежать. В принципе, неплохо, почти правда. Но вопрос может возникнуть, почему мне оказали помощь, если я мирная жительница, которая особо не нужна. Могут возникнуть подозрения, что я шпионка. Хорошо, надо говорить другую часть правды. Значит, я сражалась за республику, попала в плен, бежала, но, допустим, меня зовут Свяка Выклич или вообще Герва Этч. Но тут возникает проблема: женщины из республиканской армии только в отряде тотальной демократии. Так что мою личность без проблем установят. Может, не скрываться, сказать правду? Тогда меня казнят предатели революции. Только именем революции. А если человека именем революции убивают, то кто он? Правильно, реакционер-контрреволюционер, дело окончательно оскорбят, испачкают. Если и надо рано умереть, то так, чтобы смерть усилила идеи тотальной демократии”.

 Когда её практически принесли к командиру, то Гле увидела знакомое лицо. Этот человек помешал ей добить Эвера Кюнна и убить Круна Датту (как же много людей, наверное, она бы спасла, если бы не этот дурачок и его люди).  Усни Лекмер, кажется, его звали. Рядом с ним стоял Рудкен Фрим. Эту рожу ни с чем не перепутать. Как бы не узнали?

 Гле переживала, но не подавала вида. Она с порога спросила:

– Меня Вы вызывали.

 Усни ответил:

– Подождите, – а потом обратился к Рукдену. – Что это за бумага? "Если сильно хотите – девочки ваши, но никого не оставлять в живых. Если вскроется до выборов, то лично расстреляю каждого из вас. Хермер Пеммер". Что это?

– А че за выпендрёж ну бумага на и что?  Нет ну сказать конечно че бы нет. Разговариваю я с Векхе в Красте мы тип оба оттуда родом. Спрашиваю так что там типо с бабами? А он девственник. И член у него был бы маленьким нет не маленький. Просто любит он эту долбанашку Кантроне а она ему не даёт. А потом он заявляет поговорил с персоналом приюта.

– Какого приюта?

– Да подстилки, где для всех этих королевских подонков растили. Как там зовут эту? А, Барет Кугнер. Поговорил он с персоналом че да как было до. А там горничная одна таким тоном проникновенным ему сказала значит, что не надо этих девочек мучить, им и так голову промывала Кугнер. А потом она рассказала, к чему привело это. К ним вломились королевские войска. А Кугнер пускать их не желала. Командир этих роялистов ноет: "Вы же родственница моя, имейте совесть, стены у вас толще, чем у бастионов". С таким несильным акцентом гë ноет. А она ему: "Лично Дире Йорхем просил меня – я его послала. И тебя пошлю, родственничек. Всё равно город падёт, а мне проблемы лишние не нужны. Вали отсюда со своими идиотами! У меня бумажка о неприкосновенности".

– Что за бумажка?

– Да без понятия. Тот ей ответил тип а у нас оружие. Тогда она решила детьми прикрыться и сказала: "Я сейчас своих девочек сюда позову, они встанут в проходе, войдете сюда только через их трупы. Девочки, давайте сюда". Вот только вышли они и заявили тип роялисты герои защищают от клятых мятежников, одна вышла и встала в проходе только. Ну а что, долго их учили, что кто против власти, тот чудовище, практически все и росли идейными. Вот и заняли роялисты позиции, а девочки их всячески морально поддерживали. И у меня мысль появилась. Я говорю Зомре: бабам нужно бабло и подарки, тогда дают, все дают. Кому-то цветочки, этой снаряжение, но в целом разницы примерно ноль. Я обещал ему заплатить, если он не будет сопротивляться смене охраны приюта. Я обещал, что Кантроне не узнает. Нашим говорю, что вон девочки поголовно за короля топили. Наши, понятно, фу, зажрались, пока наши сестры и дочери страдают. Пошли мы вместе к Пеммеру злые, а ещё узнали, что королевские войска всё, решили сдаться. Мы ещё больше взбодрились, начали у Пеммера требовать, чтобы нам дали потрахаться с девочками из приюта. Я пошёл со значительной частью наших к Пеммеру, пока остальные кричали на улице. Нас было много, так что мы просто вломились. Он хоть и бухой был: отмечал, но всё равно очень о… возмутился, когда я сказал, что мы хотим девочек из приюта. Тип выборы, он их проиграет, если узнают про такое. Я сказал, что мы стольких потеряли, что это бесчеловечно не давать нам, да и такое количество людей с роялистскими взглядами не встретишь даже в королевской армии. Тогда он сказал, что мы можем, пусть, но тогда не должно остаться свидетелей. Я попросил его написать это на листочке. Он бухой был, не подумал и написал вот это. А это часть моего плана. Я дал ему бумажку, под которой копировальная бумага и ещё листочек. Хотел помочь Детле, когда ещё его поддерживал, компромат на Пеммера – это круто. Я тогда думал тип против тирана нет плохих путей.

– Если не обсуждать мораль, то вот даже как бы ты текст обнародовал? Следующий вопрос у людей был бы, откуда листок, как ты раздобыл его?

– Я думал, что изображу тип нашёл, ну там решил бы как-нить. Потом мы, частью уже бухие, загнали девочек в повозку и поехали. Зомре с нами тоже поехал, даже рассказал про ядовитые булочки, мы их с собой взяли, чтобы не тратить патроны, но когда мы вывезли за город их, он сказал, что не может изменять Кантроне.  Я говорю, к чему она, она ж не целка, а они целки пока ещё, можем ему первому дать с девочкой какой-нибудь, да и, может, не даст Кантроне никогда ему, её ж вроде секс бесит. Он сразу обиделся, возмутился, что говорил я, что даст, если заплатить, а сейчас отказываюсь. Но он в любом случае хотел что-то подарить Кантроне. Мы вначале перебили некрасивую прислугу, кроме одной, кого не смогли найти: спряталась. Потом девочек по кругу пустили, понравилось. Я ещё всем нашим передавал оригинальную бумажку, чтобы не боялись. А Зомре стоял и пялился на нас: не хотел своей шлюхе, которая его всё равно не любит и не хочет давать, изменять. Последней бумажка и ушла Зомре. Но девочек кончать он нам помогал. А одну из прислуги мы так и не нашли, но она и не маячила. Наутро случилась вот та история, как Кантроне совсем поехала головушкой и непонятно зачем убила сдавшихся роялистов. Я, кстати, уверен, что та бумажка, которую уничтожил на глазах Пеммера Зомре, это и есть компромат на Пеммера, поэтому и отпустили Кантроне. Понятное дело, деньги я ему не передал, им валить пришлось в срочном порядке. А свой экземпляр я решил не показывать, потому что понял, что у Детлы шансов нет, а обнародование компромата поможет Земму, который хуже Пеммера, вся это швабода и прочая дурь. А потом и Детла скатился, стал копротивляться против Пеммера постоянно, дружить с дочкой Земма и Кантроне. Швабода димакротия татольноя и прочая педерастия. Я и забыл об этой бумажке. Что-то ещё? Что-то желаете?

 Гле вдруг резко вставила:

– Да желаю.

 Она дала пощёчину Рудкену Фриму, а потом с грохотом упала на пол.

 Усни помог ей встать и дал костыли, а Рудкен сказал:

– А Вы знаете, кто она? Кантроне. Я её знаю ещё с профсоюзов, она копротивлялась за баб.

– А, может, я тоже понял, что это она и есть. И что?

– Мы обязаны её передать республиканским властям, чтобы приговор был приведён в исполнение. Кстати, дорогуша, а чем тебе не нравится наше поведение? Девочки малоприятные. Мы демократично приняли решение, что хотим переспать с девочками, а потом их убить, чтобы не осталось свидетелей. Единогласно приняли решение. А я вообще боролся таким образом с режимом. В чем проблема? Как ты нас можешь осуждать?

– Они не по своей вине такие, я знаю, знаю…

 Усни перебил:

– Фрим, я осуждаю её, она ужасный человек, но не им её убивать. Они убийцы такие же, если не большие. Расстрелянная демонстрация – это разве не большее убийство? Или вот эта история с девочками, это же кошмар, разве ты не понимаешь? И вообще, у меня есть принцип: нельзя убивать безоружных. Я сейчас понял, насколько я непоследователен. Преступник, приговорённый к казни, является безоружным. Но его убивают. А какой смысл в этой смерти? Насколько аморально убивать того, кто уже не сможет ответить тебе!

– Не отдадите бумажку – напишу донос по поводу сокрытия преступницы. Ну или казните меня, незаконно убейте, испытание Вашим взглядам, так сказать. Покажите, что слова ничего не стоят.

– Не отдам! Гле, даём Вам пару дней, потом мы отвозим раненых в тыл, Вы едете с ними, дальше уезжаете куда-нибудь на поезде, там станция будет. И живёте, не маяча. По официальным данным, Вы мертвы. И доносы, Фрим, пиши хоть тоннами.

 Гле кивнула.

 Через несколько дней она была в своём родном городе Квекене. Наверное, первым делом надо было найти жильё, но она решила, что жить обычной жизнью – это прежде всего уважать традиции. И на костылях она заковыляла к кладбищу, переступая через себя. Чтобы жить обычной жизнью надо предать свою идею, что нельзя почитать память предков.

 Еле нашла она могилу Мадера Кантроновича и Наклины Прицидовской-Кантронович. Она попыталась вызвать у себя какие-то тёплые чувства к родителям, но не смогла. Все её мысли были только о том, что, возможно, шансов у неё нет и быть не может. Она впервые задумалась о перспективах, так как не было времени и сил задумываться ранее. Она ощущала себя одинокой, ведь больше нет какой-то организованной оппозиции. А потом она задумалась, что любой человек одинок. Мы все уникальны и обречены на свою смерть, мы все имеем шансы освободиться, но не можем это сделать в полной мере. Вообще не можем освободиться. Каждый из нас одинок в борьбе. И обречён. Если пойти на сотрудничество с врагами революции Гле не могла по идейным соображениям, то просто перейти к обычной жизни…

 Гле вышла с кладбища и побрела по дороге, ведущей к собственно городу от его пригородов. И она услышала, как один из прохожих говорит другому:

– Пригороды Зинри Венсер и кини штурмуют. Пеммер демонстративно остался в городе. А на него ещё бочку катят. Теблен осадили полностью, они знамёна подняли какие только, но не Пеммера. И не королевские. Всех сил, кто на подсосе Венсера. Видимо, ненавидят, но сражаются за революцию. Так Пеммер и есть революция, дураки.

 Гле не ослышалась. В Теблене ещё остались недовольные.  Если отбить осаду, а потом пойти на Зинри…

 А потом Гле увидела, как в размытом дождём поле что-то блестит. Те самые очки с простыми стёклами. Их никто не взял. Или взял, но тоже потерял. Те самые. Гле надела их и подумала: даже если тотальная демократия и невозможна, борьбой она строит тотальную демократию хотя бы для себя. И да, любая революция в чём-то успешная. Революция – это знак того, что не всё ещё потеряно, что ужасная несвобода пошатнется, хоть немного.

 Она решила, что попытается попасть в Теблен и организовать там людей. Точнее, помочь им организоваться.

 А перед этим она, приложив огромные усилия, вернулась на кладбище, чтобы помочиться на могилу родителей.

Глава 14

В центре Мевемоке, в здании, объявленном резиденцией де-факто главы королевства Асмира Венсера, проходило заседание. На нём не присутствовал король, который в последнее время начал увлекаться нырянием в глубоководные ванны, и это ему стало интереснее, чем скучные собрания и заседания.

 Венсеру принесли ворох карикатур, где прекрасная девушка в зелёной шляпе и белом платье сексуально обслуживает двух мужчин: один в форме армии Гë, другой – в форме армии Кини. Карикатуры создавались республиканцами, но были крайне популярны и у недовольной внешней политики Венсера роялистов. Дело дошло до демонстрации. Причём, в основном женской – выходили жены тех, кто сражался под королевским флагом, под лозунгом "Торговца Родиной Венсера – в отставку. Кабальный договор – расторгнуть. Сами платите свои репарации". И Венсер, ещё недавно в красках публично описывавший расстрел демонстрации против Пеммера, объясняя, что без договора с Кини и Гë, их ждёт бесконечное повторение убийств несогласных, приказал максимально жёстко подавить протест. Несколько десятков человек были убиты в ходе подавления. Ещё несколько были арестованы и публично казнены.

 Венсеру делали доклад. Нет, интервенция Гë и Кини дала своё: полностью окружена первая столица мятежников Теблен, идут бои вообще за действующую столицу Зинри, но штурмующие Зинри роялисты и кини периодически устраивают потасовки между собой, моральная составляющая собственно роялистов не очень. Более того, человек, делавший доклад тоже не очень понимал, необходим ли договор:

– Почему мы должны платить им за то, что они Чиблу аннексировали у нас? Почему мы должны им платить за то, что они забирают себе города у мятежников? Вот как мы должны относиться, если Теблен Гë захватит и аннексирует? Какое нам дело, там мятежники или Гë? Даже так, лучше пусть там висит какой-то бело-зеленый флаг, да даже красно-зеленый, да даже черно-зеленый, мать его, чем флаг иностранного государства. Да и как мы можем гарантировать, что остальные крупные города они будут нам передавать? Если договор расторгнуть, то моральная составляющая вырастет точно. И да, кажется, Вы хотели, чтобы его величество созвал парламент. И, думаю, были бы не против альтернативной республики. Так вот, на первых же свободных выборах победит Пеммер. Знаете почему? Люди ненавидят Вас из-за репараций, они даже его готовы поддержать. А уж вариант казни Вас поддержат девять из десяти. Сами платите свои репарации, как говорится.

 Венсер тоном "для дураков – в последний раз" сказал:

– Если мы расторгнем этот договор, то Кини и Гë начнут переговоры с Пеммером. Представляете, если они его признают? Договор – наше спасение. И да, чем больше территории мы контролируем, тем меньше репараций платит каждый отдельно взятый житель королевства.

– Венсер, хватит вести себя как коллаборационист! И да, а если мы захватим часть территории Гë и Кини, то можно будет и на них репарации скинуть, если уж такая логика.

– Не смешно.

– Говорят жители королевства, видя, сколько им надо заплатить налогов, чтобы выплатить репарации. А потом передают агентам Пеммера информацию о расположении наших военных объектов.

– Вспомните тот кошмар, который был, когда казалось, что мы всё, проиграли…

– И лучше бы нахрен проиграли, лучше бы они тогда дошли до Чиблы и повесили бы там бело-зелëный флаг. Не было бы там паршивых кини. И репараций тоже. И мы бы знали, что парящая курица с флага Гë никогда не будет висеть над Тебленом.

– А что бы сделали с лояльными нам людьми? Мы бы не успели их всех в Кини вывезти, да и не факт, что пустили бы. Потому что в Кини помнили и помнят развязанную нами, точнее такими, как Вы, я-то против был, войну.

– Вам жалко было горстку лояльных, поэтому Вы обрекли безразличных, которых, Вы сами говорили, большинство, на репарации и сделали их нелояльными. А на тему активных сторонников, Вы их так жалели, что их жён на митинге поубивали, когда они против Вас вышли.

 Также появилась информация, что Имвика Донганого убили его же собственные телохранители. Публично Венсер произнёс пару грустных слов, а про себя подумал: "Закономерно".

 В конце заседания Венсер проронил случайно фразу:

– Граждане…

 У сидящей в углу королевы Ктары возмущённо вырвалось:

– Вообще-то, страной правит мой супруг, никаких граждан у нас нет. Вы выскочка. И я позову на заседания Хевица, чтобы он всё увидел и Вы были наказаны.

– Если отвлечете его от глубоководных ванн, то пусть приходит. Пусть посмотрит на заседание без балерин. К тому же, злые языки утверждают, что его величество мёртв, пусть опровергнет эти слухи перед уважаемым правительством. А у мятежников, будьте уверены, ещё больше бед пойдёт, например, есть информация о неплохой почве для межнациональных конфликтов.

 В это время знающая про почву, но не ожидающая от неё какой-то особенной плодородности Ведле Кифде шла к вокзалу. Она приехала в Зинри на протест, осталась, чтобы поддержать Ленджа Детлу. После этого у неё украли последние сбережения, хотя она немного поработала официанткой, чтобы заработать на билет из города. А потом начались обстрелы. Она начала ловить флэшбеки с Красты. Так что, как только появились деньги, она решила бежать. Хоть ей особо и некуда бежать было.

 Конечно, её мечтой было бежать за границу, в Лочан. Нет, она не хотела наслаждаться жизнью. Она хотела вывезти в Лочан изъятые у Детлы черновики, а также бороться за творчество социума.

 Устроиться в тюрьму уборщицей – у неё была такая мысль, но она её отвергала за безумие: проверялась биография даже самых малозначимых сотрудников, а она участвовала в двух митингах, связанных с Детлой, и приходила поддерживать его на суде.

 Так что она шла на вокзал, чтобы уехать из города. Она знала, что в Зинри уже перебои с едой, что ещё больше мотивировало её бежать из города.

 Она сидела в зале ожидания, когда -услышала крики: "Там толпы".

 К вокзалу бежали люди с голодными-преголодными глазами. У некоторых штаны держались на верёвочках, потому что ремни пришлось съесть. Несколько человек попробовали варёное мясо себе подобных. Из толпы кричали, что ены отобрали всю еду, из-за чего народ голодает, а сейчас валят. Даже утверждали, что даже Пеммер – ен.

 Когда Пеммеру доложили о данном тезисе, он просто заржал: вот кого-кого, а енов в его роду не было.

 Толпа ворвалась на территорию вокзала и станции.

 Составы с военным грузом разгружались под охраной. Так что у погромщиков появилось оружие. Тем, кому не хватило огнестрела, пришлось остаться только с камнями.

 Толпа громила всё на пути. Они кричали лозунги, противоречащие друг другу. “Верните короля, при нём была еда”, “За квенский порядок”, “Ены – агенты Венсера” и даже “Даёшь квенскую национальную тотальную демократию”.

 Ведле начала паниковать и лихорадочно искать укрытие. Она стала себя ощущать примерно, как после появления новостей, что всех идейных республиканцев в Красте арестовывают, как когда безумные пеммеристы насиловали девочек, как когда расстреливали демонстрацию.

 Она заперлась в помещении небольшого холодного склада привокзального кафе. На фоне перебоев с едой там уже мало что было. Хотя немного алкоголя и овощей Ведле увидел одну бутылку вина и два гнилых помидора. Остальное закончилось или хозяин вынес.

 Она придвинула пустые и не очень ящики и прислушалась к звукам за дверью.

 А толпа разносила вокзал. Подвернулся им под руки какой-то кудрявый брюнет. Его буквально разорвали, желая экономить патроны, с криками: "Енская морда, где наша еда? " Он был по национальности квен.

 Пеммеру не хотелось расстреливать погромщиков, это же не очкастые интеллигенты.

 Но когда к ним вышли люди с призывом разойтись, с разговорами, что ены, конечно, гады, но перебои не из-за них, что еда будет для всех, если желающие свалить уедут, в говоривших полетели камни, а потом и был открыт огонь.

 Из толпы вышли однорукий мужчина и его жена. Женщина закричала:

– Мой супруг против Кини руку потерял, мы оба участвовали в задержании национал-предательницы Нинды Земм. Мы не вняли её предательским просьбам и передали её властям. За это нас наградили. Мы верили Пеммеру. Но сейчас уже всё ясно: он ен, как и все его приближённые. Если он не ен, пусть выдаст нам всех енов хотя бы из Зинри. Смерть енам!

 Толпа подхватила этот крик. Комнату за комнатой на вокзале открывали. Сотрудников, пытавшихся прекратить беспредел и кричавших, что нет енов в их кабинетах и комнатушках, избивали, а нескольких – убили. Если у кого-то, ожидающего поезд, с собой была еда, то вне зависимости от нации хозяина корочки хлеба её отбирали. Если в ограблении пассажира участвовал один погромщик, то всё забирал он. Если два и больше – начиналась битва за еду между погромщиками. Несколько участников специфической акции с камнями и огнестрелом стали жертвами таких потасовок.

 Ведле старалась не дышать, чтобы не обратили внимание. Выйти со склада и покинуть вокзал она уже не могла.

 А Пеммер понял, что говорить с погромщиками бессмысленно и принял решение использовать армию для борьбы с погромщиками.

 Ведле же сидела в комнатке и не дышала. От безысходности она съела овощи и выпила вино, хотя они явно были чьи-то. Это был самый настоящий фальсификат. Её затошнило.

 В какой-то момент она услышала голос:

– Есть кто?

 Она молчала, испугавшись.

 Голос продолжил:

– Есть кто? Погромщиков больше нет.

 Она не доверяла.

 Дверь была выбита. На пороге стоял человек, чье лицо она когда-то видела.

 Он же её узнал первым:

– Вы Ведле Кифде, я Вас помню. Вы на демонстрации были. Каюсь, что помог режиму её разогнать. И сейчас опять пришлось людей убивать, хотя они, в отличие от Вас, и подлецы. Двоих видел мёртвых: женщина и мужчина-инвалид. Погромщиков больше нет, их разогнали. Более того, сейчас негласно продвигать енов будут, мне сказали, что Пеммер решил, что теперь можно их считать самыми верными. Ах да, меня Усни Лекмер зовут. И Вы были правы. Вот мой подчинённый что с Пеммера тогда вытребовал. Плохой человек, предал своего учителя Детлу. А вот то доказательство. Читайте!

 Усни протянул Ведле ту самую бумажку. Она читала и плакала.

 Тут подскочил какой-то мужчина:

– Оплатите помидоры и вино. Какого лешего Вы изволили их съесть, не изволив заплатить?

 Ведле возмутилась:

– Я бы иначе умерла. Выйти я не могла, меня убили бы. И у меня нет денег.

– Я пойду в суд. Я спасу остатки своего бизнеса. И так меня разграбили, хотя я даже не ен. У меня денег теперь нет совсем.

– Я подам на Вас сама, Вы фальсификатом не постыдились бы барыжить.

– А кому есть дело до какого-то фальсификата, когда за город идут бои?

 Усни встрял:

– А кому есть дело до какого-то кафе, когда за город идут бои? И да, я заплачу компенсацию. Сколько надо.

 Хозяин кафе назвал сумму, в два раза превышающую рыночную стоимость помидоров и вина, но Усни не хотел лезть в бутылку.

 На прощание Усни сказал Ведле, что очень хочет выговориться. Ведле согласилась послушать Усни. Он начал:

– Вот я уже говорил, что увидел двух мёртвых: женщину и мужчину-инвалида. Вот мы убиваем людей, убийство вооружённых вообще не осуждается. А почему человек берёт оружие для убийства? Потому что довели его. Голод превратил простых горожан в чудовищ. А мы их не кормим, а убиваем. Я даже не знаю, как я буду убивать роялистов и кини.

 Ведле как-то без понимания отнеслась к словам Усни, не желая испытывать сострадание к погромщикам. Она попрощалась с Усни и задумалась, чем черт не шутит, может, она устроится уборщицей в каталажку и попытается достать бумаги из архива.

Глава 15

 Когда вокзал Зинри разносили погромщики, Гле ехала в товарном вагоне с военным грузом по направлению к линии фронта. Морально она была готова к тому, что если её при выгрузке заметят, то платить за невыдачу придётся телом.  Пока она ехала, всё тело просто мучилось: не до конца зажитые раны на животе, груди, голове, культе правой ноги. Вдобавок она продолжала ощущать свою правую ногу, что добавляло ей мучений. Только оказавшись в этом вагоне и настрадавшись целую ночь, она поняла, что без обезболивающего она не протянет.

 При выгрузке она смогла незаметно выползти из вагона, который открыли, но не полностью разгрузили. Она выползла на землю и даже не оставила в вагоне костыли. На неё никто не смотрел, но должны были прийти с минуты на минуту. Разгружали вагоны с правой стороны поезда, значит, надо было для начала проползти под вагоном. В правой руке Гле держала костыли, левой затыкала рот, чтобы внезапно не заорать от боли и не выдать себя. Отталкиваясь левой ногой и извиваясь, как змея, Гле пересекла пути. Теперь она находилась чуть более в безопасности, чем по другую сторону вагона и могла обдумать своё положение. Была проблема: местных жителей из зоны боевых действий вывезли, то есть скрывать её было уже некому. Как же избежать проверки? Только тогда она поняла, насколько её идея авантюрная, но выбора уже не было.

 Покинуть станцию удалось, на неё даже не обратили внимания, настолько были сконцентрированы на разгрузке. Совсем скоро они должны были пойти в наступление и деблокировать Теблен.

 Гле добралась до луга. Из-за того, что людей вывезли, какой-то стог не успели убрать, так что она забралась в него, надеясь досидеть там до ночи.

 Она еле сдерживалась, чтобы не кричать. Себе в рот она засунула сухую траву, потом – рукав платья. Боль была ужасная.

 Когда стемнело, она заковыляла под покровом ночи. Про себя она для успокоения повторяла стихи, которые в голову Гле вдолбила Кугнер много лет назад. Ей надо было избежать две-три проверки: от пеммеристов, от гë и от тех, кто в городе, хотя если её в городе арестуют и правда казнят, а народ это проглотит, то авантюра была бессмысленной.

 Встречи с пеммеристами она смогла избежать, но вот на гë она напоролась. Молодой парень ей пытался на ломаном квен объяснить, что нельзя находиться на линии фронта мирным жителям и на другую сторону никого пускать нельзя.

 Где не вытерпела это издевательство над её ушами и жалобно начала говорить на гё:

– Меня покалечили эти мерзкие республиканцы, я гë, документов у меня с собой нет, а самое главное – в городе мой ребёнок. Я это точно знаю. Подумайте о нём! Маленький, маленький ребёнок.

– Я не могу Вас пропустить на другую сторону, не положено. Тем более, у Вас документов нет. Когда мы возьмём город, то Вы увидите его.

– А сейчас он должен страдать без матери? Да будьте Вы прокляты! Вы хуже поганых республиканцев!

 Гле картинно посмотрела на собеседника.

 Тот замешкался и сказал:

– Хорошо, я спрошу, что делать.

 Он позвал своего командира, тот на разговоры о том, что в город хочет пройти какая-то женщина, поначалу усмехнулся и заявил, что нельзя никого пускать, это очевидно, что и ей будет безопаснее не пытаться перейти линию фронта. И что не надо отвлекать его по пустякам.

 Но, увидев Гле, тот переменил выражение лица: усмешку сменила странная радость. И как будто он видел её ранее. Гле разрешили пройти на другую сторону.

 Теблен был городом, где жили противники и короля, и Пеммера всех возможных идеологий. Причём если в Зинри было высокая доля сторонников свободы, в Красте до осады было много сторонников творчества социума, то в Теблене в разной степени люди хвалили тотальную демократию (некоторые были де-факто сторонниками творчества социума, но на уровне риторики были радикальнее уже покойного Детлы). Это удерживало коменданта Теблена Ратера Этта от раздачи оружия населению: опасно. Но, когда ситуация стала близкой к катастрофе, горожанам выдали оружие.

 Именно таких людей Гле повезло встретить в городе. Это были примерно такие же вшивые интеллигенты, каких она к себе вербовала. Даже повшивее. Было немало тех, кто пытался присоединиться к отряду тотальной демократии, но Гле не хотела настолько слабых бойцов. У таких жителей Теблена была комбинация обиды и желания показать когда-нибудь Гле свою полезность её идеям, тем более газета “Тотальная демократия”, которую читал здесь каждый второй, делала из повстанцев каких-то мегаэффективных спасителей всей планеты Кевера, быть причастными к таким замечательным людям было голубой мечтой всех прыщавых студентов и старшеклассников Теблена.

 Когда Гле заявила встретившимся интеллигентам, кто она, то нет, они не арестовали её. Они просто не поверили. Она достала очки и показалась в них. Тоже не поверили.

 Один из них сказал, что у него есть знакомый почерковед, и что Гле надо написать что-то на бумажке, так можно будет проверить, сверить с фотографией написанного от руки текста.

 Гле написала о том, что она жива, а появилась для спасения революции.  К вечеру подлинность подтвердили и в сопровождении этих дрыщей Гле заявилась в центре города.

 На ней был те самые очки с простыми стёклами. Рядом один из дрыщей нёс найденный где-то в закоулках квартиры косой черно-зеленый флаг. Для привлечения внимания, очевидно. Народ сбежался посмотреть.

 Напрягшись по максимуму, Гле прокричала:

– Вы знаете, кто я? Я Гле Кантроне – неплательщица налогов, грабительница, мятежница, военная преступница, ненавистница порядка…

– И последняя надежда республики и революции, – пискнул один из дрыщей.

 А другой добавил, тряся бумажками:

– Подлинность подтверждена!

  Гле продолжила:

– Но у меня есть и недостатки. Например, проблемы со здоровьем. И с законом. Я одна не справлюсь. Тотальную демократию должны прежде всего строить вы. Уничтожим всё буржуазное здесь и сейчас. Мы отобьемся, они снимут осаду, а потом пойдём на Зинри и освободим каждую личность. Город, с которого началась республика, принесёт опять всем счастье после того, как неполноценное счастье Пеммер растоптал, сжёг, выбросил на свалку. Но начинать строить тотальную демократию надо здесь и сейчас.

 И люди в основном радостно кричали.

 Комендант приказал арестовать и казнить Гле, но ему доложили, что толпа в основном её поддерживает.

– Безумцы, а если её реально перевербовали гë? – возмутился, но сделать ничего не мог. Он корил себя за то, что выдал оружие народу, потому что теперь этот народ мог казнить его самого. Он задумался, что безопаснее город сдать, чем дать возможность победить “этим”: сборищу бешеной молодёжи, психопатов и просто вшивых интеллигентов, далёких от реальности.

 Небольшое здание, где ранее провозглашалась республика, было открыто силой, и туда с большим трудом вошла Гле в сопровождении народа. Еë хотели внести, но она фыркнула, оскорбившись. Она не королевой себя провозглашать собралась, чтоб её несли.

 Она вспомнила, как на провозглашение республики её пытались не пустить, потому что она женщина. Единственным политиком, который возмутился этим, был Детла, но он был в меньшинстве. Лишь массовое недовольство горожан заставило её пустить.

 Два оппонента Пеммера были мертвы, остальные подавлены и сломаны. Из всех, кто присутствовал на провозглашении республики в игре против Пеммера оставалась только Гле.

 Она не очень хотела, чтобы то, что она провозглашала, называлось государством. Она не желала признавать за государством какое-либо право на существование. Гле начала:

– Мы провозглашаем общество без угнетения, без несправедливости. Мы провозглашаем равенство полов. Вся собственность должна быть в руках рабочих, все основные решения должны приниматься прямым голосованием. Суды должны быть народные. Именно народ, точнее каждая личность, является автором проектом образования будущего. Каждый должен иметь доступ к медицине. То, что возглавляет Пеммер, более не может считаться республикой. Истинная демократия у нас, и она тотальна. Гражданская администрация Теблена от власти отстраняется. Армия ставится под контроль вооружённого народа.

 Затем Гле потребовала встречу с комендантом. На неё она, конечно, пришла с телохранителями, так как справедливо не доверяла. Ратер тоже пришёл с телохранителями.

 Гле заявила:

– Мы Вас не трогаем, пока Вы просто командуете обороной. На большее не претендуйте. Попытаетесь город сдать – расстреляем.

 Гле поняла, что она совершенно недооценивала Иснера. Он по-настоящему верил в тотальную демократию. Интересно всё же, жив ли он? Она задумывалась постоянно.

 Также у неё была просьба к врачам: ей очень было нужно обезболивающее. Заботливые врачи, тоже понимая, что ей нужно не страдать хотя бы из принципа эффективности, сделали ей какой-то укол. Гле вроде стало лучше. После двух раз ей стало нравиться даже само вещество.

 В тот же момент в Гë шло следствие по делу об убийстве Имвика Донганого. Родственники Имвика не хотели, чтобы позорный вопрос об изнасиловании даже поднимался, пытались убедить телохранителей заткнуться в обмен на сохранение жизни. Но телохранителям требовалось полное оправдание. Когда подняли бумаги, то оказалось, что именно Имвик заявил, что Кантронович мертва, что она на самом деле была жива и он планировал её в тот день разрабатывать.

 Телохранители и врач по фотографии опознали ту самую девушку. То есть Имвик понёс куда-то захваченную мятежницу? Это было для дворянской чести ещё более жутким. Так что они добились того, что официально были объявлено, что Имвик допрашивал Кантронович, а телохранители помогли ей бежать. Их казнили. Врача отправили в отставку и оштрафовали. Только безупречная репутация помогла ему избежать чего-то более страшного.

  Венсер вначале думал, узнав о слухах о том, что в Теблене объявилась Гле, что побег был подстроен, чтобы насолить Пеммеру, но оказалось, что побег был не хитрым планом, а самым настоящим косяком. Венсер всё равно предложил снять осаду Теблена, чтобы пеммеристы и новая сила друг друга ослабили, но не вышло: гë слишком хотели Теблен.

 А Пеммер, узнав о том, что Гле бежала, был в ярости:

– Она в ляпки играет лучше, чем я думал. Но мы её всё равно заляпаем. Всё! Нам нужны войска для защиты Зинри. Никакой деблокады Теблена. Пусть гë его возьмут, а эту сволочь расстреляют, повесят, а лучше – сожгут. Хорошая традиция была, жаль забытая.

 Донос на Усни, про который забыли, посчитав ложью, нашли опять, и он был арестован.

Глава 16

 После ареста Усни на Рудкена Фрима опять обратили внимание: бдительный гражданин какой, вспомнили, что ранее он задерживал Детлу и давал против него показания. Он тогда ещё привёл доказательства, что имел опыт объединения людей вокруг цели (профсоюз), пропаганды идей через газету, причём неплохого качества. Рудкену Фриму сделали предложение: “Хотите в нашей газете пока только рубрику, но, если получится хорошо, то есть возможность роста”.

 Рудкен Фрим наслаждался. Теперь он на массовую аудиторию написал: “Если вы поддерживаете идеи творчества социума и не пали ещё жертвой кровавых контактов Детлы и Кантроне, то знайте, надо поддержать Пеммера. Он защищает страну от иностранных захватчиков, от любителей свободы, вроде ещё живых, к сожалению, любителей тотальной демократии и прочих желающих разграбить нашу страну и вписать её в мировой рынок на невыгодных условиях. И помните, если у вас есть какой-то знакомый, который поддерживает всяких врагов нашей страны или кого-нибудь ждёт, пишите в правоохранительные органы заявления!”

 Рудкена мучила совесть. Он пытался её убедить, что приносит идеям творчества социума вторую жизнь, пропагандируя через правительственные СМИ. Но это было как-то малоубедительно. Тогда он решил на свой страх и риск посылать заработанные за статьи деньги разным нелегальным профсоюзам, а других не было. Но это было как-то страшно. Рудкен решил, что искупать можно простой благотворительностью. Он переводил средства на помощь жителям разрушенных городов и республиканской армии. Хотя посылал он чисто символическое количество, чисто для самоуспокоения. А потом перестал посылать жителям, довольствуясь только помощью армии. Рудкен постепенно спивался.

 А Усни Лекмер сидел в камере после избиения, в том числе ногами по голове. Она теперь у него очень болела, также в ходе применения мер физического воздействия ему выбили несколько зубов. Какое счастье, что ему вроде не сломали пальцы, хотя и они болели.

 В таком состоянии он вдруг начал понимать, что его взгляды надо подкорректировать, тут в камеру вошли люди и приказали идти на допрос.

 Информация о том, что Усни Лекмер арестован за невыдачу властям приговоренной к смерти Гле пробудила у Эвера интерес: “Вдруг хотя бы к этому самому Усни хоть какие-то чувства появятся. Может ненависть, Усни мразь эту Гле не выдал, помог ей. Может, сострадание, всё же раньше он меня спас. Нет, тут долг закрыт, я помог ему, когда он демонстрацию отказался расстреливать”.

 Когда Усни привели на допрос, Эвер приказал снять с Усни наручники, чтобы того ничего не стесняло. Затем охрана покинула кабинет, что, правда, не заметил Эвер. Он начал:

– Может, знаете меня?

– Знаю, конечно. Вы ходячая реклама переобувания.

– Хватит хамить, больше я навстречу идти не буду, долг был закрыт после истории с демонстрацией. Вас не отдали под трибунал из-за меня.

– Наверное, Вы очень добры. Я не хотел Вас обидеть. У меня есть товарищ, он вот тоже переобулся, у него всё хорошо было, когда меня задержали. Видимо, …

– Перейдем к сути дела. Почему Вы не передали Кантронович властям, почему отпустили? Вы её поддерживаете?

– Нет, Вы что, она убийца. Но если бы я её передал, то её бы убили. Тем более, Пеммер сам – убийца. Я узнал, что тот мой товарищ, который потом донос написал на меня, с Пеммером  согласовал изнасилование и убийство девочек из приюта…

– Как? Их убили…  Таких дурочек, они же так поддерживали нас тогда зачем-то. Мне девочки тогда слова поддержки кричали…

 У Эвера проснулась живая эмоция, но она тут же исчезла, когда Усни продолжил:

– Потому и убили. И демонстрацию когда расстреливали, Пеммер разве ни при чем был?

– Хорошо, если бы у власти были Вы и ей бы грозила тюрьма, а не казнь, то Вы бы её всё равно отпустили?

– Да. Во-первых, я сам убийца: я убивал кини, потом Ваших бывших товарищей, а также ещё гë, потом я причастен к убийству погромщиков. Я себя не отмазываю. До подавления погрома я себя убеждал, что я не убийца, так как не убивал безоружных, но убийство является убийством вне зависимости от того, вооружена ли жертва. К тому же, я и безоружных убивал. Я в детстве убил несколько безоружных куриц, к тому же я продолжаю есть мясо.

 Эвер задумался: “А бывают ли вооружённые курицы? Бывают – Гле Кантроне”.

 В этот момент в комнате появилась Ведле. Она мыла пол. Но на неё не обратили внимание ни Эвер, ни Усни.

 Усни говорил:

– А тюрьма – это тоже убийство. Меня, например, избили. Я их не виню, любое обвинение тоже является убийством, я констатирую факт, что меня избили, приблизив мою смерть. И я не сбегаю, потому что знаю, что меня убьют за побег. Вы сами были за решёткой, Вы же понимаете. Короче, тюрьма – это угроза убийством, то есть убийство. И я лицемерно считал себя героем, что только задерживал, а не убивал протестующих, но вообще это одно и то же. Борьба против свободы – это борьба против жизни. Любое оскорбление тоже содержит в себе убийство…

– Смотрите, вот небольшая цитата, Вы с ней согласны? “Освобождение всех людей невозможно в государстве”.

– Конечно, государство построено на насилии, принуждении, то есть на убийстве, поэтому должно перестать существовать.

 Эвер начал истерически смеяться. Усни, ругающий Гле за убийство, согласился с её фразой. Эвер хотел предложить Усни отгадать автора высказывания, но ему не удалось это сделать, потому что ему чем-то тяжёлым ударили по голове. Это была Ведле.

 Она сказала Усни снять одежду с Эвера и переодеться, а также забрать документы, деньги и оружие у того. Желательно ещё беззвучно убить, чтобы убрать свидетеля. Усни, коря себя за соучастие в ограблении человека, находящегося без сознания, снял одежду. Сама Ведле в этот момент рылась в поисках черновиков Детлы. Она узнала, что они продолжали храниться именно в этом кабинете. Именно за черновиками она и пришла туда, спасение Усни было побочным эффектом. Наконец, она нашла заветные листы.

 Усни не стал брать оружие, чтобы не искушать себя возможным убийством, и тем более даже не пытался лишить жизни лежащего без сознания Эвера. Более того, когда Ведле уже была у двери, Усни взял тряпку, с помощью которой Ведле мыла пол. Тряпка была прохладная. Усни положил её на затылок Эвера. Только после этого он покинул комнату, догоняя Ведле.

То, что Усни даже не забрал оружие у Эвера, Ведле поняла, когда они шли по коридору и злиться времени не было.

 Все бумаги, включая и носимый с собой компромат на Пеммера, она сунула Усни: его могли и не обыскать, раз он косил под уважаемого человека.

 Где-то в коридоре они наткнулись на охрану, но те – новички, что плохо разбирали лица и заключённых, и начальства – так и не поняли, в чём дело.

 Когда при выходе из тюрьмы стали проверять документы, то даже не стали вчитываться в то, что показал Усни: какой-то важный человек, судя по одежде, и ладно. Ведле же обыскали, но ничего не нашли.

 Так они покинули здание тюрьмы.

 Усни корил себя за побег, ведь теперь против работников тюрьмы будет применено финансовое и психологическое насилие, а, может, что и хуже.

 Когда заключённый долго не покидал комнату для допросов, туда зашли. Обнаружили Эвера в нижнем белье, без документов и денег. Но с оружием. Эвера привели в чувства. Вначале он описал женщину, которая вошла в комнату. Её имя и фамилию довольно быстро узнали. Эвер также злым голосом сказал:

– После погрома решили енов двигать.  Думали, будут лояльны после того, как их вместе с Пеммером проклинали. А они всегда будут врагами. Отчасти я погромщиков даже понимаю и не буду жестить по отношению к ним.

 Бежавших стали искать, у государства были фотографии Усни Лекмера и Ведле Кифде, была информация, как одет Усни, а также, что он имеет при себе документы на имя Эвера Кюнна. Но как-то особо много сил выделять не на поиск не самых важных людей, когда на подступах к городу враги. Хотя история получилась прескверная. Начальник тюрьмы решил извиниться перед Эвером, которому уже стало полегче:

– Сожалею, что так вышло…

– Почему охрана покинула комнату для допросов? Почему выпустили людей, не проверив соответствие человека и документа?

– Вы же понимаете, какая ситуация. Опытные и подготовленные отправлены на защиту Зинри, а у нас, кто есть.

– Я найду причину, чтобы Вас расстрелять, если сегодня же Вы не объявите, что идёте защищать Зинри.

– А что Вы так за город переживаете, в него в случае успеха не кини войдут, они только фланги прикрывают, в него Ваши бывшие войдут.

– Поэтому и переживаю. Вы-то после начала революции за короля не были. Если роялисты возьмут город, то Вас, в худшем случае, посадят, а вот меня при любых обстоятельствах расстреляют.

 Ведле и Усни смогли покинуть город, но куда дальше бежать они не знали. Уже выбежав из города, Ведле спохватилась:

– В городе можно было напокупать одежду и сменить причёски по твоим документам, пока не узнали всё, можно было много чего набрать, но уже поздно и ладно, проехали.

 Первой целью у них было каким-то способом добраться до Кини. Но если каким-то чудом перебежать на территорию, контролируемую Кини или роялистами, где гарантия, что Усни не арестуют?

 На ночь они остановились в каком-то полуразвалившемся трактире. Ведле понимала, что они подставляют хозяина, в случае появления пеммеристов он не мог надеяться на что-то хорошее.

 Ведле разложила на столе черновики Детлы, чтобы просушить их. Усни видел, что его спутница поклоняется бумажкам, боится дышать на них.

 Хозяин гостей не гнал, они накупили еду и спички по крайне завышенным ценам и деревянный чемодан (под одеждой нести бумагу было крайне неудобно, а это был огромный ворох), также трактирщик, не понимая, зачем, но продал Усни втридорога одну свою куртку и свои штаны, так что деньги у бежавших кончились. Ведле легла на пол спать, а Усни всю ночь разговаривал с трактирщиком.

 Тот ему показал на небольшой уголочек, где лежал маленький ребёнок:

– Девочка, буквально завернутая в тряпки, оставила. Пытался сказать, что же ты братика своего кидаешь, а она сказала, что не брат он ей, а городская сволочь. Я кратко распросил девочку о родственниках этого малыша, видимо, родных нет у него больше. Вот теперь у меня живёт. Но честно, не могу я ему заменить маму, да и папу, я человек старый и больной, может, дождаться, когда всё вот это кончится и внуков найти своих, пусть они его растят. Но это если доживу.

Усни вздохнул и ответил:

– За всё то, что я делал, я должен искупить вину, я готов его усыновить. Дети – это счастье.

– Если Вы разбойник с большой дороги, то я ребёнка Вам не дам.

– С точки зрения общественных норм, я не разбойник, но все мы разбойники, в каждом нашем действии содержится убийство…

 Всю ночь Усни объяснял трактирщику свою философию, несколько раз трактирщик предлагал Усни выпить домашний алкоголь, несколько раз Усни отказывался, потому что алкоголизм – это убийство достоинства в себе, то есть тоже убийство.

 Наутро Усни вынес ребёнка из трактира. Ведле тащила теперь чемодан, набитый бумажками и едой.

 Выйдя из трактора, она спросила:

– Куда мы с ним?

– Вечером придумаем ему имя. Ты не понимаешь, за всё, что я сделал этому миру, я должен искупить вину перед Вселенной.

– Чем кормить его будем, ты подумал? Ты себе набрал овощи, я себе брала еду для себя, молока взяла на одного взрослого человека, совсем чуть-чуть, ты ж теперь не ешь это всё. Ты ж решил травкой питаться. А ему молоко нужно. Где мы его возьмём, денег уже нет у нас! Итак, нам надо перебежать к роялистам или кини и не быть арестованными, затем приехать в Кини, там нелегально пожить, поработать, накопить на билеты до Лочан и уехать туда. Там обнародуем компромат, также я найду редакторов из числа тамошних людей, они посмотрят на черновики Ленджа Детлы, потом качественно опубликуют.

 Они шли по выпавшему снегу. Им было холодно и сыро.

 Тем временем появилась информация, что были вынесены черновики Детлы из тюрьмы, а также появилось анонимное письмо, где говорилось, что есть вероятность, что Усни Лекмер может обнародовать то, что может показать Пеммера в ужасном свете, так как владеет компроматом. Пеммеру дали это письмо, спросив, существует ли какой-то серьёзный компромат на него, тем самым обратив его внимание на двух вроде никому не нужных людей.

 Пеммер заявил, что на всякий случай лучше не дать никакой информации, конечно же, заведомо ложной, просочиться.

  Так что части погромщиков сказали, что можно без всяких штрафных подразделений получить свободу, если они поймают двух людей и отберут их бумаги. Национальность Ведле дополнительно воодушевила погромщиков.

 Ведле и Усни с ребёнком и бумагами шли под снегом с дождём. Усни шёл довольно быстро, Ведле еле поспевала.

– Помедленнее, я в матери тебе гожусь, я не могу с твоей скоростью идти, – просила она.

 Они прошли за сутки несколько деревень. Ведле пыталась попросить у людей молоко. Ей отказывали. Усни радовался, что у его приёмного сына есть шанс с самого начала не быть причастным к эксплуатации животных.

 А вот Ведле переживала. Она знала, что нужно таким маленьким детям.

 Отчаявшись, она в одной из деревень, не оповещая Усни, украла в одном доме молоко. Хозяева её поймали и хотели было избить, а то и убить. На их крики прибежал Усни с малышом. Ведле пришлось объяснить хозяевам, что для маленького ребёнка. Увидев его, они дали ей не только молоко, но и масло. Усни, конечно, переживал, что Ведле пошла на насилие и хочет сына кормить аморальной едой.

 Тут в деревне появились какие-то люди. Ведле почувствовала, что лучше свалить и не маячить.

 Правильно почувствовала, так как это были те, кого послали на поиски беглецов.

 Они начали спрашивать жителей, не видели ли они женщину, енку лет сорока, некрасивую, а также молодого парня лет двадцати пяти с правильными чертами лица, но со следами избиения. Опрос жителей других деревень показал, куда примерно движутся Усни и Ведле. Также отныне искавшие знали, что они несут маленького ребёнка.

 Так что Усни и Ведле бежали. Поднялся ветер, продолжал идти снег с дождём. Ведле предложила пересидеть в небольшом лесу, но Усни предложил идти дальше. Лес закончился. Усни продолжал идти довольно шустро, а Ведле выдохлась. Она тащила тяжёлый чемодан.

 Но теперь уже найти какое-то временное пристанище было невозможно. А ребёнок начал кашлять. Ведле стало страшно, потому что это значило, что с большой вероятностью ребёнок долго не проживёт.

 Возвращаться в деревню и плакаться было нельзя.  Им ещё повезло, что люди, давшие им молоко, указали другое направление, сказали, что Ведле и Усни ушли в другую сторону. Но это позволило выиграть не так много времени. В самом лучшем случае – ночь. Но об этом Ведле и Усни даже не знали.

 Посреди поля было что-то вроде шалаша. Видимо, дети местные построили.

Никаких дров прямо поблизости не было, до леса долго бежать, маячить боялись. Из-под снега можно было достать мокрую траву, но для растопки она не годилась. Внутренне Ведле приготовилась сжечь чемодан, но чтобы он загорелся нормально нужно было хорошо растопить. Ведле открыла чемодан и грустно посмотрела на бумажки. Усни в этот момент показывал козу ребёнку.

 Если Ведле сидят сожжёт то, что Лендж Детла смог написать в ходе борьбы, а отчасти – вообще в застенках, то она убьёт его мысли. Лендж Детла, несмотря на некоторое несогласие, воспринимался Ведле как высшее существо, как самый главный предок всех угнетённых. Она взяла наугад одну бумажку. Было написано: “Можно исписать сколько угодно бумаг, пытаясь дать совет будущим борцам, но строить свои идеи они будут на основе того, что происходит в ходе борьбы. Революционные идеи и даже революционные организации рождаются в ходе революции. Пусть борются живые, а мы лучше слишком давлеть не будем“.

 Это Лендж Детла написал в ночь перед судом.

 Ведле достала эту бумажку, достала компромат на Пеммера и отложила.

 Остальное, сдерживая слезы, бросила в кучу. Усни играл с ребёнком, так что она самостоятельно попыталась разжечь огонь. Был ветер. Экспериментально она выяснила, с какой стороны относительно ветра нужно встать, чтобы загорелось. С пятой попытки бумажки загорелись. Она, напрягаясь, разломала чемодан (какое счастье, что он был грубым, не лакированным и новым). Обломки чемодана запылали. Ребёнка она попросила поднести и погреть, вскипятила также она молоко, им она напоила ребёнка. Все бумажки, кроме отложенных, к тому времени уже сгорели. Усни сказал:

– Вообще, бумага неплохо греет, если класть её под одежду. Когда мы выходили из окружения в ходе войны с Кини, то так грелись. Это на будущее.

– А что сказал так поздно?

– Понимаешь, настойчивый совет под руку является, как я считаю, убийством.

– Тебя по голове настолько сильно били, да?

 Затем она тихо обратилась в пустоту:

– Дорогой, бил ты меня, говорил, что я отвратительное чудовище, раз детей иметь не могу, а вот теперь тебя нет, а у меня целых два сына: поменьше и побольше. Не свои и ладно, больше, чем свои.

 А затем Ведле сказала погромче:

– Можно я ребёнку имя дам, хорошо?

 Усни согласился: несогласие – форма убийства.

 Ведле продолжила:

– Лендж. Его будут звать Лендж.

 Наутро они вышли. Через два часа после того, как они покинули шалаш, там уже были искавшие.

 Ребёнка, получившего имя Лендж, Ведле несла теперь сама, не доверяя Усни. Как и две бумажки.

 Ведле и Усни были задержаны человеком из королевской армии. Обычно он бы как минимум их обыскал, но на фоне ненависти к себе за то, что он помогает продавать куски территории своей страны, он был в стрессе и лишь посмотрел на Ведле и Усни. Его насторожил Усни, но Ведле, понимая, что спросит роялист, сказала:

– Посмотрите на моего супруга, конечно, он не был в республиканской армии, он на фоне войны против Кини ещё тогда головой пострадал, какая ему республиканская армия. А я родственников в Кини искать еду, так как всех моих родных убили погромщики, а дом я ещё раньше потеряла. Жить мне негде.

– Если вы и вправду едете в Кини, то скажите, что он пострадал, например, из-за лицезрения ужасного пожара. Или убийства какого-нибудь у него на глазах. Там нехорошее отношение к тем, кто против них воевал.

– Спасибо.

 Они отошли. Усни спросил Ведле:

– Тебе не тяжело врать? Ложь – форма убийства.

 Ведле постаралась не обращать внимания.

Глава 17

 Появление Гле сильно изменило жизнь в Теблене. Но в основном управляли сами жители. Город под властью рабочих – что может быть лучше?

 Люди реально взяли власть на большинстве производств, старались налаживать обмен между предприятиями, организовывать распределение. Гле только самые общие вещи координировала. Это было больше похоже на тотальную демократию, чем управление Дакре в практически ручном режиме.

 На волне энтузиазма жители основывали культурные и образовательные учреждения с красивыми революционными названиями: “Тотальный театр”, “ Свободный университет имени Ленджа Детлы “, “ Народная библиотека неповиновения “. Всё это для посещения реально было бесплатным, сама Гле для самообразования появлялась во всех трёх местах. Ну как появлялась, это было практически символически, в лучшем случае час в неделю – времени было в обрез, но она хотела убедить себя, что в даже такой ситуации не забывает о знаниях.

 Было отменено раздельное обучение в школах, также разрешили детям избирать учителей, что не особо нравилось самим преподавателям, они возмущались.

 Но Гле мучили мысли: “Что будет, когда энтузиазм схлынет? Потому что да, коллективная собственность есть, населению это нравится, но при этом в основном продукция предприятий идëт не на благо населения, а на благо армии. Конфискованные особняки в основном превращены в госпиталя. Что будет, если чудо всё-таки случится и они отобьются, а потом случится второе чудо, и это всё расползется по всей территории Квен? И что будет, если осада затянется надолго? Рано или поздно пафос тотальной демократии станет менее важным, чем продолжающаяся нехватка жилья. Ну и формально, женщин мы в правах уравняли, систему яслей сделали, раздельное обучение отменили, в органах власти женщины хоть как-то представлены. И всё равно в семьях патриархат, абсолютное большинство в советах предприятий – мужчины. Да ладно просто мужчины, так они почти поголовно убеждены, что, когда осада закончится, женщин надо на кухню отправить. Сейчас они держат женщин, только потому что мужчины город обороняют. Какой-то Рудкен Фрим от тотальной демократии. Нет, до него они не скатились, эта сволочь – эталон, зачем я его только вспомнила”.

 Демократизацию армии продавить Гле даже не пыталась: невмешательство её в деятельность армии было условием того, что комендант терпит тотальную демократию в гражданской сфере.

 В отличие от жителей Дакре, жители Теблена были сознательными, они общинными судами выносили приговоры только самим богачам, члены семей они не трогали. Зато на самих банкиров, промышленников, бывших чиновников, бывших аристократов (кроме Гле) и прочих малоприятных граждан они не хотели тратить патроны, так что их буквально разрубали на куски. Такая же судьба ожидала всех, кто предлагал тяжелобольным и их родственникам за деньги гадания и прочие магические ритуалы.

 Была также проблема с тем, что ресурсы в городе кончались. Сколько он ещё продержится?

 Но с самой Гле была беда, о которой знал только её врач. Все, конечно, видели её суженные зрачки и сонливость, но пока ничего не подозревали. А ведь последствия приёма веществ оказались не только хорошими. Да, это подавляло боль, но теперь Гле ощущала своё сердцебиение, её тошнило, кружилась голова, пропало возбуждение как таковое, но самое жуткое – галлюцинации. Она увидела Урму, про которую знала, что та мертва. Какое счастье, что в момент галлюцинации Гле была одна, никто не увидел её реакцию на глюки. Потом Гле долго думала о судьбах жителей Дакре: что с ними, они, в отличие от жителей Теблена, не выбирали тотальную демократию, она выбрала их сама. Что с товарищами Гле? Она знала только про Урму, про некоторых, кто погиб в ходе боёв за школу, про подонка Зомре, которого она не считала более за товарища. Но что с остальными?

 Гле попыталась бросить вещества, но продержалась пару дней, она теперь не могла жить без них, хоть и раны её заживали и боль становилась меньше, она хотела не снижения дозы, а повышения.

 В очередной раз пытаясь бросить вещества и держась целый день, Гле увидела, как толпа ведёт какого-то немолодого мужчину. Приглядевшись, она поняла, что это профессор химии, преподававший теперь в свободном университете.

– Что он сделал? – спросила Гле.

 Ответил студент этого профессора:

– Во-первых, оказалось, что деньги он брал и от короля, и от Пеммера. Деньги от народных угнетателей, от тех, кто Вас преследовал. Во-вторых, он требовал от нас строго, это авторитаризм, это эксплуатация, он так принимал экзамен, что каждый третий отчислен, гад. А, в-третьих, он женщин считает непригодными даже для секса, иначе почему бы он спал с мужчиной, мы выяснили это. Явный женоненавистник. И буржуа скрытый, раз до извращений скатился.

 С трудом формируя слова, чтобы не выругаться на студента матом, Гле сказала, направив оружие на толпу:

– Приведите его ко мне, я выясню получше. Если он действительно ублюдок, передам вам.

 Из толпы пошли крики: “Узурпаторша, авторитаристка! Право народных судов гарантировала сама, а сейчас, падла, забирает”. Ещё недавно они поголовно смотрели в рот Гле, а теперь вот так. Но профессора отдали Гле.

 Первым делом она спросила профессора про деньги, полученные от короля, а потом Пеммера. Тот, немного усмехнувшись, ответил:

– Вы цену на оборудование видели? Я не аристократ или богач какой-то. К тому же, я никаких обязательств на себя не брал. На промышленность их не работал. Это фундаментальная наука. И не лично от короля или Пеммера брал, я заявление писал на имя академии наук. Если бы я поддерживал режим и был врагом тотальной демократии, пошёл бы я в доступный всем университет преподавать? И да, я покупал вашу газету, это могу доказать. Ещё я голосовал за выборщика, обещавшего Детлу поддержать.

– Умеренный кандидат на буржуазных неравнозначных выборах – это весьма сомнительная гордость, конечно. Скажите, Вы реально авторитарны по отношению к студентам? Я читала в одной книге, что это в корне неверный подход.

– Пусть авторы книги сами попытаются с толпой этих людей что-то сделать. Вот Вы же иногда использовали оружие или угрозу им для подчинённых, а эти в сто раз более бешеные, чем повстанцы. И оценки, ну я что ли виноват, что они поголовно бараны?

– Ну и последнее, Вы реально ненавидите женщин, именно поэтому…

– Не ненавижу. Вот Вы, получается, тоже женоненавистница вроде бы…

– По этой логике я вообще ненавижу всех после одной истории. А сейчас и себя…

 Она вдруг поняла, что почти проговорилась о веществе.

  Профессор посмотрел на неё и как будто понял, что она скрывает от всех. После чего продолжил:

– А тот человек, которым меня попрекают, хотел к вам присоединиться, но больной оказался. А ещё, когда демонстрация была против Пеммера, поезда отменили до Зинри. Он всё равно добрался на разных оказиях до Зинри. Его тело было найдено среди других убитых протестующих. При короле и Пеммере мы откупались от правопорядка, чтобы отстали. Я думал, что всё, отсутствие угнетения, а вы. Я готов работать на благо тотальной демократии, я это делаю, готов ещё больше.

 Гле не знала, что делать. По идее, ничего плохого этот человек не совершил. И он полезен для тотальной демократии. Но что насчёт обещания дать судебную власть голосованию.

 Но разобраться было бы проще, если бы не ещё одна ситуация.

 С улицы стали раздаваться крики: “Казнить, казнить!”

 Вначале Гле подумала, что это кричат про профессора, это было правдой наполовину.

 К Гле представители регулярной армии привели молодого мужчину в форме Гë.

 Гле пояснили:

– Перебежал сам с документами. Хорошо, что к нам, а не к этим придуркам бешеным, они бы на месте убили, а документы бы на сигареты пустили. Заявил, что хочет говорить только с Вами. Мы объяснили, что у Вас специфическое отношение к пленным, что если ему важно знание гë, то кроме Вас есть знающие его язык, но он сказал, что есть информация только для Вас. Мы подумали и решили, что ладно, не каждый день в осаждённый город перебегают офицеры с документами. Вообще, странно это. Привели, а вот эти кричат. Требуют выполнения данных Вами обязательств не брать в плен.

– Оставьте нас вдвоём, – сказала Гле. В принципе, она могла лично исполнить то, чего желала толпа, но почему-то она решила поговорить, разумеется, на гë. – Имя, фамилия, должность.

– Блазер Вейкач, заместитель Йокрия Нэйбаных. Эти имя и фамилия Вам должны быть знакомы. Это страшный человек.

– Знаю, он Урму казнил. Ту девочку с динамитом.

– Если бы только её…  Все Ваши товарищи, сложившие оружие, были убиты. И взрослое население деревни. Ещё, когда девочку с динамитом поймали, всех детей арестовали, после убийства взрослых хотели убить. Я вымолил не убивать детей, их ограбили, одного все же расстреляли, он куртку напялил на себя серую. Посчитали, что его можно приравнять к повстанцу и убить. Потом Нэйбаных глумился над трупами.

– Лично глумился или это Ваши товарищи, а, может, лично Вы?

– Я здесь ни при чем. Знаете, перед штурмом нам дали фотографии Вас, одного длинноволосого бывшего преступника и третьего…  Иснера Кер…

– Кермера.

– Да, его. Короче, кого надо живыми. Была попытка этого самого Иснера захватить. Он наших многих, а потом себя убил. Я тогда подумал, какая идея хорошая ваша. Потом нашёл в одном доме литературу вашу. Почитал. Мне понравилось. Когда меня позвали и спросили, пускать ли какую-то женщину в Теблен, я узнал Вас. Обрадовался. Именно я был тем, кто потом подошёл и дал согласие на пропуск Вас в город. С того дня я искал момент, чтобы перебежать. Я горжусь, что с Вами одного народа. Вы гордость Гë. Я хочу, чтобы у нас тоже была тотальная демократия. И да, у меня есть схема расположения наша. И есть информация, что послезавтра будет последний штурм. Если не выйдет, то есть ещё информация, что роялисты на фоне патриотической истерии хотят Венсера отправить в отставку и разорвать договор. Тогда мы сворачиваемся, так как никаких союзнических обязательств нет, а перспективы взять Теблен без координации с роялистами сомнительные. Я готов доказать свою верность идеям тотальной демократии.

 Тут, приглядевшись, Блазер добавил:

– Тоже лечитесь понятно чем? Я еле бросил. Такой кошмар. Лучше бы терпел боль.

 Крики на улице становились сильнее. Уже пошли возгласы: “Если эти двое немедленно не будут переданы для казни, то мы пойдём на штурм, возьмём их силой и поведем их на расстрел. А Кантроне будет третьей!” Крики с улицы слышали и вышедшие из кабинета представители регулярной армии. Расправиться с вооружёнными интеллигентами с согласия Гле – идеальный способ обезопасить себя перед толпой, а потом, если надо, с помощью передачи Гле купить себе прощение Пеммера или милость гë, как карта ляжет с осадой. Так что ей сказали: “Не хотите выдавать профессора и перебежчика, не надо. Если оборванцы пойдут на штурм, мы защитим Вас. Они огребут по полной”. Но Гле отказалась от такой помощи по двум причинам. Во-первых, как-то не ахти просить помощи у регулярной армии против вооружённого народа. Во-вторых, её голову посетил ряд мыслей.

 Гле задумалась: её идеи вышли из-под контроля. На одной чаше весов были человечность и эффективность. Но на другой – эффектность и верность идеям. Нет, убивать твоих сторонников – это же за гранью. Но, допустим, она их скрывает или отдаёт регулярной армии под защиту. Её саму, возможно, растерзают. Самой смерти Гле не боялась, но перспектива быть убитой революционерами ей не нравилась. Это било по её идеям. И её жизнь была полезным ресурсом сторонников тотальной демократии (без неё эти наломают дров). Может, кстати, не убьют, но её репутация не держащей слово помешает росту сторонников. Именно зловещая эффектность делала идеологию привлекательной, то есть способствующей росту эффективности. Сама Гле стала заложницей своих действий. И вся её идея. Спасти обоих – публично максимально плюнуть на данные раннее обещания и подвергнуть всё колоссальному риску, спасти кого-то одного – или выгородить представителя научной касты и быть обвиненной в элитаризме, или выгородить соотечественника и быть обвиненной в землячестве или даже предательстве. В любом случае зловещая эффектность пропадёт, а с ней и эффективность.

 Гле пересказала представителям армии информацию о готовящемся штурме, о том, что, если его отбить, дальше может быть хорошо, а дальше приказала открыть дверь и пустить в толпу. Вооружённые студенты и интеллигенты забрали и профессора, и перебежчика и радостно пошли их убивать.

 А Гле вколола себе вещество. Затем она нарисовала кривую картинку: мужская рука передаёт детской руке шоколад с черно-зеленой обёрткой. Как же хотела Гле извиниться перед Иснером, но его теперь только во снах и глюках увидишь.  Он, критиковавший её, оказался более верным идеям тотальной демократии, чем вечно поддакивающий Зомре.

 Затем Гле достала лист бумаги и записала фамилии всех повстанцев, погибших в Дакре, которых она знала. Только Зомре она не упоминала, поскольку презирала теперь. Не столько за то, что он пытался сдаться с бессознательной Гле, сколько за то, что именно он фактически продал девочек насильникам. Потом она записала фамилии тех жителей Дакре, которых она знала. Гле приказала публично зачитать этот список, чтобы все знали имена мучеников за тотальную демократию.

 Картинку с шоколадом срочно опубликовали во всех газетах. Некоторые газеты заставили её напечатать.

 Несмотря на пропажу документов, гë штурм не отменили. Тем более, что про все приготовления и слабые места осаждающие узнали. Они знали, где находится регулярная армия, а где – малоподготовленный и малообученный вооружённый народ.

 Гле решила лично поучаствовать в отражении штурма с винтовкой. Ей объяснили, что они без одноногих справятся, она всё же представляет фактически высшую гражданскую власть, хоть сама не желает это признавать и хоть сильно ограничена её власть волей жителей. Но Гле была настойчива:

– Я такая же, как и все.

 Не то чтобы она хорошо стреляла, особенно, если далеко, но она увидела вдалеке какого-то офицера армии Гë, который удачно подставился. Она выстрелила.

 Это был Нэйбаных. Но так Гле и не поняла это, он был ей внешне неизвестен.

 В принципе, сам факт появления Гле в окопах рядом с плохо подготовленными прыщавыми интеллигентами добавлял им увеличение боевого духа.

 Начался жуткий артобстрел. Гле была ранена в живот, левая кисть её была раздроблена. И голова пострадала. Она помнила момент, как её уносят, прикрывая, пока какой-то молодой парень корчится от боли без помощи, как она пытается сказать:

– Я такая же, как и все. Выносите его.

 Ещё она вдруг вспомнила, как её потащил Зомре в другую сторону против её воли. Но здесь её тащили не в сторону гë.

 Как она переживает, что гë возьмут окопы и войдут в сам город.

 Потом сознание её оставило, а затем она уже очухалась в госпитале, куда её только-только принесли. Она услышала, как один врач говорит:

– Наркоза на всех не хватит. Кантроне – в приоритетном порядке.

 Она пыталась возмущаться:

– Я такая же, как и все. Режьте меня по живому.

 Очнувшись от наркоза, Гле почувствовала, что у неё резко повысилась температура. Потом осознала, что на левой руке повязка, потом – что перебинтовано всё и на животе. Здоровой рукой потрогав голову, Гле поняла, что на ней бинт. Волосы сбриты.

 Гле попыталась спросить:

– Где гë?

 Но даже такое простое предложение ей было трудно сказать. Ей дали бумагу, ручку и чернила, она написала.

 Ей радостно ответили:

– Штурм отбит.

 И не врали.

 А Гле надо было привыкнуть, что теперь у неё нет ещё и левой руки, части кишечника, а также до конца жизни будут головные боли и проблемы с речью. Нет, она уже была покалечена ранее, её здоровье и так было разрушено. Но она надеялась, что сможет бросить вещества, а сейчас опять жуткие боли стали её мучить и прекрасный день, когда она бросит, был отсрочен.

 В это время в Мевемоке разыгрывалась драма. Про то, что Венсер обращается: “Граждане”, узнал Хевиц.  Патриотическая публика в красках расписала эти вольности, Венсера вызвали к королю.

 Перед совещанием, желая укрепить позиции, он начал искать компромат на своих политических противников. В армии много кто бросал слова, похожие на “И лучше бы нахрен проиграли, лучше бы они тогда дошли до Чиблы и повесили бы там бело-зелëный флаг. Не было бы там паршивых кини. И репараций тоже”. А не потакание ли это мятежнику? Оно самое. Министры, желавшие отставки Венсера, были не чисты на руку, из казны воюющей страны они воровали средства и тратили их на симпатичных актрис.

 Наиболее интересной была история королевы Ктары. Дело в том, что у неё и Хевица не было детей. Кто-то подглядел и обнаружил её вместе с неизвестным. Тот спрашивал, не боится ли она, ведь в средневековье за такое королевам рубили головы как изменницам. Она отвечала: “Это не измена, наоборот. Нашей стране нужен наследник и какая разница, кем будет его отец”.

 Венсер внимательно завёл и заполнил хорошую такую папочку.

 К заседанию у него был готов идеально выглаженный костюм чёрного цвета. Но горничная совершенно случайно утром облила его кофе. А время шло, экипаж ждал. Венсер машинально надел первый попавшийся костюм и поехал ко дворцу. И только в дороге он понял, что надел костюм серого цвета.

 На заседании возле короля были не только девочки, танцевавшие “балет”. Стояли люди из армии, из правительства, была Ктара. Именно она, когда Венсер явился, саркастически сказала:

– Вы шеврон бело-зелëный забыли.

– Ваше величество, можно я выска…

 Хевиц взвизгнул:

– Молчать! И этот обманул! Балет!

 Выбежали девочки и начали танцевать.

 Венсеру не дали сказать ни слова, а вот его оппоненты в красках расписывали катастрофические последствия договора, а также невероятную наглость и возможную измену Венсера. На неё напирали даже сильнее. В конце заседания король произнёс:

– Венсер – предатель. Вы отправлены в отставку! А ещё, ещё, мы, возможно, договор разорвём.

  Покинув заседание, Венсер решил не сдаваться. Опираясь, на оставшиеся связи, он решил во что бы то ни стало не допустить самоубийственного решения. Может, компромат на противников договора обнародует кто-то другой? Перед встречей со сторонником Асмир пошёл в любимую кофейню и заказал кофе. Только лизнув напиток, он понял, что делать, мгновенно вызвал рвоту. После чего на всю кофейню произнёс:

– Даже отравить неудобного человека без меня разучились. Моими же ядами меня травить! Идиоты! Зачем спасать их. Обмазаться своим патриотизмом решили – вперёд. И над Мевемоке будет та же тряпка, что и над Зинри.

 А потом решил уехать в Кини.

 Договор расторгли.

 Армия Кини начала отступление на линию, которую тот же договор им гарантировал, перестав помогать роялистам штурмовать Зинри. Причём отбить у бывших союзников Чиблу роялисты не имели возможности. С собой они вывезли некоторое количество желающих, в том числе Ведле, Усни и их приёмного сына.

 Армия Гë сняла осаду Теблена, они откатились на линию, на которой надёжно закрепились.

 Роялисты оказались обречены, такова была цена патриотизма. От Зинри им пришлось отступить, угроза захвата столицы республики исчезла.

 Гле после операции немного восстановилась. Она из палаты участвовала в управлении городом. Также, она сказала коменданту Теблена, что армия должна быть готова к походу на Зинри. Но это преступление против Пеммера.

 Гле не доверяла ни, очевидно, регулярной армии, ни вооружённым городским интеллигентам. Первых она справедливо считала потенциальными врагами, а вторых она считала едой для этих потенциальных врагов.

 Чтобы идти на Зинри и скрепить регулярную армию из гарнизона Теблена кровью пеммеристов, чтобы путей к отступлению не было, она была готова лично отправиться с ними. Медлить было нельзя, Зинри освободить от этатистов на эйфории тотальные демократы ещё могли, много кто из армии Пеммера был готов перейти на их сторону, но время работало на пеммеристов. Тем более, у них тоже была эйфория: роялисты и кини свалили из-под Зинри. При этом они ещё контролировали Зинри, Бренс, Лимесен и прочие крупные города, а не только жалкий Теблен, который был под Гле.

 Но ей просто не дали врачи. Сопротивляться им она не могла физически. А если приказать им перестать её удерживать в палате? На этот случай врачи убедили вооружённых интеллигентов, что дорога убьёт Гле.

 Так что отправились без неё. Она послала наиболее толковых товарищей, а также требовала ежедневные телеграммы от Ратера, который теперь фактически был командующим армией тотальных демократов, где они находятся. Причём контроль за отправкой телеграмм она поручила этим наиболее толковым товарищам.

 Память у Гле страдала вследствие ранения головы и зависимости, так что единственной рукой она каждый день оставляла записку: "Проверить телеграммы". Так она не пропускала ничего.

 Не то чтобы Гле прямо разбиралась в оперативном искусстве, но она чувствовала что-то неладное. Как будто они специально идут медленно и уклоняются от боёв. Второе она была готова принять. Хотя скрепление кровью и полезный навык, но терять людей  когда их дефицит, невыгодно. Но темпы…

 Наконец, ей пришла телеграмма, отправленная товарищем впопыхах.

"Нас предали".

 Дело в том, что Ратер понимал, что за допущение прихода Гле к власти его по голове не погладят. Да и Пеммер ему действительно нравился. Уровень компетенции тотальных демократов ему стал ясен, когда они спросили, почему они не идут брать Красту, чтобы пройти к Зинри, ведь когда шли против роялистов, её брали. То есть они просто пытались механически искать аналогии с прошлыми событиями, видя смысл в полуразрушенном городе, в котором теперь значительного гарнизона, способного ударить в тыл на подходе к столице, не было.

 Ратер сознательно старался идти максимально неудобным путём. Также, он так организовал снабжение, чтобы оно не поспевало. А потом товарищи Гле обнаружили, что Ратер напрямую связывается в том числе с Пеммером. Он хотел их подставить под армию Пеммера и сознательно гадил. Узнав, что разоблачён бешеными интеллигентами, он застрелился. А вот командиры из числа регулярной республиканской армии успели перебежать к пеммеристам, которые были уже близко. Ну, кто захотел. Почти все солдаты регулярной армии и некоторое число командиров сознательно пожелало остаться с тотальными демократами, потому что за время новой власти в Теблене искренне поддержали идеи самоуправления и всеобщего образования.

 Интеллигенты искренне недоумевали, когда им говорили, что конкретно этот поход на Зинри, скорее всего, провалился. И даже опция отступать к Теблену не факт, что уже была возможна. Как минимум, им надо было теперь победить превосходящие силы пеммеристов. Защитники первой столицы республики должны были теперь убивать защитников действующей столицы республики. И наоборот.

 Когда один командир из регулярной республиканской армии попытался убедить ополченцев, если ещё не поздно, занять позицию в каком-нибудь населённом пункте, он получил возмущённый отказ: подставлять мирных жителей под артобстрел преступно и не соотносится с этикой тотальной демократии. Так что в чистом поле защитники безгосударственного устройства копали окопы, пытались построить укрепления. Но всё было тщетно.

 Абсолютное большинство участников авантюрного похода погибло. Кто-то был захвачен. Среди тех, кто попал в плен, Пеммер провёл диверсификацию. Людей из регулярной республиканской армии он публично казнил. Перед хлюпиками он сжалился и позволил им искупить вину в штрафных подразделениях в боях против роялистов, а потом тем, кто выживет, предстояло досиживать длительные сроки. Ну и требовалось им осудить Гле и все её идеи. Раскаявшиеся интеллигенты, к слову, прожили меньше месяца, так как выживаемость в штрафных подразделениях была не самой высокой.

 Некоторое количество людей убежало в гражданской одежде в деревни поблизости. Иногда их укрывали, иногда гарантировали невыдачу за рабский труд, а иногда выдавали или просто выгоняли, что для городских было равнозначно.

 Уничтожив тотальных демократов, пеммеристы пошли на Теблен. Когда стала известна информация, что пеммеристы близко, то часть интеллигентов решили организовать вывоз Гле из города. Её телохранители и один медик принудительно, пока Гле пыталась кричать: “Я такая же, как и все!”, вывезли её в одну из близлежащих деревень, а потом чуть подальше.

 Когда люди из регулярной армии вошли в палату для ареста Гле, то её уже там не было. Но зато они нашли выписанные рецепты. Их то ли не успели уничтожить, то ли телохранители даже не знали об их существовании, а медик им не сказал. Так или иначе, широкой публике стало известно, что Гле употребляет вещества. Эту информацию опубликовали все правительственные газеты, в каждой второй была какая-нибудь издевательская карикатура на Гле.

 Сторонников Гле в Теблене арестовали без сопротивления, затем было долгое следствие, затем суд, обвинителем на котором был Эвер, а потом казнь. Все учреждения, которые народ на порыве энтузиазма создал, были закрыты. Все предприятия возвращены собственникам. Также убиты без какого-либо суда были все депутаты отраслевых советов, все преподаватели Свободного университета имени Ленджа Детлы.

 Находясь в деревне, Гле узнала о трагедии. С памятью после нового ранения у неё начались серьёзные проблемы, поэтому из казнённых она только малую долю смогла по имени и фамилии вспомнить. Но она написала список известных ей предположительно казнённых людей.

И они мертвы, а она опять выжила.

Глава 18

 Съездить в город, где тебя ранее пытались убить, после того как ты уже испытал позор капитуляции, может заставить только работа. Провести пару проверок надо было Эверу в этой несчастной Красте. Идя по городу, он увидел кафе “Задымлëнный городок”. Такое название было правдой и до войны, и во время осады, но по разным причинам. Сейчас же название было напоминание городу о промышленности и уличных боях, самые счастливые и самые страшные воспоминания. Эвер зашёл в кафешку, но ничего не заказал, только задумался.

 Вот что произошло за год после расторжения договора роялистов и Гë с Кини? Вначале республиканская армия без проблем наступала, заняли все подконтрольные роялистам города, включая Мевемоке, а потом по неизвестным причинам прекратили наступать. Также и с Гë: не все территории отбили. После чего подозрительно увеличилась торговля республики с соседями.

 Да, Пеммер, уничтожив королевство, заставив короля Хевица бежать в Кини, пошёл на заморозку на таких условиях: он занимал те территории, которые по договору между роялистами и соседними странами должны были остаться за роялистами, плюс те земли Квен, так и не занятые Гë, он оставлял за собой, а дальше остановился. За это его фактически признали. Для начала на уровне торговли.

 В основном легитимность Пеммера держалась на сопротивлении захватчикам. И если простые люди всё равно получали сильный выигрыш, так как не должны были работать на контрибуцию, то в армии пошло сильное недовольство. И Пеммер это понимал.

 Первой группой лиц, кого он решил вычистить из армии, были перевербованные роялисты.

 Причём в репрессиях против них принимал участие Эвер. Его Пеммер не хотел трогать, так как, во-первых, Эвер не в армии. А, во-вторых, Эвер сменил сторону до подписания договора между роялистами и Гë с Кини. То есть причиной смены стороны было не то, что Пеммер борется с иностранным вторжением.

 Эвер должен был участвовать в процессах против людей, чья судьба была похожа на его. Если бы это было до истории с судом над Ниндой Земм, он, может, попытался бы саботировать, но теперь он был готов на любые преступления, которые ему прикажут совершить.

 Среди тех, против кого он должен был искать компромат, был Крун Датта. По сути, они имели общую беду: Эвера Гле тогда в Красте ранила, а у Круна она убила сына. Вроде надо было задуматься, ведь это был товарищ по несчастью, а Эвер без раздумий сфабриковал дело.

 Но не только бывшие роялисты были против заморозки конфликта. Про то, что поддержка лидера уменьшилась, понимали все. Пеммер решил опереться на людей с максимально революционной риторикой. Рудкен Фрим получил теперь не просто небольшую рубрику.  Отныне он стал главным редактором. Конечно, материалы были в стиле:

“Агенты короля обрекали нас на гибель. Если не остановиться, то погибнет республика. Нас хотели заманить на территории, полные руин и затаившихся роялистов. То, что произошло, верное решение. Мы всегда воюем разрешёнными методами, а нас пытались вынудить совершать преступления”.

 И материалы хотя и усмиряли гнев, но явно недостаточно. В центре Зинри собралась огромная толпа. И её Пеммер расстрелял. Ещё более безжалостно, чем демонстрацию, ведомую Ниндой Земм и Ленджем Детлой. Тем более, ещё безжалостнее, чем погром против енов.

 Короче, Пеммер удержался. А Эвер даже получил некоторое повышение.

 Выйдя из кафе, он как бы повторял маршрут, которым шëл, приехав в Красту в самый первый раз. Той же дорогой он бежал и несколько лет после переезда в Квен, когда со своими людьми собирался занять позиции в приюте Кугнер, чтобы помешать нынешнему своему начальству. Хотя Эвер теперь терпеть не мог Красту, вид разрушенного здания вызвал у Эвера некоторое сочувствие к городу, который до сих пор не восстановили. Эвер прикоснулся к одному построенному несколько веков назад домику, где раньше жили люди, а сейчас то, что не было снесено, выглядело не как дом, а как останки: без окон, без лестницы, без двери. Недавно жители какого-то города возмущённо писали в прокуратуру: “Почему наш мэр себе отстроил хоромы, а в центре города какая-то Краста, хотя нас никто не бомбил? Куда идут наши налоги?”

 Наконец, Эвер заметил на улице девушку, одетую как нищенка. Драная юбка в пол, конечно, мешала разглядеть её ноги, но характерные движения правой ноги говорили, что это не живая конечность, а деревянный протез. Длиннющие рукава не могли скрыть, что вместо левой руки обрубок. Чёлка её закрывала почти всё лицо, хотя между свисающих явно окрашенных в тёмный цвет волос возможно было заметить, что зрачки расширены. Да и девушка мучается от головокружения. Лицо её было изуродовано шрамами.

 Кто она – Эвер понял без проблем. Что же она здесь делает?  Он решил заговорить:

– Какие люди!

 Девушка молчала. Она попыталась двигаться прочь от Эвера, но он её легко догнал: здоровые всё же быстрее бегают. А потом он повторил:

– Какие люди, Гле! Что потеряла здесь?

 Она молчала. А Эвер продолжал издевательским тоном спрашивать:

– Вещества кончились? Решила поискать деньги? Туда, где ты укрывалась, весточка о том, что предположительно ваш тайничок в Красте был найден, не приходила?  Интересно, почему же вы не смогли его тогда вывезти? Не жалеешь ли ты о чём-нибудь?

 Еле выдавив из себя слова (ей было трудно говорить), она ответила:

– Что Вас не убила… А нет, ни о чём.

– Всё правильно делала, да?

Гле кивнула.

– Думаешь, я как ты? А я другой. Я тебе дам деньги. И на вещества, и на эмиграцию. Тебе явно надо валить, всё увешано твоими фотографиями и подписью, что ты в розыске. Я тебе помогу, потому что ты всё равно политический труп. Я тебе объясню, где можно обойти нашу проверку на границе с Кини. А с другой стороны бардак, взятку дашь и всё.

 Гле была уязвлена, но деньги взяла и инструкцию послушала. На ладонях, дающих купюру за купюрой, Гле увидела то, что называют линией жизни, но из-за испорченного зрения не разглядела никакие подробности. “Могут ли все эти маги в сотом поколении ответить на вопрос, кому ты поможешь с эмиграцией и веществом? Нет, так что позиция тотальной демократии по ним была верна“.

 Ковыляя прочь, она задумалась. Вот до революции она была преступницей хотя не первого звена. Эвер же был на тот момент довольно уважаемым человеком, хотя и не сильно влиятельным. Она революцию поддержала, а он вначале (да и в глубине души до сих пор) – нет.  И что в итоге? Она теперь стала разыскиваемым лицом номер один. А он оказался практически на самой вершине. И он полностью обязан карьерой пришедшему в ходе вооружённого захвата власти Пеммеру. Интересно было Гле, что думал по этому поводу Эвер. Но спросить было уже поздно.

 Когда Гле, преодолев границу, оказалась на территории Кини, точнее, в Чибле, которая была оккупирована Кини, денег у неё не было: все пошли на взятку и на вещества. Что делать, она не знала. Она хотела доказать, что она не политический труп, но в глубине души понимала, что Эвер сказал правду.

 Тут Гле обнаружила, что её преследует мрачная фигура. Она не узнала преследователя, а он её прекрасно опознал, благодаря навыкам из своей профессии. Это был Асмир Венсер.

 Гле ковыляла до ближайшей гостиницы. Она понимала, что бесплатно её не заселят, но у неё с собой было вещество, которым она решила оплатить проживание: в Чибле была адовая нищета, так что небольшая доза вещества выглядела как самое настоящее золото.

 Определив направление, куда движется Гле, и осознав, что это его же гостиница, Венсер ускорил шаг и, войдя в гостиницу, заявил, что желает заказать ещё один номер на свои документы для первой вошедшей сюда женщины без сопровождения. Просто из любви к женскому полу. Его просьбу удовлетворили и номер подготовили.

 Асмир рисковал, ведь какая-нибудь женщина могла войти раньше Гле. Но нет, первая была Кантроне.

 Она обрадовалась, когда ей сказали, что номер оплачен. Конечно, забота о женщинах – глупая патриархальная традиция, но когда у тебя шиш в кармане, лучше, когда за тебя кто-то платит. И, если человек делал из любви к женщинам и не зная, кто получит номер, то Гле ему ничего не должна.

 Устроившись, она задумалась: “ А чего вообще я хочу? Может, всё же подкопить деньги и поехать в Лочан, хотя бы начать получать высшее образование. Наверное, я не доживу до окончания университета, всё-таки здоровье разрушено напрочь. Но, с другой стороны, я хотя бы начну исполнять свою детскую мечту. В Лочан я могла бы жить даже под настоящей фамилией. Ну возможно”.

 А Венсер продолжил исполнять свой план.

 Дело в том, что завтра должен был выступать публично экс-король Хевиц. Конечно, он был не самой популярной личностью. Но всегда важен контекст. Много кто от Хевица  или от сопровождающей его жены ждал патриотического воззвания вернуть Чиблу у Кини, а потом устроить реванш королевства. Этого боялось и правительство Кини, ведь для сепаратизма Чиблы достаточна была искра. Но этого очень жаждали многие сторонники короля. Те, кто, воюя за короля, втайне симпатизировал Пеммеру, потому что он с захватчиками сражается, а Венсер именем короля торгует территориями. Такие люди немного зауважали ничтожество в короне, когда тот разорвал договор с Кини и Гë, и окончательно разочаровались в Пеммере после заморозки конфликта.

 Точкой сборки бежавших роялистов был какой-никакой, но формально легитимный правитель Квен.

 Примерно такой же точкой сборки, но радикальных, ненавидящих квенов, кини тоже являлась фигура Хевица, но только с другим знаком. Они возмущались фактом того, что ему после разрыва договора дали убежище.

 Короче, фигура экс-короля была связана с беспорядочными настроениями. Венсер не желал реваншистской войны, считая, что сам факт заморозки конфликта заставит Пеммера стать умереннее. Ну и кроме того, он жил не только на деньги, полученные от продажи его мемуаров, не только на его небольшое предприятие. Да, он за деньги сотрудничал с коллегами из Кини. Они явно желали ликвидировать короля, но им мешало то, что убийство бывшего короля, напрямую организованное спецслужбами, слишком палевное, вызовет не стабилизацию, а эскалацию. Ну и конфликт ведомств явно существовал, так как хотя Хевиц и был опасен своим существованием, но то, что правительство Кини дало ему убежище, было имиджевой победой правительства.  Короче, ликвидировать Хевица должен был кто-то, не связанный напрямую со спецслужбами.

 Проходя по коридору, он как бы случайно обронил дорогой пистолет и газету. Гле хотела поднять и вернуть, но он куда-то ушёл. Она взяла их и понесла к себе в номер, надеясь, что, когда мужчина вернётся, она отдаст ему оброненный пистолет.

 Когда мужчина придёт, Гле всё вернёт. На всякий случай, она решила пистолет разрядить, чтобы уменьшить вероятность своего неадекватного поведения, если она примет вещество раньше, чем мужчина вернётся. Она обнаружила, что патрон был только один. То есть мужчина, вероятно, был в плохом состоянии, возможно, близок к суициду. Возможно, его благосклонность была связана как раз с желанием умереть. Гле решила, что возвращать пистолет такому человеку – его убийство.

 Гле начала читать газету. “В ресторане “Перец” пройдёт встреча с законным правителем Квен королём Хевицем”. Тут у Гле появилась идея: “Всё равно за воровство пистолета меня посадят, а в тюрьме я быстро умру. А так есть возможность доказать, что я не политический труп. Необходимо убить того, кто держал страну в рабстве, развязал войну и погубил кучу людей, из-за чьего режима я была вынуждена в том числе торговать собой и из-за не того пола была человеком второго сорта”. Короче, Гле попалась на удочку.

 На следующий день Венсер вёл себя как-то больно спокойно для человека, у которого пропал пистолет.

 Когда Гле покинула свою комнату, то она забыла её закрыть. Венсер вынес из открытого номера вещества.

 Когда проходила встреча, то гостей обыскивали. Венсер понимал, что Гле пойдёт с пистолетом. Когда она входила, то Венсер отвлёк проверяющих двумя большими чемоданами. Гле вошла. Больше никто не вошёл без обыска.

 Затем на сцену, где обычно выступают почти голые артисты, выплыли Хевиц и Ктара. Всё, что смог выдавить из себя Хевиц было: “Кхе-кхе”. В него уже полетели крики:

– Под суд за вторжение в Кини и геноцид её народа! Хороший квен – мёртвый квен!

– Под суд, предал наш народ, не додавив Кини!

– Ваше величество, прикажите нам вернуть Квен себе со всеми её землями!

 Ктара хотела шепнуть мужу: “А сейчас скажи, что Чибла – это Квен, ну и что республика не легитимна”.

 Сказать он не успел. Гле хладнокровно выстрелила в него. Её задержали. Тело короля отнесли в погреб до особых распоряжений. Присутствующих задержали тоже. Только Венсер исчез, причём никто не понял, что это произошло.

 Планировалось Гле расстрелять втихую, затем обнародовать, что экс-король убит, что убийца скончалась сама, после этого отпустить задержанных. Но ещё спецслужбы Кини не решили, что делать. Произошедшее было шоком.

 Венсер мог ничего не делать, тем более, он знал, в чëм заинтересованы спецслужбы Кини. Но то ли ему стало как-то жаль Гле, которую он изящно подставил под убийство. То ли он зауважал революционерку до мозга костей, убившую того, кто довёл Квен до кровавых потоков, того, кто думал о себе, а не о стране. Короче, он решил сделать так, чтобы её судили нормальным судом. Он попросил работника ресторана, этнического кини, которого не было в тот день на работе, поэтому он не был задержан:

– Слушай, я проверку ресторана производил, забыл в погребе бумажку, мне голову оторвут и заморозят, если я не предоставлю отчёт. Мой непосредственный начальник, как и я, квеном является, взятку ему не дать.

 Работник запросил кругленькую сумму, за это действие и проник в опечатанный ресторан. В погребе он обнаружил то, что не ожидал увидеть. Тело экс-короля.

 Этот работник до оккупации Чиблы так же жил там, то есть Хевиц ранее был его монархом.

 Работник поднял тревогу. Об информации о трупе напечатал ряд газет.

 Люди потребовали информацию, где посетители мероприятия и где убийца Хевица.

 Хай был знатный, так что задержанных посетителей освободили, а некую девушку, которая отказывалась говорить, показали, а затем этапировали в Печенду – столицу Кини.

 Когда началось полноценное следствие, то личность задержанной, которая начала изрядно страдать из-за отсутствия вещества, установили.

 Гле симпатизировал ряд населения Кини. Рабочие, очкастые интеллигенты и интеллигентки, грамотные крестьяне и крестьянки зачастую воспринимали её как героиню и мученицу. Радикальные кини уважали её, ведь она не квенка, а гë, была против войны с Кини и убила её разжигателя. Вот квенская эмиграция раскололась. Абсолютное большинство роялистов, кроме ненавидящих Хевица радикалов, радовались, что мятежницу и убийцу пленных и мирных, а теперь и данного небом монарха, вот-вот должны казнить. Немногочисленные бежавшие “неправильные” республиканцы, включая Ведле, её в основном уважали. Усни не мог её уважать, ведь она убийца, но не уважать тоже не мог, ведь неуважение – форма убийства.

 В Гë только сейчас лишили дворянства Гëлле Кантронович.

 Сама Гле мучилась из-за ломки. Преодолевая её, она составляла тактику речи на суде. На допросах она молчала. Её били, она терпела.

 Но наиболее интересная тактика проходила в Квен.

 С одной стороны, наиболее популярной была идея, что надо затребовать экстрадицию, ведь казнь за убийство тирана репутацию повышает, а вот казнь за военные преступления – нет.

 Но главный редактор крупнейшей газеты Рудкен Фрим послал Хермеру Пеммеру письмо: “Почему надо заочно помиловать Кантронович, дать ей республиканскую награду за убийство тирана и гражданство на имя Гле Кантроне”.

 Аргументация была такая: конечно, нет ей прощения за её ужасные деяния и безумные идеи. Но ведь теперь легитимных правителей нет, она сделала, наверное, последний шаг к признанию лидера Хермера Пеммера как законного правителя Квен. Более того, если объявить, что она делала это по заказу Пеммера после покаяния, то это десакрализирует её фигуру. Доказательство всегда можно придумать. При этом её даже в случае признания вины точно казнят. Ну сказано было весьма бессвязно, но суть такая. Был даже проект передовицы, где было написано про героиню Гëлле Кантронович, которая, признав вину перед лидером Квен Пеммером, убила позорного бывшего короля.

 Информация по поводу этого письма просочилась и спецслужбам Кини, а через них и Венсеру. Он очень хотел спасти Гле, поэтому, дав взятку кому надо (благо все должностные лица не квены, а кини), он послал письмо, которое не вскрывалось посторонними.

 Дорогая Гле Кантроне,

Вы храбрая женщина. Вы явно желаете эффектно уйти, чтобы увеличить репутацию своей идеи. Но что, если я скажу, что Вам Пеммер может вручить награду, сказав, что Вы действовали по его указке. А самое интересное, Вы действовали по указке, только не Пеммера. Я Вам подбросил этот пистолет и газету. Я организовал то, что Вас не обыскали при входе. И да, я работаю на спецслужбы Кини. Именно им была выгодна ликвидация Хевица. Я могу предоставить такие доказательства. В случае Вашей борьбы до конца это уничтожит всю эффектность. Но в случае признания вины и раскаяния, это смягчит Вашу вину и дискредитирует спецслужбы и меня. Параллельно я попытаюсь договориться помочь Вам с будущим побегом. Вы же образование хотите получить высшее в Лочан? Исполните мечту. Хотите вылечиться от зависимости? Будут врачи. Хотите продолжить свою любимую (не понимаю) борьбу против класса капиталистов и государства? Так Вы нужна живая. Одумайтесь!

      Бывший глава королевских спецслужб Квен Асмир Венсер

 Это письмо было ударом для Гле в прямом смысле. Но тоже благодаря взятке Венсера, еë спасли. Очухавшись, она вдруг поняла, почему Нинда Земм сломалась, а Лендж Детла – нет. Он просто старенький был, для него двадцатка – это фактически пожизненное, зачем унижаться ради пожизненного вместо казни. А вот у Нинды был шанс выйти в случае тюремного срока. А Гле-то думала, что дело в особой идейности.

 Да, Гле было всего 26 лет, но на уровне здоровья она была, как старуха. Она понимала, что долго не проживёт. Её вечно генерировавший идеи мозг теперь легко забывал факты и очень плохо их анализировал. С другой стороны, каждый день борьбы ей казался чрезвычайно полезным. Но признание вины и раскаяние уничтожило бы репутацию её идеи. А если Пеммер действительно её наградил бы? Это было бы концом всего.

 Но про информацию о письме узнал и Эвер Кюнн. Для него сам факт, что Гле, которой он, конечно, помог, но чисто, чтобы свалила, могут простить тот факт, что она пыталась убить его, Эвера, был немыслимым. Ещё и награждать тотальную демократку. Тотальная демократия, как Эвер был убеждён, являлась самой дрянной идеологией, придуманной кем-то на Кевере. В том числе ради борьбы с тотальными демократам он и пошёл работать на Пеммера.

 Короче, у Эвера на короткий момент проснулся гнев.

 У него был свой механизм против Рудкена Фрима – найти компромат на него и засадить. Тут именно фабриковать опасно, так как указания сверху не было. Но найти подлинный компромат на Рудкена Фрима было вполне возможно.

 Какие у него тёмные места? Тот факт, что Рудкен раньше являлся сподвижником Ленджа Детлы, был относительно широко известен, но Пеммер лично давал указания, что без его приказа не смотреть на биографии людей. Что было до, остаётся до, если сам Пеммер не попросил вычистить людей с определённым прошлым. Тем более, сам Эвер имел теперь ещё более опасную для выживания биографию.

 Можно было начать расследование изнасилования и убийства девочек из приюта Кугнер, но, если Усни Лекмер был прав, то выход на Пеммера неизбежен, а тогда Эверу ничего не дадут сделать.

 Тут Эверу пришла идея: а что, если проверить финансовые потоки, проходящие через Рудкена Фрима, и деятельность газеты?

 Тут обнаружилось, что деньги, выделенные на репортаж о катастрофе на железной дороге, получены были. Но репортаж написан не был. Официальная причина – все в редакции заболели. Но Рудкена Фрима видели в элитной гостинице в компании четырёх симпатичных неизвестных особ в откровенной одежде.

 На репортаж о другом происшествии – катастрофе на шахте – приехало меньше человек, чем было оговорено. И ехали они не в курьерском поезде, а в обычном. Рудкен Фрим предлагал вообще часть пути пройти им пешком, но журналисты возмутились и предложили идти пешком самому Рудкену Фриму.

 К моменту приезда журналистов все тела погибших шахтёров уже достали, ну и уже успели сделать вид, что техника безопасности соблюдалась. Зато Рудкен сходил в ресторан.

 Ещё в газете была рубрика “мода”, которую вела симпатичная девушка. Эта рубрика была потолком для её карьеры, ведь писать о чём-то для газет, кроме моды, лёгкого искусства и светской жизни, отныне женщинам было запрещено: Пеммер боялся новой Кантроне, хотя все газеты Гле и так были нелегальными.

 Рудкен Фрим испытывал желание симпатичной журналистки. Он угрожал ей увольнением. Она искренне боялась этого, ведь любая новая работа хуже этой. Так что она отдавалась Рудкену за сохранение места и за публикацию её статей, которые реально были качественными.

 Ещё в штате газеты было на самом деле на два человека меньше, чем по бумагам. Два сотрудника писали статьи и под своим именем, и под псевдонимом. Деньги шли на всех работников, но лишние деньги забирал себе Рудкен.

 Если бы такое обвинение было предъявлено до заморозки конфликта, то всё было бы поднято на смех. Но после установления мира борьба с воровством государственного имущества стала волновать Пеммера больше всего. Она даже национальной идеей стала, даже Рудкену Фриму заказывали статьи о том, что коррупция для республики – хуже Хевица, Свула Земма, Ленджа Детлы и Гле Кантроне вместе взятых. И Рудкен Фрим написал такую статью. Вернее, заставил молодого сотрудника написать её бесплатно, угрожая увольнением. А имя автора было поставлено – Рудкен Фрим.

 Короче, на время следствия Рудкена отправили за решётку. А дальше Эвер решил добить человека, которого презирал.

 Он через третьих лиц, максимально аккуратно передал сокамерникам Рудкена Фрима, что тот ради своих хотелок организовал изнасилование и убийство маленьких девочек.

 В тот же день соседи окружили Рудкена. Он пытался им кричать:

– Да за что вы меня? Я много хорошего делал. Я за права рабочих боролся. Вы в курсе, что я организовал в Красте?

 Рудкен хотел перевести разговор на тему профсоюза, но у сокамерников были другие ассоциации. Рудкен пытался отпираться:

– Вы разве сами не против беспредела?

 Был получен ответ:

– Мы против любого беспредела.

 Рудкен был найден мёртвым, но было очень похоже на суицид. Эвер отмазал соседей Рудкена Фрима.

 Интересно, что произошло убийство в той же камере, где, по официальным данным, повесился Свул Земм.

 Пеммер решил, что идти на поводу у вора не самая лучшая затея, так что на официальном уровне был подан запрос об экстрадиции Гёлле Кантронович, в котором было заявлено, что казнь за убийство тирана сделает её мученицей. Но живые экс-члены правительства и Ктара возмутились: мало вы торгуете с Пеммером, так ещё признать его на официальном уровне законным правителем собрались? Хотя, конечно, теперь законных правителей не было, ведь Хевиц был единственным сыном своего отца и бездетным человеком.

 Из Чиблы в Печенду в качестве свидетельницы на суд собралась ехать Ктара. Другие приглашённые посетители уже были в Чибле.

 В ходе следствия она уже давала показания. Гордилась, что, когда говорила о месте происшествия, то называла его просто Чибла, а не “Чибла, Кини”.

  Случайно с ней пересекся Асмир Венсер. Теперь он в кармане носил заявление, которое был готов зачитать на суде против Гле Кантроне, если та признает вину и раскается. Если не признает, то всё равно планировал зачитать, чтобы её идею дискредитировать, как и спецслужбы Кини.

 Но до того момента информацию он желал держать в секрете.

 Увидев бывшую королеву, Асмир стал испытывать стыд. И он заговорил, понимая, что выдаёт себя по полной:

– Здравствуйте. Вы, конечно, не любили меня, ведь я не уважал Вашего супруга. Но сейчас Вы будете всё равно шокированы. Пистолет дал Кантроне я, сознательно желая натравить её на Хевица. И делал я это по заказу спецслужб Кини, с которыми я сотрудничаю. Ваш супруг мешался очень сильно. Извините.

 Для Ктары это был удар. Она сдала билет, затем попросила местного бомжа купить ей самый дешёвый, самый подозрительный алкоголь. Она заперлась в комнате и отправилась. Перед смертью она извинялась в мыслях перед мужем, что не выполнила долг до конца и не добилась.

 А Венсер, собрав в чемодан вещества и деньги, поехал в столицу, ведь он тоже свидетель. Суд в Кини был вариантом аукциона, Венсер, желая помочь Гле, уже дал взятку суду. Он ещё пытался заплатить психиатру, чтобы Гле признали невменяемой. Венсер убеждал:

– Это даже не взятка. Это побуждение провести честную экспертизу, у Кантронович явно ментальные проблемы.

– Хорошо вы знаете наши порядки, но казна королевства Квен не у вас, а у правительства, теперь в изгнании. Процент нашим уважаемым людям они заплатили, теперь всем без разницы на то, что у них эти деньги лежат. А бежавшие министры тоже знают традиции Кини. Кантронович признана вменяемой.

 Ожидая суда, Гле, измученная отсутствием вещества, задумалась. Ну вот, допустим, в убийстве Хевица были заинтересованы спецслужбы Кини, допустим, оружие было подкинуто Венсером. Но ведь на спусковой крючок Гле жала по своей воле, желая добить тирана.

 На следующий день её привезли в здание суда. Среди зрителей там были Усни и Ведле, но их Гле не заметила.

 Гле спросили: “Гëлле Кантронович, признаëте ли Вы вину”.  Вообще, ей предлагали говорить через переводчика, но она отказалась. Она хотела взаимодействовать с публикой, а в основном это были кини. Она не доверяла тому, что переводчик будет достаточно экспрессивен в переводе.

 У Гле были две серьёзные проблемы. Вследствие ранения она имела проблемы с речью. А также, в приюте Кугнер не учили мату на кини. И вообще каким-либо ругательствам. Только изысканной салонной речи. И вообще язык кини для Гле не был родным. Это не квен и не гë.

 Гле начала:

– Зовите Гле Кантроне, Гëлле Кантронович не. Ой… Я стреляла, я убила, нет стыда. Оружие моё. Я привезла его из Квен.

 Затем, собравшись с мыслями и сформировав фразу, Гле продолжила:

– Убийство злого правителя, как там на кини?

 Из толпы крикнули:

– Тирана.

– Спасибо. Убийство тирана не преступление, это героизм. Убила, потому что жаждала мести.

 Пришедшие пророялистски настроенные эмигранты захихикали. Кто-то крикнул из толпы:

– Как там твои вещества?

Гле фыркнула на них.

 Её продолжали допрашивать:

– А почему Вы его убили, он ничего не решал, он такой же всё потерявший эмигрант как и Вы.

 Это было оскорблением как самой Гле, так присутствующих сторонников королевской власти из числа эмигрантов из Квен.

 Гле возмутилась:

– Грязное отхожее место!

– Неуважение к суду!

– Грязная дырка в полу! Я его убила. Я этим не он. Я этим показала тотальную демократию до конца. В его стране, его государстве меня заставили платить долг, чтобы не выйти замуж. Я должна была спать за деньги. Я должна была 15 часов работать на фабрике. И многие другие люди. Он на вас напал. Разве есть для тиранов время жизни преступления? Как это на кини?

 Крикнули из толпы:

– Срок давности!

– Да, срок давности.

 Затем говорили свидетели. В красках они описывали, как Гле подло убила короля. Про момент задержания их органами правопорядка Кини они ничего не говорили, потому что их попросили промолчать.

 Затем должен был давать показания Асмир Венсер. Он решил, что Гле и так говорит не шибко убедительно. Да и портить ей остаток жизни как-то глупо. Деньги, которые он заплатил суду, уже ничего не принесут, ведь Гле не раскаялась. Короче, он, через переводчика решил не зачитывать свою бумажку, а вместо этого сказал:

– Когда Кантронович, вернее, Кантроне, как ей больше нравится, стреляла в ублюдка Хевица, у неё горели глаза. Он невнятно блеял, ему что-то кричала толпа, а затем Кантроне в него выстрелила. Он упал. А потом его тело, как известно, положили в погреб, а свидетелей задержали. Я скрылся.

 Когда Гле предоставили последнее слово, она сказала:

– Я призываю все народы к уничтожению режимов, к свержению власти, к тотальной демократии. То, что делала я, то что делал Иснер Кермер, маленькая Урма Кюснам, повстанцы, крестьяне из Дакре, студенты из Теблена. Да, была жестокость, но, значит, так и надо.

 Суд удалился на совещание. Прессе дали возможность спросить что-то у Гле. Прогрессивный умеренный реформист спросил Гле:

– А к чему привело ваше восстание? К новой тирании.

– Это из-за умеренных, которые поддерживали тюрьму и смерть для нас. А в Дакре и Теблене было общество счастья.

– С убийствами по голосованию?

– А что не так?

 Её спросил какой-то более радикальный журналист:

– Что думаете о Пеммере?

– Революционный вор. Ой, вор революции. Тиран, но пахнет революцией. Это скверно.

 Затем её спросил журналист-эмигрант из Квен:

– Не снится ли тебе, гнида подзаборная, Гуниц Датта, которого ты лично убила?

– Нет. Давно уже нет. К сожалению. Грустно, когда акты справедливости не снятся.

 Её спросил журналист, недавно вернувшийся из Гë:

– Что думаете о Гë?

– Родина мерзких родителей, тюрьма народов, они убили жителей Дакре, они убили Урму Кюснам. Но там есть хорошие люди, они хотят революции. Желаю им хорошей жизни.

 Суд вынес очевидный приговор: смертная казнь. Фотографии Гле, корчащей рожи судье, не были хитом, ведь она женщина, то есть перед лицом смерти она должна быть красивой, как пусть даже плачущая Нинда Земм. Мужчина может быть страшным, но не женщина. А после ранений Гле была именно что страшной. Она ещё думала показать всем сердечко, но вспомнила, что для сердечка нужны две руки, так что она показала кулак, еле сдерживаясь от неприличного жеста.

 Три дня давалось Гле на апелляцию.

 Венсер написал Гле и передал записку, что лучше апелляцию подать, но она подумала: “Ещё чего, унижаться перед ними”.

 Срок для апелляции вышел. А затем была утверждена дата исполнения приговора. Но Венсер всё же хотел хоть как-то помочь Гле.

 В день, точнее вечер перед казнью около особо охраняемой тюрьмы стояли мужчина и женщина, державшая на руках ребёнка. Рядом с ними стоял Венсер. Мужчину он узнал. Его фото было найдено, когда изучали список избранных выборщиками. Это был Усни Лекмер. Про его арест и побег Асмир Венсер знал. Фото женщины, которая помогла экс-выборщику бежать, тоже было известно королевским спецслужбам Квен.

  Венсер спросил Усни:

– Вам что надо здесь, Усни Лекмер? Вам же трудно изображать, что не воевали против Кини, а потом за республику.

 Ведле, ужаснувшись, что её, как она мысленно называла, старшего сына опознали:

– Кто Вы?

– Скоро буду никем. Вам надо из Кини валить.

– Мы сами знаем. Но за работу горничной много я не получаю, а Усни ничего не деньги-то практически, потому что в любой профессии видит зародыш убийства, особенно ложь, ведь он вынужден называться не своим именем. Мы думали, что быстро накопим деньги и уедем в Лочан, но что-то не так пошло.

– Держите!

 Венсер дал им деньги. Потом добавил:

– Хотите с Кантроне поговорить?

– Да, пусть и всё равно прослушиваться разговор будет.

– Хотите, договорюсь, что не будет. Побег, к сожалению, не устроить уже, больно много огласки, больно громкое дело, больно охраняемая тюрьма.

 Венсер мрачно смотрел на Усни и Ведле и думал. Он всю жизнь хотел спасти государство любой ценой, чтобы избежать крови. И да, правильно ведь хотел. Мятежников, особо радикальных тем более он считал маньяками. И да, правильно ведь считал. Его мысль зачем-то привязалась к… Нет, нельзя. Бедную Гле заставляла сильнейшая боль, а потом ужасная зависимость. А его тащила пустота. Он не хотел умирать, только обновиться.

 Гле сидела в камере и пыталась сохранять спокойствие, чего у неё не получалось. Ужасно кружилась голова, пошли глюки, с ней говорили её уже мёртвые товарищи в обнимку с тушками куриц и булочками.

 К ней вошли Ведле и Усни с ребёнком.

 Ведле, входя, поняла мировоззрение Усни. Он постоянно боится что-то такое сделать, что несёт в себе зародыш убийства. Любое слово и молчание для него – риск. Сейчас Ведле входила в камеру для смертников, чтобы поговорить с той, кого знала с детства. Ведле понимала, что любая фраза будет выглядеть неискренне. Если говорить о смерти, то даже чуть не убитая насильниками Ведле никогда не была на пороге гарантированной смерти. Если говорить на отвлечённые темы, то будет выглядеть как разговор с больным, которому говорят, что он выздоровеет, но все понимают, что нет. Например, последний разговор с господином Кифде, который, не осознавая своей безнадёжности продолжал оскорблять Ведле, как ни в чем не бывало. А она не могла правильно сказать мужу о его перспективах и попрощаться относительно по-человечески. Молчать, а зачем? Она начала:

– Гле, дорогая, я нашла свою судьбу. Это Усни. Я ему помогла из тюрьмы бежать, так что мы вместе сейчас нелегалы. Завтра мы отъезжаем в Лочан.

– Я его знаю. Он меня задерживал два раза. Один раз отпустил. Кажется, он из-за меня и был арестован.

 Усни кивнул.  Ведле продолжила:

– А этого ребёнка он в каком-то кабаке подобрал, когда бежали мы. Он нас сплотил. Кстати, его зовут Лендж.

– Глаза знакомые. Но вспомнить не могу, на кого похож.

 Гле отвечала максимально односложно. Усни и Ведле видели, насколько она мрачная. Ведле решила с другого бока зайти:

– А какое-то завещание по делам можешь составить? Что нам надо делать.

– Главное, что не делать. Нельзя усилять государство и авторитаризм. Нельзя эксплуатацию и вообще угнетение сохранять. Скульптор по мрамору не формирует нужное, а отсекает лишнее. Вопросы есть?

 Усни спросил:

– А как изменить общество, ведь почти любое действие – убийство и насилие? Убивать, как и Вы нельзя. И власть – это ж тоже убийство, так как это иерархия. Но безвластие немедленно, как его организовать? Старые власти будут сопротивляться. Убивать нельзя, но и не убивать – это убивать…

 Ведле заткнула Усни и перевела тему:

– А помнишь, как ты уходила из приюта Кугнер. Она разрешила тебе вынести только один чемодан, который был у тебя. Я ещё один тебе подарила. В первый ты сложила одежду и документы. Во второй – книги. Когда ты уходила, то несмотря на то, что ты уходила в никуда, на тебя вешался долг, ты сияла. Мне ты сказала, что придёшь навестить. И…

 Ведле хотела сказать, что навестить тогда ещё Гëлле обещала, но навестила сильно после, вместе с вооружёнными людьми. Гле перебила Ведле:

– Я тогда верила в просвещение. Потом я стала верить в идею, даже когда в Теблене идея из-под контроля вышла, мне даже страшно было, верила. А сейчас я вот думаю. Вот и тогда, когда я стояла у стенки в Красте, и когда я была в окружении, а потом без сознания в плен попала, и когда я бежала, а потом меня задержали, и когда я в Теблене второй раз ранена была… Я всегда не находилась в шаге от гарантированной смерти. Ну я думала так. Сейчас я понимаю, что я всегда была перед лицом гарантированной смерти. И она отменяет всё. Даже тотальную демократию. Вот я, когда девочки пропали, а Урма – нет, думала, что спасла Урму. А потом её убили. Не спасла. Но вот не погибла бы Урма Кюснам, она не умерла бы? В лучшем случае старенькой бабушкой умерла бы. Вот, допустим, победит в мире тотальная демократия, всё равно всех потом закопают.  Какая разница, жил человек при тотальной демократии или при тотальной диктатуре, если он или она исчезнет. И я скоро исчезну. Как не было меня. И вы тоже скоро исчезнете. И ваш малыш Лендж скоро исчезнет. Усни, Вы говорите, что убивать плохо. А кто убивает? Убивает мать, рожая и обрекая на смерть. Голова болит сильно.

  Если бы у Гле были обе руки, она бы стучала кулаками.

 Ведле сказала:

– Гле, я приходила к врачу тюремному, просила яда для тебя. Яд не дали. Максимум вещество смогла выпросить. Чтобы тебе было не страшно.

– Нет. Они не должны знать, что я сломалась. Пусть думают, что я умираю стоя без страха, не прибегая к каким-либо средствам. Нет. Мне очень страшно и очень жутко, я ни во что не верю. Иснер умирал так, как любит пропаганда, в том числе моя пропаганда. Я не знаю ничего, я хочу жить, но понимаю, что даже побег и внезапное лечение меня бы не спасли, я бы всё равно умерла когда-нибудь.

 Ведле положила склянку с веществом обратно в карман и сказала:

– Не бойся, не знаю, что добавить.

А Усни ляпнул:

– До встречи, увидимся.

 Они покинули камеру, оставив Гле один на один со своими страхом и головной болью. В спину Усни она вдруг закричала:

– Ненавижу! Всё из-за тебя, гнида! Если бы ты меня тогда не задержал, если бы дал завершить желаемое…

 На следующий день Усни и Ведле ехали на вокзал, откуда должны были на поезде добраться до порта, откуда до Лочан уходил пароход.

 На вокзале продавали свежую прессу. Утренняя газета писала: “Приговор, вынесенный известной квенской революционерке, подданной Гë, Гëлле Кантронович, приведён в исполнение”. А другая газета писала: “Бывший глава квенских королевских спецслужб Асмир Венсер найден мёртвым в номере гостиницы. Предварительная версия – передозировка веществом”.

 Ехали они молча, в вагоне третьего класса несколько детей пытались потрогать Ленджа за щёчки. Ведле не давала. Усни жевал дешёвый серый хлеб. Группа плохо одетых людей так же плохо пели. Какая-то женщина, вошедшая на промежуточной станции, барыжила обувью. Два мужика что-то обсуждали. Ведле не настолько хорошо знала кини (она его почти не знала), чтобы понять, что это были местные сторонники тотальной демократии, а обсуждали они смерть Гле.

 Часов за двенадцать они добрались. В порту продавали вечернюю прессу. Новость, которая была напечатана в вечерней газете, перебила по уровню ажиотажа утренние новости. Король Кини признал Хермера Пеммера законным правителем Квен.

 А Усни, Ведле и их приёмного сына ждала новая страна, где они планировали открыть свои имена и обнародовать компромат на Пеммера, а также оставшуюся страницу черновика Ленджа Детлы. Ведле сильно образованной не была, но верила, что те слова должны изменить мир.

Глава 19

– Понаеха!

– Да я даже Кини почти не помню, не то что Квен. Я десять лет живу здесь, я не гражданин Лочан только из-за того, что мама моя в позу встала. Я вообще никакого гражданства из-за этого не имею, ведь квенское гражданство надо получать в консульстве, без родителей нельзя, а их там арестуют.

 Лендж Лекмер обиделся, что соседи по пригороду обзывают его понаехой. Он упомянул свою маму, так что у пацанов из пригорода появилась новая тема:

– Сколько ей? Пятьдесят один? А точно ты родной? Тем более, на ена ты не похож.

– Если ещё продолжите свою наглую ложь, что я не родной…

– Опять окно разобьешь. И опять будут платить твои родители. Приёмные.

 Лендж взбесился и вцепился в хулиганов, а те продолжали издеваться:

– Псих, как твой папочка, который в дурке – ВИП-гость? А нет, тот тихий, а ты бешеный, так что не родной.

 Толпа избила Ленджа. Он не тянул на мыслителя, в честь которого получил имя. Он совсем не умел драться. Его избили.

 Пока он был в отключке, ему опять привиделась истерзанная девушка без руки и ноги. Абсолютно разочарованная и мрачная девушка в такой же мрачной камере. Кто не помрачнеет в таких условиях? Кажется, это одно из первых его воспоминаний. Но кто она? Лендж Лекмер не спрашивал родителей.

 Лендж знал, что его папа продемонстрировал миру доказательства причастности лично Пеммеру к изнасилованию и убийству маленьких девочек, Ведле описала то преступление. В Квен это объявили враками, в Лочан ужаснулись все газеты. Правительство Лочан всё равно признало Пеммера лидером Квен. Лендж знал, что его мама продемонстрировала миру черновик Ленджа Детлы – “умнейшего мыслителя и вдохновителя твоего имени”, как она говорила. Лендж был вне политики, особо не интересовался подробностями той истории. Не понимал только, почему его родители не стали миллионерами, раз такие важные вещи обнародовали. Ведле работала горничной в гостинице, а Усни занимался вывозом нечистот (на другую работу его, регулярно отправляющегося в психиатрическую клинику, не брали, да и он сам считал себя виновным во всех преступлениях человечества, поэтому был убеждён, что достоин только такой работы).

 А история обнародования была очень и очень мутной.

Когда Ведле и Усни приехали в Лочан, то они поняли, что без языка найти работу не очень просто. Ведле решила обратиться за помощью к Дуффе Веммеру, раз он мнит себя лидером оппозиции. Но, когда она попыталась его попросить с поиском работы, он послал Ведле подальше: мало ли кто сейчас бежит из Квен, почему это должно заботить лидера оппозиции.

 С последним черновиком Детлы вышло лучше: Ведле нашла его последователей, в основном из числа лочан. Они обрадовались, перевели на лочан, напечатали, написали кучу трактовок и с придыханием спорили: что же хотел сказать Детла. Денег Ведле это, конечно, не принесло, ведь в тусовке любителей творчества социума монетизация – непростительный грех. Попытаешься монетизировать что-то, на тебя накинутся, словно птицы огнедышащие, разные идейные и не очень люди и начнут обвинять в буржуазности.

 Про судьбу большей части черновиков Ведле тактично умолчала, иначе бы её нашли без головы под каким-нибудь мостом.

 Усни очень хотел созвать

пресс-конференцию, чтобы обнародовать компромат на Пеммера. Для экспертизы нужны были средства, никто не хотел помогать бесплатно. Ведле была вынуждена взять в долг (Усни сам считал это злом). Наконец, узнав перспективы, Дуффе предложил созвать пресс-конференцию за свой счёт, но со своими журналистами, а также за процент от потенциальной монетизации.

 Усни обнародовал записку Пеммера, рассказал, как её получил, продемонстрировали результаты экспертизы, что да, это Пеммер написал. Усни рассказал, какое подразделение, видимо, к этому причастно в значительном количестве, потом добавил, что почти голословные обвинения – форма убийства, чем насмешил публику. Ведле пересказала, что с ней было. Теперь она из преступников называла Рудкена Фрима и Зомре Векхе, а также говорила, что люди кричали, что Пеммер им это разрешил.

 У журналистов был очень резонный вопрос:

– Чем Вы можете подтвердить свою непричастность? Как-то подозрительно, что бумажка у Вас была. Рудкен Фрим мёртв, так что не может сказать, что Вы отобрали её у него. Ваша уважаемая супруга – заинтересованное лицо.

Ведле пыталась защитить мужа:

– Хотите, он на детекторе лжи пройдёт. Он не врёт теперь никогда, к сожалению.

– Всё это за свой счёт, – сказал Дуффе.

 После пресс-конференции Ведле ещё раз взяла в долг и оплатила детектор лжи для Усни. Но всё равно подозрения не отпали. Детектор лжи не доказательство.

 В самой Квен думали, как на это среагировать. Эвер решил, что надо последний гвоздь в крышку гроба Рудкена вбить и начать такое расследование, чтобы свалить всё на него, а также на Зомре. Конечно, все обвинения Пеммера отрицать. Сверху же пришло указание, что надо в это всё замазать и Усни, так что ему заочно предъявили обвинение не только ранее предъявленные обвинения в освобождении Гле, побеге и новое обвинение в клевете, но и обвинение в изнасиловании. Хотя формально конкретно под этими заключениями подписи Эвера не стояло. Так как кто-то другой хотел этим себе сделать карьеру, Эвер уступил славу другим. Он не был настолько карьеристом, чтобы глотку перегрызть ради выгодного дела.

 Эмигрантская оппозиция с настороженностью стала реагировать на новости, поступавшие из Квен. Конечно, они понимали, что обвинение в клевете – клевета. Но что если действительно Усни участвовал в том самом изнасиловании? Конечно, доказательств особо нет, кроме наличия этой бумаги.

 Усни надеялся, что родственники: двоюродный брат со своей семьёй – простят ему этот поставивший их побег.

 Спасение пришло, но не от родных Усни: они от него отреклись, чтобы избежать проблем.

  В одной из последних легальных относительно независимых газет на свой страх и риск напечатали обращение сослуживцев Усни. Те писали, что да, осуждают всё, что Усни сделал, включая клевету на Пеммера, но в изнасиловании он непосредственно виновен быть не может. В ту ночь он не отмечал взятие Красты, потому что принципиально не пил алкоголь. Он лёг спать. А человек, который спит, не может насиловать наяву.

 Конечно, Пеммер эту газету закрыл, но в Лочан она попала, так подозрения на Усни отпали.

 Нет, его заочно признали виновным, но то в Квен, а он в Лочан. Ему предложили монетизировать успех, он по идейным соображениям отказался. Хотя пару интервью дал, где сквозь миллионы покаяний он сообщил, почему не стал расстреливать митинг и почему не выдал Гле на расстрел (а также, что именно он задерживал её в Красте). Связь с Гле немного подогрела его личность, он дал ещё несколько интервью. Тоже бесплатно. Ведле же не стеснялась брать деньги за интервью, так как понимала, что надо отдавать долги и кормить сына. И про изнасилование, и про детские годы Гле, и про Детлу, и про побег. Но за все интерьвью процент шёл Дуффе, а значительная часть оставшихся средств – на погашение долгов.

 То, что осталось после выплаты долгов, Усни без согласия Ведле отдал на благотворительность. Так они и не стали миллионерами. А Ведле из-за политической активности ещё словила ряд неприятностей.

 В тот день, когда Ленджа в очередной раз избили соседи, проходила сходка эмигрантской квенской оппозиции в ресторане “Свобода”. С большим скрипом туда решили пригласить Усни Лекмера и Ведле Кифде, ведь всё-таки причастны они к огласке “самого жуткого преступления режима Пеммера”. Все остальные были яростными сторонниками свободы в том значении, которое предавал Свул Земм. Кроме Ведле все были мужчинами.

 Изначально Ведле хотела пропустить сходку, а вместо этого прийти поддержать бастующих рабочих, требующих восьмичасового дня. Но ей объяснили, что всё-таки к лочанским рабочим она имеет меньше отношения, чем к квенской оппозиции, да и в ресторане можно было участникам вечера бесплатно получить еду, так что Ведле решила вначале посетить сходку, там получить еду, а потом пойти поддержать забастовку и накормить рабочих.

 А вот Лендж Лекмер, будучи аполитичным пацаном, решил просто ради интереса посмотреть на протест.

 Когда Усни и Ведле вошли в ресторан, на них уставились презрительные взгляды.

– Этому вонючему убийце дайте капустные листья и его любимую травку!

– А эта уродина – посетительница или персонал?

 Усни покорно переносил оскорбления, так как гнев – форма убийства, а вот нервы Ведле начали сдавать довольно быстро.

 На большом столе стояла еда. На маленьком сервировочном столике была фотография – улыбающийся мужчина-брюнет и похожая на него девочка-подросток. На полу стоял большой флаг с вертикальными белой и зелёной полосами.

 Спикер, которым был Дуффе Веммер, начал говорить:

– Мы собрались здесь, ведь сегодня 55 лет со дня рождения борца за свободу Свула Земма, лично хорошо знакомого мне. Он показал всей нашей планете, что значит борьба с режимом Пеммера. Он, как и его дочь Нинда, были несломленными людьми с безупречной биографией. Нинда любила исключительно прекрасное. Свул же был благороден во всём, думал лишь о свободе и никогда не был двуличным. Мы нашли сделанную здесь, в Лочан, редкую фотографию этих великих людей. Мы почтим память их, как и других борцов за свободу против режима короля Хевица, а потом против режима Хермера Пеммера.

 Ведле попросила слово:

– Знаете, а давайте почтим память людей с разными взглядами. Например, казнённого вместе с Ниндой Земм Ленджа Детлы. Он был за вооружённый протест и выдержал практически все пытки.

– Ваш Детла голосовал за Пеммера во втором туре, его разговоры о немирном митинге привели к расстрелу. Как известно, мирный протест эффективнее всего. А ещё не Ваш ли муж отмечал, что изнасилование организовывал товарищ Детлы…

– Без информирования того. А потом предавший учителя.

– Детла от этого меньшим упырем не становится. Его идеи легализовывать нельзя. Творчество социума, как и тем более тотальная демократия – всё равно что пеммеризм, за пропаганду этих идей необходимо сажать, если не расстреливать. Нужно, чтобы выбор был между разными сторонниками свободы.

– Какая свобода слова неописуемая. По пятам своего лидера Земма идёте, он тоже поддерживал посадку сторонников тотальной демократии за найденную у них газету. А потом к ним на поклон поехал, лишь бы помогли против Пеммера. По Вашей логике, его правильно арестовали. Нет, я не особо разбираюсь в умных словах, в умных реформах, но Пеммер сажает за слова, вы сажать хотите за слова, так в чем разница? Ругаете неправильных недовольных, а Пеммер уже более одиннадцати лет, как правит.

 Кто-то из присутствующих сказал:

– Газеты писали, что он умер.

 Кто-то ответил:

– Да они просто зарабатывают на лжи.

А Ведле продолжила:

– Я университетов не кончала, я простая горничная, так вы придумайте вместо ссор хорошую программу, такую, что любой рабочий её, любой человек из чёрного, простого народа поддержит, вместо придыханий по поводу Свула Земма бесконечных.

– В отличие от вас, догматиков, которые одну фразу из предсмертного черновика своего кумира трактуют без конца, мы программу адаптируем под реальность. Свул Земм был неправ, что женщинам не место в политике, его дочь была в политике как рыба в воде. Но надо для женщин ценз установить. Конечно, необходимо всячески уменьшить давление на промышленников. Ну и нужно выплатить Кини и Гë сумму, обещанную Венсером, тогда торговые ограничения отпадут. Вообще, единственным верным решением Венсера были репарации и территориальные уступки. А апелляции к народу, так надо, чтобы они понимали, что наверху профессионалы в политике лучше справятся. Напомнить, что Нинду Земм этот вот народ выдал. Да и Ваш ублюдочный муж тоже из народа. Убивал людей в Кини, был среди выборщиков и голосовал за Пеммера, разгонял митинг, пусть и отказался его расстреливать. А окончательно переругался с режимом, не выдав под казнь Гле Кантроне, которая такая же, как и Пеммер. Он должен в тюрьме сидеть или пожизненно в дурке. Чиновники и вообще активные сторонники и Пеммера и Хевица должны быть люстрированы, как и все участники захватнической войны с Кини, даже мобилизованные, ведь у них была возможность сесть, а не идти убивать кини. Это наша газета “Возвращение свободы” пишет, можете ознакомиться с аргументами подробнее.

 Усни встал и неожиданно заговорил:

– Вы знаете, нет мне прощения, регулярно вижу убитых мной людей. Пусть и безоружных я не убивал. К моим грехам прошу добавить то, что я до своего просветления ел мясо, а также то, что моя тогда ещё будущая супруга при побеге вырубила до бессознательного состояния Эвера Кюнна, когда он допрашивал меня, я при проверке косил под него. Я потом обманывал органы Кини, умалчивая про то, что я воевал против их страны, а потом против короля Квен. Люстрации – не знаю, это же насилие. То есть убийство. А уж тем более тюрьма или лечебница. Вы прямо убиваете людей, заточая их или превращая в овощи.

 Усни сел, а Ведле, порядком обалдевшая, попросила слово:

– Отстаньте от моего мужа, он хотя бы добрый, в отличие от вас. И можно я зачитаю списки тех, кто отдал жизнь за борьбу с несправедливостью в нашей стране? Мы с Усни открыли глаза на одно из преступлений Пеммера, но расстрел мирной демонстрации ничуть не лучше.

 Вначале она зачитала списки убитых в ходе расстрела митинга за отставку Пеммера. Реакция была – аплодисменты. Потом она немного ухмыльнулась и зачитала написанный уже раненной второй раз и вследствие этого уже имевшей проблемы с памятью Гле Кантроне неполный список активистов из Теблена, впоследствии арестованных и казнённых. Люди опять проглотили, хотя кто-то задумался. Наконец, она начала читать список убитых в Дакре. Только услышав “Урма Кюснам”, слушатели заткнули Ведле:

– Ещё погромщиков вспомни, ещё участников протеста против заморозки, знай своё место, горничная.

Ведле уже не желала терпеть:

– Я старше многих из вас, имейте совесть! Я вспомнила борцов за мир без угнетения. Что вы думаете, кстати, о сегодняшней забастовке?

– Лентяи выходят, пусть работают, а не ноют. Здесь, в Лочан, любой дурак разбогатеть может, если упорно трудиться. А Ваш муж живёт бедно, именно потому, что дурак.

– Ах так, и вы ещё ждёте, что дома вам рады будут. Так вот, за справедливость в Квен боролась больше всего и умерла за идею не сильно любимая мной Гле Кантроне.

 Ведле уже были готовы растерзать гуманные борцы за свободу. Она со столовыми приборами решила защищать себя, а вот Усни покорно решил принять смерть, если уж суждено. Он жевал капустный лист.

 Но тут в ресторан вбежал какой-то ещё один эмигрант:

– Свершилось! Пеммера больше нет!

– Какой там по счëту раз это пишут?

– Вы не понимаете, в Квен его тело для прощания выставили публично, есть фото. Пишут ещё: “Пеммер умер, но при жизни он сделал всё для нашей страны, он создал с нуля в одиночку республиканскую армию. Скорбящая Республика Квен клянётся, что получат народное презрение и не будут иметь право называться мужчинами те, кто не служил в ней или как-то вредил её героическим бойцам”.

 Люди от радости начали терять человеческий облик и потреблять алкоголь, как только могли. Единственным трезвенником оставался Усни. Дуффе обнял Ведле, поцеловал её, не спросив, а затем сделал из фотографии Свула и Нинды Земм самолётик и пустил его на улицу.

 Полупьяная Ведле всё же не забыла, что ей надо собрать еду. Она достала большой мешок и стала туда напихивать всё со стола. Случайно положила очки у одного из сторонников свободы, он не заметил. Только Усни, увидев проблему, решил её, достав очки.

 А затем Усни пошёл домой, а Ведле – на забастовку.

 Протест проходил исключительно мирно. Лендж Лекмер даже думал, что скучно как-то. Где драка? Он что, зря пришёл сюда?

 Рядом стоял какой-то мужчина с лозунгом “Долой государство”. Лендж рассмотрел плакат мужчины. Там были люди разной национальности, в том числе корчащая рожи та самая женщина с грустными синими глазами, рядом было очень похожее её изображение, но с короткой стрижкой и светлыми волосами, рядом было ещё изображение шоколада, который передаёт мужская рука детской.

– Кто эта женщина? – тыкнул Лендж на изображение.

– Один из символов бескомпромиссной борьбы с государством. Это Гле Кантроне. Но она выступала не только против государства и эксплуатации, но и рынка, а ведь рынок нас всех освобождает. Угнетение – плод связанных с государством корпораций, не будет государства, не будет и крупных корпораций, а выступать против государства не предатель…

 Мужчина не договорил, потому что в полицию кто-то бросил бомбу и начали стрелять по протестующим.

 Лендж поскользнулся и упал. На него бежала толпа. Он потерял сознание, в голове у него появилось воспоминание, которое никогда ранее не появлялось. Он сидит на чьих-то женских руках, рядом идёт грубоватый крестьянин-мужчина, дальше стоят люди в серых куртках, перед ними эта самая женщина, причём со светлой причёской, один из мужчин берёт на руки и передаёт какой-то девочке. Он, Лендж, кричит женщине, у которой его забрали: “Мама!”, но та, кого он позвал, переживает больше за какую-то другую девочку, которую зовёт Урмой. Всё время у блондинки, которая, оказывается, Гле Кантроне, очень грустное, но каменное лицо. И в этом воспоминании нет никого, отдалённо похожего на Ведле и на Усни. Получается, хулиганы правы, и он приёмный? Дальше Ленджу почудилось, что женщина, которую он называл мамой, берёт его на руки и куда-то тащит, повторяя: “Я тебя спасу из этого кошмара, мой мальчик”. В этот момент в реальности мужчина, показавший плакат, пытался поднять Ленджа. Но было тщетно, мешали бегущие. Пока среди убегающих не появилась полупьяная женщина с чёрными кудрявыми волосами. Она среагировала моментально и со свирепым видом разогнала на несколько секунд толпу, чтобы они бежали вокруг Ленджа, а не переступали через него. После чего мужчина с плакатом выкинул мальчика из потока, прямо на руки некрасивой свирепой брюнетке, которая, несмотря на проблемы со здоровьем, вынесла Ленджа из толпы на своих руках.

 В больнице Лендж увидел лицо Ведле. Он не хотел ей ничего говорить о своём воспоминании, хотя, возможно, она была бы рада, если бы знала, что воспитывает брата девочки-хулиганки, мальчика, чьи отец, брат, сестра, да и мать погибли за республику. А Ведле говорила Ленджу:

– Ни в коем случае без меня ни на какие площади. Я старая, у меня здоровье слабое, что-то с тобой случится, в тот же день помру, да и я с одним твоим отцом не справлюсь, знаешь же, какой он.

 На лечение Ленджа Ведле отдала последние деньги.

 Прошло некоторое время. В Квен пытались оправиться от шока и найти компромиссную фигуру, которая наладит отношения с Гë и Кини, возможно, частично демократизацию проведёт, потому что вечный надрыв невозможен. Человека, у которого кровь с клыков не то чтобы сильно капает. При этом он должен быть слишком завязан в преступлениях режима, чтобы как-то ну очень сильно не менять. Короче, символ нормализации. Но вся элита боялась брать на себя ответственность, ведь надо было решать великое множество проблем.

 Лендж принёс газету “Возвращение свободы”, материал на главной странице был написан, собственно, Дуффе Веммером.

 Ведле стала громко и с издевательским выражением её читать:

– Как известно, после смерти тирана Пеммера в нашей стране проходят, наконец, выборы. Самым вероятным кандидатом ( за него вся правительственная пресса и весь крупный бизнес) и надеждой нашей нации является…

 Ведле заржала, сильно обалдев от дальнейшего:

– Является Эвер Кюнн. Он дал недавно интервью, которое мы напечатали ниже, что отмечают присутствовавшие, Эвер избавился от акцента, который у него был в момент приезда из Гë. Так, от себя, прокомментирую изображение. Тут, значит, фотография его предвыборного штаба, он такой красивый сидит с довольной мордой. Можете глянуть. Интересно, какие-то неожиданные вопросы были? Продолжаем. Пошли вопросы: “Господин Кюнн, почему именно Вы должны быть нашим лидером?” “Потому что я всегда был борцом с режимом”. И люди из этой газеты тебя, Усни, призывали посадить. Борец с режимом – генпрокурор этого режима. Давайте его надеждой нации называть. Борец с режимом!

Усни перебил Ведле:

– Я только расстреливать митинг отказался и потом Гле не выдал им, ну и бумажку эту вывез. Ты другую бумажку вывезла, ещё в мирном митинге участвовала и один раз по голове долбанула для побега. А он с оружием в руках против Пеммера воевал. Пусть и в составе королевской армии, но сопротивлялся. Ты же сама видела, как они в дом вломились. А потом он даже в плен к Пеммеру попал и, наверное, там сильно страдал за решёткой.

 А Ведле продолжила:

– Вот Эвер Кюнн конкретизирует свои дела: “Когда один хороший человек Усни Лекмер отказался расстреливать протест за свободу и против Пеммера, я его спас от трибунала. Пусть и потом тот человек некрасиво себя повёл, вначале скрыл от заслуженного наказания за военные преступления ту ещё сволочь Гëлле Кантронович, а потом, пока я с ним говорил, его явно тогда уже напарница Ведле Кифде ударила меня по голове. Но далее он открыл глаза на худшее преступление режима. Конечно, он не виновен в изнасиловании и клевете, мы обязательно его реабилитируем. И именно я причастен к аресту вора и коррупционера, а ещё, как оказалось позже, насильника и убийцы Рудкена Фрима. Я всегда поступал, по совести, и сейчас убеждён: воров надо посадить, а вот инакомыслящих и прочих надо амнистировать, простить. Тех, кто сидит, отпустить, а бежавшим за кордон – дать вернуться”. Усни, нас простят. Люди, которые пытали и сажали, решили нас, простить, ибо милостивы. Себе они продолжат красивую зарплату рисовать, это же святое. А Эвер продолжает: “И, безусловно, я отдам дворец – символ отвратительных режимов Хевица, а потом Хермера Пеммера – больным детям”. Значит, спрашивает его какая-то журналистка: “А женский вопрос, какое у Вас по нему мнение?” “Вы знаете, я за право голоса для состоятельных женщин. У меня была родственница, я к ней всегда с почтением относился, Барет Кугнер её звали, так у неё ж дело было успешнее некуда. Почему бы таким не давать право голоса? И вообще, я считаю, женщины и люди равны”. О май гад! Я не могу больше это читать, извините.

 Через некоторое время на вокзале Зинри из поезда выходила женщина сильно за пятьдесят, мужчина на пятнадцать лет её младше с благостным выражением лица и недовольный подросток.

 Лендж очень не хотел ехать на родину, потому что родиной для него была фактически не Квен, а  Лочан, пусть он там и не родился, но раз сказали, значит надо. Думал он на лочан, хотя на квен и говорил, пусть и нечисто. Но, в принципе, на момент своего переезда в Квен и нынешний лидер Эвер Кюнн говорил не идеально.

 Только прошли выборы в парламент по принципу один человек – один голос, избирателями были все мужчины и обеспеченные женщины. Даже партия, сформированная Эвером Кюнном меньше получила пятидесяти процентов, всего сорок девять. Но в коалиции с другой консервативной партией они сформировали правительство, где практически все министры были из старого кабинета, который был ещё при Пеммере. “Где вы, борцы за свободу, с вашим желанием этих…  люстраций. Хотя чтобы Эвер Кюнн провёл их… Надо было тогда с себя начинать или хотя бы кончать” – думала Ведле.

 На площади Зинри в этот момент появилась кучка людей, желавших говорить с новыми властями.

 Один из них, худой и прыщавый, начал объявлять требования:

– Мы рады, что освободили многих политических заключённых. И сторонников свободы, и сторонников творчества социума, и даже небольшое количество сторонников монархии. Но как насчёт тотальных демократов? Многие из них были посажены ещё при жизни Гле, ещё даже до запрета выборов. Например, брат моего отца. Папу, кстати, расстреляли после второго переворота в Теблене, когда зачищали тех, кто был за Кантроне. У дяди же просто нашли газету и дали пятнашку. Он уже давно – развалина. Не бойтесь, не оппоненты они. Свободу всем политзекам! Подписывайте наши петиции, граждане! Мы боремся за справедливость. И требуем посмертной реабилитации Гле Кантроне. Не оправдываем её действий, но ей завязали рот, то есть было нарушено её право на защи…

 Договорить юный интеллигент не смог, так как начались выстрелы. Не по толпе, новая власть проявляла гуманизм и приказ был стрелять в воздух. Но подобные протесты пресекались. Ненависть к Гле заслоняла новому лидеру всё.

 В день приезда Усни, Ведле и Ленджа Лекмера в Зинри, как им было известно, в Лочан должны были повесить четырёх активистов той забастовки, хоть они и сами не были на протесте. Но ни одна газета сторонников свободы не писала об этом, так как ругать Лочан – обитель свободы – нельзя, пусть и лочанская полиция использовала провокатора для того, чтобы противников государства потом убить.

 Для того, чтобы всячески подчеркнуть то, что новый лидер является отрицанием режима роялистского, режима Пеммера и радикальных противников типо Гле Кантроне, пошли разговоры, что неплохо бы поставить памятник жертвам военных преступлений, а именно стоящим в обнимку Урме Кюснам и Гуницу Датте, причём всячески подчёркивать, что в смерти обоих виновата в том числе безумная Гле Кантроне, поддерживать её идеи – поддерживать убийство этих детей. Кроме того, история с Гуницем Даттой очень сильно связана и с ещё одним человеком – жертвой военного преступления – новым лидером. Неплохо знавшая Урму и отдалённо знакомая с Гуницем Ведле просто потешалась над этим проектом: Урма просто бы не позволила себе ставить памятники, да и Гуницу не зашло бы такое. Но проект свернули, видимо, по причине того, что люди могут заинтересоваться судьбой отца у Гуница. Да и просто, не нашлось в казне денег на это.

 Также было позволено перезахоронить Свула Земма на мемориальном кладбище героев революции рядом с Хермером Пеммером. Он же не был признан виновным, лишь арестован. А то, кто причастен к его аресту, узнать черни невозможно, потому что архивы всё ещё закрыты и ближайшие много лет Эвер не планировал их открывать. На перезахоронении вернувшиеся из эмиграции сторонники свободы славословили не только Свула, ставшего предметом своеобразного культа. Они, ещё недавно бескомпромиссные борцы с режимом не на жизнь, а на смерть, говорили хвалебные слова в адрес Эвера Кюнна – великого борца за республику и свободу.

 Затем было разрешено перезахоронить Ленджа Детлу и Нинду Земм. Эвер хотел инициировать их реабилитацию, но оказалось, что фамилия и имя обвинителя на их суде широко известны. Так что хоронить на мемориальном кладбище их не стали.

 Над телом Детлы с пафосом кто-то зачитал вывезенную Ведле записку, говорили красивые слова. Сама Ведле говорить боялась, ведь Детла был для неё почти божеством, она боялась, что речь простой горничной будет недостаточно выразительна, так что говорили только профессиональные говоруны.

 К телу Нинды Земм было прислано множество цветов. Но самый большой и красивый букет был без подписи. Изначально на нём была надпись “Прости”, но Эвер испугался такое посылать.

 Несмотря на то, что Эвер женился (боялся, что его будут подозревать в гомосексуальных наклонностях, ведь Пеммера подозревали чисто из-за холостой жизни), он любил только Нинду, во сне к нему приходила лишь она. Он постоянно пытался убедить себя, что не виноват в смерти любимой, что кровь её целиком на Пеммере, но чувство вины не исчезало, несмотря ни на что.

 За открытие миру правду на преступление Пеммера, в Красте, в здании бывшего приюта Кугнер, где отныне была табличка в честь изнасилованных, а потом убитых девочек, Эвер решил лично наградить Усни Лекмера. Тот долго сомневался, не несёт ли принятие награды в себе зерно убийства. Ведле принципиально отказалась ехать на получение награды, так как считала, что не хочет улыбаться перед лицом убийцы Ленджа Детлы. А Усни поехал и принял награду. Причём, Эвер не лицемерил, говоря, что признателен, по отношению к Усни. Эвер действительно уважал того за огласку преступления (вообще, информация об изнасиловании помогла свести в могилу Рудкена Фрима), но больше всего – за спасение от Гле. Эвера не корёжило, что он вручал орден психически нездоровому человеку.

 Получив награду, Усни продал её, а вырученные деньги отдал психически больным, чтобы они дома лечились, а не в тюрьмах-клиниках.

 На площади в Зинри возле переданным под детскую больницу дворцом Эвер решил провести первое большое выступление. Усни и Ведле на него пошли, Лендж остался дома. Вообще, в Квен его ещё больше травили за то, что он понаехавший.Так что, боясь хулиганов, Лендж сидел в основном в квартире.

 Эвер начал свою речь:

– Закончилась тирания, пришла свобода, но не исчезли национал-предатели, угрожающие нам. Свобода слова должна быть для всех патриотических сил. Дело в том, что часть нашей территории, например, прекрасный город Чибла, оккупированы. Если с Гë я могу договориться и выкупить территории, благо, я знаю ту страну хорошо, то с Кини, хотя и надо попытаться решить миром, если не выйдет, то надо усиливать армию. Нам нужно место под нашим светилом.

 Народ радостно приветствовал слова нового лидера. Усни подумал: “Только один умер, опять началось. Отказываются от “я” не ради “мы”, что тоже спорно, но терпимо, отказываются от “я” ради “он”. А ему выгодно, он опять с Кини воевать собрался, убивать людей”. Подумал Усни, а затем проскочило у него в голове: “А нет ли в этих осуждающих мыслях зародыша убийства?”