Читать книгу: «Твоя Мари. Флешбэки»

Авторы не пропагандируют, не стараются сделать БДСМ популярным, не предлагают пробовать на себе.

Кофе разливался по белоснежной поверхности плиты коричневыми лужицами, прилипал к конфорке и наполнял кухню неприятным запахом горелой гущи. Я смотрел в окно и словно не замечал того, что происходит за моей спиной – поставил джезву и забыл, случайно взглянув в окно и увидев там, на дорожке, ведущей к выходу из двора, парочку. Высокий парень с темными волосами, в распахнутой короткой куртке и голубых джинсах, пытался удержать за руку тонкую, хрупкую на вид девушку в длинном черном пальто и берцах. С плеча девушки то и дело соскальзывал ремень тяжелой сумки, она поправляла его свободной рукой, а вторую тщетно пыталась выдернуть из пальцев парня. Он что-то говорил ей, и лицо его, насколько я мог рассмотреть с высоты своего этажа, было расстроенным.

Наконец девушке удалось высвободить руку, и она побежала к остановке, придерживая сумку и ни разу не оглянувшись. Парень сел на лавку и вцепился руками в волосы, мне даже показалось в какой-то момент, что он заплакал. И я вдруг понял, что именно так привлекло меня в этой в общем-то будничной сцене, что заставило забыть о варившемся кофе и вообще обо всем. Эта парочка была похожа на молодых нас.

На меня и Мари. На меня – и мою умершую два года назад единственную настоящую любовь.

Выходной, выпавший на среду, начался с уборки кухни – пока я наблюдал за развивавшейся во дворе драмой, кофе успел убежать полностью, пристать к поверхности плиты намертво, и теперь я вынужден был ликвидировать последствия собственного любопытства, вызванного приступом ностальгии.

Она не отпускала меня, Мари. Не отпускала, что бы я ни делал, как бы ни старался переключиться на что-то другое. Возможно, мне стоило все-таки дочитать единственную оставшуюся у меня тетрадь, и тогда все как-то улеглось бы. Но – я не мог заставить себя сделать это, как будто понимал, что вот тогда точно все закончится. Как будто Мари умрет снова, и уже ничего будет не исправить. А пока я не открывал тетрадь, еще была надежда.

Это, конечно, выглядит странным – мне уже не пятнадцать лет, я не влюбленный подросток, я давно взрослый, состоявшийся в некоторых сферах человек. Но… это сложно объяснить тому, кто не терял, тому, кто не смыкал объятий и не чувствовал только пустоту. Мне не помогала психотерапия – возможно, я выбрал не того специалиста, а ходить с этим к Олегу больше не мог, потому что осознал, наконец, что вот ему гораздо больнее и хуже, чем мне. Он потерял смысл жизни, и это не красивая книжная фраза – Мари была для него всем, он все подчинил тому, чтобы она прожила хоть немного дольше, чем ей было отведено врачами. И вот теперь, когда рак забрал ее, Олег словно замер, остановился и потерял желание двигаться куда бы то ни было. Жил по инерции, потому что умереть вместе с ней не смог – я так это видел.

С новым психологом как-то сразу не заладилось, и причина была, конечно же, в Теме. Ну, не мог я постороннему человеку вываливать все о своих пристрастиях в постели. А ведь именно Тема и была, по сути, причиной всего, что происходило в моей жизни. И говорить о Мари и моих чувствах к ней не имело смысла без объяснений, что, как и почему, а вот этого, как раз, я и не мог сделать, сидя в кресле перед незнакомым, чужим и ничего не понимающим психологом.

Я бросил эти походы через месяц, устав изворачиваться и обходить опасную тему собственных девиаций. Может, конечно, и зря, но поступить так мне показалось правильным. Был соблазн пожаловаться Олегу, но я хорошо помнил его слова: «Ты так и будешь ждать от меня одобрения каждого своего слова или действия? Я тебе отец, что ли? Живи уже сам, Денис, тебе слишком много лет, чтобы зависеть от чужого мнения, тем более, от моего».

Так что рассчитывать на помощь друга и в этот раз я не мог. Да и беспокоить его не хотел.

Закончив с уборкой, я все-таки сварил кофе, взял сигарету и вышел на балкон, приоткрыл створку, устроился в кресле и закурил. Погода стояла пасмурная – типичный апрель, которые так ненавидела Мари. Снег еще не полностью растаял, но уже пахнет чем-то неприятным, и чернеющие островки асфальта вызывают скорее уныние, чем радость. Наверное, это начинаешь понимать только с возрастом, потому что накапливается груз воспоминаний и проблем, и тебе просто некогда задумываться о романтике. Прежде так не было.

Я довольно хорошо помнил себя в возрасте того парня, которого увидел из окна – третий курс института, только-только начали всерьез встречаться с Мари, я в буквальном смысле летал, не замечая усталости и малого количества времени на сон. Каждую свободную минуту я старался отдавать Мари, у которой времени на встречи тоже оставалось не так много. Но какими же наполненными были те моменты, когда мы все-таки оказывались вместе… Я потом ощущал себя энергичным, словно зарядился дополнительно и мог делать что-то сверх того, что обычно. Машка словно давала мне этот заряд, наполняла силой и дарила одновременно какой-то внутренний покой. Голова становилась легкой, а мысли ясными – наверное, так.

Но при этом я всегда очень скучал по ней. Стоило нам не увидеться пару дней, и мне начинало казаться, что я все придумал, никакой Машки на самом деле у меня не было и нет. На третьем курсе она много болела – видимо, организм плохо справлялся с учебной нагрузкой и постоянными ночными дежурствами. То и дело я слышал в лекционном зале от ее одногруппниц, что Машка опять не пришла, потому что слегла то с очередным бронхитом, то с низким давлением. Я настоял, чтобы она сдала анализы, выяснилось, что у нее жуткая анемия – гемоглобин был таким низким, что вообще странно, как Машка передвигалась.

– У нас бомжам с таким гемоглобином переливают кровь, – смеялась она. – А я ничего, работаю.

Меня это страшно злило – ну, куда тебе работать в таком состоянии, да и зачем вообще? Ее родители вполне могли обойтись без ее зарплаты, оба работали, но Машка, едва я об этом заикнулся, отрезала:

– Не лезь сюда! Я не хочу сидеть у них на шее.

– Маша… ну, я ведь еще есть…

– А об этом забудь. Я не буду зависеть от мужчины.

– Да?! – взбесился я. – Хочешь в больничку загреметь, феминистка чертова?! С таким гемоглобином это случится довольно скоро! Тебе совершенно необязательно так вкалывать, почему ты вечно упираешься? При чем тут твоя независимость, когда тебе элементарно надо подлечиться?!

– Не кричи, – поморщилась Машка. – Со мной все в порядке.

– Маша… – но она не стала слушать, быстро поцеловала меня и встала с подоконника, поправляя халат – мы сидели на третьем этаже лабораторного корпуса института, где у меня шла патофизиология, а у нее биохимия. – Ну, куда ты? – я удержал ее за руку. – Еще десять минут до начала.

– Надо хоть раз зайти в кабинет вместе со всеми, – улыбнулась Машка. – Я вечно опаздываю, если у нас с тобой совпадают ленты.

– Я соскучился, – пробормотал я, аккуратно трогая ее грудь через блузку под халатом.

– Тебе бывает достаточно, а? – взъерошив пальцами мои волосы, спросила она.

– Нет. Ты не представляешь, что мне снится, когда ты уходишь…

Машка фыркнула, но ничего не сказала. А я не соврал – ее тело не отпускало меня даже во сне, даже после того, как мы провели вместе несколько часов, после того, что я делал с ней…

– Диня… ну, мне правда пора, – попросила Машка, погладив меня по щеке.

– Погоди. Домой вместе поедем? Ты ведь не дежуришь сегодня?

– Нет.

– Тогда я тебя подожду, – мои занятия заканчивались на полчаса раньше, но я готов был болтаться эти тридцать минут в холле, чтобы потом иметь возможность вместе ехать домой, тем более, сегодня собирался везти ее к Сереге – отец дежурил, можно было не приходить домой ночевать.

– От тебя не отделаешься, да? – улыбнулась Машка. – Хорошо, подожди.

Она ушла на кафедру, а я поднялся на этаж выше, присоединился к своим.

После окончания занятий я сидел в холле первого этажа, то и дело поглядывая на большие настенные часы. Мне хотелось, чтобы их стрелки бежали хоть немного быстрее, и мы могли оказаться наконец в нашей комнате. Я чувствовал, как в предвкушении покалывает пальцы и ладони, как внутри поднимается возбуждение – а ведь еще ехать через весь город. Черт подери, как же долго всегда тянется время в ожидании…

Машка появилась в холле вместе со своей группой, они о чем-то спорили, и я видел, как она смеется, чуть запрокинув голову. Сумка с учебниками и халатом упала с плеча, Машка на ходу поправила ремень, подошла ко мне, не стесняясь никого, чмокнула в щеку:

– Заждался?

– Не очень… Давай, – сняв ремень с ее плеча, я забросил тяжелую сумку себе за спину. – Одевайся, побежали, скоро автобус наш подойдет.

Машка набросила куртку, замотала пеструю шаль, вынула из кармана перчатки:

– Я готова.

Я потянул ее к выходу, и мы действительно почти бегом направились к остановке.

Повезло – автобус вывернул из-за угла почти пустой, мы устроились на заднем сиденье, забились в самый угол, чтобы нас никто не потревожил – ехать предстояло до конечной, минут сорок пять-пятьдесят, а то и больше, если где-то по дороге случится пробка. Правда, в то время это еще была редкость. Машка, положив голову мне на плечо, задремала, а я, обняв ее за плечи и прижав к себе, тихонько вдыхал запах духов, исходивший от шали и волос.

За остановку до конечной я осторожно погладил Машку по щеке и прошептал:

– Машуля… просыпайся, зайка, мы приехали…

Она сонно захлопала ресницами, крепко зажмурилась и окончательно открыла глаза:

– Я уснула, что ли?

– Как только в автобус сели, – подтвердил я, вставая и подавая ей руку. – Я потому и говорю – может, ты хоть на одно дежурство меньше будешь брать?

– У нас в ночь работать некому.

– Маша… ну, ты же не медсестра, в конце концов.

– А работаю медсестрой. Перестань, Денис, ты не хуже моего знаешь, как это.

– Я столько не беру.

– Ты на курсах учишься, когда тебе…

Я в это время действительно заканчивал курсы массажистов и параллельно дежурил медбратом в отделении травматологии у отца, но раз-два в неделю, а не три-четыре, как Машка. К тому же, она непременно брала сутки в выходной, я же этого не делал, предпочитая отсыпаться. Откуда у нас вообще брались силы на что-то еще, сейчас мне даже странно подумать.

До дома Сереги нужно было еще идти от остановки в гору минут пять-семь, автобус останавливался напротив больницы, а дядька мой жил за ней.

– Ты сможешь остаться со мной сегодня? – спросил я, когда мы уже подходили к подъезду.

– Сам же сказал – я мало сплю, – фыркнула Машка. – А если останусь у тебя, то мы гарантированно не выспимся оба, а я завтра дежурю.

Я застонал:

– Ну, Ма-а-аш… Мы и так редко ночуем вместе…

– Да зачем тебе это? Я уйду часов в двенадцать – хватит времени…

– Как ты не понимаешь – мне хочется обнимать тебя ночью, проснуться с тобой утром… А ты вечно выскальзываешь из моих рук, как щука какая-то…

– Ну, вот такая я не золотая рыбка, – улыбнулась Машка, глянув на меня снизу вверх.

Я рассмеялся, открыл подъездную дверь и впустил Машку в темный, пахнущий сыростью коридор. В лифте, мучительно медленно поднимавшемся на пятый этаж, я прижал ее к стене и поцеловал, преодолев сопротивление:

– Не бунтуй.

– Не делай этого, я ведь просила, – она уперлась мне в грудь рукой.

– Я буду делать то, что захочу, дорогая моя, – прошептал я ей на ухо, наклонившись. – И ты не в праве говорить мне «нет» – помнишь?

Она прикусила нижнюю губу и посмотрела на меня исподлобья – знала, что этот взгляд мгновенно сводит меня с ума, и я совершенно перестаю контролировать свои действия. К счастью, лифт остановился на этаже, я выскочил на площадку и выдернул следом Машку, трясущейся от возбуждения рукой вставил в замок ключ, мысленно молясь, чтобы дядьки не было дома.

Мои молитвы были услышаны – в квартире стояла тишина, какая бывала только в те моменты, когда Серега уезжал куда-то. Судя по царившей кругом чистоте, уехал он надолго – всегда вылизывал квартиру, если покидал ее на длительный срок. Ну, прекрасно, значит, нам никто не помешает, и я получу все, чего хотел, не заботясь о том, что нас могут услышать.

В нашей комнате было прохладно – я забыл закрыть форточку, уходя в прошлый раз, а дядька по определенным причинам никогда сюда не входил, мы так договорились. Дверь запиралась на ключ, и я отказался отдавать ему дубликат – не хотел, чтобы он видел, что хранится у меня в шкафу, например.

Пока Машка расстегивала куртку и разматывала шаль, я закрыл форточку и задернул плотные шторы на окне – уже начало темнеть, да и соседний дом стоял слишком близко, порой я сам, случайно бросив взгляд, видел, как в квартирах что-то делают люди. Ну, а нам, с нашими-то играми, свидетели определенно ни к чему.

– Иди-ка сюда, – я развернулся и поманил Машку рукой.

Она пересекла комнату и приблизилась ко мне, я обхватил руками ее талию, пробежал вверх-вниз по бедрам, развернул Машку спиной к себе, прижал и зашептал на ухо:

– Может, все-таки останешься?

– Я еще никуда не ухожу, – пробормотала она, но я чувствовал, как напряглось все ее тело – Машка не любила всех этих ванильных прелюдий, уж не знаю, почему.

Ей всегда приятнее было, если я жестко брал ее, например, за шею сзади, даже если собирался просто поцеловать – вот в таком антураже и поцелуи ее не злили, как обычно.

– Пойду в душ, – объявил я, выпуская ее из рук, но Машка вдруг спросила:

– Можно с тобой? – и я удивился – она крайне редко соглашалась на подобные мои предложения.

– Можно.

Это разрешение значило только одно – я настроился сперва на ваниль, и Машке придется удовлетворить это мое желание, даже если ей это по каким-то причинам не понравится.

Раздел я ее сам – любил делать это, мне нравилось наблюдать за тем, как меняется выражение Машкиного лица, как ее тело отвечает на мои прикосновения. Поставив ее в ванну, я быстро скинул на пол свои шмотки и тоже присоединился, включил воду, направив струю душа прямо на нас. К моему удивлению, Машка сегодня не сопротивлялась особо, наоборот – прижималась ко мне и отвечала на ласки.

– Ты чего это? – спросил я, отрываясь от ее груди, и Машка, чуть улыбнувшись, пожала плечами:

– Ты сегодня какой-то не такой…

Я прижал ее спиной к кафельной стене, забросил ноги себе на бедра и задвигался, глядя Машке в глаза. Она не отводила взгляда, только все сильнее прикусывала нижнюю губу и все чаще дышала. Я чувствовал, как ее ногти впиваются мне в плечи, и с каждым моим движением их давление усиливается. Машка наконец закрыла глаза, запрокинула голову, и я, увидев прямо перед глазами ее напряженную шею, не выдержал, сделал еще пару резких толчков и выпустил Машку, скользнувшую по моему влажному телу в ванну.

– Ну, ты даешь… – пробормотала она, глядя на меня снизу и откидывая назад мокрые волосы.

– Не волнуйся, ты свое получишь, – процедил я, тоже не слишком довольный своей скорострельностью. Но ее шея всегда сводила меня с ума и мешала контролировать движения, ничего не поделаешь…

– А кто сказал, что я волнуюсь? – она встала и обняла меня, прижалась, чмокнула куда-то за ухо, поднявшись на цыпочки. – Совершенно даже не волнуюсь… ты ведь лучший у меня… – ее шепот словно обжигал кожу на шее, я чувствовал бегущие мурашки и бьющие в бок водяные струи.

– Все, давай выбираться отсюда… – пробормотал я, выключая воду и делая шаг из ванны на коврик. – Иди-ка… – поймав Машку за талию, я легко поднял ее и поставил рядом с собой, дотянулся до большого полотенца на крючке.

Она не сопротивлялась, позволила вытереть себя и поднять на руки, унести в комнату. Я уложил ее на кровать за балдахин, сам наскоро вытерся и лег рядом, закинув руки за голову:

– Не понимаю, почему ты не хочешь… – но мне на губы тут же легла узкая холодная ладонь:

– Перестань. Мы не будем обсуждать это по сотому кругу. И потом… – Машка приподнялась и, не убирая руки с моих губ, проговорила, глядя мне в глаза: – Ты меня сюда зачем привез? Ну, так и…

В такие моменты мне хотелось отходить ее чем-нибудь тяжелым без всяких там прелюдий и разогревов – просто для того, чтобы не забывалась и не диктовала мне, Верхнему, что, когда и как делать. Но я тогда еще умел давить в себе эти порывы, удачно сублимируя злость в удары во время экшена.

– Одевайся, – велел я. – Чулки, туфли, белье – и к стене.

Машка послушно выбралась из-за балдахина и отошла к шкафу, где хранились девайсы и ее вещи, используемые обычно в экшенах. Там же всегда имелась накрахмаленная белая рубаха, в которой работал я – без этого атрибута мне уже было не так в кайф.

Когда Машка, застегнув ремешки туфель на высоких каблуках, распрямилась и отошла к стене с ввинченными крюками, я тоже поднялся, не спеша натянул джинсы, взял с вешалки рубаху, закатал рукава и застегнул пуговицы, открыл ту часть шкафа, где висели стеки, плети и флоггеры, выбрал то, чем собирался работать сегодня, разложил на полу и отошел к противоположной стене, глядя на замершую напротив Машку в черном кружевном белье и чулках.

– Руки подними вверх.

Она подчинилась, задрав руки и сцепив их в замок.

– Ноги раздвинь. Еще чуть-чуть. Стой так.

Оттолкнувшись от стены, я вернулся к шкафу и вынул мешок с зажимами, подошел к Машке и погладил грудь через кружево лифчика. Она вздрогнула, но я покачал головой:

– Молчать.

Прямо на кружево я начал цеплять прищепки – одну за другой, по кругу, оставив свободными только напрягшиеся от возбуждения соски.

– Хорошо… – пробежав пальцами по прищепкам, пробормотал я и наклонился, чтобы взять стек.

В то время я еще не бил Машку стеком – он был нужен мне скорее как атрибут, я лишь легко касался кожаной хлопушкой ее тела, водил вверх-вниз, шевелил укрепленные прищепки. Это позже, начав терять голову, мог ударить в мах, рассечь кожу. Даже Олег практически никогда не использовал стек в экшене, только однажды, когда Мари на спор вывела его из себя, мой друг не сумел справиться с охватившими его эмоциями и сломал о ее спину аж два – пополам, так, что пришлось выбросить. И следы от этих ударов я видел своими глазами – зрелище оказалось то еще, я потом долго не мог забыть эти вспухшие ярко-красные рубцы на белой коже…

А тогда, в юности, стек был всего лишь элементом игры, добавлявшим в экшн чего-то возбуждающего. Работать я предпочитал чем-то многохвостым, чтобы покрывать как можно большую поверхность Машкиного тела и потом видеть красноватые следы. Мне вообще нравилось после экшена касаться этих следов, но приходилось всегда быть начеку и не оставлять слишком уж явных и таких, что не проходили бы долго – таково было условие, и я старался его не нарушать. Но со временем мне это стало удаваться все хуже и хуже…

Наигравшись с прищепками, я подошел к Машке вплотную и положил два пальца на ее губы, слегка надавив. Она чуть приоткрыла рот, и я вложил туда стек, легонько стукнув пальцем по подбородку снизу. Машка сжала зубы и посмотрела мне в глаза тем взглядом, от которого мне мгновенно хотелось уронить ее на пол и упасть сверху. Но бросать экшн на полдороги я тоже не хотел, потому что знал, что после порки Машка выдаст куда более яркие эмоции в сексе, чем я смогу получить от нее сейчас.

– Спиной ко мне, – велел я, возвращаясь к разложенным на полу девайсам.

Машка развернулась на каблуке туфли, встала лицом к стене, взялась за крюки. Я уже знал, что ее можно и не фиксировать, потому что из вредности она не позволит себе попыток ускользнуть от девайса, не сделает ни шагу в сторону, не попытается прикрыть руками спину и зад. О, нет – ни за что Машка не дала бы мне понять, что ей слишком больно, например, или что она хочет прекратить происходящее. Она всегда держалась до последнего, заставляя меня опустить девайс. А мне нравилось видеть, как вздрагивает от каждого удара ее тонкое тело, как узкая спина покрывается полосами, как она чуть движется не от девайса, а как бы вслед за ним – уж не знаю, где она этому научилась, но выглядело это очень красиво и возбуждающе. Машка не дергалась – она именно скользила, как змея, словно повторяя телом ход плети.

Ну и, конечно, ее выносливость… Я начинал работать с запястья, нанося сперва несильные удары, потом убыстрял темп, переходя на локоть, и ближе к концу уже драл ее во всю руку, с плеча, с силой опуская девайс на спину и с каждым ударом возбуждаясь все сильнее. Мне хотелось услышать хоть какой-то звук, кроме ее дыхания, становившегося чаще и тяжелее, хотелось ее голоса – но нет. Мне никогда не удавалось выбить из нее ни стона, ни вскрика, ни – тем более – слез, что бы я ни делал. Отсутствие обратки сжирало добрую часть моего кайфа, и я добирал ванилью, которую терпеть не могла Машка. Но я должен был получить разрядку, потому всякий раз принуждал ее к сексу, даже если она вдруг возражала. И вот только тогда я чувствовал, что она принадлежит мне, что я могу делать с ней то, чего никогда не сможет никто другой. И она, пусть не всегда охотно, но все же позволяла мне это.

Власть над ее телом пьянила, отрывала голову, лишала рассудка. Но мне, конечно, хотелось власти и над ее головой тоже – чтобы уж называть Машку своей нижней в полной мере. Но она была мазохистка, и все мои попытки доминирования были ей чужды. Она с удовольствием терпела боль – и абсолютно не выносила никакого морального давления.

А я, насмотревшись на Олега, теперь тоже хотел, чтобы Машка, как его Мидори, беспрекословно выполняла любые мои прихоти. Нет, я ни за что не отдал бы ее кому-то на ночь, как сделал мой друг, но что-то другое…

Устав махать плетью и, как обычно, не дождавшись от Машки нужной мне реакции, зато от души расписав всю ее спину красными полосами, я откинул девайс на пол, подхватил Машку, так и не выпустившую из зубов стек, и понес за балдахин на кровать.

– Брось стек, – разрешил я, и Машка разжала зубы.

Она легла на живот, вытянулась всем телом, а я, быстро скинув джинсы и рубаху, навалился на нее сверху. Машка застонала – моя влажная от пота грудь касалась свежих следов, оставленных плетью, и это, конечно, раздражало и без того болевшую спину. Но вот эта реакция и была самым «вкусным», самым кайфовым для меня – слышать звук ее голоса, ощущать бьющееся подо мной тело, входить в нее, двигаться, подчиняя своему ритму, заставить, наконец, делать то, чего хочу я. Просунув руку, я сжал ее грудь так, что Машка вскрикнула, а я задвигался еще быстрее, второй рукой чуть приподняв ее бедра снизу и прижимая к себе. Стало неудобно, и я рывком поставил ее на колени, не выпуская грудь и сжимая пальцы все сильнее. Машка билась подо мной, хрипло постанывая в такт движениям, я чувствовал приближение оргазма, но хотелось закончить одновременно, потому что тогда меня захватывало ощущение какой-то особенной близости с ней. К счастью, я всегда умел сделать так, чтобы это произошло.

Откатившись от нее со стоном, я закрыл глаза и вытянулся всем телом, чувствуя приятную усталость и легкость. В голове шумело, и этот шум перекрывал все мысли. Из колонки в углу негромко звучала неизменная «Энигма», всегда усиливавшая мои ощущения в экшенах, уж не знаю, почему.

– Маш… – я, не открывая глаз, дотянулся до ее спины, легко пробежал пальцами вверх-вниз по горячей коже, и Машка зашипела:

– Не трогай…

Любые прикосновения после экшена выбивали ее из состояния сабспейса, я это отлично знал. Позже, спустя годы, я удивлялся тому, как Олег может делать с ней все, что захочет, даже после того, как Машка ушла с головой в собственные ощущения – вот ему она позволяла, без преувеличения, все, что только могло в голову прийти. Я же всегда слышал только шипение и какую-то отрывистую фразу, призванную напомнить, что моя власть над ней закончилась ровно в тот момент, когда девайс из руки упал на пол.

Я никогда не мог понять, почему это происходит – мне после экшена хотелось максимальных ощущений от ее разгоряченного поркой тела, хотелось трогать, прижиматься, чувствовать ее, а Машка, наоборот, отстранялась и предпочитала переживать собственный сабспейс без каких-то воздействий извне. Это казалось мне странным, лишало нашу Тему какой-то эмоциональной составляющей – я так это чувствовал. Выходило, что я для Машки всего лишь удобный девайс, инструмент, при помощи которого она реализует свои желания, а потом убирает в шкаф до следующего раза. Это злило – я Верхний, я много чего умею и могу, кроме вот этого – справиться с собственной нижней и сделать все так, как хочется мне.

Эти мысли, в который раз пришедшие в голову именно сейчас, вдруг распалили мое эго настолько, что я, не ожидая от себя такой реакции, рывком поднялся, схватил Машку за безвольно лежавшую на кровати руку, рванул к себе, развернул, совершенно не считаясь с тем, что ее иссеченная спина сейчас влипнет в простыню, и вломился в нее со всей дури так, что Машка издала даже не стон, а какой-то вскрик, попыталась вырваться, но я был в три раза крупнее, потому из ее попытки ничего не вышло. Я с таким остервенением двигался в ней, что в какой-то момент, когда в голове чуть прояснилось, даже испугался, что могу нанести травму, но потом отбросил эту мысль. «Не понимаешь по-хорошему, будет вот так…»

Повинуясь взбесившемуся внутри дьяволу, я, не соображая, что делаю, положил руку на Машкино горло и начал сжимать пальцы. Она, видимо, поняла, что сопротивлением сделает хуже, потому внезапно затихла, перестала биться подо мной, обмякла и закрыла глаза. Ощущение от ее неожиданно ставшего таким податливым тела окончательно оторвало мне голову, и я кончил, заорав так, что едва не оглох сам. Рухнув рядом с Машкой, я понял, что моя рука так и лежит на ее горле, но пальцы, к счастью, разжались, и Машка дышит, хоть и старается делать это как можно незаметнее.

Я обнял ее, прижал к себе, обхватив обеими руками вздрагивающее тело, уткнулся в шею и пробормотал:

– Прости, Машуля… не смог сдержаться… – и понял, что она плачет. – Тебе больно? – она отрицательно мотнула головой – ну, действительно, что за идиотский вопрос, когда бы она призналась в подобном? – Ты испугалась? – снова тот же отрицательный кивок головой. Я разозлился, сел, выпустив ее из объятий: – Тогда – в чем дело?

– Мне не нравится, когда ты такой… – проговорила она.

– Да?! Не нравится?! – взвился я, не понимая даже, что в ее словах так меня задело. – Так, может, перестанешь выводить меня на такие эмоции, а?! Перестанешь доминировать и поймешь, что тут Верхний я? И что мне хоть иногда нужно получить кайф так, как я это вижу? Как я – а не как ты?

Машка поднялась с кровати и, пошатнувшись, выпрямилась, сделала шаг к креслу, в котором валялась ее одежда.

– Куда?! – рявкнул я. – Не отпускал еще!

– Мне нужно домой, Мастер, – процедила она, беря юбку.

– Я же сказал – не отпускал еще! – я вскочил с кровати и одним прыжком оказался рядом с Машкой с намерением схватить ее и кинуть обратно за балдахин, но вдруг наткнулся на ее взгляд. Ощущение оказалось такое, словно это был не взгляд, а стена, утыканная острыми шипами, на которые я напоролся грудью, и боль от этих уколов пронзила меня насквозь – я даже машинально потер грудь рукой, остановившись.

Машка же, отвернувшись, надела кофточку прямо на голое тело, сунула лифчик в валявшуюся тут же сумку, присела на край кресла, натягивая чулки.

– Ты… уходишь? – вывернул я, не трогаясь, однако, с места и не пытаясь больше ее остановить.

– Как видишь, – Машка выпрямилась, взяла сумку и встала. – Провожать не надо.

Она вышла из комнаты, и мне почему-то даже в голову не пришло рвануть следом – словно своим взглядом она пригвоздила меня к полу, лишила возможности двигаться, и теперь я мог только беспомощно слушать, как она одевается в темном коридоре, как щелкает замок, и как раздается глухой удар входной двери, отрезающей меня от Машки. Она ушла.

Распинав валявшиеся на полу девайсы, я рухнул лицом вниз на кровать, обхватил подушку, которая пахла Машкиными духами, и изо всех сил закусил губу, чувствуя, что сейчас заплачу. Этого еще не хватало…

Я пытался понять, что произошло, что именно заставило Машку вот так встать и уйти – ну, не то же, как я повел себя после экшена, ну, в самом деле… Я не первый раз брал ее, преодолевая сопротивление, это давно стало элементом игры, не несло для нее никакой угрозы, более того – скажи она «стоп», и я остановился бы… Хотя, действительно, стоп – а ведь не факт. Не факт, и Машка это поняла, потому и ушла, чтобы не подвергать себя и меня опасности. Она видела, что я начал терять контроль над собой, понимала, что в какой-то момент я просто проигнорирую ее попытки остановить меня. Похоже, тогда она и начала опасаться возможных последствий, видела, чем могут закончиться такие игры.

Мне срочно надо было с кем-то это обсудить, но с кем? В то время у меня еще не было никаких «тематических» приятелей в родном городе, мы не посещали тусовки, да я вообще не знал, есть ли у нас такое. Оставался только Олег.

На Дальнем Востоке была уже ночь, но меня разрывало, и я вышел в коридор, где у дядьки на стене был укреплен телефонный аппарат. Заказав разговор по межгороду, я принялся ждать, ответит ли мой друг. Усевшись прямо на пол, благо, длинный шнур телефона позволял это, я выбил сигарету из прихваченной пачки, закурил и тут услышал сонный голос Олега:

– Да, я слушаю.

– Олег, это я… извини, что так поздно…

– Привет, Диня, – спокойно отозвался он. – Случилось что-то?

– Да… в общем, нет… не знаю… – забормотал я, чувствуя, как снова защипало в носу. Не хватало еще разрыдаться, как девочка…

– Это не ответ, – невозмутимо сказал Олег, щелкая зажигалкой. – Ты не звонил бы мне среди ночи, чтобы просто поболтать. Давай пошагово. Девушка?

– Да… – вывернул я.

– Ясно. Ваниль или Тема?

– Тема.

– Опять ясно. Что-то нарушил?

– Не знаю… вроде нет. Понимаешь… мне не хватает обратки от нее, это бесит. Ну, какой смысл в экшене, если разрядка не та, какую хочешь?

– Так обсуди с ней.

– Олег… ну, вот какой толк в разговорах? Я Верхний – почему я должен что-то обсуждать?

– Как раз потому, что ты Верхний. Это ведь даже в ванили так работает – что-то не устраивает, обсуждай.

– Я все для нее делаю, понимаешь? Все, что она хочет… но ведь мне тоже надо что-то взамен. Как мне выбить из нее это?

– Ну, вот мы и нашли причину, слышишь сам? Ты хочешь заставить ее что-то чувствовать или делать, не интересуясь, надо ли ей это.

– Но мне-то надо!

– Разумеется, – согласился Олег. – Так и поговори об этом – о том, что тебе надо. Всегда в диалоге можно найти причину.

– Ты просто не знаешь, с кем я имею дело.

– Подозреваю, что ты очень боишься ее потерять, потому что долго добивался, – мне показалось, что я вижу, как он чуть снисходительно улыбается. – Ты, Динька, привык, что любая девка мгновенно падает к твоим ногам, едва ты на нее взгляд бросил, а тут что-то не по-твоему пошло, да? А еще и Тема…

Я молчал. Олег был прав, к этому возрасту меня уже избаловали вниманием девчонки, и даже всё то время, что я пытался завести с Машкой хоть какие-то отношения, всегда находился кто-то, с кем я проводил в постели ночь-другую. Сейчас, конечно, я этого не делал, понимая, что Машка уйдет от меня в ту же секунду, как узнает, да мне и не надо было уже никого, кроме нее. Но ее нежелание подчиняться полностью бесило и заставляло сомневаться, а это разрушало мою уверенность в себе не только как в Верхнем, но и как в мужчине.

– Понимаешь… она сложная, – я стряхнул пепел в какую-то крышку, валявшуюся на тумбе под телефоном. – Там голова как-то так хитро устроена, что я никак не могу понять, что вообще происходит. Она слишком уж не такая, как остальные девки. И мне вот это и нравится – что я не могу понять до конца. Но сложно, Олег… Я ее люблю, а она, мне кажется, просто до меня снисходит, и причина как раз в Теме. Она поняла, что я могу дать ей то, что она хочет, а никто больше этого не может, потому она со мной.

– Ну, раз не уходит, значит, ты ее устраиваешь.

– Вот именно! Устраиваю – пока не подвернулся кто-то лучше. И что – мне теперь так и жить в ожидании, что в городе появится Верхний сильнее меня?

– Будешь так вибрировать, непременно кто-то да появится, – насмешливо отозвался мой друг. – Ты же Верхний, ты должен ей внушать уважение и уверенность в твоих возможностях, а ты, похоже, сам в них сомневаешься. Что не так-то? Ты хорошо владеешь ударными, ты много практик знаешь и можешь их применить на хорошем уровне. Тебя и внешне бог не обделил, и в койке ты наверняка неплох – ну, так что тебя смущает-то?

Если бы я сам знал ответ на этот вопрос, то вряд ли позвонил бы, вот в чем загвоздка.

– Не знаю я, Олег. Не знаю – потому и звоню, – я ткнул окурок в крышку и вытянул ноги, перегородив небольшой коридор. – Я не хочу ее потерять, не могу. Но и справиться не могу тоже. Нет, это не всё время так, большую-то часть всё в порядке, но она… понимаешь, иногда она так может посмотреть, что я теряю всё, что умею. Как будто не я сверху, а она. И от этого у меня в башке взрывается что-то, я боюсь, что однажды не смогу это в себе удержать, запорю ее насмерть.

– Ну, вот это по-настоящему плохо, Диня. Ты бы, может, прекратил пока всё? Сделай перерыв, сам отдохнешь, она подумает.

– Ага – и решит, что из меня Верхний никакой, – скривился я.

– Глупости, – невозмутимо ответил Олег. – Перерывы идут на пользу, поверь мне. Потом встретитесь – и заново, как будто перчику добавили.

– Ты просто не понимаешь, о ком говоришь. Она этот перчик легко организует себе на стороне.

Я не знаю, почему был так уверен в том, что, оставшись одна, Машка непременно найдет себе кого-то другого, и что это вообще не будет стоить ей ничего – просто поманит пальцем. Мне всегда казалось, что, освободившись от меня, она обязательно сразу же начнет искать кого-то и, разумеется, найдет – уж в ванили-то точно. Я же не слепой, видел, как на нее реагируют парни на курсе, хоть и не приближаются, побаиваясь не то меня, не то саму Машку. Так что помешает ей и в Теме кого-то найти? И если бы в тот момент мне кто-то сказал, что Мари, уйдя от меня сама, будет пять лет абсолютно одна, я бы ни за что не поверил.

– Ну, братан, я тогда не знаю. Ты боишься потерять, но не хочешь ни о чем договариваться. Ты хочешь кайфа, но не можешь объяснить, какого именно. Я тут не советчик, – Олег зевнул на том конце провода.

– А ты? Вот ты со своими нижними как договариваешься?

– Предварительно, – хмыкнул он. – Прежде чем взять нижнюю в гарем, я с ней разговариваю, объясняю, рассказываю, что и как будет. Ну, и конечно же говорю о собственных предпочтениях, а как же. В конце концов, для чего это все? Для удовольствия, для кайфа. Всем должно быть хорошо – и мне, и ей. Понимаешь?

– Ну, а если вдруг потом оказывается, что кому-то из вас не в кайф?

– Мы расстаемся, – сказал Олег так, словно это было само собой разумеющимся условием. – К чему принуждать друг друга и терпеть то, что тебя не вставляет?

– Тебе проще, – с досадой отозвался я. – Ты всегда говорил, что не привязываешься к нижним, а я ее люблю. Люблю, понимаешь? И мне не надо другого никого, она меня полностью устраивает, если бы не эти ее загоны…

– Значит, не полностью, иначе ты на ее загоны внимания бы не обращал, – заметил Олег. – И да, ты прав, я к своим не привязываюсь, меня эмоциональная составляющая в экшене вообще не интересует. Я ловлю кайф от того, что делаю, и от того, как нижняя на это отвечает. А вот эти ваши цветочки-звоночки – да ну на фиг.

Я знал, что Олег не врет, у него действительно так и было. Его интересовало только тело, на которое он опускал девайс, и то, какую реакцию это тело выдает, не больше. Да, если было нужно, он помогал своим нижним решать какие-то вопросы в обычной жизни, но чтобы так, как я с Машкой, не носился ни с кем. Может, он был в этом по-своему прав, но меня-то такая Тема совершенно не вставляла.

Я должен был испытывать чувства к девушке, на чью спину опускал плеть, должен был хотеть делать это как раз потому, что люблю ее и хочу доставить удовольствие нам обоим. Олегу же всегда было поровну, кто окажется под его рукой. Потому я позже долго не мог понять, что такого сделала с ним Мари, которую он любил без памяти, как абсолютно ванильный дурак. Как я. Ну, почти.

– Ладно, я понял… Советов не дашь, конечно? – я взял новую сигарету.

– Совет я дал, но он тебе, разумеется, не понравился, – отозвался Олег.

– Ты про перерыв, что ли? Нет, мне не поможет.

– Ну, тогда жди, когда кукушка улетит, – хмыкнул Олег. – И это… Уголовный кодекс почитай на досуге, там в красках расписано, что и за что.

– Очень смешно…

– Так я и говорю – не смешно. Ладно, Динька, пошел я спать, у меня с утра контейнеры приходят из Японии, растаможка, разгрузка, то-се…

– Ты извини, что я ночью…

– Ничего, бывает. Я ж сам предложил – звони, приезжай.

Мы попрощались, я поднялся с пола, повесил трубку на аппарат и побрел в комнату, рухнул поперек кровати. Можно было поехать домой, но почему-то совершенно не хотелось выходить на улицу, и я решил остаться здесь. Так и уснул на хранившем запах Машкиных духов белье, всю ночь обнимая подушку обеими руками.

Назавтра я первым делом пошел на кафедру, где занималась Машкина группа, но ее саму не обнаружил.

– А Марья где? – обратился я к Сашке, которая училась с ней в параллельной.

Та пожала плечами, застреляла глазами, зажеманничала, как делала обычно, если я обращался к ней:

– А что? Потерял?

– Я ж нормально спросил – Машка не приехала еще?

– Ну, ты же видишь, что нет.

– Пусть меня найдет, как приедет, – я развернулся, чтобы уйти, но Сашка вцепилась пальцами в рукав моего халата:

– Погоди, Денис. В субботу дискотека в «Комбашке» – вы пойдете?

– Кто – «мы»? – не понял я.

– Ну, вы с группой.

– Не знаю. Я не собирался, а пацаны, может, пойдут.

– А ты приходи тоже, – она устремила мне в лицо взгляд своих голубых кукольных глаз, никогда почти ничего не выражавших.

– Я не танцую.

– Ой, не ври, я видела, – скривилась Сашка. – Так и скажи, что без Машки не хочешь, а она дежурит.

– Ну, и это тоже. Всё? Отпусти, – я попытался освободит рукав, но не тут-то было, Сашка цепко держала ткань пальцами:

– Ну, куда ты всё время торопишься? До занятий еще пятнадцать минут.

– Поверь, мне есть, как их провести, у нас контрольная сегодня, а я вообще ни в зуб ногой.

– Да не ври ты, – снова со смешком бросила Сашка. – Ты всегда всё знаешь…

– Не сегодня.

Это было правдой – вчера я не удосужился открыть ни конспекты, ни учебник, потому на самом деле не был готов к контрольной, надеялся пробежать хоть что-то глазами перед занятиями, а тут…

А тут, как обычно, случилось то, что и было должно – в рекреации появилась Машка, бледная, с синяками под глазами, окинула меня и Сашку, мгновенно прижавшуюся ко мне, равнодушным взглядом, поздоровалась и пошла на кафедру, даже не приостановившись. Я рванул рукав халата из Сашкиных пальцев и ринулся следом, провожаемый ехидным смехом этой настырной прилипалы. Она получила то, чего хотела – Машка увидела ее рядом со мной. На самом деле я знал, что Машка вряд ли придаст этому какое-то значение, но почему-то не хотелось, чтобы она думала, будто мне есть дело до Сашки вообще.

– Маша! Маш, ну, постой! – я догнал ее почти у кабинета, поймал за ремень сумки. – Погоди, говорю.

Она повернулась и посмотрела мне в лицо:

– Ну, что тебе?

– Что за тон? – слегка понизив голос, строго спросил я, давая понять, что недоволен, но Машка, конечно, проигнорировала:

– Нормальный. Что ты хотел, Денис?

– Тебя, – выдохнул я, наклонившись к ее уху.

– А справишься? – она смерила меня с ног до головы насмешливым взглядом, выдернула ремень сумки из моей руки и шагнула в кабинет.

Я потерял голову, рванулся следом, схватил ее за плечи и тут же понял, что делаю это при толпе народа и, самое главное, при преподавателе.

– Это что еще за африканские страсти? – сдернув с переносицы очки, грозно спросил он. – Во внеучебное время не успеваете, что ли?

– Извините, – невозмутимо произнесла Машка и пошла на свое место, а я, постояв пару секунд, развернулся и выскочил из кабинета.

Чертова Машка… у меня в глазах потемнело от злости, я уже забыл про контрольную, про почти наверняка грозящий мне «неуд» за нее, про то, что потом придется отрабатывать… Мне хотелось немедленно выплеснуть всю злость куда-то, даже неважно уже, что это будет.

Я не стал подниматься на свою кафедру, снял халат, скомкал его и сунул в сумку, спустился в гардероб, забрал куртку и вышел из корпуса, направляясь на остановку. На сегодня учеба моя закончилась, это было абсолютно понятно, потому я решил, что поеду к однокласснику – тот работал автослесарем в сервисе недалеко от нашего дома.

Лёха встретил меня радостно – он сегодня был выходной, а в сервисе ошивался просто от нечего делать, потому предложение попить пивка воспринял с энтузиазмом. Мы затарились в ларьке на остановке и пошли к нему – жил он вдвоем с бабушкой, которая давно не вмешивалась в жизнь внука.

Естественно, пиво без водки – деньги на ветер, потому Лёха спустя пару часов сгонял за «беленькой». Я не особенно еще в то время увлекался алкоголем, но сегодня чувствовал, что надо как следует нажраться, иначе просто лопну от переполнявших меня эмоций.

К вечеру я уже мало что соображал, лежал на узкой кушетке в Лёхиной комнате, курил, выпуская в потолок дым, и даже в этих сизых клубах видел Машкино лицо. Это было как наваждение, как психоз – я ничего не хотел без нее. И когда Лёха с вполне понятной целью предложил позвать кого-то из своих подружек, я помотал головой и поднялся, шатаясь:

– Не… я домой…

Не помню, как добрался до своего дома, хоть там и идти-то было всего ничего. Отца, к счастью, еще не было, потому я беспрепятственно прошел в свою комнату, разделся и рухнул в постель, укутавшись одеялом с головой. В пьяном мозгу крутилось только одно – «я не могу ее отпустить, не могу остаться без нее, она нужна мне, я люблю ее». Эта идиотская мантра, как заевшая пластинка, крутилась и крутилась, не умолкая ни на секунду, я не мог отключиться и уснуть. Вспомнив, что где-то на полке шкафа у меня лежит Машкина повязка для волос, которую она как-то забыла, я, шатаясь, поднялся, нашел этот красно-черный кусок эластичной ткани, сжал в кулаке и поднес к лицу. Повязка пахла Машкой, и по моему телу пробежала судорога.

Вернувшись в постель, я раскрыл ладонь, лег щекой на ткань и только так смог уснуть.

Глаза я продрал, когда за окном совсем стемнело, а через тонкую занавеску на окне прямо в лицо мне бил луч света от уличного фонаря. Зажмурившись, я откинул одеяло и сел, чувствуя, как подкатила тошнота. Зря я так напился, конечно… Теперь еще и отцу придется что-то объяснять, врать…

Из кухни доносились голоса, и я прислушался – кто это у нас? Мама умерла не так давно, неужели… точно, один из голосов женский. Вот это да… Послушал, значит, бабушку, велевшую ему «не закапывать себя и не жить кротом» ровно через полгода после смерти мамы.

Я натянул спортивные брюки и, пригладив волосы, вышел из комнаты, желая увидеть, кого же отец привел в дом. Каково же было мое удивление, когда за столом в кухне я обнаружил Машку в ярко-красной кофточке и джинсовой юбке, а рядом с ней – держащего в руке чашку с чаем отца…

– Выспался? – грозно спросил он, бросая на меня неприязненный взгляд.

– Ну…

– По какому поводу банкет был?

Мне не очень понравилось, что он отчитывает меня при моей девушке, как нашкодившего кота:

– Пап… ты это… обороты сбавь. Я ж не маленький уже…

Отец хлопнул по столу ладонью:

– Да! Ты, к сожалению, уже слишком большой, чтобы я мог тебя отлупить ремнем как следует! – при этих его словах я бросил взгляд на Машку и увидел, как та наклонила голову и прикусила губу, чтобы не рассмеяться. – К тебе девушка приехала, а ты валяешься пьяный, как извозчик! Что за новости еще?!

– Пап, ну, хорош уже, – попросил я, выдергивая ногой табуретку из-под стола. – Ну, с Лёхой выпили, был повод… чего теперь-то…

Машка передвинула ко мне свою чашку с чаем, и я обхватил ее рукой. Отец только головой покачал и поднялся:

– Пойду полежу, с дежурства ведь. Был рад поговорить, Маша. Вы бы к нам почаще заходили.

– Не надо на «вы», Владимир Иванович, – попросила она.

– Хорошо, – улыбнулся отец, выходя из кухни. – И пожестче с ним, а то совсем от рук отобьется, – он на ходу дал мне легкий подзатыльник, я пригнул голову и почесал макушку.

За отцом захлопнулась дверь спальни, и через минуту там заорал телевизор, а Машка, укоризненно глядя на меня, спросила:

– Ну, и мне не скажешь?

– Что? – я в два глотка осушил чашку, стало даже полегче.

– Денис… ну, я ведь серьезно. Что случилось?

Я опешил:

– Случилось? А ты не знаешь, что случилось? Решила поинтересоваться у меня?

После такого Машка должна была встать и уйти, но почему-то не сделала этого, наоборот, подошла ко мне и обняла за шею, прижав мою голову к своему животу:

– Диня… ну, не разрывайся ты так… всё ведь хорошо. Ты же у меня самый лучший…

– Именно поэтому ты от меня вчера так ушла? Потому, что я самый лучший? – прогнусил я, обнимая ее.

Машка выпустила меня и скользнула вниз, на пол, села, подогнув вбок ноги, скрестила руки на моих коленях и, положив на них голову, снизу вверх заглянула мне в глаза:

– Я ушла потому, что ты начал перегибать, Диня. Я тебя боюсь, такого. И не хочу, чтобы это все плохо кончилось.

– Ну, тогда сделай так, чтобы всегда кончалось хорошо, в чем проблема? Ты ведь понимаешь, что дело не во мне?

– Да, – тихо произнесла она, не отводя взгляда. – Но я ничего не могу с этим поделать, Мастер…

Это «Мастер», произнесенное вне экшена и таким тоном, что внутри все свернулось, словно привело меня в чувство окончательно:

– А я знаю, Машуля. Знаю. Ты просто такая, и все. Наверное, мне и не надо, чтобы было по-другому. Просто… хоть иногда дай мне понять, что я тебе не безразличен.

– А ты мне не безразличен, – по-прежнему глядя мне в глаза снизу, сказала Машка. – Прости, я, наверное, не умею говорить всего вот этого… ну, того, что ты постоянно ждешь от меня… но поверь, Денис… мне действительно никто не нужен, кроме тебя.

Я наклонился и поднял ее, усадил на колени и поцеловал, к своему удивлению, не встретив обычного сопротивления. Я все крепче прижимал Машку к себе, не выпуская ее губ, и она отвечала, отвечала так, как прежде почти никогда не делала. А я вдруг понял, что не в словах дело – она приехала ко мне, она волновалась, узнав, что я ушел с занятий – мы обычно всегда пересекались после, а сегодня… И она сделала то, чего я от нее ну никак не ждал – она приехала ко мне домой, сидела тут с моим отцом и ждала, пока я просплюсь. А могла ведь развернуться и уйти. Нет, определенно, я в ней чего-то не понимал…

Мы просидели в моей комнате допоздна, никогда прежде столько не целовались, потому что Машка этого не любила. Сегодня же как будто что-то пошло по другой колее, свернуло в сторону и захватило нас обоих. Я бродил рукой под Машкиной кофточкой, не осмеливаясь сделать что-то еще, как будто боялся спугнуть. Чувствуя под ладонью ее грудь, я мечтал, конечно, о большем, но понимал, что не могу, не сегодня, не здесь. Нам и так хорошо, так хорошо, как в ванили никогда до этого не было. Машка, любившая всякую жесть и не терпевшая вот этих нежных ласк, вдруг сделалась совершенно другой, и такая нравилась мне еще сильнее.

– Может, останешься? – пробормотал я ей в шею, мучительно представляя, как придется отпустить ее.

– Нет, Диня, не могу… – прошептала она. – Мне пора…

– Я провожу, – с сожалением оторвавшись от нее, я начал переодеваться в углу у шкафа, мечтая, чтобы Машка сейчас подошла и обняла меня сзади. И вдруг она именно так и сделала, скользнула змеей под моей рукой, оказалась впереди и, встав на цыпочки, снова прижалась губами к моим. Я легко поднял ее, прижал спиной к дверке шкафа и продолжил целовать, держа вот так, на весу. – Ну, не уходи, а? – попросил, оторвавшись на секунду, и Машка снова покачала головой:

– Нет… все, одевайся, скоро автобусы ходить перестанут…

На автобус мы успели, я прикинул даже, что успею и на последний в мою сторону, не придется, как обычно, бежать пешком в гору. Все семь остановок до ее дома мы обнимались на заднем сиденье, благо, кроме нас, в салоне не было никого. У подъезда я опять приподнял ее, прижал к стене и снова поцеловал.

– Я завтра даже накраситься не смогу, – тихонько фыркнула Машка, трогая пальцем вспухшие губы. – Хорошо, что оперативка начинается, там маску надо.

– Подождешь меня потом? Сходим пообедать перед лекцией.

– Хорошо, – легко согласилась она, и я поставил ее на крыльцо. – Все, Диня, беги.

Она взялась за ручку подъездной двери, а я на самом деле побежал в сторону остановки – вот-вот должен был подойти автобус.

Отец курил в кухне, я увидел его силуэт в окне, когда зашел во двор. Сейчас наверняка начнет воспитывать, раз сдержался при Машке. Ну, ничего, потерплю…

Однако отец ничего не сказал мне по поводу выпивки, зато спросил:

– А скажи, у тебя с Машей серьезно?

– Пап… ну…

– Денис, давай без «ну». Она хорошая девушка, но…

– Так, а вот это даже не начинай! – перебил я. – Мама тоже так говорила. Вы ее вообще не знаете.

– Ты даже не дослушал. Она действительно хорошая девушка, умная, серьезная – но ты не для нее.

– Что я – принц наследный?

– В том-то и дело, что нет, – вздохнул отец, закуривая новую сигарету. – А ей нужен мужчина, который будет выше ее во всех смыслах, потому что только такого она сможет уважать и любить.

– Пап… ну, это бред же. Я вроде тоже не дурак. И Машка… говорю же, ты ее не знаешь.

– Зато я знаю тебя, Денис. Ты не сможешь ее удержать рядом. А главное… рано или поздно ты вдруг захочешь других женщин, а Маша не из тех, кто это будет терпеть. Она уйдет, а ты будешь страдать, потому что поймешь, что потерял.

– Ну, ты совсем-то не заговаривайся, – попросил я, оскорбленный его словами. – Зачем мне кто-то еще?

– Не ври себе, Денис, – вздохнул отец, стряхивая пепел с кончика сигареты. – Я ведь тоже такой был. Мы с твоей мамой с института вместе, ты знаешь. Ты уже взрослый, и я не хочу, чтобы ты ошибался так, как я. А я в свое время наделал кое-чего… Но твоя мама была другая, она сумела понять меня и простить. А Маша этого не сможет, не тот характер. Она из тех, что лучше останутся одни, чем будут жить с ощущением предательства или смогут понять и оправдать его причины. О том, чтобы их принять, я даже не говорю. Она никогда тебе этого не простит.

Я не стал слушать всё это дальше, ушел в свою комнату и запер дверь. Нет, слова отца меня не поразили, я знал, что он еще при маме с кем-то встречался на работе, но никогда об этом не задумывался, как не задумывался и о том, каково было маме. А она, выходит, тоже знала и терпела. Ну, тут нужен особенный склад характера, я бы наверняка не простил измену. И отец прав – Машка не простит тоже. Но я и не собирался ей изменять – зачем искать хорошее, когда в руках держишь лучшее?

И потом – Тема. Одно дело найти обычную девушку, совсем другое – найти нижнюю в Теме, и мой пусть небольшой, но все же имевшийся уже опыт подсказывал, что с Машкой тут вообще мало кто сравнится. Но не рассказывать же об этом отцу…

Прошло много лет, прежде чем отец в очередной раз заговорил со мной об этом. К тому времени уже много чего произошло – разрыв с Машкой, Ника, сын, разрыв с Никой, снова Машка… Моя идиотская выходка, в результате которой я отдал Машку Олегу и, как выяснилось, потерял ее навсегда. Отец никогда не вмешивался, не комментировал мою личную жизнь, только жалел внука, но я, как мог, уделял сыну внимание, часто привозил его к деду, они с удовольствием проводили вместе время. Да я и сам отца не забывал, понимая, что одному ему непросто.

Однажды, когда я заскочил между работами проведать его, отец вдруг спросил:

– А Машу ты теперь совсем не видишь? – и я напрягся:

– Ты почему спросил?

– Встретил ее вчера в больнице, в приемном покое. Она как-то странно изменилась.

– У нее же рак, папа, – напомнил я – к тому времени диагноз у Машки был уже несколько лет. – Сложный, неоперабельный рак.

– Бедная девочка, – пробормотал отец, отворачиваясь. – Значит, так и не вылечилась? И что же – она замужем?

– Нет.

Он удивленно на меня посмотрел:

– То есть?

– Ну, вот как есть, – вздохнул я. – Она не замужем и встречается с Олегом.

– С Олегом? – повторил отец. – Погоди… с нашим Олегом?

– Ну, а с каким еще, пап, – снова вздохнул я. – Думаешь, ради кого он снова переехал сюда? Бросил все на Дальнем Востоке, только чтобы рядом с ней быть.

– Этим должно было закончиться, – вдруг произнес отец, придавливая окурок пальцами. – Наверняка ведь это ты их познакомил, да?

– Хочешь сказать, что Олег опять лучше меня? – скривился я, и отец покачал головой:

– Я никогда такого тебе не говорил. Олег просто другой. И вот как раз он ей подходит идеально. Дело не в том, что ты хуже, нет, конечно, потому что это не так. Просто у Олега в характере всегда было что-то такое… не знаю, какая-то уверенность в себе, что ли. Он никогда не сомневался, он шел к тому, чего хотел, напролом, не оглядываясь. Даже то, как он в медицинский поступать отказался – помнишь? Ведь Наталья из кожи вон лезла, чтобы он по ее стопам пошел, а у него было другое мнение. К десятому классу не успел определиться, в армию пошел, потом решил, кем будет. А мог бы плыть по течению – вот как ты.

– Здрасьте, приехали! – рассмеялся я. – А кто мне все детство твердил, как это здорово – быть врачом? Про династию, а?

– А тебе ни разу в голову не пришло сопротивляться. Ты ведь рисовал, Денис, мог бы в художественный институт поступить.

– Ты серьезно что ли, пап? – я не верил своим ушам. – Да вы бы с мамой меня живьем сожрали – что это за профессия для мужчины?

– Вот видишь. А Олег не побоялся, пошел против матери и оказался там, где сам хотел. И делает теперь то, что выбрал сам.

– Хочешь сказать, что я делаю что-то через силу? Ты-то должен бы знать, что я работу свою люблю, делаю ее отлично, – меня прямо за живое задели отцовские слова, выходило, что я даже этого сам решить не смог – кем быть, а выбрал путь наименьшего сопротивления.

Отец помолчал, взял сигарету и закашлялся, я тут же отобрал ее и грозно сказал:

– Тебе что пульмонолог сказал? Не можешь бросить – делай пореже.

Он только рукой махнул:

– Ты не сердись, Денис. Ты отличный врач, все об этом говорят, мне никогда не было стыдно за тебя. Ты умеешь то, чего я, например, не достиг. Наверное, я неправ, говоря, что ты не сам это выбрал, потому что нельзя в медицине без призвания, а у тебя оно явно есть.

– Это все, папа, лирика. Но про Олега-то ты зачем заговорил? Хотел меня носом ткнуть в то, что был прав много лет назад, говоря, что Машку я потеряю? А тут еще и ушла она к Олегу, да?

– Про Олега заговорил ты, я просто спросил, замужем ли Маша. Но знаешь… я даже рад, что так сложилось. Они с Олегом друг друга стоят. А ты…

– А я теперь болтаюсь, как дерьмо в проруби! – отрезал я вдруг. – Понимаешь? Я ее потерял – и жить без нее не могу совсем. Олега ненавижу за это, а надо бы себя.

– Так верни, – пожал плечами отец. – Если она действительно нужна тебе – верни.

– Если бы все было так просто, – вздохнул я, наливая себе кофе и усаживаясь с чашкой напротив отца. – Ты, наверное, прав, и Машка с Олегом подходят друг другу, хотя это странно, он раньше никогда таких, как она, не любил. А я просто… Ну, ведь с семнадцати лет за ней бегал, теперь обидно.

– Видишь? Ты опять выбираешь путь наименьшего сопротивления. Тебе обидно, но ты не хочешь ничего сделать, чтобы было по-другому.

Да, отец был прав, но… Что я мог теперь? Я видел, что Олег ни за что не отдаст Мари, он никогда не уступал того, что считал своим – ни в бизнесе, ни в жизни, ни в Теме. Так что я мог лоб в кровь разбить, но это ничего бы не изменило, хотя я все еще где-то в душе надеялся, что Машка решит вернуться. Я бы стал для нее таким, как она захотела бы, я почти верил в такую свою трансформацию, мне казалось, что я смог бы.

Но она ко мне не вернулась.

Иногда какие-то вещи вдруг будоражили меня и мое воображение настолько, что я не мог справиться с собой. Ревнив я был до пелены в глазах, и любой намек на то, что Машка может оказать внимание кому-то еще, мгновенно заставлял меня приходить в состояние быка, в поле зрения которого попала красная тряпка. Поэтому, зная за собой такую особенность еще с юности, я до сих пор не могу понять, как вообще пережил то, что Машка переспала с моим одноклассником Валеркой Михеевым. Они раньше учились вместе, потом Михеев перевелся в лицей, где учился я. Но бывать в компании бывших одноклассников не перестал, захаживал на разные вечеринки к подружкам Мари и все надеялся, что та однажды ответит ему взаимностью на влюбленность, которую испытывал, говорят, класса с седьмого.

Мы в то время не продвинулись дальше пары постельных встреч, хотя я, разумеется, уже считал Машку своей. Но у нее, конечно, было иное мнение. В свои компании она меня никогда не приглашала, хотя я был хорошо знаком с той же Сашкой – почему бы, казалось, и не пересечься когда-то на квартире, где они, как и мы с одноклассниками, собирались в отсутствии родителей. Но – нет. Машка охраняла свою независимость и территорию как пограничная собака.

Валерка же запросто являлся в компанию, иногда приводил кого-то из своих одногруппников по политеху – девчонки были рады. А сам, конечно, нарезал круги вокруг Машки – я очень ясно представлял себе эту картину и злился заранее, если вдруг она говорила, что вечер субботы проведет у кого-то из подружек.

То, что произошло между ними на дне рождения одноклассницы, меня, если честно, стремительно и больно опустило с небес на землю. Я вдруг четко понял, что мы с Михеевым для Машки находимся на одном уровне. Ну, а что – со мной ведь она спала, так почему не могла с Михеевым, раз уж отношений у нас с ней в общепринятом смысле не было? Но в глубине души я надеялся все-таки, что моя персона значит для нее куда больше.

И потом – ну, я ведь тоже не жил монахом, что уж… Всегда находились желающие нырнуть в мою постель или – чаще – пустить меня в свою, и я не отказывался, особенно если знал, что с Машкой не увижусь в ближайшее время. Мне почему-то казалось, что она сразу поймет, что я был с кем-то, а мне не хотелось, чтобы она знала.

Но потом я понял – а ей наплевать на то, с кем и как я провожу свободное время. И, переспав с Михеевым, она только подтвердила эту мою догадку – она считала себя свободной, потому и делала то, что хотела, ожидая, что я не стану предъявлять ей претензий.

А я убить Михеева был готов, настолько меня унизило сравнение с ним. И – Машка… Машка, черт подери ее откровенность и привычку выкладывать такое сразу. Она ведь рассказала мне сама, не зная, что Михеев уже сделал это, и я несколько дней носил в себе этот груз, боясь, что Машка догадается. Но она в первую же нашу встречу после тех выходных абсолютно спокойно выложила мне все, хоть и без подробностей.

Я снова ощутил то же самое желание врезать Михееву, что и при разговоре с ним во дворе своего дома. Мне и в голову не приходило, что Машка могла сделать это сама, по собственному желанию. И только в одном из дневников я прочитал об этом. Но даже в тот момент мне не пришло в голову обвинить ее. Мне было обидно, что я для нее тогда оказался таким же Михеевым, ну, может, просто ко мне она испытывала какие-то чувства, а к нему нет.

После ее признания я сделал вид, что не воспринял это всерьез – ну, не расписываться же в том, что считаю Михеева достойным соперником, еще не хватало. Я даже что-то съязвил по поводу возможного замужества, однако Машка запретила мне ерничать по этому поводу. Я, конечно, сделал вид, что не придал значения такому факту, как ее неверность, потому что боялся потерять, однако зарубку в памяти оставил – надо что-то менять, иначе она действительно от меня уйдет.

На вынашивание плана у меня ушло все лето. Месяц я провел у Олега, но даже с ним не советовался, мне казалось, что я и сам точно знаю, что делать, просто нужно понять, как и в какой момент, потому что предлагать такую вещь, как Тема, человеку, который к этому не готов, чревато.

Но, лежа ночами после экшенов в спальне и слыша, как в соседней комнате занимается с кем-то из нижних сексом Олег, я перебирал в памяти все, что было связано с Машкой и находил кое-какие маячки. Те, что давали мне надежду на ее согласие.

Она не любила нежностей в сексе – это я заметил почти сразу. Однажды, войдя в раж, я дал ей пощечину и, мгновенно отрезвев, испугался, однако Машкины глаза только вспыхнули как-то странно, и она, коснувшись щеки пальцами, прикусила нижнюю губу и задышала чаще. Ей нравилось, когда я брал ее за шею, когда, забывшись, сжимал на груди пальцы, оставляя следы. Она не отводила взгляда и не сопротивлялась, если я тянул сосок зубами, внимательно наблюдая за тем, как меняется выражение ее лица. Нет, определенно, в ней было что-то такое, что могло бы заставить ее пойти чуть дальше, чем вполне ванильные шлепки ладонью.

Я все продумал и действительно не ошибся, получив в итоге такую нижнюю, что у меня на долгие годы оторвало крышу. И много еще лет спустя музыка с той дискотеки, откуда я увел Машку в буквальном смысле в новую жизнь, будила во мне воспоминания и эмоции, справиться с которыми я не мог по-прежнему.

До сих пор, забывшись, я иногда включаю собственноручно составленный сборник старых попсовых песен и подолгу сижу на полу в большой комнате, привалившись спиной к дивану, курю и пью вино. Я не люблю вино, а с некоторых пор еще и не выношу красное – оно вызывает у меня очень плохие воспоминания, но вот в такие моменты именно бокал красного вина позволяет словно снова стать таким, как я был раньше.