Читать книгу: «Период полураспада»

Предисловие от автора

"Период полураспада" — это не просто физический термин. Это состояние души целого мира, балансирующего на грани между бытием и небытием.

Мари О

Мир Период полураспада (Half-Life) — это не просто история о борьбе с инопланетными захватчиками. Это хроника того, как человечество, столкнувшись с непостижимым, теряет не только контроль над планетой, но и контроль над собственным разумом.

Рэвенхольм в оригинальной игре был лишь коротким, хоть и незабываемым, эпизодом. Местом, где игрок учился ценить гравитационную пушку и вздрагивать от воя зомби. Но что, если этот город был не просто «городом-призраком»? Что, если он был эпицентром чего-то гораздо более зловещего, чем вторжение Альянса?

В этом повествовании я попыталась показать вселенную Периода полураспада: холодную, технологичную антиутопию и охвативший героев тягучий, психологический ужас.

Я приглашаю вас пройти путь Алекса Ройса — человека без прошлого, ставшего носителем «периода полураспада» для всего мира. Это история о том, как один человек может стать либо катализатором окончательного уничтожения, либо последней надеждой на исцеление.

Добро пожаловать в мир, где тишина — это поле битвы, где наука столкнулась с непостижимым.

Пролог. Тишина перед криком

«В тишине, наступающей после взрыва, рождается самый громкий крик».

Алекс Ройс

Говорят, что перед бурей всегда наступает тишина. Но в Рэвенхольме тишина была не предвестником, а самой бурей. Она не была пустой или спокойной. Она была плотной, вязкой, как смола, и в ней, словно мухи в янтаре, застывали крики, которых уже никто не мог услышать.

Я помню этот день. Хотя теперь я не уверен, был ли это день. Солнце над Рэвенхольмом давно стало мифом, серым пятном на грязном холсте неба. Но я помню ощущение. Ощущение конца.

Город умирал медленно, с хрипом и стонами своих бетонных вен. Сначала исчезли птицы. Потом — собаки. Затем дети перестали смеяться на улицах, и их смех сменился тихим, настороженным молчанием, когда они смотрели в небо, ожидая чего-то. Мы все ждали.

А потом пришли они. Не солдаты Альянса с их холодной, бездушной униформой. Нет. Они были лишь авангардом, вестниками. Настоящий ужас пришёл позже. Он просочился сквозь трещины в реальности, которые открылись в тот день в Чёрной Мезе. Тьма нашла выход.

Сначала мы слышали только звуки. Скрежет на чердаках. Шёпот в вентиляции. Царапанье маленьких когтей по ночам. Мы списывали это на крыс, на ветхость старых домов. Мы были слепы.

Я помню свою соседку, миссис Хэтэуэй. Милая старушка, которая всегда угощала меня яблочным пирогом. Однажды я услышал её крик. Не испуганный, а удивлённый. А потом — влажный, чавкающий звук. Я выбил дверь плечом. Слишком поздно.

На её голове сидела тварь. Паук из кошмаров, с панцирем цвета сырого мяса и клешнями, впившимися в её череп. Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что глаза миссис Хэтэуэй остались открытыми. И в них был я. Она видела меня. Она умоляла меня глазами прекратить это, пока её собственное тело поднималось с пола и делало шаг ко мне.

С тех пор тишина стала моим единственным спутником. Тишина и шёпот тех, кто ещё заперт внутри своих тел-тюрем. Они зовут меня по ночам.

«Присоединяйся к нам... Здесь не так уж и плохо... Мы больше не чувствуем боли...»

Но я знаю правду. Боль — это всё, что у них осталось.

И сегодня... сегодня я слышу новый звук. Он доносится с окраины города. Звук двигателя. Кто-то едет в Рэвенхольм.

Кто-то очень глупый.

Или очень отчаявшийся.

***

Глава 1. Город, которого нет

Период полураспада — это не конец. Это момент, когда старое умирает, чтобы дать жизнь чему-то новому. И не всегда лучшему.

Илай Вэнс

Моё имя — Алекс Ройс. По крайней мере, так было написано на жетоне, который я нашёл в кармане своего комбинезона, когда очнулся в товарном вагоне, остановившемся посреди мёртвого леса. Память — это размытая фотография, залитая кислотой: вспышки света, крики, лицо женщины с холодными глазами и шрамом над бровью. Джудит Моссман? Или просто игра воображения? Я не знаю.

Я — выживший по привычке. Не герой из книжек, который бросается на амбразуру с голыми руками. Я циник с нервным тиком и привычкой разговаривать сам с собой, чтобы не сойти с ума от тишины. Моё главное правило здесь — **не доверять никому**. Даже собственному отражению в битом стекле.

В Рэвенхольме нет календарей и часов, но я живу по расписанию, которое сам для себя установил. Это не даёт мне рассыпаться на части.

06:00 — Пробуждение. Если можно так назвать судорожный рывок от очередного кошмара, где я снова вижу горящую Чёрную Мезу.

06:15 — Проверка периметра. Я обхожу свою «крепость» — подвал старой автомастерской на окраине. Баррикады из ржавых бочек и кроватных сеток на месте. Окна заложены кирпичом.

06:30 – Инвентаризация. Патронов мало — всего 17 для старого пистолета «USP Match», который я забрал у мёртвого патрульного Альянса неделю назад. Еды — банка тушёнки (последняя) и горсть заплесневелых галет. Вода — мутная, но пока есть.

07:00 – Охота/Снабжение. Я выхожу на улицы только при крайней необходимости. Сегодня крайняя необходимость настала вчера. Я должен найти патроны или еду до того, как голод заставит меня совершить глупость.

12:00 – Возвращение и чистка оружия. Это ритуал. Если не почистить ствол после выхода в город, завтра он может не выстрелить.

13:00 – 16:00 – Слушание. Я сажусь у стены и слушаю радио на коротких волнах, которое иногда ловит обрывки сообщений Сопротивления или жуткую пропаганду Уоллеса Брина. Это связь с миром, которого больше нет.

17:00 – Подготовка ловушек. Я научился этому у одного бедолаги ещё до того, как его утащили хедкрабы. Проволока, канистры с бензином, старые капканы. Город сам стал моим оружием.

18:00 – Закат. Я запираюсь внутри и не двигаюсь до утра. Ночь принадлежит им.

Сегодняшний день нарушил расписание сразу после «Проверки периметра». Я услышал звук мотора раньше обычного времени для вылазки.

Город назывался Рэвенхольм. По крайней мере, так было написано на ржавой табличке у въезда, но буквы давно стёрлись, и теперь казалось, что это не название, а проклятие. Город-призрак, город-кошмар, город, который не должен был существовать.

Я шёл по его улицам осторожно, прижимаясь к стенам домов с выбитыми окнами-глазницами. Ветер завывал в пустых проёмах, принося с собой запах гари и разложения — фирменный аромат Рэвенхольма. Мой пистолет был наготове: патрон в патроннике, палец на спусковом скобе.

Вдалеке раздался звук — не выстрел, не крик зомби, а что-то среднее. Будто кто-то царапал металл ногтями по ту сторону реальности. Я замер за перевёрнутым автобусом. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно на другом конце улицы.

— Ты не должен был сюда приходить.

Голос был тихим, но властным. Он прозвучал прямо у меня за спиной.

Я резко развернулся, вскидывая пистолет. В дверном проёме разрушенной церкви стоял человек. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном потрёпанной рясы, но я чувствовал его взгляд — тяжёлый, изучающий, словно он видел меня насквозь: все мои страхи и ложь самому себе.

— Опусти оружие, сын мой. Или то, что от него осталось... Здесь оно привлекает внимание быстрее, чем свет мотыльков.

— Кто ты? — спросил я хрипло, не опуская ствола.

— Я тот, кто знает правду о грехах этого города. Но правда здесь убивает быстрее, чем пули Альянса или когти паразитов.

Он сделал шаг вперёд из тени. В его руке блеснул мощный фонарь армейского образца.

— Ты ведь не помнишь? Не помнишь ничего до поезда? До того момента, как тьма поглотила твой разум?

Я сглотнул комок в горле и медленно опустил пистолет.

— Нет... Пусто.

— Тогда тебе лучше пойти со мной. Здесь нельзя оставаться одному на открытой местности. Особенно когда солнце начинает садиться за крыши этих склепов.

Я не знал, можно ли ему доверять. Но оставаться одному было страшнее смерти от пули незнакомца в рясе.

Мы шли по улицам молча. Он двигался уверенно, словно знал каждый камень этого проклятого места. А город... город казался живым. В окнах мелькали тени лиц, но стоило приглядеться — они исчезали в пыльной мгле. Иногда мне казалось, что я слышу детский смех за спиной, но он тут же обрывался хриплым кашлем ветра.

— Что это за место? — наконец спросил я, нарушая гнетущую тишину скрипом своих ботинок по битому стеклу.

— Это Рэвенхольм, — ответил мой проводник без тени эмоций в голосе. Он остановился у входа в подвал жилого дома; дверь была приоткрыта, и из щели сочился тусклый свет керосиновой лампы и запах сырости пополам с медным привкусом крови. — Город-кладбище живых мертвецов. Место, где Альянс решил провести эксперимент по «очистке». Но они не учли одного: некоторые грехи нельзя просто стереть взрывом или газом... Они просто... меняются формы.

Он остановился у входа в подвал жилого дома; дверь была приоткрыта, и из щели сочился тусклый свет керосиновой лампы и запах сырости пополам с медным привкусом крови.

— Там внизу — ответы на вопросы, которые ты боишься себе задать. Но они тебе не понравятся.

Я заглянул внутрь через его плечо. Вниз вела узкая лестница без перил во мрак и сырость подземелья. Внизу кто-то был; я слышал дыхание — тяжёлое, прерывистое дыхание загнанного зверя или умирающего человека...

— Ты идёшь? — спросил он тихо; его голос эхом отразился от стен подвала словно чужой вовсе ему самому принадлежащий голос

Я кивнул чувствуя как холодный пот стекает между лопаток сделал шаг вперёд переступая порог чужого дома чужого кошмара

В этот момент дверь за моей спиной захлопнулась отсекая дневной свет оставляя лишь тусклое мерцание лампы внизу манящее словно глаз хищника уставившегося из глубины ада

***

Глава 2. Вниз по лестнице, ведущей в глотку зверя

«Зло не всегда приходит с грохотом и пламенем. Иногда оно просачивается сквозь трещины в тишине, чтобы шептать забытые страхи».

Отец Григорий

Дверь захлопнулась с глухим, плотным звуком, будто сама земля сомкнула челюсти. Тьма навалилась мгновенно, густая и осязаемая, пахнущая сырой глиной и застарелой кровью. Единственным источником света осталась керосиновая лампа внизу, её пламя дрожало, отбрасывая на стены уродливые, пляшущие тени, которые казались живее самих стен.

Я стоял на верхней ступеньке, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Рука с пистолетом была мокрой и скользкой. Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, и в нём витал едва уловимый сладковатый запах разложения.

— Спускайся, — голос Григория прозвучал не сзади, а словно отовсюду сразу, отражаясь от влажного камня. — Они не тронут тебя. Пока я здесь.

Я не был уверен, что хочу знать, почему «они» должны его слушаться. Но выбора не было. Я поставил ногу на следующую ступеньку. Дерево жалобно скрипнуло под моим весом. Ещё шаг. И ещё.

Лампа внизу осветила небольшое помещение. Это был подвал старого дома. Вдоль стен стояли ржавые стеллажи, на которых когда-то хранились банки с соленьями. Теперь на них лежали инструменты. Не садовые. Хирургические. Пилы с мелкими зубьями, щипцы, скальпели. Все они были покрыты бурой коркой.

В центре комнаты, привязанная к старому стулу, сидела женщина. Та самая, что звала на помощь. Её голова безвольно упала на грудь, но она была жива — я видел, как вздымается её грудь в рваном ритме дыхания. А на её макушке... там что-то шевелилось.

Хедкраб был мёртв. Или почти мёртв. Его панцирь треснул, из-под него сочилась чёрная, маслянистая жидкость. Он был прибит к её черепу тремя длинными гвоздями.

— Что... что ты с ней делаешь? — прошептал я, не веря своим глазам.

Григорий подошёл к женщине и положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не подняла головы.

— Я спасаю её душу, — тихо ответил он. — Тварь уже мертва, но она всё ещё держит её в плену. Я вырезаю паразита из её разума.

Он взял со стола молоток и один из гвоздей.

— Это долгий процесс. И очень... деликатный.

Внезапно женщина резко подняла голову. Её глаза были широко раскрыты, но зрачки закатились так, что были видны только белки. Из открытого рта вырвался звук — не человеческий крик, а механический скрежет, будто кто-то провёл ножом по стеклу.

— ОН ВИДИТ ТЕБЯ! — прохрипела она голосом, который не мог принадлежать живому человеку. Голосом, в котором смешались сотни других голосов.

Григорий замер с молотком в руке.

— Нет... — выдохнул он. — Слишком рано.

Стены подвала начали вибрировать. С потолка посыпалась пыль и мелкая каменная крошка. Звук, который я слышал раньше — механический смех — теперь стал громче. Он доносился не снаружи, а из-под земли.

Пол под ногами дрогнул. Лампа опрокинулась и погасла, погрузив нас в абсолютную тьму.

И тогда я услышал их. Шёпот. Он больше не был тихим. Он оглушал, звучал прямо у меня в голове.

«Он идёт... Он видит всё... Он знает твои страхи...»

В непроглядной черноте вспыхнули две красные точки. Не глаза хедкраба. Эти были больше. Гораздо больше. И они смотрели прямо на меня.

Григорий схватил меня за руку железной хваткой.

— Бежим! Это не подвал! Это его пасть!

Мы рванулись обратно к лестнице, но путь преградила фигура. В темноте я видел лишь силуэт — высокий, неестественно худой, с длинными руками, которые волочились по полу.

Механический смех раздался прямо над ухом.

А затем существо заговорило голосом моей матери:

— Алекс... Почему ты оставил меня умирать одну?

Мир перевернулся. Я закричал... но мой крик утонул во тьме подземелья Рэвенхольма.

---

Глава 3. Голоса в темноте

«Мы думали, что смотрим в бездну... Но бездна посмотрела на нас в ответ».

Неизвестный

Он указал пальцем на потолок. Я прислушался. Сквозь толщу земли и бетона доносился тихий, многоголосый шёпот. Он складывался в слова, но язык был чужим, древним, и от него веяло могильным холодом.

«Он идёт... Он видит всё... Он знает твои страхи...»

— Кто идёт? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб.

Григорий посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В свете фонаря его лицо казалось посмертной маской, высеченной из камня.

— Тот, кто стоит за всем этим. Не Альянс. Они — просто инструмент. Пешки. Есть нечто древнее... Оно проснулось вместе с порталом в Чёрной Мезе. Оно питается страхом и отчаянием. И Рэвенхольм — его любимая кормушка.

Он достал из-под рясы старый револьвер. Ствол был отполирован до блеска тысячами прикосновений, но металл выглядел изъеденным, словно его коснулась ржавчина не этого мира.

— У тебя есть выбор, незнакомец. Остаться здесь и стать одним из голосов в хоре... или пойти со мной наверх. Там тоже смерть, но она быстрая. От пули или от клинка.

Я посмотрел на разводной ключ в своей руке. Он казался жалкой игрушкой против того ужаса, что я видел.

— Веди.

Мы двинулись по коридору. Шёпот над головой становился громче, словно твари наверху чувствовали наш запах и предвкушали трапезу. Григорий шёл впереди, освещая путь, и его тень на стенах казалась огромной и уродливой, не похожей на человеческую.

Внезапно Григорий остановился и приложил палец к губам. Впереди была развилка. Из правого тоннеля тянуло свежим воздухом и... гарью. Запах был резким, химическим, смешанным с запахом горелой плоти.

— Там выход? — с надеждой спросил я.

Священник покачал головой, и в его глазах мелькнул первобытный ужас:

— Там ад.

В этот момент земля под ногами содрогнулась. С потолка посыпалась пыль и мелкий щебень. А затем из правого тоннеля донёсся звук, от которого у меня перехватило дыхание.

Это был не рык зверя и не крик человека. Это был механический смех — низкий, утробный, прерываемый скрежетом шестерёнок и шипением гидравлики. Звук приближался, становясь всё громче, заполняя собой всё пространство, вытесняя воздух из лёгких.

Григорий схватил меня за плечо с неожиданной силой.

— Бежим! Это они. Синтеты. Но не такие, как в Сити-17. Эти... они другие. Они пришли сюда не патрулировать. Они пришли охотиться.

Мы бросились в левый тоннель, противоположный источнику звука. Я бежал вслепую, следуя только за пятном света от фонаря Григория. Коридор петлял, уходя всё глубже под землю. Смех преследователя постепенно затихал, но ему на смену пришёл новый звук — звук нашего собственного дыхания, хриплого и надрывного.

Тоннель закончился тупиком — завалом из бетонных плит и искорёженной арматуры. Мы оказались в ловушке.

— Приехали, — выдохнул я, упираясь руками в колени, чтобы перевести дух.

Григорий посветил фонарём на завал, затем на стены. Его взгляд остановился на узкой вентиляционной шахте под самым потолком. Решётка была снята.

— Туда, — скомандовал он. — Быстро.

Я подсадил его, он подтянулся и исчез в темноте шахты. Я полез следом. Это было тесное, душное пространство, пахнущее пылью и застарелой плесенью. Я полз на локтях и коленях, чувствуя, как острые края металла рвут одежду и царапают кожу.

Внезапно Григорий остановился так резко, что я врезался в его ноги.

— Тихо...

Мы замерли. Внизу, прямо под нами, раздался тяжёлый лязг металла о камень. Затем ещё один. И ещё. Кто-то огромный шёл по тоннелю, который мы только что покинули. Каждый его шаг отдавался вибрацией по всей шахте. Пыль сыпалась мне на лицо.

А затем я услышал голос. Он был искажён вокодером до неузнаваемости, но интонация была пугающе спокойной и размеренной:

«Биологическая масса... Обнаружены следы... Прячемся как крысы...»

Существо внизу остановилось прямо под нашей шахтой. Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим гудением его внутренних механизмов.

Я затаил дыхание.

И в этой абсолютной тишине мой желудок предательски громко заурчал.

---

Глава 4. Охотник и крыса

Урчание моего желудка прозвучало в тесной шахте как удар колокола. Я вжался в металл, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. Внизу, под нами, механическое гудение сменилось резким, скрежещущим звуком. Синтет повернул свою безликую голову.

«Подтверждаю. Добыча наверху. Запах... страх. Вкусно».

Григорий, не говоря ни слова, с силой толкнул меня вперёд по шахте. Я заскользил по ржавому металлу, обдирая ладони. Позади раздался оглушительный скрежет — тварь начала взбираться по стене, срывая арматуру и бетон, словно бумагу.

Шахта закончилась так же внезапно, как и началась, выбросив нас в более широкий технический тоннель. Здесь пахло озоном и машинным маслом. Григорий рывком поднял меня на ноги.

— Беги! Не останавливайся!

Мы помчались по тоннелю. Луч фонаря прыгал по стенам, выхватывая из темноты переплетения толстых кабелей и покрытые конденсатом трубы. Сзади нарастал грохот — синтет проламывал себе путь, не считаясь с препятствиями.

Впереди показалась развилка. Григорий, не сбавляя хода, свернул направо. Я последовал за ним и тут же понял, что это была ловушка. Тоннель заканчивался массивной железной дверью, закрытой на огромный засов.

— Помоги! — крикнул Григорий, наваливаясь на ржавый рычаг.

Я присоединился к нему. Мышцы взвыли от напряжения, но засов не поддавался. Он был заварен или заклинен намертво.

Синтет был уже близко. Я слышал его дыхание — ритмичное шипение пневматики. Обернувшись, я увидел его в свете фонаря. Это был не обычный солдат Альянса. Его тело было ассиметричным, собранным из кусков разных машин и, кажется, человеческих костей. Одна рука заканчивалась огромным буром, который вращался с бешеной скоростью, а вместо головы на гибком металлическом стебле крепилась камера с красным оптическим сенсором.

«Бегство неэффективно... Сдавайтесь... Обещаем быструю переработку».

Григорий выхватил револьвер и трижды выстрелил в «голову» твари. Пули с визгом отскочили от бронированного корпуса, не оставив даже царапины.

— Бесполезно! — крикнул он.

Времени думать не было. Мой взгляд упал на толстую трубу газопровода, идущую вдоль стены. Решение пришло мгновенно — глупое, отчаянное, но единственное.

— Отойди! — заорал я Григорию.

Я размахнулся разводным ключом и со всей силы ударил по трубе. Раздался глухой звук, но труба выдержала. Синтет был уже в десяти метрах.

«Анализ: агрессивное поведение... Устранение».

Второй удар. Ключ соскользнул, больно ударив меня по пальцам.

— Давай же! — прорычал я сквозь стиснутые зубы.

Третий удар. Металл поддался с громким треском, похожим на винтовочный выстрел. Из пробоины с оглушительным свистом ударила струя газа. Воздух мгновенно наполнился резким запахом одоранта.

Синтет остановился. Его сенсор замерцал.

«Обнаружена утечка летучего топлива... Риск детонации... Отступление нецелесообразно... Уничтожение цели приоритетно».

Он сделал шаг вперёд.

Я сорвал с пояса Григория фонарь.

— Назад! В угол!

Мы прижались к стене, закрывая лица руками. Я швырнул фонарь прямо под ноги твари. Он разбился, искры от разорванной проводки упали на быстро растекающуюся лужу газа.

Мир исчез в ослепительной вспышке белого пламени.

Ударная волна швырнула нас на дверь с такой силой, что я услышал хруст собственных ребер. Жар был невыносимым, он слизывал кислород из воздуха. Я чувствовал, как горят волосы на руках.

А потом всё стихло.

Я лежал на полу, хватая ртом обжигающий, вонючий воздух. Всё тело болело, словно меня пропустили через мясорубку. Рядом застонал Григорий.

Пламя погасло, оставив после себя едкий чёрный дым и запах расплавленного пластика. В тоннеле стояла тишина.

Я с трудом поднялся на ноги и посветил чудом уцелевшим маленьким фонариком на брелоке туда, где стоял синтет.

От него осталась лишь дымящаяся груда оплавленного металла и обугленных костей. Бур всё ещё вращался по инерции, издавая тихий визг умирающего механизма.

Мы выжили.

Я подошел к поверженному врагу и пнул ногой его раскаленный корпус.

— Быстрая переработка? — прохрипел я, сплевывая кровь на пол. — Иди к черту.

Григорий тяжело поднялся, держась за стену. Он посмотрел на меня с чем-то похожим на уважение.

— Ты... ты не так прост, Алекс Ройс. В тебе есть огонь.

Я усмехнулся, но улыбка тут же превратилась в гримасу боли от сломанного ребра.

— Это был газопровод, святой отец. Просто газопровод.

Он покачал головой и указал на дверь впереди. Жар взрыва сорвал с неё старый засов. Она была открыта.

— Пойдем. Наверху ночь. Самое время для охоты... или для того, чтобы стать дичью.

Мы выбрались из подземелья обратно в город-призрак.

---

Глава 5. Ночь живых теней

Дверь с грохотом распахнулась, и в лицо ударил ледяной, пахнущий гарью и озоном ветер. Ночь в Рэвенхольме не была похожа на обычную темноту. Это была плотная, осязаемая субстанция, которая, казалось, высасывала свет из фонаря Григория. Небо над головой было затянуто вечной пеленой смога, сквозь которую не пробивался ни один луч звезды.

Город выглядел иначе. Знакомые руины при свете дня казались просто мёртвыми. Сейчас же они дышали. Окна пустых домов смотрели на нас как чёрные глазницы, следя за каждым движением. Ветер, завывавший в переулках, нёс с собой не просто пыль, а обрывки звуков: далёкий, протяжный стон, звон бьющегося стекла где-то на окраине и, самое жуткое — тихий, царапающий звук, будто тысячи маленьких коготков скребли по шиферным крышам.

— Хедкрабы, — прошептал Григорий, словно прочитав мои мысли. — Они выходят на охоту. Ночью их хозяева становятся... активнее.

Мы двигались быстро, прижимаясь к стенам домов. Мой пистолет был наготове, хотя я понимал, что против стаи тварей это не более чем хлопушка. Григорий шёл впереди, его шаги были удивительно бесшумными для человека его комплекции. Он напоминал хищника, знающего свою территорию.

Мы пересекли главную площадь. Посреди неё стоял памятник — солдат ГО с эмблемой Альянса на груди. Его голова была оторвана и лежала у постамента, а в пустых глазницах копошились какие-то мелкие твари. Ветер трепал оборванный провод на столбе, и он ритмично бил по металлу: *«Тук... тук... тук...»*.

Внезапно Григорий замер и вскинул руку, приказывая остановиться. Я замер, затаив дыхание.

Впереди, в конце улицы, из-за угла дома медленно вышла фигура. В свете фонаря мы увидели женщину. Или то, что когда-то ею было. Хедкраб на её голове был огромен, его панцирь раздулся и пульсировал, словно наполненный гноем. Щупальца-манипуляторы безвольно свисали по бокам её лица.

Она не бросилась на нас. Она просто стояла и смотрела в нашу сторону. А потом медленно подняла руку и указала прямо на меня.

— Она... она видит нас? — прошептал я.

— Они все видят, — ответил Григорий ледяным тоном. — Но не глазами.

В тот же миг тишину ночи разорвал пронзительный визг. Он доносился отовсюду — с крыш, из подвалов, из темных окон соседних домов. Это был сигнал.

И город ожил.

Из переулков хлынула волна тел. Бывшие жители Рэвенхольма: мужчины в рабочих комбинезонах с торчащими из груди костями, женщины с лицами-масками из застывшей боли, дети с неестественно вывернутыми конечностями. Они не бежали — они ковыляли, ползли, катились к нам со всех сторон.

— В церковь! — крикнул Григорий и рванул вперёд.

Мы побежали к единственному уцелевшему зданию с высоким шпилем, который черным пальцем упирался в небо. Двери были заперты. Григорий не стал тратить время на замок — он просто высадил одну из створок мощным ударом ноги.

Мы ввалились внутрь и тут же начали баррикадировать вход всем, что попадалось под руку: скамьями, прогнившими досками, сваленными в углу статуями святых без голов.

Я прислонился к холодной каменной колонне, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Снаружи послышался глухой удар в дверь. Затем ещё один. Баррикада трещала, но пока держалась.

Григорий зажёг несколько свечей у алтаря. Тусклый свет выхватил из темноты внутреннее убранство храма: разбитые витражи, перевернутые скамьи и фрески на стенах. Фрески были странными. На них были изображены сцены Страшного суда, но демоны и ангелы были заменены на хедкрабов и солдат Альянса.

— Ты... ты расписал это? — спросил я.

— Это исповедь, — тихо сказал он, опускаясь на колени перед алтарём. Его голос эхом отразился от высокого свода. — Исповедь города.

Внезапно он замолчал и резко повернул голову к одной из стен.

— Слышишь?

Я прислушался. Сквозь грохот ударов в дверь и визг тварей снаружи пробивался другой звук. Тихий-тихий детский плач.

Он доносился откуда-то сверху.

Григорий посмотрел на меня. В его глазах плясали отблески свечей.

— Кажется... у нас гости.

---

Глава 6. Плач на колокольне

Звук был едва слышен, тонкая, дрожащая ниточка в какофонии безумия, бушевавшего за дверями церкви. Детский плач. Он то затихал, переходя в тихое, испуганное всхлипывание, то нарастал до пронзительного крика, от которого у меня сводило зубы.

Григорий уже не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к тёмному проёму в дальнем конце нефа, откуда начиналась узкая винтовая лестница, уходящая вверх, в чернильную темноту колокольни.

— Там кто-то есть, — прошептал я, крепче сжимая пистолет. — Живой.

— Живой? — Григорий горько усмехнулся, поднимаясь с колен. В его руке тускло блеснул револьвер. — В Рэвенхольме, Алекс, «живой» — это временное состояние. А иногда... это худшее, что может случиться с человеком.

Удары в дверь стали чаще и мощнее. Баррикада из скамей и досок начала медленно сдвигаться с жутким скрипом. Времени на раздумья не было.

— Я иду наверх, — сказал я.

Григорий кивнул, не отрывая взгляда от двери.

— Иди. Я задержу их здесь. Но будь осторожен. В этом городе дети плачут не только от страха.

Я бросился к лестнице. Ступени были каменными, выщербленными и скользкими от вековой плесени. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом, которое смешивалось с плачем наверху. Чем выше я поднимался, тем холоднее становился воздух. Запах гнили сменился запахом сырого камня и... озона. Тот самый запах, который остался после взрыва синтетического охотника.

Лестница вывела меня в небольшое помещение под самой крышей. Здесь было пусто, если не считать старого хлама и огромного бронзового колокола, покрытого толстым слоем патины. Плач доносился откуда-то сверху.

Я поднял голову и увидел люк в потолке, ведущий на открытую площадку колокольни. Крышка люка была чуть приоткрыта. Я осторожно подтянулся на руках и выбрался наружу.

Ветер здесь был просто ураганным. Он рвал на мне одежду и норовил сбросить вниз, на острые шпили города. Я стоял на узком каменном парапете. Подо мной простирался Рэвенхольм — море чёрных крыш и пустых улиц.

Плач стих.

Я медленно повернулся. В углу площадки, сжавшись в комок и обхватив колени руками, сидел ребёнок. Девочка лет семи-восьми. На ней было изорванное платьице, когда-то белое, а теперь серое от грязи. Её светлые волосы спутались и висели сосульками.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

У меня перехватило дыхание.

Её глаза были абсолютно чёрными. Без белков, без зрачков — просто два провала в бездну. Но не это было самым страшным. Из-под её платья по спине спускались тонкие, пульсирующие трубки или щупальца, которые впивались в камень парапета, словно корни.

— Ты... ты не он... — прошептала девочка голосом, который был слишком низким и хриплым для ребёнка.

— Кто? Кто он? — я сделал крошечный шаг назад, чувствуя, как холодный пот заливает глаза.

— Тот, кто обещал... — её голова дёрнулась под неестественным углом. — Он сказал, что заберёт боль... Но он солгал.

Она начала медленно подниматься. Щупальца за её спиной напряглись и с хрустом оторвались от камня.

— Он смотрит твоими глазами... — прошипела она и прыгнула.

Это было неестественно быстрое движение. Она перелетела разделявшие нас метры одним нечеловеческим скачком. Я успел лишь инстинктивно выставить руку с пистолетом. Девочка врезалась в меня с силой парового молота, сбивая с ног.

Мы покатились по скользкому камню к краю площадки. Я чувствовал под пальцами не детскую кожу, а что-то холодное и эластичное, похожее на резину или внутренности машины. Её чёрные глаза были в сантиметре от моего лица.

Я нажал на спусковой крючок.

Выстрел оглушил меня. Пуля вошла ей в плечо с глухим чавкающим звуком. Девочку отбросило назад. Она упала на спину, но тут же начала подниматься, словно пуля была для неё не страшнее укуса комара.

Я вскочил на ноги и попятился к лестнице. Тварь в теле ребёнка зашипела и снова бросилась в атаку.

В этот момент из люка показалась голова Григория.

— Алекс! Ложись!

Я рухнул на камни ничком. Раздался громоподобный выстрел из дробовика — я даже не знал, что у него есть дробовик. Заряд картечи ударил в существо прямо в полёте.

Эффект был чудовищным. Тело девочки разорвало на куски в облаке чёрной слизи и искр. Щупальца забились в агонии на камнях, истекая едкой жидкостью, которая тут же начинала дымиться, разъедая камень парапета.

Всё стихло.

Я медленно сел, вытирая с лица брызги этой мерзости. Григорий перезарядил дробовик и протянул мне руку, помогая встать.

— Что... что это было? — хрипло спросил я.

Григорий посмотрел на останки твари у наших ног с выражением глубокой скорби на лице.

— Это не хедкраб... И не синтет. Это то, о чём я говорил внизу. То древнее зло... Оно учится. Оно начало создавать своих собственных слуг. Гибридов.

Он указал стволом дробовика на дымящуюся лужу слизи.

— Оно больше не просто пожирает страх. Оно начало понимать его. И использовать против нас самое дорогое.

Внизу раздался оглушительный треск — баррикада наконец пала. В церковь хлынула волна голодных тел.

Григорий мрачно усмехнулся:

— Похоже, наша исповедь окончена. Пора бежать дальше по этому кругу ада.

---