Читать книгу: «Опера моря», страница 3
Глава 7.
Тропа, намеченная капуцинами, ведёт нас вверх по склону холма. Воздух стал прохладнее и влажнее, наполнился густым ароматом влажной земли и цветущих лиан. Дилан идёт впереди, его движения были теперь не просто осторожными, а целенаправленными, почти грациозными, как у хищника, идущего по следу. Он то останавливается, прислушиваясь к крикам обезьян, доносившимся сверху, то снова движется вперёд, выбирая путь наименьшего сопротивления.
Мы пробираемся через заросли папоротников, достигавших нам по грудь, обходим гигантские деревья с дисковидными корнями. Наконец, лес начинает редеть. Густой зелёный сумрак расступился, и перед нами открылась картина, от которой перехватило дыхание даже у видавших виды моряков.
Мы стоим на краю небольшого плато. Посреди него, окруженный кольцом гладких, отполированных водой и временем чёрных камней, бьёт из-под земли источник. Чистейшая вода с лёгкой дымкой пара, ибо она была заметно холоднее окружающего воздуха, вырывается из расщелины в скале, образуя небольшой, хрустально-прозрачный ручей, который исчезает в расщелине на противоположном конце плато, чтобы, видимо, питать подземные водоносные слои острова. Воздух здесь напоён свежестью и звонким журчанием.
Но источник был не единственным чудом. Над ним, по склонам холма, растут деревья, увешанные незнакомыми плодами – продолговатыми, желто-оранжевыми, размером с крупное яблоко. И обезьяны знали о них. Несколько капуцинов, в том числе и седой вожак с моим кулоном, сидели на ветвях, с интересом и некоторым беспокойством наблюдая за нашим вторжением в их владения, другая часть обезьян потянулись к плодам, их острые желтоватые клыки ловко вгрызаются в кожуру.
– Вода, – просто бросает Дилан, и в этом одном слове выплеснулась вся гамма чувств – от облегчения до торжества. Он подошёл к самому источнику, опустился на колени и зачерпнул воду горстью. Он не пил сразу, а понюхал, затем позволил нескольким каплям упасть на тыльную сторону ладони, изучая консистенцию и прозрачность. Только потом, медленно, как совершая ритуал, поднёс горсть ко рту и сделал глоток.
Его плечи, всегда напряженные, слегка опустились. Он оборачивается к нам, и на его лице, впервые с момента крушения, появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Не радостную, нет. Скупую, усталую, но подлинную.
– Пресная. Чистая. И холодная. Пейте. Но понемногу.
Мы бросаемся к воде, как звери. Я опустила лицо в прохладную струю, и это было лучшее ощущение в моей жизни. На ряби глади, стекающей вниз, на меня смотрит собственное отражение: девушка с тонкими чертами, чуть вздёрнутым кончиком носа, взлохмаченные ветром рыжие волосы выбились из низкого хвоста и теперь лежат на плечах, а под чёрными глазами от стресса и недосыпания образовались тёмные круги. Вода смывала с губ вкус соли и страха, хотя страх, глубокий и тенистый, никуда не делся – он просто отступил на шаг, уступив место базовой, животной радости.
Пока мы пили, Дилан уже осматривает плато. Его взгляд скользнул по плодовым деревьям, по чёрным камням, по самой расщелине, из которой бил источник.
– Это место… –бормочетон, проводя рукой по гладкой, почти стеклянной поверхности одного из камней. – Оно не природное. Вернее, природное, но… обустроенное. Эти камни уложены по кругу. Видите симметрию? И источник… он бьёт слишком ровно, как из трубы. Это родник, но ему помогли.
Он подходит к ближайшему дереву, трогает кору и срывает один из плодов. Фрукт был твёрдым, с гладкой кожицей. Дилан нюхает его, затем легонько поскрёб ногтем.
– Не знаю, что это. Но обезьяны едят. Значит, скорее всего, не ядовито. Боб, – он кивнул коку, – попробуй маленький кусочек. Подождем час. Если всё будет в порядке, собираем.
Боб, не колеблясь, откусил. Он пожевал, задумался.
– Кисло-сладкое. Похоже на манго, но с терпкостью. Вполне.
Пока мы отдыхаем у воды, Дилан не сидит на месте. Он исследует периметр плато. И его находки становятся всё тревожнее. На одном из чёрных камней, с внутренней стороны, он находит высеченное изображение – грубый, но узнаваемый контур спрута, обвивающего корабль. Знак был старым, почти стертым, но явно рукотворным. А под слоем мха у подножия скалы он откапывает ещё несколько костей. На этот раз человеческих. Не полный скелет, а несколько ребер и фрагмент черепа. Кости были тёмными, почти чёрными, и на них виднеются те же странные, неглубокие бороздки, что и на скелете странного существа на пляже.
Дилан подзывает нас, показывая на находки. Его лицо снова становится непроницаемым.
– Здесь жили люди. Или, по крайней мере, бывали. Долгое время. Они обустроили этот источник, посадили эти деревья. И они сражались. С тем же, с чем сражались те, чья лодка разбилась о наш пляж. И они проиграли.
Он встаёт, отряхивая руки от земли. В его глазах загорается холодный, аналитический огонь.
– Это меняет дело. Это не просто ловушка кракена. Это… поле битвы. Заброшенное, но не забытое. И мы теперь на нем. С одной стороны – у нас есть вода и еда. С другой, мы знаем, что здесь уже кто-то пытался выстоять. И не смог.
Гарри мрачно посмотрел на кости.
– Значит, у нас нет шансов?
– Шансы есть всегда, – резко ответил Дилан. – Они были одни. У них не было цели, кроме выживания. У нас цель есть. И у нас… – он посмотрел на каждого из нас, и его взгляд, тяжелый и требовательный, заставил нас выпрямиться, – у нас теперь есть крепость. Высокое место, источник воды, естественные укрепления из этих камней. Мы не будем просто прятаться. Мы укрепим это место. Сделаем его нашей базой. Нашим плацдармом.
Он указал на плодовые деревья.
– Собираем фрукты. Аккуратно, не ломая ветвей. Нам нужно расположить к себе местных «хозяев», – он кивает в сторону капуцинов, которые все еще наблюдали за нами. – Потом спускаемся к пещере, забираем наши вещи и переносим их сюда. Мы строим здесь укрытие. А потом… – его голос становится тише, но от этого не менее весомым, – потом мы начинаем готовиться к охоте. Мы знаем, что он приходит по ночам. Значит, нужно встретить его правильно.
В его словах не было безумия. Была страшная, железная логика солдата, готовящегося к осаде. И видя его решимость, чувствуя холодную воду источника на губах и понимая, что у нас теперь есть шанс, я впервые не просто следую за ним из страха. Я начинаю верить в его план. Безумный, отчаянный, но единственно возможный в этом безумном, отчаянном месте.
Глава 8.
Переход назад дался тяжелее – подъём на плато с грузом воды и фруктов отнял последние силы, но никто не жаловался. В воздухе висело что-то новое, почти осязаемое: надежда, замешанная на тревоге.
Следы на песке смывались солёной водой, заглатывающей песчинки с лёгким шипением. Мне нравится, как нагретая за день вода лижет мои щиколотки теперь вечером. Я перешагиваю через какую-то ракушку и, держа половинку кокоса, поднимаю глаза.
На небольшом камне капитан в очередной раз смотрит в телефон, лёгкий ветер колышет его светлые волосы. Заряда оставалось мало и даже перейдя на энергосберегающий режим его хватит, наверное, дня на два, пользуясь им не часто. Большой палец мужчины проводит по надколотому сбоку экрану, и я слышу его вздох, чуть тяжёлый и уставший.
– Капитан... – Говорю я тихо, подходя ближе. – Вы не поели вечером, может хоть выпьете?
Мои руки протягивают ему половинку зелёного кокоса. Внутри на белой мякоти, неровно расколотой камнем, плещется жидкость чуть мутноватого цвета.
Дилан поднимает голову от телефона. В сумерках его лицо кажется высеченным из того же чёрного камня, что и валуны у источника – усталым, но не сломленным. Синие глаза скользнули по мне, по протянутому кокосу, и на мгновение в них мелькнуло что-то... Удивление, смешанное с чем-то, похожим на смущение. Словно он забыл, что о нём вообще можно заботиться.
Он не сразу берёт кокос. Сначала убирает телефон в карман куртки – жест, говоривший о том, что разговор окончен, сигнала нет и не будет. Потом его пальцы, покрытые мелкими царапинами от веток и камней, смыкаются на гладкой скорлупе.
– Спасибо, – говорит он просто, но в этом слове было больше веса, чем во всех его приказах за сегодняшний день.
Он не стал пить сразу. Вертел половинку в руках, глядя на мутноватую жидкость, словно видел в ней не просто кокосовое молоко, а что-то большее. Вода жизни, добытая на этом проклятом острове, где каждая тень хранила угрозу.
– Ты ела? – спрашивает он вдруг, поднимая взгляд. Вопрос прозвучал не как команда, скорее как забота, и от этого неожиданно кольнуло в груди.
– Да, – киваю я, присаживаясь на соседний камень, поменьше. – Боб разделил фрукты. Всем поровну.
Дилан хмыкает, наконец поднося кокос к губам. Он пьёт медленно, сосредоточенно, словно это самый важный глоток в его жизни. Я смотрю на его профиль – резкая линия челюсти, светлая борода, отросшая за эти дни, непослушная прядь волос, упавшая на лоб.
– Ты не должна была это приносить, – бросает он, отрываясь от кокоса и вытирая губы тыльной стороной ладони. – Могла оставить себе.
– Вы капитан, – пожала я плечами, пытаясь скрыть неловкость. – Капитан должен быть в форме.
Он смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В сумерках его глаза казались почти чёрными, но в них всё ещё тлеет тот холодный огонь, который я уже начала узнавать.
– Капитан без корабля, – усмехается он горько. – Просто мужик с навязчивой идеей и ножом в кармане.
– У вас есть команда, – возражаю я тихо, но твёрдо. – Лео, Боб, Гарри, Жан, Карлос. И я... Если можно. Капитан с командой тоже капитан.
Дилан долго молчит, глядя на меня. Волны накатывают на берег с тем же ритмичным шелестом, что и века назад, равнодушные к людским драмам. Где-то в темноте, за линией прибоя, чайки ловят свой последний на сегодня ужин, резво пикируя к полотну воды, вырывая клювом зазевавшихся рыб.
– Скажи, Вивиан, зачем ты сбежала из дома?
Вопрос капитана повисает в вечернем воздухе, смешиваясь с солёным запахом моря и тихим шипением прибоя. Я сжимаю пальцы, вцепившись в шероховатую поверхность камня, на котором сижу. Никто ещё не спрашивал меня об этом прямо. Лео, Боб, остальные – они принимают моё присутствие как данность, как ещё одну деталь кораблекрушения, вроде обломков или выброшенных на берег ящиков. Но Дилан смотрит на меня своим пронзительным взглядом, и от него, казалось, невозможно было спрятаться.
– Родители, – начинаю я медленно, подбирая слова. – Они... они не плохие люди. Просто устали. Отец потерял работу на заводе, когда его закрыли. Мать работает в прачечной, приходит домой с опухшими руками и красными глазами от пара. А по вечерам они... ну, выпивают. И тогда начинаются крики. Друг на друга. На меня.
Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Сейчас мои слова даже звучат смешно, на фоне кораблекрушения ссоры с родителями кажутся такими хрупкими.
– У меня есть подруга. Роза. Мы дружили с детского сада. Она... она была как сестра. А потом она влюбилась в парня, которого её родители ненавидели. Сын бывшего контрабандиста, представляете? В нашем захолустье это почти смертный приговор для репутации. Они сбежали. В Таун-Рок. И я осталась совсем одна.
Дилан молчит, не перебивая. В глазах читается то самое узнавание, которое я заметила ещё в первый день, когда он нашёл меня в ящике с жемчугом. Он знал, что такое остаться одному. Знал слишком хорошо.
– Я испугалась, – признаюсь я, и голос дрогнул. – Родители Розы наверняка придут ко мне. Будут допрашивать, требовать ответов. А я не умею врать. И дома... дома стало невыносимо. Очередная пьяная ссора, и я просто... вылезла в окно. Увидела ваш корабль. Подумала, что это гражданское судно, идет в Таун-Рок. Спрячусь в ящиках, а там...
Я не договариваю. Вместо слов вырывается не то смешок, не то всхлип. Вот он, Таун-Рок. Небоскребы и огни большого города, о котором мы мечтали с Розой. Вместо этого – тропический остров, населённый призраками прошлого и чудовищами из глубин.
– Глупо, да? – спрашиваю я, поднимая глаза на капитана. – Мечтала о большом городе, а попала на неизвестный остров.
Дилан не отвечает сразу. Он допивает остатки кокосового молока и откладывает скорлупу в сторону. Потом, помедлив, лезет в карман куртки и достаёт... маленькую фотографию. Потёртую, с загнутыми уголками, защищенную от влаги тонким слоем прозрачного пластика. Он протягивает её мне.
На снимке, сделанном явно любительской камерой, на меня смотрят двое: молодая женщина с волнистыми тёмными волосами и открытой, светлой улыбкой, и мужчина в рыбацкой робе, с лицом, изрезанным морщинами, но с такими же синими глазами, как у Дилана. Они стоят на фоне маленького деревянного дома, за которым угадывается море. Женщина держит в руках театральную маску – комедии и трагедии, – а мужчина опирается на весло. И между ними, подростком с вихрастой светлой шевелюрой и уже тогда острыми чертами лица, сам Дилан. Он улыбается. По-настоящему, открыто, без той тени, что лежит на его лице сейчас.
– Мои родители, – говорит он тихо. – Мама играла в театре. Отец рыбачил. Когда я был маленький, она часто брала меня с собой на выступления. Я засыпал за кулисами под шёпот зрителей и запах пыльных кулис. А утром отец будил меня затемно, тащил в лодку, и мы выходили в море встречать рассвет. Он говорил: «Море, Дилан, оно не кормит тех, кто его не уважает». А она смеялась и говорила: «Он у тебя вырастет либо моряком, либо клоуном». – Уголок его губ дёргается в горькой усмешке. – Вырос моряком.
Он забирает фотографию, бережно, почти благоговейно, прячет обратно в карман.
– Я знаю, каково это – остаться без дома, Вивиан. Без корней. Без людей, которые делают тебя тем, кто ты есть. Твои родители... они пьют, кричат, не замечают тебя. Но они живы. Это... это то, чего у меня уже никогда не будет.
Он замолкает, глядя на море. В темноте оно казалось бескрайним, чёрным, дышащим.
– Думаю тебе уже разболтали, почему я ищу кракена? – спросил он вдруг. – Не буду повторяться. – Он касается груди, там, где сердце и поворачивается ко мне, в его глазах горел тот самый холодный огонь, от которого невозможно было отвести взгляд.
– Я искал смерти, Вивиан. Честно. Каждый раз, выходя в море, я надеялся, что он найдёт меня. Что я наконец встречусь с родителями. Но сейчас... – Он запинается, словно слова даются с трудом. – Сейчас, глядя на Лео, на Боба, на Гарри... я понимаю, что не имею права. Вы здесь из-за меня. Из-за моей одержимости. Вивиан, ты для «Конька» чужая, это не твоя головная боль. И я вытащу тебя… вас всех отсюда живыми, даже если это будет мне стоит жизни.
Это было самое длинное, что я слышу от него за всё время. И в этих словах столько боли, столько непрожитого горя, что у меня перехватывает горло. Я смотрю на него, на этого сильного, сломленного, безумного и прекрасного человека – и чувствовала, как что-то меняется внутри. Страх перед чудовищем остаётся, но к нему примешивается что-то новое. Не жалость – он бы её не принял. Восхищение? Возможно. И ещё что-то, чему я пока не могла подобрать названия.
– Вы не одиноки, капитан, – говорю я тихо, но твёрдо. – Мы все здесь. И мы не просто команда без корабля. Мы... мы семья теперь. Уродливая, собранная из обломков, но семья. И я... я не хочу, чтобы вы умирали.
Дилан смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. А потом, впервые за всё время, он дарит улыбку. Настоящая, тёплая улыбка, от которой вокруг его глаз собираются лучики морщин.
– Спасибо, Вивиан, – говорит он просто. – За кокос. И за эти слова.
Он поднимается, отряхивает песок с брюк.
– Иди спать. Завтра будет тяжелый день. А я пока подежурю. Хочу посмотреть, придёт ли он сегодня.
Я киваю, поднимаюсь с камня. Уходя в пещеру, где уже слышалось мирное посапывание Лео и негромкий храп Гарри, я позволяю себе оглянуться. Дилан стоит на берегу, высокий и прямой, лицом к морю. Луна, выглянувшая из-за туч, посеребрила его волосы и плечи, превратив в статую – памятник всем, кто ищет правду там, где остальные видят только безумие.
Возможно этот человек уже стал моей головной болью.
Глава 9.
Когда первые лучи солнца раскрасили небо в оттенки розового и золотого, Дилан всё ещё сидел на камне, но теперь его голова была опущена, а плечи расслаблены – он задремал, прислонившись спиной к скале, сжимая в руке раскрытый нож. Забытье моряка, готового проснуться от малейшего звука.
Я первой заметила это – тонкую полоску чего-то блестящего на песке у самой воды. Она тянулась от линии прибоя к тому месту, где ночью сидел капитан, и обрывалась в паре метров от него. Словно невидимая граница, которую существо не решилось пересечь.
– Капитан, – позвала я тихо, боясь разбудить его резко.
Дилан открыл глаза мгновенно, без той мутной пелены, что бывает после глубокого сна. Его взгляд сразу метнулся к моему лицу, потом к тому месту, куда я смотрела. Он поднялся, подошел к полоске, опустился на корточки.
– Слизь, – констатировал он, не прикасаясь. – Та же, что и тогда, в Утёсе. Светится в темноте. Он был здесь. Смотрел. Но не подошёл.
– Почему? – спросила я, подходя ближе. Странное вещество на песке казалось безобидным при свете дня – просто сероватая, чуть перламутровая дорожка.
Дилан обводит взглядом наше убежище – пещеру, догорающие угли костра, разбросанные кокосовые скорлупки.
– Не знаю. Может, огонь. Может, камни. А может… – он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то странное, почти нежное, – может, он боится не только меня.
Я хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент из пещеры показался заспанный Лео, а за ним остальные. Утро начиналось, и у нас была работа.
День выдался тяжёлым, но продуктивным. Мы совершили три ходки от пляжа к плато с источником, перетаскивая всё, что могло пригодиться: уцелевшие доски от «Конька», найденные на берегу пустые пластиковые бутылки, мотки верёвки, металлические обломки. Боб, обладавший недюжинной силой и спокойным характером, взял на себя организацию работ. Гарри и Жан рубили молодые деревья для каркаса будущего укрытия. Карлос, оказавшийся неплохим плотником, связывал их в прочные конструкции. Лео и я собирали сухой хворост и пальмовые листья для крыши.
Дилан почти всё время проводил на плато, изучая каждый камень, каждую расщелину. Он нашёл ещё несколько высеченных знаков – те же спирали с глазами, но также и новые символы: волны, перечёркнутые линией; фигуру человека с поднятыми руками; и один, особенно тревожный – изображение корабля, погружающегося в водоворот.
К вечеру у нас был готов каркас для трёх навесов, прислонённых к скальной стене за кольцом чёрных камней. Пальмовые листья, уложенные внахлёст, давали неплохую защиту от возможного дождя. В центре плато, у самого источника, мы сложили очаг из плоских камней. Место начинало обретать черты жилья.
– Если бы не всё это дерьмо с чудовищем, – замечает Гарри, отирая пот со лба, – я бы сказал, что это отличный курорт.
– Не каркай, – буркнул Жан, нервно оглядываясь на темнеющий лес.
Дилан, стоявший чуть поодаль и смотревший на закат, услышал их перепалку и усмехнулся. За день он немного расслабился – работа, видимо, отвлекала от мрачных мыслей. Или присутствие людей, которые не просто боятся, но и делают общее дело.
– Жан прав, Гарри, – говорит он, не оборачиваясь. – Здесь не место шуткам. Но и паниковать не стоит. Сегодня у нас есть крыша над головой, вода и еда. Завтра будет новый день. А пока…
Он поворачивается, и в его руке блестит металл – та самая фляга, которую Боб нашёл в аварийном наборе.
– У меня есть немного рома. Экономил для особого случая. Думаю, первая ночь в нашей новой крепости – достаточный повод.
Глаза команды загораются. Даже Жан перестаёт хмуриться. Мы расселись вокруг костра, разведённого в новом очаге, и Дилан, пуская флягу по кругу, отмеривает каждому по глотку, кроме Лео, тому разрешили пить только кокосовую воду. Когда очередь дошла до меня, я делаю маленький глоток – обжигающая сладость прокатывается по горлу, разнося по телу приятное тепло.
– За «Конька», – поднял воображаемый тост Боб. – Пусть ему спится на дне.
– За команду, – добавил Лео, и его голос дрогнул от непонятной гордости.
Все глянули на Дилана. Он держит флягу в руках, глядя на огонь. Пламя отражается в его синих глазах, танцуя, пытаясь глотать чёрные зрачки, оживляя каменное лицо. Мужчина тихо выдыхает.
– За тех, кто остался, – говорит он наконец. – И за тех, кто ждёт нас где-то там. – Он поднимает глаза к небу, усыпанному первыми звёздами. – Где бы они ни были.
Мы пьём молча. Каждый сейчас думает о своём. Я – о Розе, о её счастье в Таун-Роке, о родителях, которые, наверное, даже не заметили моего исчезновения. Боб – о том, как прожить завтрашний день. Лео – о матери, которую никогда не узнает по-настоящему. Гарри и Жан – о своих семьях, о которых почти не говорили. Карлос, молчаливый и сосредоточенный, просто смотрел на огонь.
И Дилан. Он думал о родителях, о деревне Утёс, о двадцати годах одиночества и поисков.
В наступающей ночи, когда я уже почти отправилась спать под новым навесом, мне начал слышаться скрежет. Сначала я подумала, что мне показалось, но стоило закрыть глаза и попытаться провалиться в объятия сна, как звук возвращался. Чуть нахмурившись, я встаю с расстеленной на земле куртки и вышла за пределы навеса. Полумесяц луны старался освещать мой путь, ныряя в отражение подошв на земле. Звук приводит меня к заросшей низине, и я останавливаюсь, не зная, что делать. Ступить туда – означало навлечь на себя неприятности, особенно когда ты одна.
«Лучше подождать утра и рассказать Дилану...» – Я уже разворачиваюсь назад, когда скрежет, теперь смешанный с шорохом, заставил заросли задрожать. В моих карманах не было ни единого оружия, единственное, что вообще могло сойти за него – подобранный мной гладкий камень, который я посчитала красивым.
Высокие кусты с широкими листьями снова качаются в диковинном танце – влево, вправо, пока не вздрагивают, раздавшись писком. За ним следует нечто полу-лысое размером едва достигающее моей щиколотки – существо выкатывается из-под кустов и ударяется о серый носок моей обуви. Его загнутый клюв раскрывается и из горла снова вырывается уже знакомый мне писк. Это был птенец какого-то крупного попугая, с ещё неоперившимся тельцем и крохотными ранками на крыльях.
