Читать книгу: «Хроники зодиака. Дом Вечности»

Name: Хроники зодиака. Дом Вечности
Author: Мара Вульф
ISBN: 978-5-04-248814-6

Мара Вульф

Шрифт:

Время не щадит никого

Посвящается Николе, лучшей подруге и самой преданной поклоннице.
Спасибо, что ты всегда рядом.

СОЖАЛЕНИЕ – ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ПОПЫТКА УХВАТИТЬСЯ ЗА ПРОШЛОЕ!

Marah Woolf

HOUSE OF ETERNITY

ВВЕДЕНИЕ В НАУКУ ВРЕМЕНИ, ПРОФЕССОР НЕМЕА
АВТОР: ЭЙВЕРИ АСЛАНИДИС, АКАДЕМИЯ АКИНФОС, ТРЕТИЙ КУРС
ТЕМА: КЛЮЧЕВЫЕ КОНФЛИКТЫ И СОЮЗЫ В ВОЙНАХ ЦЕНТАВРЫ
Задолго до начала времен в тринадцати мирах нашей галактики господствовал один-единственный Хаос. Пока Судьба не подарила ему двух сыновей: сначала Хроноса, а затем и Кайроса. Хронос создал время и подарил его людям.
Своего младшего брата Кайроса он попросил охранять время вместе с ним, чтобы люди не растрачивали дар попусту и научились ценить его. Ведь время – конечный ресурс.
Люди поклонялись только Хроносу, и Кайрос ему завидовал. Поэтому внушил людям, что время принадлежит только им одним. Что никто, даже бессмертный бог, не может им управлять. И так люди начали растрачивать время. Они развязывали бессмысленные войны, сеяли ненависть, страх и зависть. Они завидовали друг другу и заболевали, потому что их жизни больше не наполнял смысл. Стражи времени и наследники Хроноса – хронисты – пытались вразумить их, умоляя бережнее относиться к своему времени. Но было уже слишком поздно. Три Галактических войны прокатились по мирам. На одной стороне сражались хронисты, а на другой – кайросианцы и люди.
Непримиримые, они долго воевали друг против друга. Войны бушевали бесчисленные декады и уничтожили четыре из тринадцати миров. Наконец, чуть более двадцати декад назад хронистам удалось сохранить достаточно времени на Инфинити, укрыв его от людей и кайросианцев, чтобы в случае необходимости обеспечить выживание оставшихся миров. Однако хронисты были преданы, побеждены и изгнаны в Этернити. Не имея возможности вернуться в наши родные миры, мы сражались за этот.
Но теперь люди почти исчерпали все время и здесь, и Этернити умирает. Единственные, кто может спасти нас от гибели, – это кайросианцы, наши заклятые враги.
Примечание: Нам придется ползать перед ними на коленях в грязи и умолять их дать нам время. Однако более десяти декад назад они разорвали с нами все связи. Установить контакт сейчас невозможно. Что нам делать, если эти трусливые ублюдки бросят нас на произвол судьбы? (Нужно сформулировать это как-то подипломатичнее. Иначе не сдам курс, и тогда придется что-то делать со своей плохой оценкой.)

1

АКИНФОС, СТОЛИЦА ЗАПАДНОГО КОНТИНЕНТА ЭТЕРНИТИ

635-я ДЕКАДА

Близится полночь, и яростный дождь обрушивается на огромные стеклянные панели Башни Времени в Акинфосе – столице западного континента. Я оглядываюсь по сторонам. Ни одного офицера поблизости не видно. Даже младших лейтенантов нет. Все они сопровождают когорты штормовиков, несших службу сегодня ночью – прямо во время шторма, который обещает оказаться нешуточным. При мысли о том, что вот-вот брошусь в его объятия, я чувствую волнующее покалывание в кончиках пальцев.

Другие лифты открываются, и из них выходят еще десять рекрутов третьего курса. Роуэн, один из двух моих лучших друзей, приближается ко мне, и я показываю большой палец, сигнализируя, что путь свободен. Он поднимает ладонь, чтобы я могла ударить по ней.

– Всегда первая, когда дело доходит до по-настоящему безбашенных поступков, да, Эйв?

– Пока я не веду себя так тупо, как ты, и меня не ловят, – отвечаю я, – все в порядке.

Рассмеявшись, Роуэн берет меня под мышку и ерошит мои фиолетовые волосы.

– Во имя Хроноса, повзрослейте уже, – бормочет Джуна. – Когда вы перестанете вести себя как первогодки?

– Хватит с нас твоего занудства, – поддразнивает ее Роуэн, а потом обнимает нас за плечи и тянет за собой по коридору.

Джуна презрительно фыркает, задирая нос.

– Помоги мне оседлать Каллиопу, ты, болван с запретом на полеты, – тут же мстит она и получает поцелуй в висок.

– С удовольствием, дорогая.

– Фу. – Джуна вытирает кожу и с важным видом направляется к гнезду своей кобылы.

Роуэн пожимает плечами.

– Она меня обожает. – Затем он бросается вслед за ней, и она начинает отдавать ему приказы, а я тем временем подхожу к Калипсо.

Логово, где размещаются пегасы рекрутов и трех первых когорт штормовиков, занимает весь предпоследний этаж башни. Их гнезда такие же круглые, как основание здания, и расположены они по кругу в три ряда, разделенные лишь широкими проходами. Сама башня построена из непробиваемого стекла и стали и создана на века. Это одна из тринадцати башен, разбросанных по всей Этернити. Для жителей Акинфоса она столь же невидима, как и пегасы, которые день и ночь охраняют небо Этернити. По узким мостам можно попасть в соседние гнезда, где обитают животные остальных десяти когорт. А над ними – только обсерватория, чей стеклянный купол пронзает облака и открывает вид на небеса. Мы так чертовски высоко!

Под моими коричневыми кожаными ботинками что-то хрустит. Обычно отполированный до блеска мраморный пол сейчас полностью покрыт красным пустынным песком, принесенным ветром. И это случилось до проливного дождя. Еще один верный признак сильной бури. Это будет непросто, но я не собираюсь отступать. Мне же нужно поддерживать репутацию самого безрассудного рекрута третьего курса. Не самая лучшая репутация, но она у меня хотя бы есть. К тому же я летала в штормы и похуже. По крайней мере, мне так кажется. Я незаметно встряхиваю руками, чтобы прогнать нервозность. То, что мы собираемся сделать, строго запрещено, но именно в этом и заключается вся прелесть.

Моя кобыла уже стоит рядом со своим гнездом и приветствует меня нежным взглядом топазово-голубых глаз.

– Привет, красавица, – бормочу я, пряча свою любимую коллекцию цепочек под футболку, чтобы они не мешали, а потом застегиваю молнию на красной униформе. Все остальные одеты в серые куртки штормовиков, хотя официально еще не сдали экзамены. Но, в отличие от меня, они рождены с даром штормовиков. Я же – обычная собирательница, как и большинство потомков Хроноса. Все навыки, необходимые во время шторма, я освоила сама, часами тренируясь. Однако одна вещь мне все же неподвластна: я не могу контролировать то, как быстро время утекает из меня. А в шторм оно исчезает даже быстрее. Прирожденные штормовики умеют это регулировать. Я – нет. Именно поэтому мне приходится быть особенно осторожной, чтобы не погибнуть.

Моя лучшая подруга Уиллоу уже принесла полное ведро воды и поставила его перед Калипсо. Оседлала и подготовила огромную кобылу, хотя я не просила ее об этом. Да и в силу своего маленького роста она даже не дотягивается до шеи Калипсо. Я снова испытываю легкое угрызение совести за то, что она помогла мне, но я не знала, успею ли вовремя вернуться с дежурства из города, а пропустить гонку никак не хотела.

– Тебе не стоит сегодня лететь, Эйвери. – Она бросает полный беспокойства взгляд на стартовую площадку, где вот-вот соберутся участники гонки. – Все и так знают, насколько ты хороша. Тебе больше не нужно никому ничего доказывать.

– Дело не в этом. Мне просто весело. Тебе тоже стоит как-нибудь попробовать, – выдыхаю я. Почему она не понимает, что я должна участвовать? Если бы я занималась только тем, что диктует мое предназначение, я бы вскоре сошла с ума. И мы обсуждали это тысячу раз.

Она неодобрительно морщит нос, но все же сдерживается и ничего не отвечает. Уиллоу не любит спорить. Она нежна, как летний бриз. Из-за влажности ее темные волосы превратились в кудряшки. Добавить бантик – и никто не поверит, что она вот-вот закончит обучение и станет одной из самых талантливых целительниц нашего курса.

– Через восемь недель учеба закончится, – вяло говорю я. Уиллоу протягивает мой кнут, и я проверяю, достаточно ли времени в него заряжено. Моя подруга позаботилась и об этом. Затем я пристегиваю кобуру к спине. – Кто знает, куда меня отправят и разрешат ли мне там вообще летать. Просто дай мне насладиться моментом.

Я тщательно затягиваю коричневые кожаные ремни вокруг торса и талии. Свой кнут ни в коем случае не могу потерять. Он важнее, чем ножи, пристегнутые к бедрам. Наконец, я натягиваю на руки перчатки без пальцев.

– Если умрешь, то точно летать не сможешь, – бурчит Уиллоу и вручает мне поводья.

– Так быстро я не умру. – Одним плавным движением я забираюсь на спину Калипсо, и привычное тепло ее тела сразу проникает в меня. Я осторожно ставлю ноги под ее крылья. – Этот шторм я не могу пропустить, – добавляю уже мягче. – Можешь подержать Роуэна за руку. Он там с ума сойдет, когда мы с Джуной выйдем без него.

Ее щеки покрываются румянцем, и она гладит перья Калипсо.

– Ты хотя бы смогла собрать достаточно времени?

– Я выполнила норму, – сухо отвечаю я. – И сдала время вовремя.

В ее нежных чертах проявляется беспокойство. Мои ночные вылазки постоянно заставляют ее нервничать. Мне не стоило вообще рассказывать ей об этом.

– Ты оставила достаточно для себя?

– Да-а, – раздраженно шиплю я. – Честно… ты хуже моей матери.

Она складывает руки на груди:

– Это не так уж сложно.

Она права… К счастью, она не требует доказательств, а то мои линии времени заполнены лишь наполовину.

– Просто пожелай мне удачи. – Я направляю Калипсо к стартовой площадке, где уже собрались другие рекруты. Если все пойдет по плану, скоро и я надену серую куртку штормовика. В ней мне нравится все без исключения: и цвет, и наш герб на спине, и девиз хронистов: «Время не щадит никого!» Это правда. Безжалостная и точная. Время всегда убивает. Даже тех, кто им управляет.

Никто раньше не делал того, что я задумала. Но отец не может вечно отказывать мне относительно места в когорте. Особенно учитывая, что я летаю не хуже любого другого рекрута, а может, даже лучше. Должна же быть какая-то лазейка, в конце концов, он командующий авиацией Акинфоса и, следовательно, главнокомандующий всех штормовиков, дислоцированных здесь.

Я направляюсь к Джуне. Она восседает в седле, устремив взгляд на стартовую площадку, пока я завязываю волосы в тугой пучок. На мгновение мне хочется, чтобы у меня имелось больше времени на то, чтобы морально подготовиться к гонке. Но сегодня и так было сложно собрать нужное количество времени и при этом оставить достаточно себе.

На эту ночь зарегистрировались восемь рекрутов. И теперь мы все выстраиваемся в линию.

– Покажите, на что вы способны, сучки! – приказывает Роуэн, перекрикивая шум, который создают копыта животных и шторм.

Пегасы едва ли могут дождаться, чтобы подпрыгнуть и взмыть в небо, так же как и я. Я поворачиваюсь и поднимаю большой палец вверх. Роуэн обнимает Уиллоу, прижимая ее к себе так крепко, чтобы защитить от ветра. Бирюзовая мантия целительницы развевается вокруг ее ног. Она складывает указательный и большой пальцы в букву X и прикладывает к сердцу. Приветствие и благословение Хроноса. Я же показываю средний палец шторму. Роуэн ухмыляется, а Уиллоу лишь улыбается моему непотребному жесту. Никто не знает, кто из нас вернется. Но именно эти острые ощущения и гонят меня туда снова и снова, ведь еще недавно я вообще ничего не чувствовала и мне на все было плевать. Штормы спасли мне жизнь, и если однажды они потребуют ее обратно, я с радостью ее отдам. Но до этого дня еще далеко.

– Ты серьезно собралась туда лезть, Асланидис? – Огромный медно-коричневый пегас с золотой гривой и крыльями протискивается между Калипсо и Каллиопой. – Отступать совсем не стыдно. – Его тон едва ли мог звучать более снисходительно. – Отец знает, что ты здесь? Сегодня ночью будет тяжелый полет. А шрамы времени выглядят очень неприятно… – Зарин заглядывает в мое декольте, и я сопротивляюсь порыву застегнуть куртку до самого горла.

– Если так боишься, то оставайся в тепле, – вместо этого холодно предлагаю я. Зарин Ионакис хочет спровоцировать меня, но сам в седле еле держится. – Можешь подбить гнездо Калипсо, чтобы ей было уютно, когда мы вернемся после веселья.

Он смотрит на меня, прищурив голубые глаза:

– В один прекрасный день твое наглое поведение станет твоей погибелью.

– А твоей – ужасные навыки полета.

Он стискивает зубы, а его жеребец Геракл, словно понимая, что я оскорбила его наездника, пытается укусить Калипсо за шею. Но та не позволяет себя запугать и с фырканьем выпускает ему в морду горячее дыхание. Под полуночно-синей шерстью Калипсо вспыхивают звездные узоры, и жеребец Зарина отшатывается, будто получил ожог. Видимо, животное умнее своего хозяина. Неудивительно, впрочем.

– Ты никогда не станешь штормовиком. Отец тебе не позволит. Очнись, Асланидис, – раздраженно шипит он.

Его слова бьют меня по больному.

– Просто держись от меня подальше, Ионакис. Там должно хватить места для нас обоих, – киваю я на ночное небо.

Он презрительно фыркает:

– Если ты настаиваешь, то хотя бы оставь сложные участки тем, кто в них разбирается.

Последнее слово обязательно должно остаться за ним. Как же иначе?

– Мы ведь не хотим, чтобы ты поранилась или, не дай бог, умерла. В конце концов, ты неплохо справляешься с основной работой. – В его голосе слышится все презрение, которое он испытывает к простым собирателям времени. Мы всего лишь трудолюбивые пчелки, в то время как ему разрешено выполнять поистине крутую работу. Как же я его ненавижу!

Прежде чем ситуация обострится – как это обычно бывает, когда мы сталкиваемся друг с другом, – раздается гонг. Первый удар. Пегасы затихают. Второй удар – мы прикладываем сложенные буквой X пальцы к груди. На третий удар животные одновременно отталкиваются от земли. Мы с Калипсо на мгновение зависаем в воздухе, прежде чем она расправляет крылья. Мы недолго падаем вниз, но затем Калипсо резко взмахивает ими и устремляется в шторм, словно катапульта. Мои желудок и сердце делают сальто внутри, и я кричу. Этот момент ни с чем не сравнить – я зависима от этого ощущения. Ветер вцепляется в нас когтями, но мы держимся и сопротивляемся ему изо всех сил. Навык заключается в том, чтобы не дать себя запугать. Настоящие штормовики никого и ничего не боятся, тем более смерти.

Суть гонки проста. Каждый из нас должен починить три ленты времени и вернуться в гнездо. Тот, кто сделает это первым, становится победителем. И лучше успеть до того, как когорта усмирит шторм, и не попасться, как Роуэн в прошлый раз. Охотники и их офицеры сейчас находятся в самом эпицентре шторма. Так что, если поторопимся, они нас не заметят. Я смотрю на гигантскую воронку, бороздящую небо. Туда допускаются только обученные офицеры. Рекрутам же лучше держаться подальше от этого чудовища.

Мы летим все выше и выше. Мерцающий свет фонарей, освещающих древний город внизу, расплывается перед глазами, и я вижу лишь очертания знакомых улиц вокруг башни, которые застроены домами из разных эпох. Только Ареопаг, возвышающийся над городом к северо-западу от Башни Времени, освещен значительно ярче остальных. На этом холме располагается правительство западного континента. Раньше по улицам можно было свободно пройти к виллам, но потом губернатор приказал обнести их стеной. Теперь охрана патрулирует там днем и ночью, защищая правительство от повстанцев, которые нападают на город все чаще, хотя до центра они пока не доходили. Жителям Неа – огромного бедного района, скрытого за плотной завесой дождя, – приходится гораздо хуже. Однако они не виноваты в жесткой политике губернатора, пытающегося сдержать растущие потоки беженцев.

Я родилась в Акинфосе двадцать три человеческих года назад. Каждое здешнее здание является свидетелем долгой истории города. Под дождем и в темноте он выглядит чарующим, и я уже не в первый раз жалею, что не видела его десять или двадцать декад назад. Говорят, тогда люди ценили свое время и не растрачивали его понапрасну.

– Черт! – Необычно сильный для такой высоты порыв ветра едва не выбрасывает меня из седла. Калипсо фыркает – это ее не слишком вежливый способ укорить меня. Я крепче сжимаю искусно сплетенные поводья. Ветер треплет мою куртку, плотно облегавшую тело, чтобы не дать шторму ухватиться за меня. Двое всадников впереди меня разворачиваются и летят обратно.

Я наклоняюсь к шее Калипсо:

– Ну что, покажем им, на что мы способны? Может, я всего лишь собирательница, но именно поэтому у меня нет права на ошибку.

2

Равномерными взмахами крыльев мы набираем нужную высоту. Я прижимаюсь к бархатной, цвета полуночного неба шерсти Калипсо и вытираю воду с лица, хотя это совершенно бессмысленно под непрекращающимся ливнем. Но мне ничего не видно. Я скорее ощущаю, чем слышу, как пегасы разрезают воздух крыльями позади и надо мной, но не оглядываюсь. Вместо этого сосредотачиваюсь на темноте перед собой, разрываемой яркими вспышками. Люди называют их молниями, потому что не знают всей правды. В отличие от нас. То, что мелькает в воздухе, дрожа и вибрируя, – это порванные золотые ленты времени. Они связывают тринадцать миров галактики Центавры. По крайней мере, так было раньше, еще до гибели четырех миров и времени, которое Хронос им даровал. Теперь в составе Центавры всего девять миров. Но это ненадолго, ведь время Этернити тоже подходит к концу. Именно поэтому ленты рвутся все чаще и чаще. Штормовики должны чинить их, подпитывая свежим временем. И пока что нам удается, но кто знает, как долго это продлится? Стоит нам только ошибиться, и наш мир будет вырван из галактики и погибнет. Я хочу быть одной из штормовиков, кто этому помешает, потому что не позволю очередному миру кануть в Лету.

Лента мелькает справа от меня, но тут же исчезает. Ее конец неровный и распадается на бахрому, так что чинить ее будет гораздо сложнее. Я хватаю рукоять плети, торчащую у меня за правым плечом, и накидываю петлю на запястье, чтобы не выронить ее. Калипсо почти замирает в воздухе, равномерно взмахивая крыльями, будто ветер не властен над ней. Мир вокруг словно исчезает: и свистящий шторм, и дождь, и доносящиеся до меня голоса. Остается только цель. Все мое внимание приковано к ленте. Она скоро должна появиться снова. Я начинаю медленно считать, игнорируя стук сердца. Раз, два, три, четыре… Рукоять привычно лежит в ладони, а кожаный хлыст плети свободно свисает. Здесь главное – терпение.

Наконец, вспышка света мелькает прямо передо мной. Я вскидываю руку вверх, проворачивая кистью, и замахиваюсь. Золотистая лента времени пульсирует в двенадцати метрах от меня, но ближе подходить нельзя. Навык состоит в том, чтобы успеть зацепить железным наконечником плети ленту и удержать ее на месте. Но в этот раз я слишком медлю. Плеть лишь слегка задевает ленту, и та отскакивает, словно кошка, которой наступили на хвост. Черт, черт, черт! Теперь она знает, что я караулю ее, и поймать ее будет сложнее. Разумнее было бы лететь дальше и попробовать в другом месте. Если останусь тут, другие меня опередят. Я ненавижу сдаваться, но также знаю, когда пора остановиться. К тому же не стоит забывать, что мои линии времени заполнены лишь наполовину. Если задержусь здесь слишком долго, ничем хорошим это не кончится. День и без того был долгим, и усталость дает о себе знать. Чтобы выжить, нужно выложиться на все сто.

Справа поодаль мелькает с полдюжины лент, и там работают лишь двое рекрутов – Талия и Мио. Джуна парит чуть выше меня и Зарина, который как раз чинит ленту. И, конечно, этот паршивец справляется без проблем. Пока я злюсь, ветер швыряет прядь волос мне в лицо – ощущение, будто кожу царапают лезвиями. Я сжимаю бедрами бока Калипсо, направляя ее к Талии и Мио. Мы почти добрались до них, когда из ниоткуда мне навстречу выныривает лента. Толщиной с мое запястье, быстрая, как змея. Калипсо дергается в сторону, уводя нас от опасности. А вот кобыла Талии реагирует слишком медленно. Я кричу, предупреждая их, и тут же разворачиваюсь, чтобы замахнуться плетью и помочь, но нахожусь очень далеко. Мио как раз чинит другую ленту. Я слышу его крики, тонущие в раскатах грома. Лента времени обвивается вокруг передних ног кобылы Талии, и животное издает душераздирающий вопль.

Талия выпускает плеть, которая мгновенно исчезает во тьме, в то время как ее пегас продолжает пронзительно кричать, отчаянно пытаясь освободить копыта. Но это безнадежно. Я в ужасе наблюдаю, как Талия покидает седло, вцепляется в шею своей кобылы, а затем в ее руке сверкает нож. Она наклоняется вперед, пока крылья пегаса бешено бьют воздух, и перерезает ленту. Отсеченный кусок теряет весь свой блеск и освобождает кобылу. Я выдыхаю с облегчением. Безумие! Талия заслуживает тост в свою честь. Этой ночью она определенно лучшая.

Талия почти забралась обратно в седло, когда лента времени вновь появляется на виду. Она не успевает заметить приближающуюся угрозу. Я кричу, но уже слишком поздно: лента обвилась вокруг нее и сорвала с кобылы. Всего за считаные секунды она вытягивает из Талии все жизненные силы и обращает ее тело в прах. Крики кобылы переходят в протяжный, душераздирающий рев, а лента уже готовится к очередному удару. Я устремляюсь вперед, взмахиваю плетью и ловлю ее. Другой рукой перехватываю поводья осиротевшего животного.

– Хелика, назад! – задыхаясь, кричу я. Лента ее не получит. Не заберет кобылу, которую Талия только что спасла ценой собственной жизни.

Хелика сопротивляется и бьется в упряжи, но Калипсо кусает ее за шею. Душераздирающее ржание тут же стихает, кобыла вздрагивает, и мы вместе пятимся назад. Сердце колотится у меня в груди, словно в клетке. Это не первая смерть, которую я видела своими глазами. Но от этого не легче. Позже я отдам Талии последние почести.

Над нами проносится ядовитый шипящий звук – свободный конец ленты снова рвется в нашу сторону.

– В укрытие! – командую я Хелике и напрягаю все тело, чтобы остановить ленту. Это самое опасное. Главное, не дать плети обернуться вокруг передней части ленты. Нужно оставить хотя бы треть хлыста свободным, чтобы перехватить им второй конец ленты времени. Я сжимаю рукоять обеими ладонями, держась в седле только благодаря напряженным бедрам. Калипсо не двигается с места, хотя лента мчится на нас, сверкая, вибрируя и угрожая той же судьбой, что постигла Талию. И тем не менее я не шевелюсь. Жду до последнего. Лента становится все ближе и ближе. Я прицеливаюсь и резким, доведенным до автоматизма движением запястья замахиваюсь плетью, так что хлыст начинает вращаться, как и предполагалось. Затем задерживаю дыхание и жду. Моя тактика срабатывает. Лента не успевает отпрянуть и путается в моей плети; из нее вытекает сияющее время, и два конца ленты вновь сливаются в единое целое. Еще одним точным движением я высвобождаю хлыст прежде, чем лента натянется и вырвет рукоять у меня из рук. Лента дрожит, переливаясь золотом в темноте, медленно отступает – натянутая, как струна.

Я выдыхаю. Победа ощущается с привкусом горечи. Я хлопаю Калипсо по шее и разворачиваюсь. Мио смотрит на меня с приоткрытым ртом, все также сидя в седле. Я подлетаю к нему:

– Мне так жаль.

Он кивает и молча вытирает лицо. Слезы смешиваются с каплями дождя. Они с Талией были близки. Так же близки, как мы с Роуэном. Даже мысль о том, что с ним могло случиться то же самое, кажется невыносимой. Еще вчера она сидела с нами в столовой… Но плакать мы будем потом.

– Отведешь Хелику в гнездо? Позаботься о ней.

– Да, – снова кивает он, пряча плеть за спину. – Талия ее очень любила.

Мы все такие. Нет ничего хуже, чем потерять своего пегаса. Кроме разве что собственной смерти. Но если приходилось выбирать, кем жертвовать – пегасом или собой, – мы почти всегда жертвовали собой. Именно так и поступила Талия.

Не говоря ни слова, Мио разворачивает своего жеребца и летит к Хелике, которая мечется в шторме без цели.

Я же смотрю наверх, прямо туда, где мне не удалось починить оборванную ленту. Джуна машет мне и на мгновение прижимает руку к груди. Как и Роуэн, она всегда присматривается за мной, когда мы обе здесь. Я отвечаю ей тем же жестом, а потом направляю Калипсо обратно к первой ленте. Не успели мы добраться до нее, когда из ниоткуда выныривает полдюжины лент, пытаясь схватить нас. Один конец задевает мое бедро, прожигая кожу на штанах, но мне нельзя паниковать. Калипсо ловко уворачивается от лент. Я перевожу взгляд на светящиеся в темноте ленты вокруг меня и крепче сжимаю плеть. Ленты довольно тонкие – такие двигаются быстрее толстых, но с ними проще справиться. Опасность заключается лишь в том, что они атакуют группой и я могу не уследить за всеми сразу.

Калипсо требовательно ржет, и я взмахиваю рукой. Светящаяся золотом плеть со свистом рассекает воздух и обвивает одну из дергающихся лент времени. Не теряя ни секунды, я ловлю другой оборванный конец. Чистое, нерастраченное время устремляется в ленту с двух сторон, скрепляя ее. Я повторяю процедуру снова и снова. Лишь с последней лентой мне требуются две попытки, потому что силы покидают меня. Наконец, все три ленты времени соединены, и я издаю победный клич, который, несмотря на бушующий кругом шторм, вероятно, слышен даже издалека. Довольная, я убираю плеть обратно в кобуру за спиной. По венам носится адреналин. Так всегда и бывает. Страх исчезает, а я хочу только одного: починить еще одну ленту и еще. Но на сегодня я выполнила норму – даже перевыполнила. Теперь нужно возвращаться и надеяться, что приду первая.

Я направляю Калипсо обратно через шторм. Усталость накрывает меня. Мне хочется есть и пить, и только из-за слабости я не замечаю ленту, которая несется на нас сзади. К счастью, чутье Калипсо вдвое острее моего. Прежде чем лента успевает обхватить меня, кобыла совершает мощный прыжок вперед, едва ли не выбрасывая меня из седла. Я снова хватаю плеть и, отпустив поводья, разворачиваюсь в седле, чтобы держать в поле зрения ленту, преследующую нас, как разъяренная змея. Я замахиваюсь, только когда она приближается настолько, что я могу разглядеть каждую нить времени в ее структуре. Это прекрасно. Казалось бы, я уже должна привыкнуть к этому зрелищу, но нет. Мне стоит огромных усилий не протянуть руку и не прикоснуться к ней. Бледнеющие линии на моей коже жаждут этой временной энергии. Но если поддамся порыву, это принесет мне верную смерть.

Наконец, плеть со щелчком цепляется за дергающуюся ленту времени, и та в бешенстве сопротивляется, пытаясь стащить меня со спины Калипсо. Только благодаря годам тренировок я удерживаюсь в седле. Но завтра меня явно будет ждать жуткая крепатура. Второй конец ленты времени устремляется к нам. Когда хлыст обхватывает и его, я с облегчением сглатываю и опускаю руки. Но делаю это слишком рано. Плеть выскальзывает у меня из пальцев. К счастью, страховочная петля не дает мне ее потерять. Я вновь хватаюсь за рукоять, и оставшаяся в плети энергия времени перетекает в ленту. Почти получилось. Еще минута – и все будет кончено.

Внезапно ураганный порыв ветра обрушивается на меня, и толчок, прошедший по плети, выбивает мне плечо. Я вою от боли, но не отпускаю плеть, и лента времени с шипением соединяется. В ту же секунду шторм утихает. Воронка, еще мгновение назад мчавшаяся по небу, разрушается – знак того, что офицеры когорты тоже восстановили все ленты в сердце бури. Нас вот-вот обнаружат. Но единственное, что я слышу в наступившей тишине, – это скрежет собственных зубов. Боль от вывихнутого плеча охватывает все тело, и на мгновение у меня темнеет в глазах.

– Домой, – шепчу я кобыле и обмякаю у нее на спине.

Копыта Калипсо касаются стеклянного пола совсем мягко, но я все равно вздрагиваю от боли. Потом перекидываю ногу через ее шею и соскальзываю вниз. Ноги у меня ватные, как тот противный пудинг из столовой, а колени подкашиваются. Уиллоу и Роуэн тут же бросаются ко мне.

– Дерьмо, – ругается Роуэн, забирая у меня плеть и наматывая хлыст на рукоять. – Шторм закончился. Когорта скоро вернется, тебе надо уходить.

– Я… я первая?

Он закатывает глаза и расстегивает пряжки на кобуре.

– Все вернулись, но никто не справился с тремя лентами. А ты починила целых пять, выскочка.

Я хочу ухмыльнуться и победно вскинуть кулак, но лишь кривлюсь от боли. Рука торчит под неестественным углом, и от одного взгляда на нее мне становится дурно.

– Это безумие, – шипит Уиллоу. – Я знала, что ты не дорожишь собственной жизнью, но это… – Она упирает руки в бока. – Мертвые штормовики никому не нужны.

Она права. Но я никогда в этом не признаюсь.

– Все же обошлось. – Я стараюсь говорить невозмутимо, потому что даже для меня это слишком. Пять лент! Если бы в плети не хватило времени?.. Что ж, лучше не думать об этом.

– Кому и что ты пытаешься доказать? – Голос Уиллоу дрожит от ярости, и даже Роуэн вздрагивает. – Отцу?

– Мышонок… – осторожно говорит Роуэн, но запинается под гневным взглядом Уиллоу. Вся ее мягкость просто испарилась.

Она ошибается. Я не пытаюсь никому ничего доказать. Ни моему любящему отцу, ни эгоистичной матери. Ни моему чрезмерно гениальному брату Персивалю, ни идеальной сестре Эмбер.

– Только себе, – наконец отвечаю я.

– Ох. – Ее гневный взгляд смягчается. – Позаботься о Калипсо, – приказывает она Роуэну, и тот кивает. – А я отведу Эйвери в лазарет. Рука выглядит не очень.

Весьма мягко сказано.

Уиллоу проводит ладонью по шее Калипсо.

– Тебе следует отучить ее от этих глупостей, – бормочет она кобыле. Та фыркает ей в щеку, и Уиллоу улыбается.

Со стартовой площадки доносится шум. Я замечаю двух командиров эскадрилий, вернувшихся из шторма. Они не должны меня увидеть. Мой желудок сжимается.

Все знают о гонках. Нет ни одного выпуска, который бы их не устраивал, – почти что нелегальная традиция. Обычно пойманных рекрутов-штормовиков отстраняют от полетов. Мне же вообще не положено иметь пегаса. Так что о наказании даже думать страшно. До сих пор мне просто чертовски везло.

К нам подкрадывается Джуна, и они с Уиллоу тут же встают по обе стороны от меня. Мы втроем почти добираемся до лифта, когда сзади раздается оклик:

– Эйвери!

Я оборачиваюсь и вижу, как Нокс, конюший и командир эскадрона Акинфоса, приближается к нам.

– Ты заблудилась?

Он близкий друг моего отца, а также высокопоставленный офицер, который просто не может закрывать глаза на мои проступки. Его взгляд падает на мою руку.

– Она поскользнулась, – врет Джуна, – когда помогала мне чистить стойла.

– Вам стоит попрактиковаться во лжи, мисс Рахими. Еще пригодится. – Затем Нокс поворачивается и говорит мне: – А теперь уходите.

Мы заходим в лифт.

– Они бы все равно узнали, – тихо говорю я. – Мио придется сообщить о гибели Талии.

Джуна кивает.

– Я пыталась добраться до вас, но встречный ветер был слишком силен. Пять лент. – В ее голосе звучит восхищение. – Зарин справился лишь с одной. Если после этого отец не разрешит тебе летать… тогда я даже не знаю, что делать.

3

Целители вправили мне плечо, обработали ожог на ноге и напоили тертым порошком времени, чтобы я не чувствовала боли. Теперь я, пошатываясь, направляюсь к лифту, чтобы добраться до своей комнаты. Уже далеко за полночь, а по уставу все рекруты, кто не на дежурстве, обязаны находиться в постели ровно в одиннадцать. Еще одно нарушение. Еще одно возможное наказание. Целители не позволили ни Джуне, ни Уиллоу остаться со мной.

Смертельно уставшая и разбитая, я спускаюсь на нижние уровни. Через несколько часов мне нужно сидеть в учебном зале и слушать лекцию по космологии. Если друзья прикроют меня, возможно, я успею урвать хотя бы час сна. Космология не входит в перечень предметов, которые будут на выпускных экзаменах, но посещение строго обязательно.

Комнаты рекрутов находятся на третьем уровне башни. Когда я выхожу из лифта, лунный свет освещает потрескавшийся мраморный пол и расписанные стены. Фрески рассказывают старые легенды о Хроносе и его брате Кайросе. Я знаю их так же хорошо, как перья на крыльях Калипсо.

Нас сослали в Этернити двести человеческих лет назад – или двадцать декад по нашему времени. Лишь немногие из нас уже жили тогда и были свидетелями гибели других миров. Мой отец – один из них. Как и его друг Нокс. Когда я была маленькой, они иногда рассказывали об этом. Пока их истории не начали являться ко мне в кошмарах. Осознав, что нам придется остаться здесь, мы попытались объяснить людям, что с ними станет, если они не начнут беречь свое время. К сожалению, все наши усилия остались безуспешны. Как и в других мирах, они растрачивали его с пугающей щедростью. И я, наверное, никогда не пойму, почему они не видят, что сами виноваты в том, что сейчас стоят на краю обрыва.

Я подхожу к двери и распахиваю ее, попадая в маленькую аскетичную комнатушку. Когда три года назад я поступила в Академию, отец предложил мне расположиться у него. Там, конечно, было куда комфортнее. Но я отказалась. Не хотела поблажек. И нуждалась в дистанции. По разным причинам. А теперь вот спала на матрасе, твердом, как броня.

Я бросаю куртку на стул, который едва ли не разваливается от веса наваленного на него хлама, и начинаю развязывать шнурки. Из последних сил стягиваю ботинки, заползаю под одеяло и, задрав рукава, смотрю на медово-желтые линии и завитки, сплетающиеся у меня на коже. Они тянутся от запястий и покрывают все тело тончайшей вязью. Когда запас времени полон, линии светятся теплым и насыщенным цветом киновари. Сейчас они почти исчезли. А это значит, что я на грани. Завтра после занятий мне придется пополнить временной запас. Поскольку я буду на дежурстве в городе, это не должно стать проблемой.

Я натягиваю одеяло до самого носа, чувствуя, как холод охватывает все тело. То ли от травмы, то ли это первые признаки лихорадки времени. Но эту ночь я еще протяну.

Я погружаюсь в беспокойный сон, наполненный образами из моего детства, вспышками молний и чувством тяжести в груди, которое не ослабевает, пока я не просыпаюсь. Пока утро не стирает все воспоминания. Топтаться в прошлом – пустая трата времени. И если кто-то узнает, как часто я мысленно возвращаюсь назад, то моя мечта стать штормовиком рассыплется, как старые страницы в библиотеке, куда я больше не захожу, потому что она напоминает мне о том, что я должна забыть.

Голова раскалывается, и я с трудом открываю глаза. Левая сторона моего тела горит и ноет, как будто по мне пробежал табун пегасов, а в горле настоящая пустыня. Я со стоном сажусь на постели и едва сдерживаю подступающую тошноту. Я опаздываю, а мне еще надо успеть сходить в душ, переодеться и поесть, перед тем как идти в аудиторию на лекцию.

Покачиваясь, я добираюсь до крошечной ванной – той небольшой роскоши, которая мне еще доступна. Одной рукой стягиваю с себя одежду и встаю под душ. Ледяные струи неприятно бьют по коже, но помогают избавиться от головокружения. Сознание проясняется. Линии времени на коже становятся еще бледнее – тревожный сигнал, хотя бывало и хуже. Я вытираюсь насухо, чищу зубы и натягиваю черные кожаные штаны и белую футболку. И на все это у меня уходит целая вечность. Пока сушу волосы, мысленно благодарю Хроноса за то, что мне никогда не приходила в голову мысль отращивать их длиннее плеч.

Я почти закончила, когда в дверь требовательно застучали.

– Заходи! – кричу я.

Уиллоу или Джуна каждое утро забирают меня на завтрак. По уставу мы должны быть в столовой ровно в восемь.

Я щиплю себя за щеки, чтобы хоть немного оживить лицо, потому что выгляжу как ходячий труп. А надевать свитер с длинными рукавами уже поздно. Джуна взбесится, если увидит мои линии.

Но это не она. В дверях моей ванной стоит личный адъютант моего отца.

– Рекрут Асланидис, – произносит он, как всегда, вежливо и сухо. – Отец зовет тебя к себе. – Он скользит взглядом по поблекшим линиям у меня на руках, хмурится, но ничего больше не говорит. Ну и хорошо.

Я возвращаюсь в комнату и хватаю куртку. Аккуратно просовываю травмированную руку в рукав.

– Валериан, когда ты перестанешь говорить так пафосно? – пытаюсь сбить его настрой. – Мы ведь в песочнице вместе сидели. И в следующий раз оставайся за дверью – я могла быть голой.

Он никак не реагирует, хотя я этого и не ждала. Вместо этого он помогает мне втиснуться во второй рукав.

– Ты освобождена от занятия по космологии.

– А если я хотела туда пойти?

Он приподнимает бровь:

– После вчерашнего хоть бы сделала вид, что умеешь слушаться приказов.

– Ты знаешь об этом?

– Все знают, чем вы занимались прошлой ночью. Зарин сразу доложил о пропаже рекрута, как того требуют декреты.

– Конечно, доложил, – бурчу я себе под нос. Наверняка еще и вину на меня свалил. Он ненавидит меня с первого курса. С тех самых пор, как я украла его одежду, пока он подглядывал за девчонками у пруда. В итоге ему пришлось голышом бежать через весь парк, окружающий башню. Его задница оказалась вполне ничего. Но вот все остальное в нем – ни уму ни сердцу, и даже мускулистое тело не спасало положение. Мы и до этого терпеть друг друга не могли, а после той выходки он официально объявил меня своим злейшим врагом. С тех пор он почти не упускает возможности напомнить мне, что он – прирожденный штормовик, а я – пустое место. Он до сих пор не сдал меня лишь потому, что хотел выглядеть лучше на моем фоне.

Мы выходим из комнаты, и я с напускным спокойствием плетусь за Валерианом по коридорам, ведущим к лифтам, расположенным точно в центре башни. Их всего четыре; они круглые, установлены по кругу в общей шахте и без остановки поднимают и опускают нас между уровнями. Рекруты, мимо которых мы проходим, оживленно перешептываются. Слухи уже успели разойтись, но я даже знать не хочу, какие истории о прошлой ночи гуляют по этажам. В конце концов, одна из нас погибла, даже если это не моя вина. Валериан должен бы напомнить младшим рекрутам о том, что болтовня – пустая трата времени, а распространение ложных обвинений наказуемо. Но он, разумеется, молчит.

– Эйвери. – Встревоженный взгляд отца встречает меня сразу, как только я попадаю в его кабинет. Он жестом отпускает Валериана, и тот уходит, но оставляет дверь приоткрытой. – Ты ранена. Почему мне никто не сообщил?

– Потому что нет ничего, что не вылечила бы небольшая порция времени, – дерзко отвечаю я. Я не в настроении для его заботы. Никому и в голову бы не пришло тревожить его из-за травмы какой-то рекрутки. У него и без того дел по горло.

Я стойко выдерживаю его взгляд, но напрягаюсь, когда он встает и направляется ко мне. Терпеть не могу, когда он злится на меня. Но сегодня придется с этим смириться. Он имеет полное право наказать меня. Но когда подходит ближе, то всего лишь кладет мне на щеку ладонь. Ее тепло успокаивает.

– Это могла быть ты, – говорит он.

Меня окутывает знакомый запах. Отец пахнет как настоящий штормовик: пряной соломой гнезд, свежестью после дождя над горами, сандаловым деревом – все это осталось с ним, хотя он уже давно не летал. Моему отцу больше двадцати пяти декад – двести пятьдесят лет по человеческому летоисчислению, но выглядит он не старше пятидесяти. Он высокий и стройный, с широкими плечами, аккуратной сединой и подстриженной бородой на лице, испещренном морщинами от ветров и времени. В молодости он был одним из самых одаренных штормовиков, но все равно не смог предотвратить наше поражение в той, последней войне. Сейчас он – высокопоставленный офицер Акинфоса, но по-прежнему носит простую серую форму штормовика, сознательно отказываясь от знаков отличия. Мама всегда говорила, что его скромность сводила ее с ума. Мои родители вместе воевали, вместе ушли в изгнание в Этернити, и здесь у них родилось трое детей. Но, несмотря на все что им пришлось пережить, десять лет назад мама все-таки ушла от него. Он простил ее, потому что все остальное было бы пустой тратой времени. Я лишь надеюсь, что когда-нибудь тоже стану такой сильной.

Когда я ничего не отвечаю, он тяжело вздыхает:

– Ее смерть была напрасной.

Он прав. Но Талия сама выбрала выйти в шторм.

– Я выжила. И со мной все в порядке, – говорю я с твердостью в голосе.

– Но тебе больно. – Он закатывает рукав моей куртки, чтобы посмотреть на поблекшие линии времени, и хмурится. В отличие от красного свечения у собирателей, линии штормовиков сияют разными оттенками зеленого. У отца они имеют насыщенный цвет хвои, а значит, его резерв полон. У каждой способности своя окраска.

– Все нормально, – говорю я, отдергивая руку. Потом отступаю на шаг и выпрямляюсь, как и подобает рекруту моего ранга. Отец не требует, чтобы я воспринимала его как своего командира, но, пока числюсь в Академии, он таковым и является. Я давно перестала быть ребенком, который бросался к нему на колени каждый раз, когда было больно или страшно. – Это просто вывих, и обезболивающее уже подействовало. Через день-два все пройдет, – успокаиваю его. – И я починила пять лент. Ты разрешишь мне сдать экзамен?

– О чем ты только думала? – спокойно спрашивает он, игнорируя мой вопрос. – Я сделал исключение и позволил тебе летать. Но не ожидал, что ты окажешься настолько безрассудной, чтобы участвовать в этих нелегальных гонках.

– Я просто хочу быть не хуже остальных, – отвечаю я, стараясь не показаться слишком упрямой.

Эти гонки существовали еще при его юности. И хотя с конца войны минуло уже двадцать декад, по Академии до сих пор ходят легенды о том, с какой яростью он бросался в каждый бой с кайросианцами. Он никогда не сворачивал с пути. И я тоже не собираюсь.

Ему тяжело указывать мне на очевидное, но он все же говорит:

– Я родился штормовиком, милая.

Мы уже сто раз вели этот разговор.

– Верно, – соглашаюсь я. – Но сейчас нам нужны штормовики. Больше, чем когда-либо. Пора пересмотреть старые правила. Разве ты не согласен? – Мой голос звучит спокойно, но твердо. Я не собираюсь отступать. Никогда. Буду первой собирательницей, которая также станет и штормовиком.

Отец осторожно обнимает меня, стараясь не задеть плечо.

– Для многих из нас традиции – это все, что у нас осталось. Но я знаю, что из тебя выйдет идеальный штормовик. И я буду тобой гордиться.

Им я и стану, если он только даст мне шанс.

– Именно поэтому я и позвал тебя, – продолжает отец, а потом наклоняется ко мне и шепчет прямо на ухо: – У меня для тебя сюрприз. – Он делает паузу и произносит фразу, от которой вся башня подо мной будто начинает раскачиваться: – Аттикус вернулся.

4

Паника. Чистая, необузданная паника за долю секунды вытесняет все остальные чувства. Лоб покрывается по́том, и я поспешно вытираю его. Аттикус вернулся? Это невозможно!.. Зачем? Пожалуйста, только не это! Я сплю? Видимо, лента времени ударила по мне сильнее, чем я думала.

Отец не спускает с меня взгляда.

– Он хотел тебя увидеть.

– Зачем?! – вырывается у меня. Наверняка он здесь проездом, выполняя очередное дурацкое задание, на которое его отправили воздушные командиры. Завтра его уже не будет, и все вернется на круги своя. И встречаться нам вовсе не обязательно.

Отец проводит рукой по моему предплечью:

– Следующие восемь недель он будет готовить рекрутов-штормовиков к выпускному экзамену.

Я распахиваю глаза. Восемь недель? Да он издевается?.. Башня слишком мала для нас двоих.

– Это твоя идея? – спрашиваю я. Он не может так со мной поступить! Он ведь знает, как сильно я страдала после того, как Аттикус выбросил меня, словно ненужную игрушку.

– Нет. Решение принял Совет.

Тот самый Совет, в котором состоит он сам и воздушные командиры остальных двенадцати башен. Неужели он не смог их переубедить? Он же старше и опытнее всех их.

– Нокс согласился отдать ему место тренера? – Мои вопросы звучат все беспомощнее. Как мне теперь стать штормовиком? Я собиралась уговорить отца разрешить мне сдать экзамен. Но для этого нужно пройти хотя бы часть подготовки. На финальной проверке рекруты впервые входят в центр шторма, и без тренировки это все равно что самоубийство. А если теперь нашим тренером будет Аттикус… Мои плечи опускаются.

– Проблема не в Ноксе. Условие поставил сам Аттикус, – сообщает отец.

Я массирую пальцами виски, пытаясь унять пульсирующую в голове боль. Ну почему он не мог вернуться в следующем году – или хотя бы через десять декад? Проклятье!

– Он настаивал на том, чтобы тренировать и тебя.

Мне требуется несколько секунд, чтобы обработать новую информацию. Я смотрю на отца.

– Что?

Наверное, я ослышалась.

Отец хмурится. Похоже, он ждал от меня совсем другой реакции. Вполне обоснованно, особенно после той речи, которую я только что выдала.

– Обсудим позже. Он уже здесь.

Из прихожей доносятся шаги. Мне становится еще холоднее, чем прежде. В то же время тело бросает в жар, и я чувствую, что могу в любой момент упасть в обморок. Я трусиха, и немного храбрости мне бы не помешало. Я же ничего плохого не сделала. Это Аттикус предал нас. Почему в этой башне нет аварийного выхода?

Отец снова касается моей руки:

– Не переживай.

Я и не переживаю. Я в панике. И совершенно не готова снова его видеть.

Шаги приближаются к двери, а затем он входит в кабинет. Я заставляю себя не двигаться и стоять прямо. По спине, от копчика к шее, бегут мурашки, а я ведь даже не обернулась. Мне нужно еще немного времени. Но я уже ощущаю его присутствие – каждой клеточкой своего тела. Настоящее безумие! Такой эффект он производит на меня с самой первой нашей встречи. До него я даже не знала, что взгляды можно чувствовать. Но Аттикус Мэверик быстро меня этому научил. Я ощущала его и мечтала снова оказаться в его объятиях. Прикоснуться к нему. Почувствовать его касания. Разлука с ним казалась невыносимой. Какой же дурой я была, когда верила, что он испытывает то же самое?

На этот раз все совершенно иначе. По моему позвоночнику ползет вовсе не непреодолимое желание, а ужас. Почему я не осталась в лазарете или в постели? Почему не попыталась получить травму посерьезнее? Почему я не в коме? Я хочу сбежать, но единственный путь к двери пролегает прямо мимо него. Это не должно так волновать меня. Не после всего, что случилось между нами.

Еще одна капля пота стекает по моей шее, когда отец обходит меня и направляется к нему. Я бы с радостью бросилась в ураган, лишь бы избежать этой сцены. Сколько раз я видела ее в кошмарных снах? Сотни? Тысячи? Теперь все это происходит наяву.

– Аттикус, – приветствует его отец, и радость в голосе кажется совершенно искренней. По характерным звукам я догадываюсь, что они обнимаются, похлопывая друг друга по спине. – Я горжусь тобой. Ты многого добился, мальчик мой.

– Приамос, – отзывается Аттикус. – Всем, чего я добился, я обязан лишь тебе. Без твоей поддержки я бы вообще никогда не попал в Бакту, – добавляет он тем же хрипловатым голосом, от которого у меня всегда по телу бежали мурашки. Особенно когда он шептал мне на ухо, что именно собирается со мной сделать, пока его ладони медленно скользили по каждой линии времени у меня на коже, запоминая и исследуя их, будто карту, ведущую к моим тайнам. Он знал обо мне все. И не только о теле.

– Я должен был сделать это ради Гарета, – тихо говорит отец, и в его голосе звучит печаль.

Гарет Мэверик был его лучшим другом и воздушным командиром Бакты. В войне с кайросианцами они сражались бок о бок. А потом, уже в изгнании, вместе собрали хронистов на Этернити и дали клятву спасти этот мир ради них. И они верно исполняли ее. Но лишь до тех пор, пока десять лет назад Гарет не посетил Акинфос. В тот вечер порвалось столько лент времени, что Этернити едва не вырвалась из галактики. Гарет вылетел в центр шторма вместе с моим отцом и двумя когортами офицеров. Когда время в плети отца кончилось, Гарет отдал свою собственную, чтобы склеить последние ленты. Он пожертвовал собой ради всех нас. Именно поэтому его портрет до сих пор висит в Галерее героев.

Аттикус всегда хотел пойти по его стопам, и ради этого он был готов на все. Просто на тот момент я даже не представляла, как далеко простиралось это «все». Он был смелым, амбициозным и абсолютно безжалостным.

Я глубоко вдыхаю. Настало время повернуться. Аттикус бросил меня три года назад. С тех пор я повзрослела. Он не должен меня волновать. Я должна быть выше этого. Но разве можно забыть свою первую любовь? Можно ли забыть, каково это – когда тебе вырывают сердце и топчут его? Я любила его с той слепой и наивной страстью, на какую только способна двадцатилетняя девушка. Даже не знала, что вообще могу испытывать к кому-то столь сильные чувства. Я бы отдала за него все и думала, что он сделает так же. Но я ошибалась. Почти во всем. Но это осталось в прошлом. И любовь, и боль, и ярость. Пусть даже мне пришлось проживать эти эмоции очень, очень долго. Этот этап моей жизни должен был стать лишь воспоминанием – тусклым и расплывчатым. К сожалению, я помнила каждую гребаную секунду, проведенную с ним и без него. После того как он ушел, я скатилась в бездну страха и отчаяния. И при мысли о том, какой слабой тогда была, стыд обжигает щеки. До сих пор не понимаю, как позволила ему получить такую власть надо мной.

Я разжимаю стиснутые в кулаки ладони, медленно и негромко выдыхаю, а потом, наконец, поворачиваю голову, так что волосы рассыпаются по плечам, и выпрямляю спину. Его взгляд поражает меня, словно хлесткий удар ленты времени, и если бы не вся та самодисциплина, которую я выковала за последние годы, я бы точно отшатнулась.

Аттикус Мэверик всегда был красив и олицетворял собой классическую красоту: высокие скулы, прямой нос, выразительный подбородок, темные растрепанные волосы и сияющие серо-голубые глаза под ровно очерченными бровями. А еще он обладал телом, которое будто лично вылепил сам Хронос. Теперь в его чертах появилась жесткость, которой раньше не было. Но я полюбила его вовсе не за красоту – не она делала его таким привлекательным для меня, а многое другое. Наши бесконечные ночные разговоры, его чуткость, мужество, уверенность в себе, интеллект, надежность, остроумие и обаяние, умение слушать и безграничная нежность. Но больше всего мне нравилось чувство безопасности, окутывающее меня рядом с ним. Я могла рассказать ему все, даже свои самые мрачные и темные мысли. Он никогда не смеялся над ними и не отмахивался. Слушал меня, как никто и никогда до него. Я без стыда могла признаться ему, что завидую талантам сестры и брата. Он не издевался над моим желанием быть не просто собирательницей, а полноправным членом нашего общества, наравне с членами моей семьи. Он дарил мне ощущение значимости и вселял уверенность в том, что я имею полное право мечтать стать штормовиком. Позволил мне летать на Калипсо. Почти ни у кого из собирателей не было собственного пегаса, а он доверил кобылу мне.

Я была до безумия влюблена в него – настолько, что даже не заметила, как мало он говорил о себе. Что никогда не упоминал ни о смерти отца, ни о своей матери. И в итоге все оказалось обманом. Столкновение с реальностью было куда больнее, чем вывихнутое плечо. У него была четкая цель, и как только он достиг ее, то бросил меня. Просто так. Должна ли я была понять это раньше? После его ухода я часто задавала себе этот вопрос, но отказываюсь считать себя жертвой. Он сделал то, что считал нужным, – хоть этому я у него научилась. Сейчас я более осторожна, подозрительна и цинична, чем тогда. Так легко я больше никому не доверюсь.

Только после того, как он бросил меня, не сказав ни слова на прощание, я поняла, что он использовал меня, чтобы укрепить отношения с моим отцом. И, по правде говоря, ему даже не нужно было идти на такие ухищрения: отец и так относился к нему как ко второму сыну и всячески поддерживал его. Поэтому он поставил условие – тренировать меня? Потому что хочет еще больше втереться в доверие? Нельзя ему доверять.

Аттикус отстраняется от отца и подходит ко мне. В каждом его шаге чувствуется осторожность, и он смотрит только на меня. Я встречаю его взгляд с невозмутимым видом и впервые радуюсь, что не такая хрупкая и маленькая, как Уиллоу. Он все еще выше меня, но теперь мне не нужно сильно запрокидывать голову.

– Эйвери, – произносит он. И в одном коротком слове слышится тепло. Тень сожаления и радость от встречи.

Раньше я не понимала, каким талантливым актером он был. Теперь я умнее и подготовлена.

Он поднимает руки, будто хочет обнять меня. Мое заново собранное сердце стучит по ребрам изнутри, и я – скорее по инерции, чем осознанно, – делаю шаг назад.

– Аттикус, – уверенно, но с небольшим запозданием отвечаю я. Напряжение между нами столь сильное, что становится трудно дышать. – Добро пожаловать обратно.

Этот человек выбросил меня, словно форму, ставшую тесной, едва одобрили его перевод в Бакту и зачисление в офицерскую школу. Он даже не посчитал нужным рассказать мне о своих планах. Он просто исчез.

Горечь подступает к горлу, обжигая его.

– Поздравляю, – выдавливаю я. – Карьера у тебя блестящая.

Он старше меня всего на три года, а уже офицер. В двадцать шесть человеческих лет он станет наставником штормовиков Акинфоса. Вряд ли кто-то до него добивался этого так рано. Видимо, ему все так же легко удается обводить людей вокруг пальца. Интересно, кого он очаровал в Бакте? Кому разбил сердце, чтобы продвинуться по карьерной лестнице? Хотя меня это уже не касается.

– Я рад снова быть здесь. Я скучал по Акинфосу. Я… – Он выдыхает, будто собирается добавить что-то еще.

Серьезно? Если бы хотел, он бы тут и остался. Я с трудом проглатываю язвительную колкость, коротко киваю и поворачиваюсь к отцу:

– Я бы хотела пойти на лекцию. Если я тут больше не нужна.

– Конечно, – неуверенно отвечает он.

Он хоть понимает, что творит? Я не могу позволить Аттикусу тренировать меня. Просто не могу. Потеря времени и боль ослабляют меня настолько, что я едва соображаю. Все, что еще недавно было для меня важно, ускользает.

– Нам с Аттикусом нужно многое обсудить. Хочешь поужинать с нами сегодня? – спрашивает отец.

Нет, не хочу. Ни при каких условиях. Но если откажусь, то Аттикус решит, что я до сих пор не оправилась, а отец будет во мне разочарован.

– Посмотрим, как я буду себя чувствовать, – отвечаю я как можно спокойнее.

– Я попрошу Хлою подойти. Она тебя осмотрит.

Хлоя – целительница. А также фаворитка моего отца, его любовница, спутница, временная замена – можно как угодно назвать женщину, которая пришла на место мамы, после того как та нас оставила.

Я так давно не чувствовала себя такой маленькой и беспомощной. У меня в глазах темнеет. Нужно было раздобыть себе немного времени. Если бы только знала, что меня ждет, то так бы и сделала. Я должна немедленно уйти отсюда. Я делаю шаг, но Аттикус хватает мое запястье. Он держит меня одновременно нежно и достаточно крепко, чтобы я остановилась. Резкий разряд проходит по моим линиям времени, когда он скользит пальцем по коже, проверяя мой запас. Он не имеет права прикасаться ко мне. Но я позволяю ему это – всего на несколько секунд. Потом выдергиваю руку из его хватки и сердито смотрю на него. Большая ошибка. Потому что он наблюдает за мной точно таким же взглядом, как и тогда, в нашей постели. Когда он целовал мое тело, снимал с меня белье, вытягивал мои руки над головой, овладевал мной и любил так, что после него я уже ни одного мужчину не воспринимала всерьез. И я знаю, о чем говорю. Пыталась завести интрижки с другими. Но все было зря. После каждой ночи с ними я чувствовала себя только хуже и скучала по нему еще больше.

Его глаза внезапно темнеют, будто он точно знает, о чем я сейчас вспоминаю.

– Прости. Не хотел нарушать границы, – говорит Аттикус чуть тише и опускает взгляд на мой воротник, но футболка с высоким горлом скрывает линию времени на шее. – Если хочешь тренироваться с остальными, тебе нужно пополнить запас, – сухо добавляет он. – Ты всегда слишком беспечно к этому относилась. – В его тоне слышится явное осуждение.

Наконец-то он показал свое истинное лицо. И это, как ни удивительно, приносит мне облегчение.

– Ты получишь право командовать мной, только если я соглашусь на твою подготовку, – цежу я.

Он склоняет голову набок и улыбается, будто уже знает, чем все закончится.

Мне нужно выяснить, чего он хочет, но сейчас я просто вылетаю из кабинета отца, из последних сил сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью. Я закрываю ее как можно тише и прижимаюсь к ней спиной. Мое дыхание учащается, словно я только что трижды пробежалась по всем уровням башни. Вот тебе и выдержка.

5

– Значит, герой вернулся. Кто бы мог подумать… – равнодушно говорит Валериан, прерывая мои бешено носящиеся мысли. Он аккуратно раскладывает бумаги на столе в ровные стопки. – А ты, как ни странно, не особо радуешься. Не так, как надеялся твой отец.

Похоже, его это ничуть не удивляет. Валериан окончил Академию за год до Аттикуса.

– Ты, случаем, не завидуешь? – огрызаюсь я. – Боишься, что он займет твое место при командире?

Знаю, что звучу злобно. Но мне ведь надо на ком-то выместить злость.

Он проводит ладонью по идеально выстриженным ослепительно-белым волосам, из которых не выбивается ни одной пряди.

– Нет. Бумажная волокита вряд ли придется по вкусу храброму Аттикусу Мэверику.

– Ну, тогда тебе не о чем волноваться. – И прежде чем успеваю наговорить чего-то совсем глупого, я выскальзываю из приемной. Больше всего на свете мне хочется вскочить на спину Калипсо и улететь куда глаза глядят. Но вместо этого я вхожу в стеклянную капсулу лифта, поднимаюсь на пятый уровень, где находятся лекционные залы, и открываю дверь резче, чем следует. Лекция уже идет полным ходом.

Профессор Петридис стоит перед звездной картой. Она ученая и вместо формы носит темно-зеленый плащ длиной до пола. При моем появлении она хмурится, как и весь третий курс. Хотя… нет. Все-таки не весь. Талия отсутствует. Я плотно поджимаю губы. Я пропустила минуту молчания, которая проводится для всех павших.

– Как приятно, что ты удостоила нас своим присутствием, Эйвери. Все знают, что раны не освобождают от посещения лекций, если ты в состоянии стоять, – говорит профессор. – Я сообщу о нарушении.

– Меня вызвал воздушный командир, у меня освобождение, – отвечаю я. – Встреча заняла больше времени, чем планировалось. Валериан передаст вам объяснительную.

Не дожидаясь ее ответа, я пробираюсь на свое место и сажусь рядом с Уиллоу. Джуна оборачивается и смотрит на меня поверх фальшивых очков. Оправа и стекла оранжевые – это указывает на то, что у нее сегодня плохое настроение.

– У нее тоже запрет на полеты, – шепчет Роуэн. – На неделю. Почему ты дрожишь? – Он приглядывается ко мне, и я быстро убираю руки с парты. – Что сказал отец?

– Не сейчас, – тихо отвечаю я. А лучше бы вообще никогда. Я не могу рассказать им об Аттикусе. Они выросли в других башнях, но, как и большинство из нас, приехали сюда на учебу в двадцать лет. К тому моменту Аттикус уже уехал.

Роуэн пристально вглядывается в меня. Его главная отличительная черта в том, что он не любит недосказанности. Он всегда должен докапываться до сути. Обычно я это ценю в нем. Но не сегодня.

Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на лекции. Космология не входит в число моих любимых предметов, и из-за этого мне особенно трудно. К счастью, новой информации сегодня нет: профессор повторяет то, что мы уже проходили. Многие студенты вполголоса переговариваются между собой, кто-то делает задания по другим предметам. Уиллоу читает книгу, лежащую у нее на коленях. А у меня в голове бьется одна мысль. Он вернулся. Он останется здесь. Я буду видеть его каждый день. Камень внутри живота не рассыпается, а только твердеет.

Наконец, я беру себя в руки и заставляю себя поднять взгляд на гигантскую карту, висящую за спиной профессора. На ней изображена вся наша галактика: Солнце и тринадцать миров. Только девять из них все еще связаны лентами времени. Остальные представляют собой черные пятна. Потерянные. Время их покинуло. Ученые веками ломали голову над тем, почему Хронос не сделал время неисчерпаемым. Самый здравый ответ гласил: время слишком ценно, чтобы бесконечно его раздавать. Все, что не ограничено, теряет ценность. И наша главная задача – объяснять это людям. Вот почему Хронос даровал нам способности, которые помогали сохранять время. Хотя, надо признать, выходило у нас не слишком хорошо.

Профессор поднимает указку и отмечает на карте два черных мира.

– Мертвые миры, – говорит она. – Те, что исчерпали все свое время. Без времени мир существовать не может. Он сам себя пожирает. Видите этот? – Она обводит одно из пятен. – Верити уничтожили кайросианцы во время последней войны. Они высосали из нее все время, чтобы нанести нам сокрушительный удар. Верити погибла в ужасной катастрофе.

Моя семья родом с Верити. Все мои предки оттуда. Но я уже никогда там не побываю и не увижу тот мир. Верити все еще вращается вокруг солнца, но лент времени там больше нет. Я прямо-таки чувствую, как страх захватывает всю аудиторию.

– С чего начинается смерть миров? – спрашивает профессор Петридис.

– Учащаются штормы. Просыпаются вулканы. Ливни, – отвечает Мириам с первого ряда. Она, как и Уиллоу, учится на целительницу. – Морские течения нарушаются.

– Верно. Что еще? – Профессор задирает острый нос, обращая внимание на рекрутов с последних парт.

– Наступает хаос, – говорит Лукас. – Как было еще до того, как Хронос навел порядок. Без времени мир разваливается.

– Именно. Какие миры уже поглотил хаос?

– Помимо Верити, еще Эгис, Перпечуити и Дестини, – отвечает Уиллоу.

– Правильно, – подтверждает профессор.

Дестини стала первым миром, который мы потеряли.

– В последние недели штормы обрывают даже самые толстые ленты времени, – говорит Фрида. – Две недели назад погибли три штормовика. – Ее голос дрожит. Все поворачиваются к ней. – Мама говорит, скоро Этернити постигнет их судьба. Быстрее, чем утверждает Совет. Мы все погибнем.

Я разделяю ее страх. Шторм, о котором она говорит, был настоящим кошмаром.

– Твоя мать не должна распространять слухи, – резко обрубает ее профессор. – Как и ты. У Совета все под контролем. Собиратели добыли достаточно времени, чтобы при необходимости всех нас эвакуировать.

В какой-то степени она права. Времени у нас достаточно, вот только куда эвакуироваться? Этот вопрос никто задать не осмеливается.

Раньше между мирами существовали так называемые тоннели времени, которые позволяли нам путешествовать. Но их поддержание отнимало время, очень много времени. И его нам не хватило. Поэтому тоннели, ведущие с Этернити в другие миры, исчезали один за другим. Теперь существует только путь в Инфинити. Мы можем пройти через тоннель… но ворота с другой стороны заперты уже целую декаду. Кайросианцы оборвали контакт.

– А если мы построим новый тоннель? – спрашивает Мио. – И нас снова не впустят? Насколько тоннель надежен? И кто решает, кого эвакуировать первым? Что, если нас встретят с оружием?

Очень правильные вопросы. Я должна поговорить об этом с отцом. Хотя бы попытаться. Война закончилась уже двадцать декад назад. Штормовиков обучают бою. Но смогут ли они убивать, если кайросианцы нас атакуют?

– Тогда надо просто собрать еще больше времени, – выкрикивает Зарин. – Люди все равно не ценят дар Хроноса.

Его дружки согласно кивают. Такие же дураки, как он.

– Каждый раз думаю: ну не может он вести себя еще тупее. И каждый раз он доказывает, что может, – бурчит Роуэн.

Джуна хихикает, а я прикусываю губу. Как же он прав…

– Если собрать все время разом, люди начнут умирать, – размышляет он вслух. – Кто тогда будет рожать детей? И откуда тогда возьмется новое время?

В отличие от нас, человеческие дети рождаются с большой порцией времени. Это заслуга Кайроса: когда-то – еще до того, как братья поссорились, – он договорился об этом с Хроносом. Нас же при рождении снабжают временем искусственно. И именно в этот момент проявляются наши силы: у собирателей – красные линии, у штормовиков – зеленые, у целительниц – бирюзовые, а у часовщиков – синие. Несмотря на зависимость от времени, у нас есть жесткие правила. Никогда не собирать столько времени, сколько человек может почувствовать. Никогда не доводить до смерти. Использовать только то количество времени, что тратится людьми впустую. Более справедливого соглашения Хронос с Кайросом и не могли заключить. Но Кайрос все равно нас предал – объединился с людьми, когда они захотели забрать себе все время. Не думая о том, что будущим поколениям оно тоже понадобится.

– Ситуация ухудшается, – почти выкрикивает Мириам. – Раньше штормы случались раз в месяц. Сейчас – каждую неделю.

Еще год назад никто из нас не осмелился бы сказать такое вслух. Это подрыв доверия к Совету.

– А прошлой ночью… – Зарин смотрит на меня. – Смерти Талии можно было бы избежать.

Профессор откашливается:

– Бывали десятилетия с еще более сильными бурями. Это не повод для паники, – говорит она твердым голосом.

– Когда-нибудь и эта порция времени закончится, – настаивает Фрида. – Мама слышала, что Совет хочет ввести рационы времени. Чтобы накапливать время на случай войны.

– Тогда собирателям стоит закатать рукава! – кричит Зарин сквозь шум. – Похоже, среди них есть те, кто не перегружен задачами. – Все понимают, о ком идет речь. – Если мы не спасем Этернити, люди погибнут. Так пусть уж лучше страдают собиратели. С чего это им жить дольше нас?

Типичный эгоист-штормовик. Они живут дольше собирателей, потому что у них есть бонус за военную важность. Собиратели же ограничены возможностями своего собственного тела.

– Командиры знают, что делать. Не забивайте себе этим головы. Просто следуйте декретам – и все будет хорошо, – пытается подытожить профессор, но получается слабо, судя по шепоткам вокруг.

Она снова поворачивается к карте, но мои мысли уже уносятся прочь. Я стараюсь придумать, как уклониться от ужина. Сидеть за столом с Аттикусом и слушать, чем он занимался последние несколько лет, – это слишком для меня.

– Что с тобой происходит? – шепчет Уиллоу. – Скажи мне. Если боль не утихает, иди к целительницам. Ты белая как стена.

Я тру ладонью грудь. Боль есть, но отнюдь не в руке.

– Аттикус вернулся, – отвечаю я сиплым голосом. Нет смысла скрывать – в любом случае скоро все узнают об этом.

Она ахает и начинает кашлять так сильно, что половина аудитории оборачивается на нее.

– Все нормально! – Уиллоу машет руками, и некоторые сокурсники смеются. – Повтори, – шепчет она, когда класс снова сосредоточивается на профессоре.

– Аттикус вернулся.

Роуэн разворачивается и смотрит на меня сияющими глазами:

– Аттикус Мэверик? Ты его знаешь?

– Не суй свой нос куда не просят, – бурчит Джуна и толкает его локтем.

– Эй! Она знает Аттикуса Мэверика! – восклицает он, глядя на меня. – Ты мне кое-что должна объяснить. – Роуэн улыбается так широко, что у него на щеках появляются ямочки, благодаря которым он стащил трусики с бесчисленного количества девушек Академии – и разбил не одно сердце.

– Она тебе ничего не должна, – говорит Уиллоу. – Ты ослышался. Она сказала… эм… что Аурелиус… э-э…

Роуэн приподнимает брови:

– У меня отличный слух. Аурелиус? Серьезно? Это персонаж из книжек, которые ты читаешь?

Щеки Уиллоу заливаются краской. Она терпеть не может, когда он дразнит ее из-за любовных романов, которые я тайком приношу ей из города. Чтение – это не пустая трата времени. Именно так я убеждаю себя каждый раз, покупая ей очередную книгу. Еще чуть-чуть – и она покажет Роуэну язык.

– Обсудим позже, – довольно говорит Роуэн и поворачивается вперед.

Отлично. Теперь мне не отвертеться от разговора. И почему я не подождала, пока мы с Уиллоу останемся наедине? Она была единственной, кому я открылась и излила свою душу, когда была на грани отчаяния. Она просто слушала меня и держала за руку. В сущности, там даже говорить не о чем.

6

– Надеюсь, тебе по-настоящему больно, Асланидис! – кричит мне в спину девчонка с короткими светлыми волосами, когда мы позже выходим из лекционного зала. Она стоит, прислонившись к стене напротив двери. – Тебе, как всегда, повезло. Талия была лучше тебя. – Зависть буквально сочится из нее. Как и все собиратели, она носит красную форму.

Я улыбаюсь ей, хотя мне хочется выть.

– Ты права, Леда. Она была лучше меня. Но и тебя тоже. Постарайся чуть больше – может быть, поднимешься с самого дна списка. Зависть тебе не к лицу.

Она и правда закончит учебу без особых достижений. А если еще точнее, то она неудачница. Ее не пригласят ни в одну башню и вместо этого распределят туда, где просто не хватит кадров. Скорее всего, в Томой – в задницу мира, если хотите. Это остров, расположенный в самом центре океана, куда никто добровольно не отправляется. Конечно, мне не стоит опускаться до ее уровня, но я слишком вымотана. А еще эта боль в руке, которая только усиливается. Тело борется за восстановление, но времени ему не хватает. Слишком много дел оно выполняет одновременно.

Леда отталкивается от стены и медленно подходит ко мне. Выходящие из зала рекруты наблюдают за нами.

– Ты не заслужила место среди штормовиков, – шипит она. – И если ты его получишь, то только потому, что папочка не сможет тебе отказать.

– Леда, это уже попросту жалко, – вздыхает у меня за спиной Роуэн.

Да, жалко, но она в чем-то права. Если соглашусь тренироваться у Аттикуса, об этом моментально узнают все.

Леда прищуривается, сверля Роуэна гневным взглядом. Когда-то давно, еще на первом курсе, они встречались. Пока он не понял, с какой змеей связался. Возможно, мы с Джуной немного ускорили этот процесс, и с тех пор она нас ненавидит. Иногда мне кажется, что ей тоже разбили сердце, но горевала она недолго – быстро нашла утешение. В течение следующего года у нее было несколько романов, а сейчас она состоит в крепких отношениях с Зарином. И, к слову о дьяволе, он появляется перед нами, как по заказу. Обнимает ее за плечи, целует в висок и смотрит на меня с такой ненавистью, будто я отобрала у него все. Если нас распределят в одну тренировочную группу, он превратит мою жизнь в ад.

– Хочешь кофе? – спрашивает он у Леды.

– Я хочу тебя, – мурлычет она в ответ.

Когда Леда запускает язык в глотку Зарина, Джуна, стоящая рядом со мной, издает звук рвотного позыва.

– Запритесь в шкафу, – говорит она громко. – Не заставляйте других смотреть, как вы пожираете друг друга. – Она берет меня под руку, и мы, смеясь, уходим прочь. Уиллоу и Роуэн замыкают наше маленькое шествие.

Позже мы вместе сидим за круглым столом в столовой. Я потягиваю горячий лимонный напиток с медом и миндальным печеньем. Впервые за день я расслабляюсь. Через полчаса мне нужно идти на сбор времени.

– Ну, так что там с Аттикусом Мэвериком? – Роуэн придвигается ближе ко мне. – Что значит «он вернулся»? В Бакте у него столько перспектив! Что ему тут нужно?

– Эй! – возмущается Джуна. – Бакта переоценена. Там ничем не лучше, чем у нас.

– Серьезно? Ты же знаешь, что в Бакте преимуществ больше, чем в Акинфосе. Электричество стабильное, акведуки работают. А ты куда собираешься после выпуска? Ты явно здесь не останешься.

Джуна показывает ему средний палец. Она мечтает вернуться домой. Она родилась в Нариссосе и до начала учебы не покидала родной башни. Хотя Джуна всегда держится как кремень, по ней видно, как она скучает по своим трем сестрам и пятерым братьям, которые до сих пор там живут вместе с родителями.

– Ну так? – Роуэн нетерпеливо барабанит пальцами по столу.

– Не дави на нее, – вмешивается Уиллоу.

Конечно, я могла бы сейчас сослаться на то, что мне нужно за лекарством к целителям, но тогда он подкараулит меня позже.

– Эйвери. – Голос Роуэна звучит более настойчиво. – Почему ты никогда не говорила, что знакома с Аттикусом Мэвериком? Этот парень – легенда. Ты разве не слышала, что пять месяцев назад он в одиночку восстановил десять лент времени за одну ночь и спас жизнь девушке из своей когорты? Он, безумец, перерезал ленту, которая уже затягивалась вокруг нее, а потом доставил ее в Бакту, где целители дали ей достаточно времени, чтобы она выжила. Такого раньше никто не делал.

Скорее, до него никто не был настолько безрассуден.

Конечно, я слышала об этом. Но меня больше терзает вопрос, кем для него была эта девушка. Ведь ради нее он пошел на такой риск. Мне же и строчки из Бакты не написал. Меня раздражает то, что он до сих пор имеет такое влияние на мои эмоции.

– Вопрос, скорее, в том, кто про это не слышал, – фыркает Джуна.

– Когда Аттикус учился здесь, – быстро говорю я, пока Роуэн не вспомнил еще десяток его подвигов, о которых я не желаю слышать, – мы пару раз пересекались. – Это даже не ложь. – Наши отцы дружили, а теперь он вернулся, чтобы помогать Ноксу тренировать штормовиков. – Я делаю глоток лимонного напитка. – Нокс передал ему подготовку. Аттикус сам настоял, чтобы я вошла в его группу. Видимо, вспомнил, насколько это важно для меня. Отец сказал мне об этом сегодня утром. – Я ставлю чашку на стол.

После моих слов Уиллоу замирает, Джуна расплывается в усмешке, а Роуэн хмурится. Его каштановая прядь падает на лоб, когда он наклоняется вперед.

– Почему не радуешься? Ты же наконец добилась своего. И должна танцевать на столе. Что-то ты явно недоговариваешь.

– Мне не до танцев, – отвечаю я, поглядывая на плечо.

– Значит, наверстаем. – Он вдруг хватает меня за здоровую руку и поднимает ее. – Позвольте представить! – кричит он сквозь гул разговоров. – В штормовом корпусе пополнение, победительница, Покорительница небес и…

– Прекрати. – Я выдергиваю руку. Но бежать мне некуда. С ужасом осознаю, что все вокруг смотрят на меня. В каждом взгляде горит вопрос: как?

Роуэн целует меня в лоб и осторожно обнимает, стараясь не задеть травмированное плечо, пока все присутствующие в столовой хлопают в ладоши, топают ногами и свистят. Я отмахиваюсь рукой, пряча смущение за улыбкой.

– Ты докажешь всем, что не обязательно рождаться штормовиком, – шепчет он мне на ухо. – Но лучше, чтобы никто этого не слышал, а то это богохульство.

– Теперь вернемся к Мэверику, – говорит Роуэн вслух, когда шум стихает. – Он всегда был таким красавчиком? Видели статью о нем в последнем вестнике? Все девушки с ума сойдут.

– Боишься, что тебе теперь ничего не светит? – язвит Уиллоу.

Он щелкает ее по носу:

– Даже если так, ты навсегда останешься моей поклонницей.

– Мечтай, – отмахивается она.

Роуэн скрещивает руки на груди и переводит взгляд на меня:

– Ну и?..

Я снова тянусь к чашке и делаю еще глоток, пытаясь выиграть время.

– Да, он и тогда был красавчиком. Но какая разница? Он должен сделать из нас штормовиков, а не давать советы по уходу за собой.

Роуэн звонко смеется и наклоняется к Уиллоу:

– Она что-то скрывает, да? Ну же, расскажи мне. – Он включает свой «щенячий» взгляд – тот самый, который позволяет ему уговорить Уиллоу на любую глупость. Но она лишь качает головой:

– Я ничего не знаю.

– Ага, понял! – Он хлопает себя по лбу. – Твоя сестра с ним встречалась, а ты ревновала!

Я закатываю глаза.

– Эмбер тогда здесь даже не было, – сообщаю ему. – Как тебе известно, ткачихи обучаются исключительно в Нариссосе. А Аттикус уехал из Акинфоса за несколько дней до того, как моя сердцеедка-сестрица вернулась. И да, она злилась из-за этого. Очень. – И неделями выливала на меня свое негодование.

– Ну вот! – не унимается Роуэн. – Теперь они оба здесь. Ткачиха и самый смелый штормовик за последние декады. Пара, созданная на небесах. – Он допивает свой сок. – Совет задарит их временем, чтобы они плодили одаренных детей.

Я так поспешно отодвигаю стул, что он с грохотом падает на пол. Вокруг нас воцаряется мгновенная тишина.

– Да, наверное, именно так все и будет, – холодно говорю я, не глядя ни на кого из своих друзей. – Простите, ребята, мне пора. Нужно еще взять немного порошка времени перед выходом.

– Ты можешь остаться здесь, – осторожно шепчет Уиллоу. – Все поймут. Или используй свой запас.

– Не получится. Он уже пуст, – отвечаю я. – Скоро вернусь.

Я выбегаю из столовой, будто за мной гонятся разъяренные гарпии, и замедляю шаг, только когда дежурный у входа, кивнув, открывает передо мной тяжелую дверь башни. Я выхожу на улицу, и мне в глаза ударяет тусклый дневной свет. Неужели он здесь из-за нее? Из-за Эмбер? Вполне возможно. Они подходят друг другу. Прекрасная пара.

Я останавливаюсь на верхней ступени, делаю глубокий вдох и спускаюсь по лестнице. Башня находится неподалеку от центра Акинфоса. После многолетней засухи все растения в парке выгорели, а небольшое озеро, где мы раньше плавали, полностью высохло – теперь там потрескавшаяся земля. Все четыре континента Этернити страдают от засухи, наводнений, штормов или других бедствий. Природа словно сошла с ума. Люди слишком долго тратили время впустую, даже не замечая, что оно не бесконечно, и не задумываясь о последствиях. И теперь мы расплачиваемся за это.

Я иду по гравийной дорожке парка к кованым воротам. Дежуривший там стражник кивает мне и открывает проход. Эмбер в любом случае вонзит в Аттикуса свои когти. Моя прекрасная сестра не остановится ни перед чем, чтобы получить желаемое. Даже сил прикладывать не придется – быть ткачихой уже достаточно для успеха. Они единственные из нас, кто может создавать новое время. Но это настолько редкий дар, что с ним рождается только один ребенок в каждом поколении. Его лелеют, холят и оберегают от всех жизненных невзгод. Именно поэтому Эмбер выросла избалованной, злобной и надменной. Между нами всего три года разницы, но мы никогда не были близки, никогда не играли друг с другом и не объединялись против наших родителей. Она всегда смотрела на меня свысока и обращалась со мной как с маленьким ребенком. К счастью, она постоянно мотается между башнями, где ее постоянно осыпают вниманием и обожанием. За врожденный дар, ради которого ей не нужно прилагать никаких усилий. Если она хочет Аттикуса, пусть забирает.

Несколько дней назад отец сказал мне, что она приедет к нам на этой неделе. Не удивлюсь, если сегодня она тоже будет присутствовать на ужине. Одна мысль об этом вызывает у меня тошноту. Впрочем, плевать. Мне все равно. С Аттикусом покончено. Пусть сходятся. Пусть рожают одаренных малышей. Только пусть сначала подождут, пока мы всех спасем. Нам нужны переговоры. Новые условия мира. Новый договор с кайросианцами. Мой гордый отец упадет на колени перед врагами ради этого мира, если потребуется, и я его поддержу.

7

У подножия холма проходит широкая улица, по обеим сторонам которой возвышаются дома. Последние шторма были действительно яростными. Повсюду виднеются следы. У одного из зданий напротив с крыши слетела половина черепицы, и теперь она, разбитая на куски, валяется прямо на асфальте. Не хотелось бы оказаться на месте тех, кто в последние годы пытался найти убежище в подобных домах. Поперек дороги лежат два дерева, вырванные ураганом с корнем. Пара деловитых мужчин уже распиливает их – следующей зимой они будут продавать дрова по бешеным ценам. Мусорщики толкают перед собой тележки, собирая то, что ветер повыбивал из окон.

Сирена заставляет меня вздрогнуть, и вскоре патрульная машина подъезжает к толпе дерущихся. Наполовину заржавевшие автобусы с грохотом проносятся мимо, надрывая клаксоны. Уличные потасовки – обычное дело. Я медленно приближаюсь к толпе, собравшейся вокруг потасовки, и начинаю незаметно собирать время. По паре дней у каждого человека. Мужчины и женщины настолько увлечены кровавым зрелищем, что даже не замечают моих прикосновений. Отвращение подступает к горлу: как можно получать удовольствие от чужой боли? Если они тратят время на это, значит, не заслуживают его вовсе. Оно перетекает в мои линии, и мне сразу становится лучше. Настроение улучшается, боль отступает.

Обогнув одну из многочисленных мусорных куч, я вижу мужчину в изношенном пальто. Он стоит у стены дома, с которого почти полностью облетела штукатурка.

– Доменико, – приветствую я его, и он одаривает меня беззубой улыбкой. В мозолистых сухих руках он привычно держит потрепанную книжку. Доменико – единственный человек, с которым я когда-либо разговаривала дольше пары минут. В первый раз это вышло совершенно случайно, но с тех пор я иногда приношу ему чай, кофе или еду. Нам не запрещают общаться с людьми напрямую, но и поводов для этого почти нет. Мы собираем их время, и больше нас ничего не связывает. Они живут своей жизнью, а мы – своей. Они не догадываются о нашем существовании и считают нас обычными людьми. Раньше все было иначе, но то «раньше» осталось где-то триста декад назад. Теперь наши декреты запрещают даже раскрывать, кто мы есть.

Сейчас в Акинфосе проживает около трех миллионов человек – сюда бегут со всех уголков галактики, – и встретить одного и того же дважды почти невозможно. Но Доменико живет неподалеку в полуразвалившемся домике, где и хранит свои старые книги. Он их продает, но это не приносит ему дохода, потому что никто больше не читает бумажные книги.

– Ты нормально пережил шторм? – спрашиваю я.

– Когда небо плачет, я вижу краски света, – отвечает он, как всегда, загадочно.

– Наверное, ты прав, – улыбаюсь я этой банальности.

– У стариков многому можно научиться. – Он сильнее кутается в пальто, хотя солнце даже сквозь дымку хорошо согревает.

– Знаю. До встречи. Мне пора.

– Удачи тебе.

– И тебе.

Он никогда не спрашивал у меня, чем я зарабатываю на жизнь или где живу. И слава Богу. Кованые ворота, за которыми находятся парк и башня, закрыты для людей. И если кто-то все же перелезает через забор, то находит лишь заброшенную территорию: поваленные статуи и развалины храма, заросшие сухими стеблями. Но большинству людей и без того хватает забот – не до лишних вопросов.

Я бреду по переулкам, ведущим в центр. В развлекательных кварталах Акинфоса всегда можно собрать уйму времени. Люди, которые проводят свои дни в казино, барах или стриптиз-клубах, очевидно, в нем не нуждаются. Пока я петляю по улицам, впитывая атмосферу вокруг, прохожие проносятся мимо с опущенными головами. Никто не смотрит друг другу в глаза. Никто не здоровается и уж тем более не улыбается. У них просто нет времени на это. Я дохожу до точек бесплатной еды, которые в последние годы стали появляться все чаще и чаще. В огромных котлах варятся картошка и другие овощи, потому что мясо слишком дорогое. Большинство людей в очередях пялятся в свои телефоны и, словно обезумевшие, листают ленту. Кто-то носит HyperV – очки, через которые можно весь день впитывать поток бессмысленного контента. Наверняка они смотрят те дурацкие популярные реалити-шоу, где участники проходят опаснейшие испытания, только чтобы испытать себя на прочность. Некоторые из них погибают прямо в эфире. Эти шоу транслируются и на огромных уличных экранах, чтобы даже бедняки без очков виртуальной реальности сполна насладились зрелищем. Хуже только мыльные оперы и интерактивные ситкомы, где зрителям дают возможность выбрать сюжетный поворот, а они почти всегда выбирают худший. Это абсолютная растрата не просто времени, а жизни. Но мне же лучше: с таких людей я собираю очень много времени. Одно короткое прикосновение – и вот у меня в запасе уже несколько часов, а то и день. Они все равно в нем не нуждаются. В отличие от нас. Так какая разница, проживет человек на неделю больше или меньше, если он не делает с этим временем ничего стоящего или полезного. Мои линии времени постепенно темнеют, становясь насыщеннее, и с каждой собранной минутой я чувствую, как ко мне возвращается жизнь.

Я иду дальше, мимо баров и клубов, из которых даже днем громыхает музыка. В большинстве из них я уже бывала. И собирать время там легче некуда. Две пьяные женщины с размазанным макияжем и в коротких платьях, пошатываясь, проходят мимо меня и садятся на бордюр, чтобы покурить. Я морщусь и снимаю с них по паре дней. Вредные привычки даже хуже, чем реалити-шоу. У этих женщин вполне здоровые тела, но кожа под слоем косметики серая, а глаза кажутся пустыми. Таких, как они, полно. Разочарованные люди, которые не знают, что делать со своей жизнью. Потерянные. Я давно перестала спрашивать себя, есть ли у них мечты, что вообще заставляет их вставать по утрам. Мы живем по строгому распорядку и правилам, а люди просто существуют. Все крутится вокруг выживания или развлечения.

Я останавливаюсь у шаткого прилавка и изучаю меню на вывеске.

– Добрый день, – вежливо приветствую я женщину за стойкой.

Она устало улыбается:

– Что тебе, деточка?

– Чай с медом, пожалуйста.

Она не спеша ставит чайник на огонь. Костяшки ее пальцев сильно распухли, а движения натужные. Потом она достает чашку и насыпает в нее травы.

– А побыстрее можно? – раздраженно спрашивает мужчина у меня за спиной. – Мне кофе.

– Сейчас, – отвечает она и наливает горячий напиток.

Он швыряет на прилавок монеты, так что те падают на землю, затем выхватывает чашку из ее рук и исчезает в толпе. Я подбираю деньги и передаю женщине.

– Спасибо, деточка. – Она вручает мне чай. – Хорошего дня.

– И вам, – говорю я и направляюсь вслед за грубияном. Он как раз остановился немного дальше, у фруктовой лавки. Перед ним стоит трое человек, но он, не дожидаясь своей очереди, просто крадет яблоко. Я ускоряюсь, догоняю его и забираю сразу три дня. Он чувствует прикосновение, потому что сбор такого количества времени – дело небыстрое, и оборачивается. В его взгляде вспыхивает похоть, когда он осматривает меня.

– Ну привет, – протягивает он. – Времени у меня немного, но на минет хватит.

Я фыркаю.

– Я тебе не проститутка, – холодно отвечаю я. – Вы переплатили женщине за кофе. – Я возвращаю ему одну монету и ухожу, оставляя его позади. Мерзавец.

В какой-то момент мне становится жарко. Я снимаю куртку и перекидываю ее через плечо. Футболка с коротким рукавом в такую жару была бы куда лучше, но, хотя кругом полно татуированных молодых людей, мои линии времени привлекают нежелательное внимание. Поэтому я предпочитаю скрывать их.

Я приближаюсь к реке, у берегов которой когда-то давно жили богачи. Фасады почти всех домов выложены песчаником, и раньше они, наверное, выглядели роскошно. Сейчас окна по-прежнему обрамлены декоративными рамами, а на высоких дверях из темного дерева вырезаны фигурки, цветы и украшения, но время будто стерло их лоск. Стены испещрены граффити. Выбитые стекла заменены досками, чтобы защититься от стихии. Печальное зрелище.

Я продолжаю бродить по улицам и останавливаюсь, только когда натыкаюсь на толпу. Она собралась вокруг двух мужчин, устроивших поединок. Кругом принимаются ставки. Видимо, это не первая драка, потому что рядом уже сидит залитый кровью мужчина со сломанным носом. Никому нет до него дела. Я выкидываю стаканчик из-под чая в переполненную урну, приближаюсь к толпе и начинаю собирать время у всех, до кого могу дотянуться. Сделать это, как никогда, просто. Казалось бы, после таких штормов люди должны задуматься о своей смертности. Но страх делает их только злее и агрессивнее. Единственное, что приходит им в голову, – это бросаться друг на друга. Да, времена тяжелые, не спорю. Годы засухи, неурожай, последняя война, которая перерезала несколько маршрутов снабжения между четырьмя континентами. Особенно страдают жители Запада. Но сочувствия к ним у меня нет. Они сами выбрали этот путь. Сами истощили мир, не сумев сберечь его дары. Ни воду, ни воздух, ни время. Они ведут бессмысленные войны и больше не верят ни в себя, ни в будущее, ни в Бога. Наша задача – защищать всю галактику Центавры. А у них был один-единственный мир. И даже с ним они не справились. Размышлять в таком ключе нам не позволено, но иногда я задаюсь вопросом: а что бы произошло, если бы мы отдали им часть времени из архивов? Научились бы они тогда ценить его? Или растратили бы, как и все остальное?

Мимо меня пробегает группа подростков. Одеты они по-взрослому, но некоторые из них еще, по сути, дети. Из колонки, подключенной к телефону, доносится громкая музыка. Они передают по кругу бутылку – явно не с водой, – и даже самые младшие пьют из нее. Мальчишка лет двенадцати-тринадцати крадет что-то из кармана проходящей мимо старушки. Немного позже я понимаю, что это кусок хлеба. По крайней мере, он делится с ребятами помладше, которые выглядят изможденными: кожа на скулах натянута, а глаза тусклые. Они все тоже направлялись к реке.

Оказавшись на месте, я сажусь на парапет, который отделяет берег от города. Его возвели после нескольких разрушительных наводнений, случившихся пять лет назад, – тогда вода затопила половину района, и бесчисленные здания впоследствии стали непригодными для проживания. Теперь в Акинфосе другие проблемы: пересохшие русла и колодца, трещины в почве. Воды почти не осталось.

Я наблюдаю, как старшие ребята разводят костер, а младшие роются в иле, надеясь найти выброшенную ураганом рыбу. Чайки сражаются с ними за обед. Меня передергивает, к горлу подступает тошнота, и я радуюсь, что мне не приходится есть нечто подобное. Маленькая девочка в рваном платье подходит ко мне. Она улыбается, хватает двух улиток, ползающих по парапету, и с восторгом несется обратно, чтобы кинуть их в жестяную кастрюлю. Ее над огнем подвесил мальчик не старше восьми лет. Остальные же нанизывают на палки рыбу и жарят ее.

Мои мысли снова возвращаются к Аттикусу. Сколько раз я представляла нашу встречу? Триллион? У себя в воображении я или вонзала нож в его черное сердце, или же проходила мимо в форме офицера, пока он в грязном комбинезоне чистил стойло. Глупые детские фантазии о мести.

На сегодняшний вечер мне нужна стратегия. Если я все-таки решусь пойти на ужин. Нельзя позволять своей злости разрушить то, о чем я так долго мечтала. Глупо вот так все испортить. Я буду вежлива и любезна. Аттикус никогда не должен узнать, насколько глубоко ранил меня. Мое самолюбие этого не выдержит. Поэтому буду улыбаться ему и вести цивилизованные разговоры. Надо бы одолжить у Джуны ее великолепное зеленое платье. Эмбер все равно всех затмит, но дело не в этом – я не собираюсь соперничать с ней в красоте. Просто хочу чувствовать себя комфортно.

Солнце клонится к закату, когда я направляюсь обратно. Подростки и дети наелись, и никто из них не умер от отравления рыбой – пока что. Они смеялись и танцевали, а я сидела там, смотрела на них и ловила себя на мысли, что тоже хотела бы когда-нибудь потанцевать без страха и оглядки. Официально нам позволено танцевать лишь раз в год – на балу в День изгнания. Неофициально мы пробираемся в «Никс», но не реже одного раза в месяц. Иногда чаще. По дороге в башню я собираю еще немного времени. План на сегодня выполнен, но запас мне не помешает. Теперь я готова к вечеру.

8

Я возвращаюсь в башню, в холле которой меня уже поджидает Деклан Манолас – первый помощник Верховного Хронометриста, близкий друг моего брата Персиваля и один из тех, кто отвечает за управление хранилищами времени в Акинфосе. И к своей работе он относится чересчур серьезно.

– Ты опоздала, – укоряет он меня и переводит взгляд на мой воротник, из-под которого просвечивают ярко-красные кончики линий времени. У него на губах расползается удовлетворенная улыбка. – Но зато поработала на славу, как посмотрю. Я провожу тебя вниз.

– Не обязательно, я знаю дорогу. Никос на смене?

– Да. Но мне все равно надо туда, – отвечает Деклан. Впрочем, он всегда так говорит. И уговорить его отстать бесполезно.

Только один из четырех лифтов опускается к архиву, расположенному под башней. Это одна из множества мер безопасности. Когда кабина останавливается, Деклан прикладывает ладонь к встроенной панели, чтобы подтвердить допуск. Любой обитатель башни может спуститься в архивы, а вот гостям из других башен требуется сопровождение.

– Как сегодня снаружи? – спрашивает он, когда двери лифта закрываются.

– Сухо и жарко, – отвечаю я. – Сам бы вышел хоть раз, посмотрел бы.

– У меня полно дел, – отмахивается он. И это меня даже не удивляет. Многие хронисты почти не покидают башню. Им и не нужно – мы, собиратели, приносим время прямо сюда.

Я прислоняюсь спиной к стеклянной стене.

– Запасы и так полны. Можешь хоть ненадолго расслабиться.

– Нужно думать наперед, – ворчит он. – Готовиться.

Я не напоминаю ему, что для этого у нас есть Совет и офицеры. Вместо этого размышляю о том, стоит ли красить ногти перед ужином – или это будет выглядеть так, словно я слишком стараюсь.

– Ты меня вообще слушаешь? – Его голос вырывает меня из раздумий. К счастью, в этот момент двери лифта разъезжаются, и я выхожу в самое святилище башни. Архив.

Прозрачные хронотрубы, сплетаясь в неразрывную сеть, пронизывают гигантское хранилище, которому, казалось, нет ни конца ни края. И это только малая часть. К нему присоединяется и бесчисленное множество других. Архив простирается на множество уровней и уходит глубоко под землю. Это главный центр и наш самый ценный ресурс. Через особые соединительные каналы мы, в случае эвакуации, можем получить доступ ко времени всех башен. Пока что защита этого хранилища в приоритете. Обслуживанием этой сложнейшей системы занимаются бесчисленные часовщики, или, как их еще называют, ученые-хронометристы, и только им позволено проходить за барьер. Все остальные доходят максимум до стойки, где мы сдаем собранное время или получаем его.

Из одного из коридоров выходит Никос. За ухом у него торчит стилус, а в руках он держит планшет. Он настолько увлечен своими записями, что не замечает меня, пока я его не окликаю:

– Эй, крот, ты где пропадал сегодня утром?

– Были дела поважнее, чем слушать лекцию про погибшие миры. – Он подходит к стойке и поправляет очки, без которых он действительно почти ничего не видит.

– Откуда ты знаешь, что лекция шла именно об этом? – Прищурившись, я наклоняюсь вперед и поправляю ему перекошенный галстук. Под формой Никос носит выглаженную рубашку, а не растянутый свитшот, как все мы.

– Потому что, в отличие от некоторых, я смотрю расписание. И делаю это уже три года.

– Ты с первого дня был нашим главным зубрилой.

– Кто-то же должен. – Он откладывает планшет и хмуро смотрит на меня. Наверняка он слышал про события прошлой ночи.

Я притворяюсь, что все нормально, и мысленно надеюсь, что при Деклане он не станет меня ни о чем расспрашивать. Никос достаточно умен для этого. Однажды он точно станет ученым-хронометристом. Преподавать в Академию берут только лучших из лучших.

– Все рекруты сдали время? – перебивает нас Деклан, положив обе ладони на стойку. – Никто не нарушил норму?

– Нет. Все в порядке, – отвечает Никос.

Он врет. Деклан этого не замечает, но я – да. Я знаю Никоса. Каждый собиратель за смену обязан добыть определенный объем времени. Если не дотянул – отнимают из твоего собственного резерва. Никос же всегда умудряется перераспределить записи так, что в его смену никто не получает штрафных списаний.

– Только Эмбер не появилась. Должен ли я сообщить о нарушении? – спрашивает Никос.

Я тихо вздыхаю. Она вернулась. Но, как и всегда, отнеслась к своим обязанностям спустя рукава. Как ткачиха, она должна каждый день плести небольшую порцию времени. Совсем крошечную. Но даже для этого у нее постоянно находятся оправдания. Скорее всего, она весь день готовилась к ужину. Наверняка ее ногти уже свежевыкрашены, все тело отскрабировано почти до блеска, а кожа гладкая, как попка младенца. К сожалению, забота о себе не считается тратой времени. Если кто и волновал Эмбер больше всего на свете, так это она сама. Мне нужно взять себя в руки до ужина, иначе я ляпну что-нибудь такое, о чем потом буду жалеть всю жизнь.

– Нет, – качает головой Деклан. – Не стоит. Ты разве не слышал? Аттикус Мэверик вернулся. Сегодня семья Асланидис ужинает с ним. Эмбер заранее передала через меня свои извинения.

– Атти… кто? – равнодушно переспрашивает Никос. Я бы расцеловала его за это, если бы знала, что он не сгорит со стыда.

Деклан отмахивается:

– Забери у Эйвери собранное время и составь протокол. Потом – свободен.

Я следую за Никосом к свободной стойке приема. Другие собиратели постепенно возвращаются с дневной смены, и мастера-хронометристы завалены работой. Стойка сделана из того же прозрачного материала, что и хронотрубы. А из чего именно, знают только они сами. Никос отсоединяет ключ от пояса, вставляет его в незаметное замочное отверстие на своей стороне, и на поверхности тут же появляется углубление. Не раздумывая, я кладу ладонь на появившийся камень времени гранатового цвета. Он холодный, но эти ощущения для меня привычны. Обычно я терпеливо переношу процесс передачи времени. Но сегодня часики поджимают во всех смыслах – буквально. До ужина осталось меньше сорока пяти минут. О маникюре можно забыть. Хоть бы голову успеть вымыть. До того как Аттикус уехал, мои волосы были длинными, темно-каштановыми. Но за последние два года я перепробовала кучу самых разных оттенков. Сейчас они имеют странный светло-фиолетовый цвет – неудачная попытка перекраситься в рыжий. Хотя какая, к черту, разница, как выглядят мои волосы? Лучше придумать какие-нибудь безобидные темы для разговора.

– Я не заберу у тебя всю норму, которую ты должна сдать сегодня, – тихо говорит Никос.

– Но я собрала достаточно! – возражаю я.

– Я оставлю тебе немного для исцеления. Плечо ведь еще болит?

– Немного, – признаюсь я. – Я надеялась, что сегодня хоть каплю отложу в личный резерв. Мой запас пуст. – Потому что я слишком часто вылетаю в шторма и трачу гораздо больше времени на каждую миссию, чем рожденные штормовики. У них время истекает медленнее.

– Что-нибудь придумаем, – ободряет меня Никос. – Все, готово.

– Спасибо, – говорю я и убираю руку с камня.

Он тщательно закрывает углубление на стойке.

– Аттикус Мэверик заходил, – добавляет Никос, занося мои данные в планшет. – Сказал, что хочет осмотреть резервуары времени рекрутов, которых будет тренировать. Но на деле интересовался только твоим.

Я хмурюсь.

– Его это не касается. Моя энергия – моя личная забота.

– Я так ему и сказал. Но подумал, что ты должна об этом знать. – Его темные глаза внимательно следят за моей реакцией.

– А почему тогда при Деклане ты сделал вид, что не знаешь, кто такой Аттикус?

Никос прячет планшет под стойку.

– Потому что Деклан – подхалим, который лижет сапоги всем, от кого можно получить хоть какую-либо выгоду. Лучше бы Эмбер напомнил о ее обязанностях, – бурчит он. Потом открывает в стойке маленькую дверцу, обходит ее и встает рядом со мной, чтобы проверить линии времени у меня на запястье. Они еще светятся ярко-красным. – Если ничего не путаю, то тебя ждут на ужине. Джуна и Уиллоу уже в твоей комнате. Мне поручили передать тебе это. Прими мои искренние соболезнования.

Я фыркаю от смеха и крепко обнимаю его:

– Не забудь про нашу встречу в обсерватории.

Он мучительно стонет:

– Как я могу про нее забыть?

Мы тайком собираемся там с первого курса обучения – раз в месяц, после наступления комендантского часа. Подобные встречи запрещены, но в этом-то и весь смысл.

Моя комната выглядит так, будто в ней взорвалась бомба из красок. Джуна и Уиллоу с криками перетягивают между собой какое-то платье.

– Вы чего тут устроили? – спрашиваю я. – Кто выигрывает?

Уиллоу, сдувая кудри с лица, кричит:

– Она хочет, чтобы ты появилась на ужине в этом красном тряпье. Это глупо. Чихнешь – и грудь вывалится наружу.

– В этом весь смысл! – огрызается Джуна. – Ты видела, во что вырядилась Эмбер? Она вообще почти голая!

– Она голышом пойдет на ужин с нашим отцом?

– Ну, не совсем… Но, клянусь, ее платье выглядит так, будто сам Хронос соткал его из пыли времени!

– Может, так и есть, – фыркаю я, забирая у нее жалкий лоскут ткани, и осматриваю его. Помимо того что у платья вырез почти до пупка, оно едва ли прикроет мою задницу. Надевать его – явно плохая идея. И я даже не рискую спрашивать, что там за зеленая тряпка припасена у Джуны. – Останусь в форме. – Не собираюсь конкурировать с сестрой за внимание мужчины.

Джуна возмущенно хватает ртом воздух, а Уиллоу самодовольно складывает руки на груди. Я не признаюсь им, что еще минуту назад сама подумывала о том, чтобы заставить Аттикуса пожалеть о сделанном когда-то давно выборе. Пусть лучше тоскует не по моему телу. Во всяком случае, не только по нему. При всем уважении к Хроносу. Я вообще не хочу, чтобы он тосковал по мне.

– Хотя бы с волосами сделай что-нибудь! – умоляет Джуна. На носу у нее очки в синей оправе, а значит, настроение у нее боевое.

– Я помою голову, – обещаю я с усмешкой и скрываюсь в ванной. – А вы тут порядок наведите до моего возвращения! – кричу им через дверь, а потом раздеваюсь и залезаю под душ. Теплая вода стекает по моей коже. Запасов воды у нас мало, и душ разрешается принимать всего раз в день, но сейчас экстренный случай. Плечо все еще ноет, но собранное мной время помогает ускорить заживление, и я уже могу нормально шевелить рукой. Я благодарна Никосу за то, что он оставил мне больше времени. Уже завтра со мной все будет в порядке. Я тщательно намыливаюсь, смывая с себя пыль улиц. По всему телу вьются, словно виноградные лозы, ярко-красные линии времени, каждая из которых у нас уникальна, как отпечатки пальцев. Когда-то Аттикус тоже стоял со мной под душем. Когда-то он любил меня здесь так, что я видела звезды. Я прислоняюсь лбом к холодной плитке и вздрагиваю, хотя на меня льется горячая вода. Нет, нельзя сейчас об этом думать. Не перед ужином, на котором мне придется смотреть на него. Но от этих воспоминаний, глубоко врезавшихся мне в память, не так-то легко избавиться.

Когда я, укутанная в полотенце, возвращаюсь в комнату, она уже убрана, а Джуна и Уиллоу лежат на кровати. Однако они не разговаривают друг с другом.

– Почему вы все еще тут? – спрашиваю я.

Джуна протягивает мне баночку:

– Моя сестра прислала. Если намажешься – линии времени будут красиво переливаться. Пахнет апельсином и пачули. Надира сама ее сварила.

Я вздыхаю. Бороться с этим бессмысленно. Поэтому я забираю баночку у нее из рук, хватаю чистое белье и снова исчезаю в ванной. Лосьон приятно ложится на кожу и пахнет так хорошо, что я не могу не улыбнуться.

– Я надену белую блузку и черные кожаные штаны, – объявляю я, выходя из ванной.

Джуна явно недовольна моим выбором, но молчит. Пока я зашнуровываю свои ботинки, она что-то ищет на туалетном столике, попутно выстраивая в ряд флакончики лака для ногтей.

– Уиллоу займется волосами, а я накрашу тебе ногти. Это не обсуждается.

Я сдаюсь и не спорю. В своей привычной одежде я чувствую себя собой, и этого достаточно, чтобы пережить вечер. Может, прихватить еще и плеть? Вдруг пригодится. Меня забавляет сама мысль о выражении лица отца, когда он увидит меня в своих апартаментах с оружием.

– Готово! – сообщает Уиллоу спустя несколько минут. Благодаря стараниям Джуны мои ногти сияют тем же светло-фиолетовым оттенком, что и волосы, и когда я смотрю на себя в зеркало, то вижу в отражении девушку, которая многое пережила, но стала только сильнее. Из коллекции цепочек, которые я покупала на барахолках в городе, я выбираю четыре самые любимые и добавляю к образу еще пару колец и браслетов.

– Ты выглядишь как королева, – мягко говорит Джуна. – А если тебе станет некомфортно, просто уходи.

Я перевожу на Уиллоу взгляд, сердито прищурившись. Та нервно дергает мою прядь и отвечает:

– Они с Роуэном меня пытали. Мне пришлось кое-что рассказать. Кроме того, Роуэн заметил, что Калипсо – кобыла Аттикуса. Тогда он сложил два и два.

Какая жалкая попытка оправдаться! Значит, она сдалась под натиском Роуэна. Впрочем, я должна была сама догадаться, что рано или поздно это произойдет. Пегасов доверяют только тем, кому безоговорочно верят.

– Роуэн выудил из тебя секрет, мышонок, – насмешливо говорит Джуна, пародируя голос нашего друга. – И не делай вид, что тебе это не понравилось.

Уиллоу бормочет что-то себе под нос, скорее всего, угрожает расправой. Но я не держу на нее зла.

– Все нормально, – говорю я. – Я это пережила.

– Если он тебя бросил, значит, он тебя не достоин, – шепчет Джуна. – Просто покажи ему, что он тебя не сломал.

– Покажу, – киваю я. Потом наношу немного блеска на губы и обнимаю их обеих. – Спасибо вам. Я вас люблю. Вы же знаете, да?

– Мы тебя – больше! – в унисон отвечают они и выпроваживают меня за дверь.

В коридоре пусто, потому что большинство рекрутов уже в столовой на ужине. Я беспрепятственно дохожу до лифта и поднимаюсь на верхние уровни башни. Апартаменты моего отца и остальных офицеров высокого ранга располагаются прямо под гнездами пегасов – так решили после Великого изгнания. Чем важнее человек, тем быстрее он должен добраться до своего пегаса в случае атаки.

9

Едва я выхожу из лифта, как по коридору разносится звонкий смех Эмбер. Я глубоко вздыхаю и выпрямляю спину. Я должна отдать Аттикусу ту долю уважения, которую он заслуживал как офицер. А все остальное пора выбросить из головы. Так же, как это сделал он.

Я киваю двум стражам у двери и переступаю порог. Как воздушный командир, отец имеет право на несколько комнат. До начала моей подготовки в Академии – и после ухода матери – я жила здесь с ним. Тогда я не ценила этот комфорт. Теперь, когда я уже много лет довольствуюсь лишь твердой койкой и крохотной ванной, я смотрю на это совсем иначе. И все же мне не хочется сюда возвращаться. Мой взгляд скользит по уютным диванам с цветными подушками, кремовому ковру, тумбочкам, на которых стоят вазы с цветами, и темно-красным шторам в пол, закрывающим окна. Я почти ничего из этого не помню, потому что в последние годы бывала лишь в кабинете отца. Все вокруг ясно говорит о том, что здесь живет женщина, которая стерла следы моей матери. Я рада за отца, правда. Но это место больше не ощущается моим домом.

Эмбер стоит у одного из окон, держа в руке бокал вина. Очень близко к Аттикусу. Они вместе смотрят вниз, на Акинфос. Встречались ли они в последние годы? Эмбер много путешествует, и они выглядят так, будто знакомы друг с другом. Если бы меня не предупредили заранее, ее платье выбило бы меня из колеи. Оно настолько прозрачное, что сквозь тончайшую ткань просвечивают линии времени. Видно почти все. Только в самых интимных местах ткань соткана чуть плотнее. Линии ткачихи мерцают нежным перламутром, потому что она способна ткать время любого цвета, какого захочет: от нежно-розового до мягкого голубого и зеленого, до золотистых и серебристых оттенков. В сиянии сотен свечей, которые, несомненно, расставила Эмбер, ее тело выглядит почти неземным. Ее кожа темнее моей – это она унаследовала от нашей матери, а рыжие кудри ниспадают до самой талии. Мне очень далеко до ее красоты, и сейчас я спокойно это признаю. Она действительно великолепна.

Аттикус смотрит на ее губы, словно заколдованный. Они даже не замечают, как я прохожу в комнату. К счастью, в этот момент с другой стороны появляются отец и Хлоя, спасая меня от необходимости стоять рядом с ними.

Отец приобнимает Аттикуса одной рукой, а Хлоя берет Эмбер под руку. Они чокаются бокалами с вином, и тяжесть в моей груди становится ощутимой. Я буду лишней на этом торжестве – все равно что пятое колесо на телеге. Никто из них меня до сих пор не заметил, и я могла бы просто исчезнуть. Но это было бы проявлением слабости. Я должна выдержать ужин. Пара бокалов вина – и все покажется не таким ужасным.

– Добрый вечер, – говорю я, делая несколько шагов в гостиную. Они все оборачиваются на меня.

– Эйвери! – Отец без колебаний приближается ко мне и целует в лоб. – Я так рад, что ты здесь. Сегодня у нас редкий момент: вся семья в сборе. Мы можем поднять бокалы и за возвращение Аттикуса, и за твой успех.

Хлоя протягивает мне бокал:

– Хочешь, осмотрю твое плечо?

Она высокая и очень стройная женщина, с коротко остриженными волосами и в бирюзовой мантии целителя. Полгода назад она лечила отца, и с тех пор они не расставались. Мне она даже нравится, но я давно перестала сближаться с любовницами отца. Хотя с Хлоей, пожалуй, можно и сдружиться: их роман длится куда дольше обычного, и у нее хороший характер. Ни одна из прежних женщин не жила в его апартаментах.

– Нет, спасибо, – вежливо отказываюсь я и делаю глоток вина. – Уже почти не болит.

– Ты уверена, милая? – спрашивает отец. – Деклан сообщил, что ты вернулась в самый последний момент. Чуть не получила штраф за невыполненное задание. Было сложно собрать норму? – Он смотрит на меня в ожидании ответа. Я не понимаю, действительно ли ему важно это знать или он просто хочет меня подбодрить. И никогда не понимала.

– Сегодня люди были осторожнее, – вру я. Иначе пришлось бы объяснять, почему я так задержалась.

– Что бы мы делали без наших собирателей… – протягивает Эмбер поверх края бокала. – Уже завтра люди снова забудут об осторожности и начнут тратить время на всякую ерунду. – Ее голос звучит снисходительно, даже высокомерно. Она снова почти вплотную прижимается к Аттикусу и презрительным взглядом скользит по моей одежде: по кожаным штанам и белой блузке.

– Может быть, – равнодушно отвечаю я. На меня вдруг наваливается усталость. Единственное, что мне сейчас хочется сделать, – это извиниться и уйти. А не участвовать в этом фарсе под названием «семейный ужин». Мы уже давно не семья.

– Может, присядем? – предлагает Аттикус, прежде чем я успеваю осуществить свой план. Он отступает от Эмбер. – Эйвери выглядит уставшей.

Да как он смеет? Я бы с удовольствием выплеснула ему в лицо вино из своего бокала. Но отец уже кивает ему:

– Прекрасная идея. – Он берет Хлою под руку и направляется в столовую. – Твой полет тоже наверняка был утомительным. Ты, Аттикус, садись рядом с Эйвери. – Разгневанной Эмбер отец указывает на место напротив себя, рядом с Хлоей, а сам садится во главе стола.

Два блюда, клянусь себе, и я исчезну. Завтра будет новый день. Первую смену блюд я переживаю без происшествий, но никто особенно не обращает на меня внимания. Отец, Эмбер и Аттикус болтают об общих знакомых из Нариссоса, где Аттикус был в командировке в прошлом году. Я ковыряюсь в рыбе, аккуратно уложенной на фруктовом салате. Выглядит изысканно, но по вкусу больше напоминает картон.

– Ты собираешься остаться в Акинфосе после выпуска, Эйвери? – внезапно спрашивает Аттикус, поворачиваясь ко мне. Его голос звучит вежливо и учтиво. Без подколов. Я с трудом сдерживаю безучастное выражение лица и лишь крепче сжимаю вилку.

– Пока не знаю, – отвечаю я. – Все зависит от экзаменов.

Выпускные испытания длятся около трех недель. Во время них штормовики должны войти в самое сердце шторма. Собиратели – собрать нужное количество времени с заранее выбранного человека. Хронометристам чаще всего приходится проводить точные вычисления. А целители выполняют сложную задачу по исцелению.

– А куда бы ты хотела попасть? – интересуется он.

Неужели он правда собирается вести со мной милый светский разговор? Это так печально, что мне хочется рассмеяться. Тарелки с закусками убираются, что дает мне пару секунд подумать.

– Да, куда ты хочешь? – ядовито встревает Эмбер. – Держу пари, не в Искалис.

Отец хмурится:

– Дорогая, не надо. – Он редко ее одергивает, но сейчас, видимо, именно такой момент.

В Искалисе живут наша мать и старший брат. С тех пор как наша семья распалась, мы ограничивались очень редкими встречами, и не я их организовывала. Поначалу я очень скучала по своему брату. Он самый старший из нас троих, но со временем я привыкла к его отсутствию. Иногда он присылает мне письма, а я отвечаю на них еще реже.

– Нет, – спокойно говорю я. Эмбер уже давно не обладает властью задеть меня. – Я подумываю о Киме. Там море. Всегда хотела пожить у моря.

Наконец, приносят основное блюдо – запеченный сыр с овощами и хлебом.

– Я был там в прошлом году, – вмешивается Аттикус. – Красивое место. Тебе бы понравилось.

Неужели он все еще думает, что знает меня?

– Думаю, да, – холодно соглашаюсь я, даже не глядя на него.

– К сожалению, уровень воды там все растет, – добавляет он. – Город вскоре придется оставить.

– Разве ты не хотела остаться в Акинфосе? – спрашивает отец. – Если сдашь экзамен на штормовика, сможешь присоединиться к четвертой когорте. Им сейчас остро нужна поддержка. Их командир – достойный человек.

Тот самый человек, который по первому намеку отца ни за что не отправит меня в настоящую бурю. А если я окажусь под чужим командованием, то должна буду выполнять любой приказ. Что-то тут нечисто. Отец всегда скептически относился к моим стремлениям стать штормовиком. Почему вдруг сейчас последовало такое предложение?

– Я передумала, – лгу я.

Отец берет в руки нож и вилку.

– И когда ты собиралась мне об этом сказать?

Я спокойно отрезаю кусочек сыра и жую его, будто обдумываю ответ.

– Когда все решу окончательно.

– Пойдет только на пользу, если Эйвери получше познакомится с Этернити, – вмешивается Аттикус. – Уехать отсюда было лучшим решением в моей жизни.

Моя вилка с лязгом падает на тарелку.

– Извините, – бормочу я и сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не закричать. Лучшее решение, значит?.. Мог бы сразу воткнуть нож мне в сердце – эффект был бы тот же. Ненавижу его. Как он вообще смеет говорить мне такое в лицо? Я поднимаю вилку и заставляю себя сохранять самообладание. – Сегодня мы с профессором Петридис обсуждали рост числа штормов, – резко меняю тему. – И возможность строительства второго тоннеля времени. Все задаются вопросом, хватит ли у нас на это времени… и куда он приведет.

Эмбер фыркает:

– Сомнительная тема для школьных обсуждений.

– Никакая не сомнительная, – парирую я, раздраженная ее высокомерным тоном. – Мы должны быть готовы к любому развитию событий. Каждый переживает за свою семью.

– Мы ко всему подготовлены, – говорит отец, переходя на официальный тон воздушного командира. Он терпеть не может обсуждать служебные вопросы за ужином. – Когда придет время, всех поставят в известность.

И все же мне не хочется сидеть здесь, болтая о пустяках или слушая о великих подвигах Аттикуса.

– Почему нам постоянно повышают норму сбора? – задаю я следующий вопрос. – Нам не хватает времени для тоннеля? Или поступила новая информация о кайросианцах? – Даже я слышу, сколько агрессии в моем голосе.

Отец откладывает приборы на стол.

– Мы обсудим это в другой раз. – Он пристально смотрит на меня. – Сейчас важно другое. Ты рада, что Аттикус будет тренировать тебя?

– Я еще не решила, согласна ли на это.

Теперь вилка Аттикуса с пронзительным скрежетом скользит по его тарелке. Я сбила его с толку. Хорошо.

– Ты же всегда этого хотела, – удивляется отец.

– Я хотела тренироваться у Нокса. Его опыт куда ценнее, чем у Аттикуса, – произношу я, не глядя на него. Сегодня явно не мой день. Все за столом прекрасно понимают, что я все равно соглашусь. В этом и заключается вся трагедия. Я снова наступлю на горло собственной гордости ради мечты.

– Как хочешь, – невозмутимо отзывается Аттикус. – Я предложил тренировать тебя только по старой дружбе.

По дружбе, как же. Очень смешно. Если он всех своих «подруг» предавал так же, как меня, то мне жалко всех этих женщин.

– Кого эвакуируют первым? – продолжаю я, зная, что лучше бы молчать. Но злость распирает меня изнутри. На Аттикуса – потому что мы, оказывается, жили в двух параллельных вселенных. На Эмбер – потому что она вешается на него в этом полупрозрачном тряпье. На отца – за то что он вообще втянул меня в эту семейную комедию. То, что он так быстро выбросил из головы мою мать, не значит, что и я забуду все свои чувства.

– Ты не можешь хотя бы за ужином оставить отца в покое? – шипит Эмбер. – Ему и без того забот хватает. Мужчины все решат. Лучше поговорим о бале. У тебя платье есть? Или опять в штанах придешь? И вообще, тебя хоть кто-нибудь пригласил?

Серьезно? Эта женщина сводит меня с ума. Даже не верится, что в наших жилах течет одна кровь. Я чуть не смеюсь от абсурдности происходящего. Аттикус только что сказал, что Ким медленно уходит под воду, а она хочет поговорить про бал? Ее мир имеет размер с горошину.

– Ты пойдешь со мной на бал, Аттикус? – вдруг спрашивает она. Боится, что кто-то перехватит его?

– С удовольствием, – отвечает он ей, однако его взгляд направлен на меня. – Слышал, ты лучшая на курсе.

– Пока что, – ответила я. – Все зависит от того, сколько баллов я получу за последнее задание. Некоторые рекруты дышат мне в спину.

Хлоя сжимает руку отца, который спокойно потягивает вино. Эмбер же нервно постукивает длинными ногтями по столу – плохой знак: она всегда так делает перед вспышкой ярости.

– Ты справишься, – мягко говорит Аттикус. – Ты всегда лучше всех справлялась с добычей времени.

Он явно пытался сгладить напряженную обстановку. Наивный. Эмбер уже выдвинулась на тропу войны.

– Ну да, а чего тут сложного? Люди слишком тупы, чтобы заметить, что у них крадут время, – язвит она.

Я знаю, что не должна вестись на ее провокации, но мое терпение кончилось. Я аккуратно откладываю приборы.

– Сколько людей ты вообще знаешь?

Она чинно промокает уголки губы салфеткой и складывает ее.

– Мне незачем их знать. Я и так знаю о них достаточно.

– Эйвери, ты и сама знаешь, – вмешивается отец, – что ткачихам запрещено общаться с людьми.

Верно, ведь ткачихи бесценны, и их надо беречь и оберегать. Во всех, вместе взятых, тринадцати башнях живут всего четыре ткачихи. Эмбер – самая юная из них. Самой старой, как сообщается, сорок пять декад. А вот мужчины с такой способностью никогда не рождаются. Наши легенды гласят, что ткачихи являются прямыми потомками трех Мойр, дочерей Зевса и Фемиды, – богинь, управляющих судьбами. Неудивительно, что в экстренном плане эвакуации предусматривалось спасение ткачих вместе с важнейшими хронистами: оказавшись в безопасном месте, ткачихи должны были обеспечить нас достаточным временем. Меня среди них, конечно, нет. А вот Аттикус, скорее всего, в списке. Вот почему Эмбер так беззаботна.

Посуду снова убирают. Юная рекрутка-первокурсница подходит к столу и интересуется, кто будет пить кофе.

– Я не буду. Спасибо, – отвечаю я и поворачиваюсь к отцу: – Если ты не против, я бы хотела уйти. Плечо снова болит.

– Конечно, милая. Иди отдохни, – с облегчением говорит он, потому что ему тяжело наблюдать наши с Эмбер ссоры. Когда я уйду, все они расслабятся.

Я поднимаюсь из-за стола и вежливо прощаюсь. Даже Эмбер кивает мне – через силу.

– Хорошего вечера, – говорю я.

В ответ мне доносится вежливое бормотание. Не успеваю я дойти до двери, как слышу за спиной шепот Эмбер:

– Ты должен прекратить этот фарс, отец. Она всего лишь собирательница. Выше головы ей не прыгнуть. Я не понимаю, на что ты рассчитываешь.

Отец тяжело вздыхает, а я до боли прикусываю губу. Как бы мне хотелось, чтобы он хоть раз заступился за меня. Но он никогда этого не делает. Даже в детстве, когда ее истерики приводили в ужас весь дом.

– Может, кто-нибудь все-таки проводит Эйвери? – раздается голос Аттикуса. – В конце концов, она травмирована.

Я едва не оступаюсь от удивления. Неужели я выглядела настолько жалко?

– Она справится, – жеманно хихикает Эмбер. – Предложишь ей помощь – она на тебя еще и накричит.

Ну, тут она права. Я задерживаю дыхание до тех пор, пока не подхожу к лестнице, ведущей к гнездам пегасов. Есть только одно место, где я сейчас по-настоящему хочу оказаться. Боль в плече действительно усилилась, но я списала это на напряжение, а не на травму. Мне срочно нужно отвлечься.

10

Запах свежей соломы захватывает меня, когда я распахиваю дверь. Тишину вокруг нарушают лишь звуки ленивого пощипывания сена и легких шорохов. Пегасы накормлены. Шторма в эту ночь не предвидится. Хотя это может измениться в любую секунду. Но сегодня дежурит вторая когорта. Двигаясь по проходам, я нежно поглаживаю Ареса – огромного пегаса Роуэна – по широкой белой отметине на лбу. Улыбаюсь, когда Калипсо в нескольких гнездах от него поднимает голову.

– Привет, – шепчу я и сажусь на краю ее гнезда. Когда она приподнимает крыло, я осторожно забираюсь к ней и прижимаюсь к ее боку. Мне хочется плакать, потому что я совсем не та, кем всегда хотела стать. Ни крутая, ни взрослая. Лишь напуганная и разбитая. Одна слеза скатывается по щеке, но я яростно стираю ее. Только здесь, рядом с Калипсо, я позволяю себе быть слабой. Калипсо никогда не оценивает и не осуждает меня. Когда-то я думала, что и Аттикус будет таким же. Но он меня осуждал. В конце концов, он решил, что наши отношения ничего не стоят. Так что лучшим его решением было просто уйти и бросить меня. Поверить не могу, что он действительно так сказал. Пока окончательно не разрыдалась, я быстро встаю на ноги, хватаю щетку и начинаю вычесывать шерсть Калипсо.

– Ужин у отца прошел ужасно, – рассказываю ей, стоя на коленях в сене. – Лучше бы я вообще туда не ходила. Аттикус тоже там был.

Калипсо расправляет крылья, позволяя мне вычесать их снизу. Она обожает это. Будь она котом, точно бы замурлыкала.

– Если бы я могла, то все бы бросила, – шепчу я. Но это глупо. Я не могу позволить ему разрушить мою жизнь. И все же одна лишь мысль, что я буду зависеть от его мнения, заставляет меня трястись от ярости.

Калипсо тихо фыркает, будто соглашаясь со мной. Она всегда была так терпелива со мной, хотя в начале пути я была далеко не лучшей наездницей. Изначально Калипсо принадлежала матери Аттикуса. Но та умерла при его рождении. Когда Аттикус приехал обучаться в Акинфос, он привез с собой Персея – пегаса своего погибшего отца – и Калипсо. Он летал на них по очереди, пока однажды не предложил мне заботиться о ней. Вскоре после этого он начал учить меня летать – к ужасу моего отца. Но Калипсо сама меня выбрала. И это все решило. Я любила летать с Аттикусом. Но это отличалось от тех ощущений, когда он покрывал мое тело поцелуями и заявлял на меня права. Мои руки дрожат, как и всегда, когда вспоминаю об этом. О страсти между нами, о его дыхании, хриплом голосе и горячем теле, когда он прижимался ко мне так, что между нами не оставалось ни одного миллиметра. О его губах, его шее, его коже. Я никогда больше не испытаю ничего подобного, независимо от того, сколько декад проживу. Потому что больше никогда не позволю кому-то иметь такую власть надо мной. После его отъезда я боялась, что он заберет Калипсо с собой в Бакту. Но он этого не сделал. Интересно, потребует ли он ее теперь?

Резкое ржание из соседнего гнезда отвлекает меня от мыслей.

– Твой сын становится все наглее, – с усмешкой говорю я Калипсо. – Пойду проверю его. – С темпераментным молодым жеребцом лучше не шутить.

Серые глаза Икара весело сверкают. Не дожидаясь меня, он выскакивает из гнезда и обнюхивает мои карманы.

– У меня с собой ничего вкусного нет, – смеюсь я.

Икар кладет морду мне на плечо и довольно фыркает. Я почесываю его за ушами и по шее. Он уже перерос мать. Икар – самый красивый пегас в нашем гнездовье: серебристая шерсть, черные, как сама ночь, крылья. Когда его сила полностью раскроется, под кожей засияет звездный свет. Однажды он показал мне его – в тот день, когда я была особенно подавлена. Это наше с ним маленькое тайное чудо. Обычно звездный свет появляется у пегасов к шести декадам – только тогда их допускают к полетам в шторм. Икар уже готов, но я никому об этом не скажу. Не стану подвергать его опасности.

– Твой отец здесь, – шепчу я. – Скоро ты его увидишь. А заодно и его хозяина.

Аттикус по-прежнему летает на жеребце Гарета. Я знаю это потому, что… стыдно признаться, читаю каждую статью о нем в еженедельнике, который печатается в Таксило. Да, на старой доброй бумаге. Эти статьи – сущая пытка для меня. Но я не могу прекратить. Как только Аттикус увидит Икара, он непременно захочет начать его тренировать. Если у меня отнимут и его тоже, я просто не выдержу. Эмбер тоже положила глаз на Икара. Но он ее даже близко к себе не подпустит. Он ее терпеть не может – и никакие яблоки тут не помогут.

Родословные пегасов занесены в официальные книги. Икар и по отцу, и по матери происходит от самого первого пегаса, который родился, когда Персей отсек голову Медузы. Таких потомков не появлялось уже бесконечно долгое время.

– Я все равно тебя потеряю, – шепчу я, поглаживая его по лбу.

Икар сердито фыркает мне в шею.

– Ты ведь помнишь Аттикуса, правда? – продолжаю я. – Когда ты только родился, он целую неделю спал здесь, в гнезде, рядом с тобой и Калипсо, чтобы присматривать за вами. Тогда ему сильно влетело за это.

У меня за спиной раздается тихое покашливание, и я резко оборачиваюсь. Уже почти одиннадцать часов. Мне давно пора вернуться в свою комнату, если не хочу снова заработать наказание за нарушение режима. Нам даже не нужен никакой гонг для отсчета времени – мы чувствуем его каждой клеткой тела. Время у нас в крови.

Аттикус. Этот болван незаметно подкрался и подслушал мои слова? Неужели мне теперь нигде не укрыться от него? Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Икара с таким выражением лица, будто перед ним настоящее сокровище, которое он хотел присвоить себе. Раньше он так смотрел на меня. А теперь я ему совершенно неинтересна. Пустое место.

– Привет, парень, – тихо говорит Аттикус. – Ты так вырос.

Калипсо издает ржание, которое может означать что угодно. Она вполне могла поприветствовать Аттикуса, попросить его вести себя с Икаром помягче или выразить мне сочувствие. Скорее всего, последнее. И почему за эти три года он стал еще привлекательнее? Это так несправедливо.

Икар нервно переминается на копытах, когда Аттикус подходит ближе. Он останавливается и протягивает жеребцу тыльную сторону ладони.

– Все хорошо, – тихо говорю я, поглаживая Икара по крылу. Его крылья еще очень нежные и чувствительные, и только мне одной позволено их трогать. – Он тебе ничего не сделает… я надеюсь, – не могу удержаться от колкости.

Молодому жеребцу не нравятся незнакомцы, и только я могу заходить в его гнездо. Икар ворчливо выпускает из ноздрей горячий воздух. Калипсо резко фыркает в ответ, словно упрекая его. Иногда мне кажется, что пегасы понимают каждое наше слово. Несмотря на увещевания своей матери, Икар отступает назад, прижимаясь задом к стене, а головой – ко мне. Я едва сдерживаю улыбку. Хоть кто-то на моей стороне.

Аттикус опускает руку.

– Он всегда тебя любил. – Значит, он все-таки заметил это.

– И тебя тоже, – говорю я. – Он сильно переживал, когда ты ушел. И, кажется, все еще обижен.

– Будь он тогда старше, я бы забрал его с собой, – медленно произносит Аттикус. Он вроде бы общается со мной, но смотрит исключительно на Икара.

– Ты пришел сюда, чтобы начать его тренировать? – спрашиваю я. Любая причина лучше, чем если бы он пришел сюда ради Эмбер. Хотя одно другому не мешает.

– В том числе, – уклончиво отвечает он. Его волосы растрепаны сильнее, чем во время ужина, а под глазами залегли тени. Он выглядит измученным или же просто делает вид. Когда-то я верила каждому его слову, жалела его из-за того, что у него нет семьи. Какой же я была наивной!

Аттикус глубоко вздыхает, будто ему нужно собраться с духом, чтобы произнести следующие слова:

– Я буду сам заниматься его воспитанием.

Звучит вовсе не как просьба. Скорее как приговор. Я знала, что рано или поздно это случится. Но от этого не легче. Это похоже на удар кулаком в живот.

– Он всегда принадлежал тебе, – спокойно говорю я, стараясь сохранить лицо.

Икар потерся головой о мое плечо. Я зарываюсь лицом в его теплую шею. Шерсть у него тоже мягче, чем у Калипсо.

– Но мы все равно будем видеться каждый день, – шепчу ему.

– Тебе пора уходить. Время отбоя, – резким тоном говорит Аттикус. – Я благодарен, что ты позаботилась о нем, но, как ты правильно заметила, он всегда принадлежал мне.

– Я никогда и не забывала этого, – тихо отвечаю я. – Он больше любит морковку, а не яблоки, – быстро добавляю я. – А если он ведет себя особенно хорошо, можно дать ему персик. Он любит фрукты, но ему не очень нравится сахар.

Аттикус прищуривает глаза:

– Я сам все выясню.

– Конечно, – спокойно соглашаюсь я. В последний раз провожу ладонью по груди Икара, мимоходом касаюсь Калипсо, а потом направляюсь к выходу.

– Эйвери, – окликает он меня, когда я почти дохожу до лифтов.

Я разворачиваюсь. Впервые за три года мы остались один на один. Скажет ли он мне правду о том, что случилось тогда? Или я должна сама потребовать объяснений?

– Тренировки начинаются через четыре дня, – продолжает он. – Если решишь отказаться… можешь больше не приходить в гнездо. И забудь о полетах с Калипсо. – Он делает короткую паузу. – Эмбер права. Тебе стоит сосредоточиться на своей истинной задаче.

Кровь закипает в моих жилах.

– Почему ты на самом деле захотел меня тренировать? – Я возвращаюсь быстрым шагом и встаю прямо перед ним.

Он пожимает плечами:

– Из чистой сентиментальности. Я с трепетом вспоминаю время, проведенное вместе с тобой. Когда приехал сюда, то чувствовал себя совсем одиноким. Ты была рядом. Заботилась обо мне.

Заботилась? Он только сильнее усугубляет ситуацию. Я поднимаю на него взгляд и улыбаюсь, показательно оскалив зубы.

– Мне тебя было жаль, – говорю я.

Его взгляд становится ледяным.

– Хорошенько подумай, чего ты на самом деле хочешь, – произносит он снисходительным тоном. – Если не справишься, вылетишь отсюда. Я не стану рисковать эффективностью когорты только ради того, чтобы дать тебе шанс ухватиться за несбыточную мечту.

Да что он вообще знает о моих мечтах? Но я не собираюсь ввязываться в детскую перепалку.

– Спасибо за предупреждение, но мне больше нечего обдумывать. Я в деле.

Я не жду его ответа – сразу разворачиваюсь и ухожу, даже не оглядываясь. Он расставил границы. Теперь между нами все так и будет. Раньше я бы разрыдалась. Он с такой легкостью умел спутать мои чувства, а я никогда не стеснялась показывать ему, насколько он важен для меня. Как сильно я его любила. Безумие. Сейчас я скорее отрублю себе обе руки, чем раскрою ему что-то о себе. Удивительно, как быстро он сбросил маску вежливости, которую держал перед моим отцом, Хлоей и Эмбер. В каком-то смысле я должна быть ему благодарна за то, что позволил поставить окончательную точку в нашей истории.

11

Кто-то с силой колотит в мою дверь, и я так резко просыпаюсь, что едва не падаю с кровати. Дверь распахивается, и в свете, проникающем из коридора, я узнаю Роуэна.

– Эйв! – В его голосе слышится ужас. – Чего ты там возишься? Нас ждут на тренировке! Быстрее! – Он тут же исчезает, и я слышу, как его сапоги торопливо стучат по полу.

Тренировка? Это что, очередная его шутка? Я сажусь на постели и машинально провожу рукой по волосам. Я не видела Аттикуса с нашей последней встречи в гнезде. Мне, конечно, сообщили, что тренировки начинаются сегодня, но ведь не среди ночи же. С другой стороны, штормовики – единственные, кто не обязан подчиняться расписанию, которое регулирует каждую секунду нашей жизни. В конце концов, шторма не подстраиваются под часы. Я бросаю взгляд в окно. Штормит? Требуется помощь когорте, которая дежурит этой ночью? Нет, небо спокойное. Даже если это очередной розыгрыш Роуэна, надо проверить.

Я поспешно натягиваю форму, зашнуровываю ботинки и хватаю плеть. Я не встречаю никого из других рекрутов-штормовиков, пока бегу по коридорам. Ни один из четырех лифтов не реагирует, как бы я ни лупила по кнопкам. Поэтому я поднимаюсь по лестнице. А это очень много ступенек. Однажды я их пересчитала. Ровно две тысячи триста одна ступень. К тому моменту, когда я наконец дохожу до верхнего уровня и распахиваю дверь, мое сердце бьется так, словно готово вырваться из груди. Если это шутка, я придушу Роуэна. Я тяжело дышу, а мое лицо, безусловно, горит. Пятнадцать голов поворачиваются ко мне, и я понимаю, что это вовсе не розыгрыш. Рекруты стоят в ряд между гнездами, Аттикус – прямо перед ними. Он прерывает свою речь и поднимает бровь:

– Мисс Асланидис, неужели вы соизволили к нам присоединиться?

Я бросаю взгляд на лифты. Два самых ближайших заблокированы клиньями, и оставшиеся два наверняка тоже. Раздается хорошо знакомый мне ехидный смешок. Я игнорирую Зарина и встаю в строй рядом с Роуэном.

– Прости, – шепчет он. – Я поздно заметил, что тебя нет в коридоре. – Он на мгновение сжимает мою руку.

– Роуэн Греко, верно? – спрашивает Аттикус, и Роуэн кивает. – Если вы закончили беседовать, пожалуйста, выйдите вперед.

Роуэн выполняет приказ.

– Пятьдесят отжиманий, – командует Аттикус. – За нарушение порядка.

– Но… – начинает оправдываться Роуэн.

– Шестьдесят. Мисс Асланидис, считайте.

Стиснув зубы, Роуэн опускается на колени.

– Я изучил ваши отчеты. Все до одного, – сообщает Аттикус, спокойно вышагивая перед строем.

Кто-то переминается с ноги на ногу, но одного его взгляда хватает, чтобы снова воцарилась гробовая тишина.

– На последних соревнованиях ваши результаты были просто удручающими. Худшими за последние пять десятилетий, если быть точным. Лишь немногие из вас смогут справиться с выпускным испытанием. – Он сцепляет руки за спиной и делает паузу. – А самое сложное еще впереди.

– Двадцать четыре… двадцать пять… – считаю я вслух, стараясь заглушить стоны Роуэна.

Аттикус качает головой:

– Рискну предположить, что шесть или семь из вас до выпуска не доживут.

Каждый год на экзамене кто-то погибал. Риск, на который приходится идти, чтобы выполнить испытание, – влететь в самое сердце шторма.

– Сорок один… сорок два… – Роуэн двигается как в замедленной съемке.

Аттикус возвращается и останавливается перед ним.

– Нос должен касаться пола, – приказывает он.

Если бы не страх быть выгнанной, я бы чем-нибудь запустила ему в голову. В конце строя я замечаю Джуну, и она незаметно качает мне головой.

– Проблемы, мисс Асланидис? – Во взгляде Аттикуса сквозит невысказанный вызов.

Он пытается меня спровоцировать. Не дождется. Почему он сначала заставил меня присоединиться к тренировкам, а теперь пытается отсюда выгнать? Неважно. Я широко улыбаюсь ему.

– Нет, сэр. Пятьдесят. – И добавляю громче: – Пятьдесят один.

Аттикус слегка наклоняет голову и отворачивается.

– Причина ваших слабых результатов не в технике верховой езды. Нокс превосходно вас обучил. Большинство из вас за три года освоило искусство работы с плетью. Но вам не хватает выносливости, силы, расчета и стратегии. И мы это исправим. Будем тренироваться по несколько часов каждый день.

Возбуждение захлестывает меня. Я мечтала об этом целых три года. Пусть не с ним, но все же. Я никогда еще не была так близка к своей цели.

– А как же наши остальные экзамены? – спрашивает Джуна.

– Имя?

– Джуна Рахими.

– Отличный вопрос, мисс Рахими. И я с радостью отвечу на него. – Он выдерживает эффектную паузу. – Остальные экзамены меня не волнуют. Кто будет пропускать тренировки, не попадет на выпускное испытание. Все просто. Ваша судьба зависит от того, какими штормовиками вы станете, а не от ваших знаний по астромантии или философии. Хотите выжить – выполняйте мои приказы. Понятно?

– Так точно, сэр! – раздается дружный хор голосов, и Аттикус довольно кивает. Человек, которого я когда-то знала, исчез без следа. Осталась лишь холодная, жесткая оболочка.

– Шестьдесят, – заканчиваю я счет, и Роуэн с глухим стоном валится на пол. Я сажусь на корточки рядом и кладу руку ему на спину. – Вставай, – шепчу я. – Иначе он еще что-нибудь придумает.

Роуэн цепляется за мой локоть и с трудом поднимается.

Аттикус в упор смотрит на него прищуренными глазами, но в этот момент дверь распахивается, и выражение его лица меняется.

– Вот ты где. – Его голос становится неожиданно мягким. Волосы у меня на затылке встают дыбом. – Я уже думал, что ты сбежала.

– Как будто я могу тебя подвести.

Я оборачиваюсь и вижу ее. Девушку, ради которой он рисковал своей жизнью. Девушку, которую он спас. Я бы узнала ее среди сотен других, потому что их история была подробно описана в нескольких еженедельниках с фотографиями. С одной стороны ее волосы медно-рыжие, а с другой – черные, и они заплетены в косы. Она идет к Аттикусу, покачивая бедрами, одетая в серую форму штормовика.

– Ну что, уже прочитал свою знаменитую речь про выносливость? – подтрунивает она.

Аттикус одаряет ее улыбкой, при виде которой мое сердце на мгновение останавливается. Одна из девушек в строю мечтательно вздыхает.

– Ты меня слишком хорошо знаешь, – отзывается он и, обняв ее за плечи, целует в лоб.

– Без меня ты бы пропал.

Он тихо смеется – тем особенным теплым смехом, который больше не предназначен мне.

– Познакомьтесь, – говорит он. – Это Серена Манчини. Моя правая рука. Она будет помогать мне на тренировках. И предупреждаю: она еще строже, чем я.

– Аллилуйя, – бурчит Роуэн. – У тебя еще есть шанс передумать, в отличие от меня.

Почему я должна передумать? Из-за женщины, к которой он, очевидно, испытывает какие-то чувства? Нет. Я не боюсь ни требований, ни уж тем более ежедневных встреч с ними. Он рисковал жизнью ради нее. Но это его жизнь. И я не стану наказывать себя за то, что когда-то только мечтала об этом.

– Подготовьте своих пегасов. Через десять минут встречаемся на стартовой площадке, – приказывает Аттикус.

Роуэн сжимает мне плечо, но тут же отдергивает руку, словно обжегшись под взглядом Аттикуса.

Я подхожу к Калипсо и приветствую Икара, привычно чмокнув его в теплую ноздрю. Его глаза восторженно блестят. Обычно он сопровождает свою мать и меня на тренировочных полетах, но теперь решение принимаю не я.

– Ты его избаловала, – раздается у меня за спиной голос Аттикуса. – Я подумываю перевести его в другое место.

Я резко оборачиваюсь.

– Это жестоко, – говорю я, не задумываясь. – Ему еще нужна мать. Оставь его здесь, и я обещаю держаться от него подальше.

Аттикус склоняет голову набок:

– Думаешь, справишься?

– Если такова цена, то да.

– Эй! – Серена подходит к нему и без всякого стеснения кладет руку ему на плечо. – Ты кто такая?

Я сглатываю.

– Эйвери Асланидис, – представляюсь я.

Ее брови удивленно ползут вверх.

– Ах-х… – протягивает она.

– Дочь воздушного командира, – быстро поясняет Аттикус. – Та собирательница, о которой я тебе рассказывал. Но она хочет стать штормовиком. Она будет тренироваться с нами.

– Смело. Ты уверена, что хочешь именно этого? – Она задирает край куртки, обнажая плоский, мускулистый живот, но хочет показать мне вовсе не это. Я должна увидеть ожоги и шрамы от ленты времени, которая когда-то пыталась высосать из нее жизнь до последней капли. Но от этой участи ее спас Аттикус. – Это не какая-то игра. – Она поправляет куртку.

– Я знаю, – твердо отвечаю. Я не наивна и никогда не забываю об опасности. Знаю, чего хочу, но объяснять это им не собираюсь.

Я оставляю их, подхожу к гнезду Калипсо и снимаю уздечку с крюка у стены.

– Тебе нечего бояться, – шепчу кобыле, надевая снаряжение. – Я не позволю ему отнять у тебя сына.

Калипсо тихонько фыркает, и в ее тоне слышится тревога. Самка пегаса за всю жизнь может родить не больше пары жеребят. Икар – ее второй сын, и она безумно к нему привязана. Еще полгода назад они делили одно гнездо. Если бы Аттикус узнал об этом, то пришел бы в ужас. Эта мысль заставляет меня усмехнуться. Моя мать никогда не заботилась обо мне – может, именно поэтому мне хочется защитить Калипсо и Икара. Большинство всадников любят своих пегасов, но все равно воспринимают их как животных. Я же считаю Калипсо и Икара семьей. И буду защищать их до конца.

– Вылетайте на север, через ущелья Далмации, – приказывает Аттикус. – Солнце взойдет через три часа. К этому времени вы должны достичь Пелиона.

Пелион – это остров, где когда-то жили кентавры, пока люди не уничтожили их, изгнав в мир легенд, как и своих богов.

– Чтобы успеть, нам придется лететь на полном ходу, – скептически замечает Роуэн. – Обязательно так гнать животных?

– Ты сомневаешься в своем жеребце или в себе? – парирует Аттикус. – Тогда можешь остаться и повторить курс.

– Я просто сказал, – бурчит Роуэн.

– Твое мнение здесь никого не интересует. Мы учимся выживать. Никто из вас еще не бывал в сердце шторма. И поверьте: все, что вы проходили раньше, – лишь детские забавы.

Мы выстраиваемся у стартовой платформы. Аттикус и Серена проверяют каждую уздечку и поправляют все, что требуется, прежде чем дать разрешение на взлет. Мы что, снова на первом курсе? Кто-то из рекрутов впереди недовольно переговаривается. Я стою в самом конце строя и без сопротивления позволяю Аттикусу все проверить. Я правда хочу научиться всему, что он умеет, даже если ради этого придется поступиться собственной гордостью. Серена идет дальше, а Аттикус задерживается у Калипсо.

– Привет, красавица, – мягко приветствует он ее. Персей, его жеребец, стоит позади и тянется к Калипсо, так что их ноздри соприкасаются. Дрожь проходит по всему ее телу, будто он ласкает ее. – Справишься с таким долгим полетом?

Я возвожу стены внутри себя.

– Мы справимся, – коротко отвечаю я. – А что насчет моего дежурства сегодня после обеда? Я должна выполнить норму по сбору времени. Мы успеем вернуться?

Аттикус хватает меня за руку, и я противлюсь желанию отдернуть ее. Его прикосновение, как и всегда, вызывает во мне противоречивые чувства. Он внимательно – и на секунду дольше, чем необходимо, – рассматривает мои линии времени. После вчерашней сдачи они еще достаточно яркие, но долгий полет истощит их быстрее, даже если шторма не будет. С контролем утечки времени у меня всегда проблемы. Я игнорирую тепло его пальцев на своей холодной коже.

– Наверстаешь завтра. На сегодня тебе запаса хватит, и я уже освободил тебя от дневной смены, – сообщает он.

Я выдергиваю руку:

– Впредь я бы предпочла сама решать свои проблемы. И заранее знать о твоих планах.

Он отворачивается от меня и забирается на Персея.

– Не получится. Вы должны привыкнуть, что даже при всех прогнозах бывают штормы, которые обрушиваются без предупреждения. Так что заботься о своем времени. Иначе я тебя больше не возьму. – С этими словами он отталкивается от земли и уносится в ночь.

Мы с Калипсо бросаемся вслед за ним. Так долго и быстро, как сейчас, я никогда еще не летала. Обычно я держусь вблизи Акинфоса, но не могу облажаться в первый же день. Аттикус возглавляет нашу группу, и вскоре мы прорываемся сквозь облачный покров.

12

Полет просто убийственный. Аттикус прав: нам катастрофически не хватает выносливости. Уже через полтора часа меня скручивает судорога. Калипсо пытается сделать все, чтобы мне было легче: летит быстро, но осторожно. Однако находиться в застывшей позе без возможности пошевелиться плохо для моей спины и мышц. Мы преодолели только две трети пути, а у меня уже болит все тело. К счастью, я не единственная, у кого возникла такая проблема. Почти все мы отстаем от Аттикуса и Серены. Это всего лишь обычный полет, напоминаю себе. Никакого шторма, никакой битвы. И я уже ною? Я стискиваю зубы, когда Аттикус замедляется и подлетает ко мне.

– Как ты? – спрашивает он, внимательно оглядывая меня.

– Необычно, – честно отвечаю я.

– Расслабь пальцы, – советует он. – Не надо вцепляться в поводья. Доверься Калипсо. Она знает, что делает.

Игнорировать его совет было бы глупо, поэтому я чуть ослабляю хватку и начинаю сжимать и разжимать кисти.

– Плечами покрути, – продолжает командовать он. – Хорошо. Запомни: это марафон, а не спринт. Нужно правильно распределять силы.

– Я попробую.

Он удивленно приподнимает бровь, будто ожидал ответной колкости, и я почти улыбаюсь ему. Почти.

– Теперь выпрямись и вынь ноги из стремян. Расслабь ноги. Делай это регулярно.

Когда мои плечи и спина расслабляются, я с облегчением выдыхаю.

– Лучше?

– Да, спасибо.

– Для этого я здесь, – коротко бросает он и снова становится отстраненным. Потом отлетает к Фриде, затем к Мио и дает всем остальным те же советы.

Через три часа, незадолго до рассвета, мы достигли необитаемого острова. Я устала, проголодалась и замерзла, но внутри ликовала. Темп был адским, но мы справились. Я справилась. Аттикус несколько раз подлетал ко мне, проверяя, нормально ли я держусь, и каждый раз давал новый совет, как облегчить полет. В конце концов, он был паршивым парнем, но отличным тренером. Надо отдать ему должное.

Роуэн, ухмыляясь, стучит мне кулаком по плечу:

– У тебя тоже задница отваливается?

– Хм. Придется сегодня вечером натереть ее тем кремом от сестры Джуны, – выдыхаю я.

Он громко смеется, запрокидывая голову:

– Если что, могу помочь…

Я пихаю его локтем в бок:

– Спасибо, обойдусь. Большие девочки справляются сами.

Роуэн многозначительно подмигивает:

– Это дружеский жест.

– Ты чересчур добр ко мне.

– Знаю. – Он обнимает меня за плечи и ведет к остальным.

Пегасы уже разбрелись по пляжу у подножия горы и щиплют траву.

Аттикус щурится, наблюдая за нами.

– Почему он так на меня смотрит? – шепотом спрашивает Роуэн. – Как будто четвертует меня сразу, как только подойду к тебе ближе.

– Тебе показалось.

– Не думаю. Интересно, что он сделает, если я прямо при нем поинтересуюсь состоянием твоей задницы. Или других частей тела.

Я прыскаю со смеху:

– Только ты можешь до такого додуматься. Даже не вздумай.

– Приберегу на особый случай. – Он отпускает меня, когда мы присоединяемся к остальной группе.

– Вы будете разделены на группы, – коротко сообщает Аттикус, и шутки тут же стихают. Каждый из нас гордится тем, что справился с полетом. – Видите гору?

– Ее невозможно не заметить, – шепчет мне на ухо Роуэн.

Несмотря на разминку, колени у меня подкашиваются, но, похоже, полет был только началом. Весь остров представляет собой гору с несколькими вершинами, которые смотрят в небо. Некоторые из них круглые, другие заостренные, точно иглы. Один из них возвышается над всеми.

– К вершине ведут четыре тропы, – продолжает Аттикус. – Каждая группа выберет свой путь. Мы будем ждать вас на вершине к полудню. Советую работать сообща. Следите за своим запасом времени. В полдень возвращаемся. Кто не успеет – придется остаться внизу. Пегасы тоже будут наверху.

– Пф-ф, не проблема, – хвастливо заявляет Зарин. – Фрида, Дориан, вы со мной.

– Минутку, – сладко перебивает его Серена и преграждает ему путь, пока Джуна подходит к нам с Роуэном. Серена ниже на голову и вдвое стройнее, но в ее взгляде столько силы, что Зарин послушно замолкает. – Группы распределяю я. Как и в настоящих когортах, где вы не выбираете напарников, но обязаны им доверять, – поясняет она и достает список. – Первая группа: Роуэн, Мио, Фрида и Яннес.

Четверо рекрутов выступают вперед. Роуэн хлопает каждого из них по ладони и поворачивается ко мне, пытаясь поймать мой взгляд.

– Все будет нормально, – успокаиваю его, тронутая и одновременно раздраженная его заботой.

– Хорошо. Ну что, можем стартовать? – интересуется он у Аттикуса.

Тот стоит в стороне, скрестив руки на груди, и оценивающе смотрит на нас. В конце концов он кивает.

– Джуна, – называет Серена, зачитывая следующую группу. Я надеюсь оказаться хотя бы в компании с ней, но все напрасно. Джуна окидывает меня извиняющимся взглядом, пожимая плечами, и вместе со своей командой уходит вдоль берега к другой стороне горы. Очевидно, первые группы выбрали ближайшие тропы.

– Тропы, что видно отсюда, намного сложнее, – внезапно говорит Аттикус у меня за спиной, и я вздрагиваю. – Так что ни у одной группы не будет преимущества.

Наконец Серена выкрикивает мое имя, и я моргаю, замечая сначала недовольное лицо Дориана, а потом и ехидную ухмылку Зарина. Я оказалась в одной группе с ними и с Эсме. Прекрасно. Спасибо тебе, судьбоносный список. Я даже знаю, кому этим обязана. Человеку, который сейчас тянется к кобуре, в которой лежит мой хлыст. Он подтягивает ремень плети у меня на талии и поправляет более узкие ремешки, которые проходят от шеи через спину и пересекаются посередине. Его пальцы касаются моей кожи, и я напрягаюсь всем телом.

– Ты сохранила плеть, – негромко замечает он. Это был его подарок мне на девятнадцатилетие.

– А почему бы и нет? Она отлично сделана, и я привыкла к ней. Было бы глупо выбрасывать ее, – холодно отвечаю я, ощущая каждое его малейшее прикосновение острее, чем трехчасовой полет.

Он отпускает меня, а я направляюсь к группе. Никто из команды мне не нравится, и эти чувства взаимны.

– Готовы? – самодовольно спрашивает Зарин. Не дожидаясь ответа, он устремляется вперед, и остальные бросаются следом.

Прохладный ветер бьет прямо в лицо, пока мы выходим на тропу, круто петляющую между деревьями. Я иду последней, потому что остальные трое уже унеслись вверх. Было бы разумнее беречь силы – мы ведь не знаем, что ждет нас дальше. Вздохнув, я следую за ними, стараясь не отставать, хотя дорога бесконечно петляет. Теряется снова и снова среди деревьев. На пути возникают огромные валуны и упавшие стволы. Троица помогает друг другу преодолевать препятствия, но полностью игнорирует меня. Через полчаса я уже с трудом втягиваю в себя воздух, а ноги горят еще сильнее, чем прежде, хотя я не думала, что такое вообще возможно. К счастью, деревья заслоняют прямые солнечные лучи. Этот остров мог бы показаться мне настоящим раем, если бы я просто загорала на пляже, но я здесь совсем не для отдыха. Несмотря на тень, влажные волосы липнут к шее, а по спине струится пот. Я бы с удовольствием сняла куртку, но для этого пришлось бы расстегнуть кобуру, а мне не хочется терять ни секунды. Крутая тропа снова сворачивает, и, когда я преодолеваю поворот, Зарина и остальных уже не видно. Вместо них между деревьями стелется белый туман, становясь гуще по мере моего приближения. Дорога в нем полностью исчезает, и я больше не вижу, куда ступаю. Если тропа закончится обрывом, я просто рухну вниз.

– Дориан? Эсме? – зову я. Но густой туман поглощает мой голос. Я делаю шаг вперед, потом еще один. Теперь он полностью окружает меня. Я вытягиваю руки и на ощупь пробираюсь дальше. Этот туман природного происхождения или является своего рода тестом? Воздух вокруг воронки, окружавшей сердце шторма, почти черного цвета. Штормовики должны проходить сквозь нее почти вслепую, полагаясь лишь на интуицию, чтобы избежать ловушек лент времени. Правда, тогда у них есть пегасы.

Я закрываю глаза, выставив ладони перед собой, и сосредоточиваюсь. Это не обычный туман. Он пощипывает мою кожу, словно хочет вытянуть мое время. Я делаю шаг за шагом, но воздух вокруг меня становится вязким, словно ил, замедляя каждое мое движение. Я никогда не слышала и не видела ничего подобного. Это магия времени, и, возможно, именно поэтому кентавры выбрали этот остров в качестве своего дома. Этот остров явно не обычный. Я пытаюсь ускориться, но туман давит на меня и безжалостно отбирает мое время. Я судорожно сглатываю. Как высоко я уже нахожусь? Туман покрывает только тропу или всю оставшуюся гору? Обычно я бы не стала отклоняться от дороги, но у меня просто нет выбора. Я пробираюсь боком к деревьям, прямо сквозь заросли, которые тянутся ко мне, словно когти, царапая мои руки и лицо. Но если сейчас запаникую, то потеряю еще больше времени. Мне даже приходится напоминать себе дышать спокойно, как учил Нокс на утренних занятиях. Чем ровнее дыхание, тем медленнее утекает энергия.

А затем туман рассеивается так же неожиданно, как появился.

Это был какой-то дурацкий тест на стрессоустойчивость.

Откуда-то доносится пронзительный крик. Эсме? Зарин и Дориан бросили и ее тоже? Тропа пролегает прямо передо мной – я отошла от нее всего на несколько метров. Но теперь ее окружают не деревья, а бездонные обрывы, и она переходит в узкий «мостик» между двумя вершинами. Если бы я продолжила блуждать в тумане, то наверняка погибла бы. Интересно, знает ли отец, через что именно нас заставляет проходить Аттикус? Проходили ли все остальные рекруты то же самое?

Я не вижу ни Эсме, ни Зарина, ни Дориана, когда ступаю на узкий гребень, вытянув руки в стороны для равновесия. Чем ближе подхожу к другой стороне, тем чаще мне приходится балансировать на осыпях и обломках, которые, должно быть, возникли в результате камнепадов. Я не хочу думать о том, из-за чего они здесь появились. Солнце слепит глаза, когда я осмеливаюсь поднять взгляд на вершину. Я прошла, может быть, половину пути. Но где же остальные трое? Если я упаду здесь, никто не узнает, где именно я пропала.

Я добираюсь до конца этого «моста» и оказываюсь перед отвесной стеной. Тропа обрывается, и я снова смотрю вверх. Карабкаться по стене невозможно, потому что камень гладкий, как стекло. Прохладный ветер с шелестом играет у моего лица, высушивая пот на лбу. На мгновение я прислоняюсь к горе, но сопротивляюсь желанию присесть на корточки. Не знаю, смогу ли тогда снова встать.

Тропа должна где-то продолжаться. Я наклоняюсь влево, затем вправо. Задумчиво хмурюсь. Внизу замечаю вырубленную в скале ступеньку, которую можно найти, только если специально искать. Я сажусь на край и надеюсь поставить ногу точно на нее. Но она оказалась дальше, чем это выглядело сверху. Выживу – точно убью Аттикуса. Мы и так рискуем своими жизнями во время штормов, так почему он ставит их на карту ради каких-то тренировок? Наконец, я соскальзываю вниз и покачиваюсь, пытаясь восстановить равновесие, потому что ступенька безумно узкая. Затем нахожу еще одну и еще. Они высечены в камне и спиралью огибают скалы. Нет ни поручней. Ни страховки. Только я и пустота под ногами. К счастью, у меня хотя бы нет боязни высоты и не кружится голова.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я добираюсь до последних двух ступенек. Мне остается пересечь только небольшой уступ, чтобы добраться до плато. Мое дыхание учащается, порезы от шипов на руках и лице саднят, причиняя боль. Все тело пылает от усталости. Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться. Промежутки между последними ступенями больше, чем между предыдущими. Мышцы протестуют, когда я их напрягаю. Пот скапливается у меня на шее и стекает по спине. Я не должна смотреть вниз, иначе никогда не сдвинусь с места и навсегда останусь здесь.

Наконец, я фокусирую твердый взгляд на выступе и прыгаю. Неуверенно приземляюсь и качаюсь на ногах туда-сюда, словно травинка на ветру. Удержаться не за что, потому что скала гладкая, как зеркало. Каким-то образом мне все же удается восстановить равновесие. Перед глазами все расплывается, в горле совершенно пересохло, но я должна идти дальше. Чем дольше ожидание, тем тяжелее будет последний прыжок. Поэтому я отталкиваюсь от ступени, но моя нога соскальзывает. Крик вырывается из горла, когда я падаю с высокого обрыва, беспомощно размахивая руками. Вот и все. Я умру на необитаемом острове. Не на это ли надеялся Аттикус?

Воздух вылетел у меня из легких, когда я глухо ударяюсь о камень. Я так измождена, что не могу ясно мыслить. Но зато все еще жива. Гнев вспыхивает ярче, чем страх. Как он мог так с нами поступить? Что он хочет этим доказать? У меня останется миллиард синяков на спине после этого. Я осторожно двигаю конечностями, проверяя, не сломано ли чего. Но я цела и почти невредима. Похоже, я приземлилась на крошечный выступ. Плато, к которому я стремилась, находится примерно в восьми метрах надо мной. На этой высоте скала уже не такая гладкая, а местами торчат каменные выступы. Если крик, который я слышала, принадлежал Эсме, возможно, ей тоже пришлось пережить что-то подобное. Я надеюсь лишь на то, что Дориан и Зарин помогли ей. Но я нигде их не вижу. Или же она упала ниже? Но сейчас я должна думать только о себе.

Я медленно начинаю подъем. Ветер пытается сбросить меня, но я отчаянно цепляюсь за каждый выступ, чтобы добраться до плато. Когда я наконец подтягиваюсь через край, то падаю на траву и переваливаюсь на спину – единственное, на что сейчас способна. По небу плывут облака, а через мгновение я замечаю пегаса, в котором признаю Персея. Неужели все это время Аттикус наблюдал за мной? Ждал, когда я сдамся и умру? Не дождется. Не в первый день тренировок.

Я слышу где-то поблизости журчание воды. Затем поднимаюсь на ноги и направляюсь в сторону звука. За деревьями нахожу водопад и крошечное озеро прямо под ним. Не задумываясь о том, какая опасность может подстерегать в воде, я тут же окунаюсь в нее с головой. Ох, чистая вода – это такая редкость. В башнях ее давно приходится экономить. Этот остров – настоящее чудо. Я жадно пью воду и смываю грязь с лица. Мокрая форма неприятно липнет к телу, но мне становится в тысячу раз лучше. Однако теперь у меня урчит в животе. На берегу растут кусты с ярко-красными ягодами. Раньше люди ели то, что дарила им природа. Так что, возможно, эти ягоды тоже съедобны, но я предпочитаю не рисковать.

Я выхожу на берег и продолжаю подниматься на вершину. Растительность отступает, и под ногами остается только серебристый камень. Солнце почти в зените. Но я до сих не знаю, долго ли мне идти.

Внезапно раздается раскат грома, а затем прямо рядом со мной ударяет молния. Я отпрыгиваю в сторону, но подворачиваю ногу и падаю на землю. Следующая молния вонзается в камень, и я выхватываю плеть, когда лента времени стремительно летит ко мне. Она почувствовала мое время. И если подберется ко мне достаточно близко, то высосет меня до последней капли. Я отступаю назад, не сводя с нее глаз. Она танцует по камням подобно вспышке света, устремляясь ко мне и все больше ускоряясь. Я выбрасываю плеть поперек ее пути, выпуская через нее немного энергии. Других идей у меня нет. Но это, к счастью, работает. Лента замедляется. Я сразу бросаюсь бежать, не замечая боль в лодыжке. Адреналин струится по венам, придавая сил. Я слышу позади яростное шипение, но прежде, чем лента времени успевает поймать меня, я добираюсь до вершины. Передо мной раскинулось плато, покрытое мхом и травой. Я падаю на колени, отползаю назад и поворачиваюсь, наблюдая за молниями. Они врезаются в камень на границе между скалой и мхом. Я тяну плеть к себе и, дрожа, показываю им средний палец.

Бесплатный фрагмент закончился.