Читать книгу: «Жираф»
Вместо предисловия
Наверняка вы немного знаете о жирафах и будете приятно удивлены, прочитав мою историю.
Часть I
Научное название жирафа – camelopardis. Древние греки и римляне считали, что жираф – это плод страстной любви леопарда и верблюда.
-… помоги мне.
Я стоял на пороге своей комнаты, одет и даже обут. Без пяти восемь. Я опять опаздывал.
– Помоги, что стоишь?!
Мать отчаянно крикнула, голос ее сорвался вместе с отцом, которого она силилась поднять с пола. Бац! – отозвался его лоб о кафельный пол коридора. Я очнулся, дернувшись как от испуга, и поспешил на помощь.
Пока я затаскивал большое, грузное тело отца в зал, я думал о любви леопарда и верблюда. Кто из моих родителей леопард? – Наверное, мать. В шкафу на балконе пылится ее старый пятнистый полушубок, который она сбросила туда, как свою старую шкуру, родив меня и располнев на два десятка килограммов.
А отец – верблюд? Он же дня не может, чтобы не выпить. Было бы здорово, чтобы он мог не пить хотя бы месяц.
– Что ты возишься с ним? – услышал я заплаканным голосом и бросил отца на ковре. Тот зарычал, совсем как раненый хищник, и даже попытался схватить меня за ногу.
Я опоздал на 20 минут. Об этом кричал дневник очередной красной записью в графе пятницы.
Я бросил скучающий взгляд в окно, поймал свое отражение на грязном стекле, отвернулся. Если я – плод страстной любви, то теперь понятно, почему у меня нет ни братьев, ни сестер. Еще один беглый взгляд: отражение ответило большими выпученными глазами, длинное лицо с острыми скулами уперлось подбородком в ладонь, толстая полоска губ неуверенно дрогнула.
Меня зовут Жираф. Зовут исключительно в школе, но так часто, что, порой, мне кажется, что это мое истинное имя. Они ссылаются не на научные факты, а на внешние данные. Глядя на меня, первое, что можно отметить, это рост. К 9му классу мне удалось вымахать до 190 см и обогнать по росту всех учителей. Я вырос из всей одежды так резко, что замена моего гардероба стала огромной проблемой в семье. И я донашиваю свой старый школьный костюм и рубашки под грузом стыда и желания приземлиться, сутулясь и пряча голову в плечи.
В начале года меня пересадили на последнюю парту к окну к Светке Царевой, маленькой, миниатюрной девчонке, которая сразу же обозначила свою территорию, разделив парту напополам жирной линией. На моей половине кто-то старательно вывел мое прозвище синей ручкой и пририсовал жирафьи рожки. Светка часто била мне в локоть, если я посягал на ее половину, потом краснела и криво улыбалась, безмолвно извиняясь глазами. Она вообще была для меня загадкой: учились мы с ней с первого класса, но заметил я ее только в девятом, когда мы оказались бок о бок в неравной борьбе с гранитом науки.
Она казалась серой и невзрачной, хоть и любила одеваться в яркие свитера и короткие юбки. Она всегда была в каком-то образе и много рисовала на полях тетрадей. Порой, я смотрел на нее пристально, силясь смириться с ее глупыми значками на блузке или тигровым принтом водолазки.
– Что пялишься? – Светка даже не обернулась. Рыкнула почти в голос, не отрывая взгляд от учебника.
Я дрогнул, но глаза не отвел. Мне хотелось видеть, как ее бледное лицо покроется алыми пятнами то ли от смущения, то ли от гнева.
Через минуту, когда я уткнулся в строчки Пушкина, она бросила в меня комком бумажки. Он отскочил от стола и упал на пол.
– Дура что ль? – угрюмо прошептал я одними губами. Светка театрально вздохнула и закрылась от меня учебником.
Через минуту прилетел еще один комок, врезался в подоконник и так же упал на пол.
Светка цокнула, уронила лицо в ладони.
– Ну, поднимай, – прыснула она и я полез под парту.
Сначала я слепо шарил по полу руками, потом попытался залезть под стол с головой, но был вовремя замечен учителем и отправлен к доске.
Когда я вернулся на место, на учебнике лежал скомканный клочок бумаги, и Светка многозначительно растягивала губы в улыбке. Я разгладил бумажку: в середине послания красовалась какая-то каракуля. Я вопросительно дернул плечами, Светка молчала. Я пригляделся и добавил каракуле пару своих мазков мажущей гелевой ручкой. Светка вскинула свои тонкие брови и закатила глаза.
– Господи, как до жирафа… – с лицом умирающего лебедя так же вычурно и неестественно произнесла она.
Это мне потом объяснили, что в той каракуле скрывались наши имена.
–…пишешь сначала одну букву, потом на нее вторую и так далее! – кричала Светка мне в ухо. – Тест такой!
Она старалась перекричать громкую музыку, я при этом сильно наклонялся и пытался не упасть. Нас штормило от дешевого алкоголя в танце под русскую попсу, от Светки ужасно разило спиртным, но ей хотелось поговорить.
– Ты его не прошел!
– Что?!
– Не прошел тест, говорю!
Я кивнул, неуклюже задел ее лбом, она вся скривилась и делано упала мне в руки так, что я едва устоял, и как младшую сестру подтянул ее за подмышки и поставил на ноги.
– Жираф! – зло крикнула Светка.
И больше со мной не танцевала. В тот вечер я скучал у стенки, наблюдая за беснующимися одноклассниками в маленьком спортзале на дискотеке после школьного КВН`а. Давя в себе первые признаки тошноты мятной жвачкой, я смотрел, как разношерстная толпа девятиклассников сливалась у меня перед глазами в одно большое серое пятно. Из него то выпрыгивали счастливые девчонки, то фигуры парней. Я искал пьяным взглядом Светку. Говорили, что она целовалась с кем-то из 9Б, и я успокоился.
– Эй! – слышу я в спину. Я тороплюсь и не останавливаюсь. Через мгновение мне прилетает между лопаток маленьким камешком. Я торможу в грязи между гаражами. Меня догоняет Маша Печенина.
– Что, оглох? – вместо приветствия кидает она. Голос у нее всегда хриплый, как у бывалого курильщика. Она курит, это не для кого не секрет. – Пошли, – нетерпеливо говорит она и тянет меня в сторону за рукав куртки.
Я не сопротивляюсь: я и так безбожно опоздал, замерз и уже с утра вымотался. Я не курю, но всегда ношу в кармане отцовскую пачку, чтобы не быть осмеянным.
– Фу, что за дрянь ты куришь? – брезгливо косится Маша и достает мятую пачку Marlboro. – На, попробуй жизнь на вкус, – сладко добавляет она и щерит свои неровные зубы. Маша совсем не из благополучной семьи, но она уже пару лет как находит себе благополучных друзей и курит дорогие сигареты.
Я закуриваю, низко наклоняясь к зажигалке, смотрю на свою нечаянную спутницу и почему-то невольно сравниваю ее со Светкой. Маша младшая в классе, но выглядит старше всех. Волосы у нее всегда зализаны назад в какой-то странный, даже несуразный пучок на затылке. Она не носит шапки – у нее на голове всегда один и тот же массивный ободок (так она скрывает свои непослушные кудряшки). Они все равно вылезают то там, то тут и нервируют ее. Глаза у Маши серые, почти бесцветные, вечно с хитрым прищуром, от которого хочется отвернуться.
– Ну? – кивает она. – Что, было что, нет?
Я не понимаю, затягиваюсь неглубоко, делаю неимоверное усилие, чтобы не закашляться, и смотрю Маше прямо в глаза. Она выдыхает мне в лицо и смеется.
– Да, ладно. Светка растрещала всем все давно.
Я хмурю брови – мне невдомек. А Маша продолжает гоготать как гусь и жадно затягиваться. Она не похожа на гуся, скорее – на курицу из старого диснеевского мультфильма, я не могу оторвать от нее взгляд, а она насмешливо добавляет:
– Ты знаешь, что она вчера с Лешкой целовалась? – говорит и сканирует меня глазами. Ее острый носик морщится, она ждет реакции, но мне все равно.
– Лешка Панин из В, – едко приправляет она и снова ждет.
Меня уже дико тяготят навязанные отношения со Светкой и я отворачиваюсь: за периметром облезлого забора – здание школы. В окнах горит свет. Я так продрог, что больше всего мне хочется туда. Но я стою у мокрых гаражей, в грязной луже; левый ботинок давно промок, правый жмет у мизинца.
– Что ты неразговорчивый какой? – сплевывает мне под ноги Маша и наконец выкидывает окурок. Ей не холодно: у нее нараспашку кожанка, под ней тонкая блузка. – Что она в тебе нашла? – бурчит она, уходя по грязной тропке вдоль забора. – Ни кожи, ни рожи. Жираф…а толку ноль.
Светка не разговаривала со мной до нового года. Она демонстративно пересаживалась за парту к Орлову Женьке, тестировала его своими каракулями. Женька тест прошел. Я царствовал за своей партой полтора месяца, успел привыкнуть к вольготности своего положения, как вдруг Светка меня простила и вернулась обратно.
На ее круглом лице все чаще появлялась игривая улыбка: она внезапно поворачивалась ко мне, растягивала свои тонкие губы в яркой помаде, чем пугала меня и доводила до нервного трепета. Что было ждать от нее, я не знал и однажды даже улыбнулся в ответ.
На новый год секретный Санта принес мне плюшевого жирафа. Светка хохотала во все горло, когда я доставал его из мешка на классном часе. Класс валялся со смеху, я прыснул смешком в ответ и вернулся за парту. Жираф мне понравился: у него были добрые пластмассовые глаза и кривые ножки.
Светке Санта принес набор красивых значков. Я сам старательно выбирал их на рынке. Я выбрал пять: все яркие и с рисунком. Но она, вытащив их из мешка, скривила свой пурпурный рот так, словно разжевала таблетку анальгина, выдавила из себя недовольное «спасибо» и замолчала еще на полтора месяца.
– Ты должен был ей показать свою любо-овь! – кричала мне в спину Людка, маленькая несуразная девчонка, увязывающаяся за всеми, как брошенный щенок. Нам было по пути. Колючий ветер со снегом бил мне в лицо, я почти ничего не слышал, укрываясь от всех невзгод своим вязаным шарфом. Я уже пришел и быстро нырнул в темный подъезд своего дома. Людка нырнула за мной.
– Дурак! Светка рыдала весь день!
– Чего?
– Чегооо? – передразнила она. Ее пухлое, красное от мороза лицо перекосилось до неузнаваемости. Мне хотелось уйти, убежать на свой этаж и скорее закрыться в своей комнате.
– Скажи мне, тебе кто-нибудь нравится из нашего класса? – перешла она на полушепот, игриво заискивая своими крашеными глазами.
Я в недоумении отпрянул назад. А Людка напористо продолжала:
– Ты может кого нашел и хочешь расстаться с Царевой? – по слогам, как первокласснику говорила она.
А я ни с кем не хотел не сходиться, не расходиться…Я хотел бежать к выходу или входу, все равно. Лишь бы от меня отцепились холеные девчачьи ручки с черным лаком на ногтях. Я глянул на Людку сверху вниз – она пялила свои маленькие, подведённые глазенки, хлопала густо накрашенными ресничками и вся напоминала какую-то птичку, нахохлившуюся от мороза и прячущую свой замерзший клювик в пестрые перья. Я молча смотрел на нее и думал, что наш класс напоминает стаю гадких утят, отбившихся от своих сородичей или изгнанных обществом без надежды на превращение в прекрасных лебедей. Вот и Людка с говорящей фамилией Соловушкина , увы, была далеко не соловьем, а максимум побитым жизнью воробушком.
– …ты чего? – испуганно заикается она и даже делает шаг назад, чтобы уйти от моего навязчивого взгляда. А назад дороги нет – и она упирается спиной в холодную подъездную дверь. В этот момент пик жалости к ней, к моим одноклассниками да и к самому себе достигает в моей душе наивысшей точки и я неожиданно для самого себя беру ее холодное лицо в свои руки и целую в дрожащий клювик своими пухлыми губами.
«Выхода нет» томно завывал ветер за дверью голосом солиста Сплин.
«Выхода нет», – тихо мурлыкал я себе под нос, развалившись на старой софе в обнимку с теплым котом. Возле меня стояла отцовская гитара, о струны которой я только что стер себе пальцы.
– Слушай, – мать со странным озабоченным видом встала на пороге комнаты. Невооруженным взглядом было видно, как ее серое лицо напряженно обдумывало внезапно пришедшую мысль: лоб морщился, глаза бегали по стенам, словно не находя меня. Она стояла, одной рукой держась за косяк, второй оправляя грязный фартук. Потом вдруг остановила свой блуждающий взор на мне: глаза ее были мокрые и будто стеклянные.
– Давай-ка ты после 9го в колледж поступай! – голос ее сорвался на хрип. Она снова отвела взгляд и потеряла мысль, указывая рукой в стену. – Вон… никакой… Ты мне хоть подмогой будешь…
Трепетное сердце жирафа бьется 170 раз в минуту.
Мы сидим на скамейке под большим цветущим деревом. От него идет такой аромат, что мне хочется схватиться за его ветки и впитывать этот сладкий запах каждой клеткой. Но я неподвижен, и только изредка бросаю косые взгляды на свою спутницу. Я почти не дышу, и мое сердце бешено колотит изнутри о ребра.
Спутница – Светка Царёва – сидит справа и безмолвно играется с ленточкой выпускника. Она сегодня сама не своя : на ней юбка-карандаш и воздушная блузка. На голове 2 огромных банта как у первоклассницы и накладные волосы в хвостах, что вьются ей прямо на плечи и блестят на солнце как у новенькой куклы. Она смотрит вперед, по сторонам, наше вынужденное уединение в парке, кажется, стало ее напрягать и она ищет глазами одноклассников, пропавших в тени деревьев.
– …жалко, что ты уходишь, – говорит она в очередной раз.
Я молчу и от ее голоса, по-детски заискивающего, но настырного, сердцебиение только усиливается.
– Куда ты пойдешь?
Я не знаю. Мать так смутно описала прелести зашкольной свободы, что я только жму плечами и смотрю в эту свободу исподлобья.
Там по асфальтированным дорожкам бегают дети, вышагивают мерным шагом пенсионеры. В киоске неподалеку продают пиво и сахарную вату, оттуда льется музыка и заполняет паузу сладким голосом популярного исполнителя. Светка топает каблучком в такт музыке и улыбается. Я вижу краем глаза, как она елозит в нетерпении убежать. Мне так хочется ее отпустить и так хочется взять за руку. Но я, как истукан, едва ли могу пошевелиться.
– Знаешь, ты классный пацан! Жаль, что ты уходишь! – говорит она себе под нос и мне приходится чуть склониться к ней, чтобы расслышать. – У нас бы все равно ничего не вышло. Я лев по гороскопу, а ты… кто ты, кстати?
Светка, наконец, поворачивается ко мне, ее маленькие глаза впиваются в меня как иглы дикобраза и мое сердце на миг останавливается. А потом, когда она в нетерпении вскакивает, сердце снова разрывает мне грудную клетку бешеной барабанной дробью о ребра. Светка уходит: в ее глазах львиная доля невысказанных претензий. Я смотрю, как удаляется ее миниатюрная фигурка, неумело цокая каблучками по асфальтированной дорожке и в этом стуке, что колотит мне по вискам, я наконец слышу призыв о помощи.
В тот самый миг, как я поднимаюсь со скамейки, маленький каблучок виляет влево-вправо, Светка хватается за воздух и театрально взмахнув руками падает в мои объятия. Я в первый раз что-то успел. Несуразно вскочив со скамейки и рванув к ней всем телом, я успел поймать ее тонкую фигуру в свои вытянутые руки и едва устоял на ногах. Усмирив дыхание и захохотав Светке в ее обиженную львиную мордашку, я с сожалением и взявшейся из ниоткуда злостью шепчу ей в ухо:
– Я Жираф.
Часть II
В привычной среде обитания жирафы, в среднем, доживают до 25 лет.
Прошло почти 12 лет с момента, как я закончил школу. Признаться, я почти и не вспоминал этот период моей жизни. Словно вырвавшись из пузыря, я впервые попробовал его запредельный воздух. И мне понравилось.
Конечно, отголоски моей школьной жизни еще долгое время не оставляли меня в покое: имена одноклассников, бурно мелькавшие в сплетнях соседей и даже в сводках новостей, так или иначе возвращали меня в воспоминания, но не больше. Я будто оставил всех и вся за границами моего нового настоящего и никогда уже не сталкивался с ними. Жизнь в маленьком городе, который я так и не решился покинуть, выставляла всех напоказ, а мне с моими параметрами баскетболиста как-то удавалось прятаться.
Сначала в экономическом колледже. Затем в здании стен администрации города (меня занесло туда на должность мелкой сошки по экспериментальной программе поддержки молодежи). Заработав там гастрит и собственное мнение, я написал с десяток бизнес-планов и один даже воплотил в жизнь.
Командировки, работа, дом. К своим неполным 30 я не успел обзавестись семьей, но имел ипотечную двушку, автомобиль, 2 заграничные поездки в год и туристический Сочи, куда регулярно в августе вывозил мать.
С этим багажом за спиной я впервые решился на встречу выпускников.
– Туда ходят одни лузеры! – сестренке моего друга недавно исполнилось 19, но она уже успела побывать на одной из таких встреч и со знанием дела бросила мне в спину свой до боли колючий комментарий. Не ранив и не сломив, она выдержала паузу и бросила в спину еще один, – …или маньяки, травмированные в подростковом возрасте и желающие получить реванш.
Ни тем, ни другим я себя не ощущаю. Ей простительно: она поступила на психолога и слепо разбрасывалась умными фразами из методичек. Но ни одна из них адекватно не объяснила моего желания снова вдохнуть давно забытый школьный воздух.
Друг, он же коллега по работе, намного ближе в своем непрошенном мнении. Глотнув из пивного бокала свое темное, он на выдохе откидывается на спинку кухонного диванчика, но тоже не попадает:
– Дело у него там незакрытое, да? – его хмельная улыбочка похожа на оскал хищника перед нападением. Он прячет ее за поднятым вверх бокалом и продолжает, – колись, кого ты там убивать собрался: математичку, русичку? А может всех сразу? – он смеется на мой вынужденный кивок и заливается больным грудным смехом, стреляя в меня из двух пальцев, как из пистолета. Я имитирую ранение, смерть и неуклюже скатываюсь под неудобный деревянный стол, вытягивая свои длинные, бьющиеся в конвульсиях ноги поперек мизерной кухни. Убит.
Жирафы общаются с сородичами при помощи массы разных звуков: шипения, посвистывания, рычания и мычания.
На стене у меловой доски, все такой же старой и с разводами, – импровизированная стена почета. Коллаж, придуманный и реализованный активистами нашего класса. На вырезанных для сюжета фотографиях одноклассники, какими я их запомнил и навсегда оставил где-то на таких же фотках на забытой полке в доме матери. Других людей, называющих себя моими товарищами, я не признаю. И искоса поглядываю на располневшую от хорошей взрослой жизни Настю Ромашеву: от ее светлых волос, вечно заплетенных в косички, остались выцветшие пакли до плеч. Глаза с яркими синими линзами, мокрые от нахлынувших чувств, бегают по стенам, по фотографиям; она тычет пухлым пальцем в одну из них и, конечно, вспоминает, какой-то умопомрачительный момент из прошлой жизни. Тычет этим пальцем в меня (я вынужденно пристроился рядом) и заливается почти истерическим смехом.
– …ты помнишь? – начинается каждое ее новое предложение.
Нет, я не помню. Но вместо этих слов только мычу что-то нечленораздельное. Меня вообще нет ни на одной из фотографий и я грешным делом подозреваю, что зашел не в ту дверь. Мой потерянный взгляд ловит классный руководитель и долго кивает, как та собачка-сувенир из 90х.
Худая, в большом не по размеру жакете ярко-красного цвета, все еще держит большой букет, что я прикупил в последний момент в цветочной лавке через дорогу. Она мне благодарна, хоть и почти не говорит со мной, а больше реагирует на эмоции Насти Ромашевой.
Я боялся как всегда опоздать, но пришел первым, и был одарен пятью минутами тет-а-тета с учителем. Забегая вперед, это был самый адекватный момент за весь вечер.
А потом, как снег на голову, из тишины вечерних школьных коридоров начали появляться они – бывшие двоечники, старосты, хулиганы и отличники, хорошисты и активисты. Они выросли в дородных теток и мужиков и уже не имели ничего общего с детьми на старых школьных фотографиях. Пока я сливался с фикусом у задней стены класса, я заново знакомился с этими людьми и бешено пытался вспомнить каждого.
Кого здесь только не было: мамы-декретницы, фрилансер, тренер по кундалини и веган в одном лице, грумер, мастер ногтевого сервиса, мастер-бровист, мастер токарного цеха, дизайнер и свободный художник, писатель, бухгалтер, ветеринар, астролог-нумеролог, нутрициолог и проч. и проч…
– …каток. Каток же на Ленина открыли, ну ты что? – больно прилетело мне в плечо костлявым женским кулачком. Я киваю, растягивая губы в улыбке, только чтобы продолжить этот монолог. – Вот туда устраиваюсь. Оператором проката коньков. А? – Маша Печенина открывает рот, блестит золотыми тройкой и четверкой, подмигивает мне, словно раскрыв великую тайну. Я ослеплен и снова киваю в ответ.
Она так и не отстает от меня, видимо выбрав единственного, кто на этом празднике памяти, способен ее выслушать. Ее кучерявые волосы, как у школьницы, собраны в тугой пучок, а непослушные пряди все так же выбиваются из общего ансамбля и щекочут мне щеку, когда она, прильнув ближе, шепчет мне на ухо:
– Мне повезло. Нигде не берут. Я откинулась уже полгода как, и вот… – разводит руками, оттопыривает нижнюю губу, как ребенок. Ее серое, выцветшее лицо покрывается мелкими морщинами, она пристально смотрит мне в глаза и, наконец, отводит взгляд. Я облегченно выдыхаю и отворачиваюсь к окну.
За бесконечно долгий час, проведенный в стенах некогда родного класса, я попривык к эмоциональным возгласам девчонок, к громкому смеху и рваным отрывкам из прошлого. «…помнишь?» – доносится со всех сторон и я, отразившись в грязном окне, замер. В отражении двойной оконной рамы на меня смотрит статный молодой человек: большие карие глаза, полоска пухлых губ, чуть приподнятых в уголках, легкий бардак на голове, как дополнение к образу. Он довольно откидывается на спинку неудобного деревянного стула, добавляя к своему образу худую до безобразия женскую фигуру справа. Этой фигуры здесь быть не должно.
– Эй! – я разворачиваюсь всем корпусом к Маше, как раз в тот момент, когда она резко встает, словно услышав мой внутренний протест. В своем порыве задать ей прямой вопрос, я хватаю ее за костлявую кисть и почти притягиваю назад. – А где Светка? – шепчу я ей прямо в лицо.
– Какая Светка?
Я теряюсь. И даже на миг забываю ее фамилию, тупо пепеля свою нечаянную спутницу глазами.
– Тут сидела, – тычу я в парту, почти заикаясь. Маша непонимающе отстраняется и только пожимает плечами. – Ты что, я ж ушла после 9го. Вон у Соловья спроси! – она кивает на ввалившуюся в открытую дверь женщину в песцовой шубе и в фейерверке громких приветствий и улюлюканий исчезает среди больших, поднявшихся со своих мест фигур.
Жирафы «поют» друг другу по ночам.
Давно перевалило за 10. Время детское, но у взрослых детей оказался свой распорядок дня, где «пора кормить» или «укладывать», где строгий муж «разрешил только до 9», где запретов и границ оказалось больше, чем собственных желаний. Арендованный на вечер зал полупустого кафе Айсберг, известного в округе, как лучшее заведение для свадеб и торжеств, ожиданий не оправдал: оплаченные блюда закончились слишком быстро, живая музыка на импровизированной сцене за неимением спроса засобиралась домой. Не заканчивались лишь воспоминания, приправленные пошловатыми шутками и рассказами из жизни, и алкоголь, лившийся рекой, благодаря желанию «угостить дам» и вчерашней премии Ильдара Хусаинова.
– …я работаю за четверых! – голос у Ильдара из некогда тонкого, не сломавшегося вырос в хриплый и грубый. Бывший троечник, ныне начальник производства на механическом заводе, рослый батыр с ярким татарским акцентом, давно перебрал и сидел в обнимку с Машей Печениной, которая почему-то не пьянела и реагировала громким смехом на каждую его фразу.
– …а работает она сейчас где-то в ЦРБ, операционной медсестрой, то ли в хирургическом, то ли… – Люда Соловушкина, в замужестве Кузнецова, сделала паузу, чтобы оглядеться своими маленькими черными глазками, густо подведенными черным карандашом. У нее стрелки на арабский манер и маленькие гусиные лапки в уголках губ и глаз. Голос у нее вкрадчивый, местами заискивающий, она рассказывает мне уже битый час про Цареву Светку, но я так почти ничего про нее и не узнал.
– …этот ее первый муж, помнишь…?
Опять это треклятое «помнишь?», от которого меня уже начинает подташнивать, как от дешевого вермута. Я не пью, я за рулем. Но запах алкоголя, нависший густым непролазным облаком над столом, лезет мне под кожу и кружит голову.
– …сын биологички. Стас, ну! Кудрявый такой, на моцике гонял прямо во дворе школы…
– Помню, помню, – киваю я только, чтобы избавиться от навязчивого описания какого-то Стаса. Я не помню ни его, ни даже биологичку. Их за период с 5 по 9 класс сменилось аж целых три и все эти три образа слились в моей голове воедино в какую-то мутную бесформенную фигуру.
Как у Кузнецовой, в девичестве Соловушкиной. Из маленького полудохлого воробушка она выросла в дородную гусыню со старомодной завивкой на крошечной голове и большими округлыми формами ниже пояса. Она умышленно или нет подчеркивает свой большой зад обтягивающей шерстяной юбкой макси и выглядит скорее на 50, чем на свои неполные 30.
– …был такой скандал! Ты разве не помнишь?
Я не помню.
– …менты, пдн…ооо, что было! По местному телевидению показывали, да! Помнишь?
Не помню.
Соловушкина шепчет мне в ухо. Мне неудобно и постоянно приходится к ней наклоняться, но разговоры о Светке, которая почему-то на встречу не пришла, занимают меня больше, чем импровизированное караоке на другом конце стола.
– … с мамой жила и детьми. Там, на Чернышеского, у себя. Мама- то у нее в прошлом году умерла. Хороший человек такой был…
В кругу Ильдара и Маши становится все жарче и известный на весь мир саундтрек Титаника, русифицированный до неузнаваемости, стал подхватываться оставшимися, чуть захмелевшими участниками этой встречи. Семейная пара, известные ранее как Ромео и Джульетта нашего класса, уже танцуют посреди зала, спотыкаясь о складки ковра на полу. Маша Печенина поет громче всех, демонстрируя всему кафе, что знание английского в желании петь совершенно лишнее.
По английскому у меня вышла заслуженная тройка. И я молчу, слушая, как какофония звуков из вымученной песни и голоса Кузнецовой, бьет меня по самому темечку. Я надеюсь, что вскоре это закончится, и хор бывших одноклассников, воспевающих классику на свой манер, превративший встречу скорее в поминки по прошлому, запоет что-то более знакомое и русское. И не выдерживаю. У меня в машине есть гитара, а за спиной 5 лет музыкалки.
Мое одинокое соло начинается с триумфа под хлипкие аплодисменты и затянутого «О-о-о!». Гитара пробует тишину и разливается во всеобщем молчании вступлением к песне ДДТ. Никто не узнаёт первые ноты и, наверное, уже меня, оборачиваясь друг на друга и искренне дивясь повороту вечера. А я еще и пою. И мой голос на первых строчках «Это все», смелый и парящий, перебивает все их голоса. Я кайфую. Я вижу, как все взгляды девчонок, направлены на меня, как за меня наливают по новой, как неумело подхватывают классику, а потом жмут руку и дружественно бьют по плечу.
– Друг, ты – герой! Давай еще! – кричит Хусаинов и едва ли держится на ногах. Я перебираю струны и с надрывом Шевчука дирижирую хором за все, что останется после меня. Среди десятка глаз я вижу только восхищенные масляные бусинки Соловушкиной и удивленно-напуганные Светкины.
Единственные хищники, которые осмеливаются охотиться на жирафов – львы.
Она пришла.
– …вырвалась посреди смены. Думала, вы разошлись уже.
Светка снимает пушистую шапку, желтые волнистые волосы падают ей на плечи. Ей тут же подносят штрафную и она безотказно к ней прикладывается. После церемонии приветствия – девчачьих обнимашек – Царева официально принята и усажена в центр полупустого стола. Суета, которую она принесла с холодным воздухом, прервала мой нечаянный концерт: все снова усаживаются за пустые тарелки и Хусаинов на правах хозяина вечеринки распоряжается продолжить банкет.
– Ты совсем не изменилась, – говорит Джульетта. Ее Ромео поддакивает сбоку и не сводит со Светки глаз.
– Все такая же худенькая! – замечает некогда Светкина подружка Гуля.
– За Царёву! – кричит Ильдар, вздымая вверх полную рюмку. – Или ты не Царёва уже, Свет? Колись!
Я сажусь напротив. Мой хвост в виде Кузнецовой присаживается сбоку. Она уже что-то шепчет мне в плечо, я не наклоняюсь и потому совсем ее не слышу. Царёва называет свою новую фамилию, какую-то до того нелепую, что все вокруг начинают по-детски хихикать. Интересно, она помнит мою?
– Тест на память! – вскакивает Джульетта. – Задача назвать соседа по имени и фамилии, желательно школьной, а не нынешней. Я оборачиваюсь: справа от меня сидит Ромео и я в каком-то внезапном ступоре не могу вспомнить ни его имени, ни фамилии.
– …тот, кто ошибается… – Джульетта растягивает слова по слогам, словно удовольствие от вкуса своей игры, – выполняет же-ла-ни-е!
Игра принята на «Ура!». До меня запнулся только Хусаинов и оттанцевал еврейскую под всеобщие аплодисменты. Соловушкина, как назло, называет меня даже по отчеству (она наверняка сможет выдать и полную дату моего рождения) и вызывает массовый восторг.
– Жи – раф… – тихо одними губами произносит Светка. Я смотрю ей прямо в глаза: они такие же дерзкие, с вечной претензией.
Я, конечно, опорфанился по полной : глядя на ожидающего Ромео, я даже не перебирал в голове всевозможные имена, что подошли бы к его лысеющей голове или вызывающей физиономии. Я просто развожу руками и тоже вызываю восторг.
– …пусть кукарекает!
–… пусть отожмётся!
Фантазии у моих бывших одноклассников с годами не прибавилось. И только Светка, криво усмехнувшись, перекрикивает весь шум и гам.
– Танец! – ее маленькие хитрые глазки смеются. Она держит в руках полупустой бокал вина, играется с ним, ей весело и она закусывает обветренную нижнюю губу в ожидании. Я не позволил ей ждать – я протягиваю ей руку через весь стол и через долгие мучительные мгновения непонимания зал наконец взрывается восторженными одобрениями.
Она поражена. Она даже затряслась от своего поражения. Маленькая, загнанная в угол кошка не справилась с атакой. И уже дрожит в моих огромных руках.
– Дурацкое приключение танцевать перед всеми, – первое, что говорит она мне в грудь. От ее волос разит больницей, от нее самой плохо скрытым недовольством. Она вся как деревянная в этом несуразном медляке на виду у десятка глаз. Нам поначалу хлопают, а потом, кажется, совсем забывают.
Я тоже не танцор. Мои длинные ноги в огромных зимних ботинках чуть не отдавили ее миниатюрную ножку.
– Как живешь, Светка? – наконец решаюсь я заговорить.
Она поднимает на меня свои накрашенные реснички, мокрые от слез глаза пронизывают меня насквозь.
– Хорошо, – беззвучно отвечает она и утыкается мне лбом в грудь.
Жираф может бежать со скоростью до 50 км/ч.
– Хорошо, что ты пришел.
Светка прикуривает от моей сигареты. Я не курю, но это отличный предлог проветриться. На крыльце холодно. Февраль бьет по щекам снежной крупой. Светка ёжится в открытом полушубке и жадно затягивается.
– …думала, тебя не будет. Даже идти не хотела.
Вздыхает, тяжело, но беззвучно. Щурится в даль: там на парковке уже замело мой старенький Форд. В нем теплей и уютней.
Я украдкой смотрю на Светку (сверху вниз подглядывать довольно удобно): маленькая, болезненно худая, с крашенными волосами, что некрасиво растрепал ветер, от волнения чуть подтекла тушь и собралась в грязные комочки в уголках глаз. Она тает в густом табачном дыме, пропадает в нем вся и ,кажется, что вот-вот исчезнет, как после выпускного. За массивной дверью, где все еще ликует Хусаинов, или в февральской метели, сквозь которую она смотрит своими прищуренными глазенками. На лице ее застыла ухмылка. Эта ухмылка первая появляется из клубов дыма.
– …странно, да? Вроде живем на соседних улицах, а ни разу не пересеклись.
– Да, – мычу я, глупо улыбаясь.
– Рад меня видеть? – глаза у Светки стреляют в меня свои ядовитые стрелы. Не дожидаясь реакции, она задирает свой остренький носик и ухмыляется, – А я рада. Правда! Ты был один нормальный в этом классе!
Она смеется, смех у нее тоненький, на грани истерики.
– Как жизнь, жирафик?
– Отлично.
– Отлично от чего?
– От… – я киваю на дверь. Светка оборачивается и смеется, уже искренне и открыто, так что сквозь уставшую женщину 30 лет наконец видно ту самую загадочную девчонку, что так неохотно делила со мной сначала парту, а потом воздушные замки какой-то странной привязанности.
– У меня тоже все хорошо, – она отводит глаза, дергает плечами, голос срывается и она снова жадно затягивается. – Работа, дом, все как у всех. Институты не кончали, – снова смеется и украдкой смотрит на меня.
– Я не спрашивал.
– Другой стал, – Светка трогает меня за плечо, словно пробует на ощупь. – Раньше все молчал. А сейчас и в рожу дать можешь?
– Могу, – мне не нравится ход разговора. Пора брать его на себя, пока я окончательно не околел на этом ледяном крыльце. Но Светка продолжает, смело приблизившись на шаг.
– Жена, дети?
– Нет.
Цокает в сторону, кривит ртом. У нее давно смазалась помада, остался только темно бордовый контур.
– В разводе?
– Свет, это что, так важно?
Она бросает бычок под ноги, машинально тушит его ногой. В этих резких движениях она похожа на Печенину Машу.
– Нет! Мне вообще неважно!
Разговор не клеится. В этом вынужденном диалоге никто не ведет и оба тяготятся. Ее душевные порывы исповедаться натыкаются на мое единственное желание бежать. Она это чувствует и по-детски злится.
Мне нужно что-то ответить. Я чувствую это всем моим одеревенелым телом, но, как обычно, теряюсь в мыслях и словах. Я так и не понял, чего она хочет: примитивного «…помнишь?» или чего –то еще. Но колючее чувство вины больно буравит где-то под ложечкой. Я бы задохнулся, если бы на крыльцо неуклюже и громко не вывалилась Кузнецова.
Она толкнула Светку в спину, влетев в полуприкрытую дверь и угодила прямо мне в руки:
– Пардон, я вам мешаю? – ее писклявый звонкий голос подхватил порыв ветра и унес в сторону моего Форда. – Светка, он мне про тебя все уши прожужжал!
Я все еще не выпускаю ее из рук, хоть она и развернулась всем корпусом к Царёвой. Мне почему-то дико стыдно за Соловушку.
– Давай, я отвезу тебя домой, – тихо шепчу я в кудряшки Люды, но она, конечно, не слышит и уже виснет на Светке, как лучшая подружка.
– Ты думаешь, чего он здесь…? Не из-за меня же, явно! Вы..! – она тычет сначала в меня, потом Светке в грудь, – должны были быть! А вы..!
– А мы – нет! – Светка сбрасывает тяжелую навязчивую руку Кузнецовой. Ее отчаянный возглас ловит ледяной порыв ветра, больно бьет мне по щекам пощечинами, и злые колючие глаза Царёвой в очередной раз вонзают в меня свои ядовитые стрелы.
Я остаюсь один на один с Людкой на маленьком крыльце кафе Айсберг. Сегодня о его ледяные края разбилось мое большое сердце.
– Куртку возьму и отвезу тебя, – я не спросил, я не оставил ей выбора.
Где-то в темном коридоре у гардеробной я услышал, как Светку согревали очередной рюмкой. Я видел в полуоткрытой двери, как она, упав на стул, затряслась будто от смеха. И бежал.
Мой Форд долго не заводился. Кузнецову это сначала забавляло и она раздавала мне свои непрошенные советы. Я злился, я был взбешен. В какой-то миг я даже выскочил из машины, только чтобы увидеть, как из полуночного кафе один за другим выходят люди, некогда мне знакомые и уже нет. Светка вышла последней. Одна. Укуталась в свой полушубок, натянула шапку на брови. Я позвал ее, она подняла глаза.
– Светка!
Стоит, как вкопанная, словно видит меня впервые.
– Светка! – отчаянно машу ей рукой, как утопающей в снежной буре. Ну, же, прыгай в лодку, спасемся вместе!
Светка отводит свой пустой, ничего не видящий взгляд и медленно уходит в февральскую метель. Это все, что осталось у меня с той встречи выпускников: ее маленькая черная фигурка, освещенная ярким фонарным светом посреди кромешной уличной тьмы.
Я мчался домой по пустынному городу, нарушая все скоростные ограничения. Я клял себя за этот скачок в прошлое, за сказанное и несказанное. За то, что пришел. За то, что ехал теперь с Соловушкой на пассажирском сиденье. За то, что дал Светке утонуть в этой метели…и т.д., и т.п.
Светку я больше не видел. Говорят, она переехала. Вышла замуж. Наверное, счастлива. И, наверное, снова придет на ежегодную встречу выпускников. Приглашение «непременно быть» мне прислала в аську Соловушка. Рядом с сообщением анимированный смайлик и два сердечка.
