Читать книгу: «Секреты Марго», страница 2

Квартира тотчас же заполнилась резким, пронзительным запахом хлора, который заглушил все остальные запахи. — Хах, как в больнице, — усмехнулась я про себя, чувствуя, как этот запах временно вытесняет из головы тяжёлые мысли. — Надеюсь, хлор не прожжёт этот старый линолеум, он ведь и так на ладан дышит. Или хлор прожигает всё-таки линолеум? — задумалась я, и эта мысль на мгновение отвлекла меня. Но как обычно, я не стала застревать или развивать эту тему, погружаясь в рассуждения о химических свойствах, а просто продолжила выполнять монотонными, механическими движениями мытьё полов, позволяя физической усталости и запаху хлора заглушить внутренний голос страха и отчаяния.

Я была абсолютно не хозяйственная девушка. Да, я могла разобрать байк до последнего винтика и собрать его обратно, словно конструктор, починить любой двигатель, заставить работать самые безнадёжные механизмы. Я хорошо танцевала, ощущая ритм каждой клеточкой тела, могла бы даже исполнять сложные акробатические трюки на пилоне, удивляя зрителей своей пластичностью и силой. Но я абсолютно была не хозяйственная и, признаться честно, совсем не женственная в привычном понимании этого слова.

Да, у меня были красивые, огненно-рыжие, пламенные волосы, которые каскадом спадали по спине, доставая до самой попы. Они ложились большими, упругими кудрявыми локонами, как водопад, и переливались на свету, словно живой огонь. Мои волосы были похожи на пышный, пушистый хвост лисицы, добавляя мне какой-то диковатой, необузданной прелести. Белая, почти мраморная кожа, на которой легко проступали веснушки, худощавое, почти модельное телосложение с длинными конечностями, небольшая, едва заметная грудь и скромная попа, эстетичные, утончённые черты лица, которые могли бы принадлежать древней статуэтке, но огромные, бездонные зелёные глаза, способные пронзить насквозь и видеть что-то такое, что другим было недоступно.

Со всем этим интересным, казалось бы, внешним набором черт я не была женственной и, как мне самой казалось, совершенно непривлекательной в традиционном смысле, не умея и не желая подчеркивать то, что было дано природой. Я носила исключительно джинсы — старые, выцветшие, часто с дырками на коленях, — и бесформенные футболки, купленные где-нибудь по акции за три копейки. Моим любимым бельём были простые трусы шортиками и спортивные лифы, которые не стесняли движений. Кроссовки я вообще могла годами не менять и ходить в одних, пока они не развалятся буквально на ходу, превратившись в лохмотья. Сумки я не любила — они слишком сковывали мои движения, цеплялись за всё и постоянно мешались под рукой. И вообще, я предпочитала всё брать по скидкам или распродажам, а лучше — в секонд-хендах, где можно было найти вещь в хорошем состоянии, но максимально бесплатную или почти даром.

Но была у меня действительно одна дорогая вещь, одна-единственная ценность, в которую я вложила всю свою душу, все заработанные гроши и бесконечные часы кропотливого труда. Своего железного коня, мотоцикл, я купила у одного напыщенного мажора. Это был типичный богатый избалованный сынок, которому надоела очередная дорогая игрушка. Как-то раз он привез его к нам в гараж, где я с парнями чинила мотоциклы для подпольных, нелегальных гонок. Этим мы начали заниматься, когда мне стукнуло шестнадцать, и подобралась у нас тогда невероятно сплочённая и хорошая группа — умелых, целеустремленных и, главное, таких же одержимых скоростью и мотоциклами, как и я.

Не знаю, что он там с ним делал, этот мажор, чем он так его умудрился угробить, но железный конь был буквально убит, превращен в груду мятого металла, ржавых болтов и горелых проводов. Скажи нам тогда, что чинить его придётся больше недели, и мы бы не поверили, потому что на первый взгляд казалось, что это металлолом. А цену за эту ржавую рухлядь он заломил нереальную, словно продавал произведение искусства, а не груду хлама. Ну я и решила, что уговорю его продать, ведь это был мой шанс, возможность построить что-то свое. Включив все женские флюиды, которые, к моему удивлению, ещё не умерли в моём организме под слоями грязи, пота и машинного масла, я заставила этого парня продать мне коня. Он, к моему изумлению, поддался, и я, скрипя зубами, но с горящими глазами, отдала ему почти всё, что у меня было, до последней копейки.

Чинили мы моего железного красавца долгих четыре месяца. Это были месяцы упорного, изнурительного труда. Каждый вечер после шабашек, каждую свободную минуту я пропадала в гараже, склонившись над двигателем, копаясь в масле, заменяя изношенные детали, прикручивая новые, вдыхая терпкий запах бензина, раскаленного металла и пота. Ведь моей единственной мечтой, моим смыслом жизни были только гонки, ничего больше не имело значения, ни одежда, ни друзья, ни даже личная жизнь. И вот, когда мне исполнилось восемнадцать, я совершила свою первую, настоящую гонку. Ощущение скорости, когда мир вокруг сливается в единую размытую полосу, когда мощный мотор рычит под тобой, словно дикий зверь, а ветер свистит в ушах, заглушая все мысли, все страхи и все сомнения, — это стало моей истинной болезнью, моей всепоглощающей страстью, моим единственным смыслом существования. Скорость, безумный адреналин, абсолютная свобода и полный контроль над машиной — это всё оказалось намного лучше секса, намного глубже, чище и реальнее любого другого удовольствия. В тот момент, когда я мчалась по трассе, обгоняя соперников, я была по-настоящему жива. Только тогда я чувствовала, что существую, что я чего-то стою.

И вот уже двадцать лет я — Маргоша, та самая Маргоша, которая заражена гонками до мозга костей, для которой рёв мотора и головокружительная скорость были всем на свете. Но как и многие говорили, девушка я была крайне бестолковая, наивная дура, не умеющая просчитывать риски. Захотела лёгких денег, быстрого выхода из нищеты, да не на тех людей нарвалась, не там искала приключений и возможностей. Познакомилась с парнем, Виталиком, начали встречаться, а он оказался наркоторговцем, и, что хуже, свёл меня не просто с теми, а с теми самыми людьми, от которых следовало держаться подальше. Свёл-то, конечно, с теми, с кем надо было для дела, но наркоту я парню отдала — сама продавать не хотела, да и не умела, понимая, что это не моё. А он, походу, подставил меня по полной программе. Теперь ни наркоты, ни денег, а только труп, дымящиеся развалины, пролитая кровь, и моя собственная жизнь, висящая на волоске. И Тихона подставила под удар, втянула его в это дерьмо, из которого, казалось, нет выхода.

Только вот один вопрос мне не давал покоя, сверлил мозг, словно заноза в мозгу: откуда Тихон знал этого чувака, Томаса? Ведь он к нему обращался по имени, знал его. Может, он тоже замешан в этом грязном бизнесе? Или это его давние, забытые дела вдруг всплыли на поверхность? Все эти мучительные рассуждения роились, словно злые осы, в моей голове, отравляя каждый вдох, пока я с Божьей помощью и внутренней молитвой, переходящей в беззвучный стон, пыталась отмыть этот пол. Получалось это у меня, честно говоря, из рук вон плохо, поскудно, оставляя разводы, но я старалась, оттирая каждое пятно с упорством маньяка, надеясь, что вместе с грязью сойдёт и часть моего груза.

Закончив это ужасное испытание, когда каждый мускул ныл от непривычной работы, а тело ощущалось чужим и измождённым, я, наконец, уселась в кресло-качалку Тихона. Оно жалобно скрипнуло под моим весом, словно протестуя, но оказалось на удивление удобным и мягким после твёрдого дивана. Закинув ногу на ногу, чувствуя, как ослабевает напряжение в конечностях, я потянулась за пультом и, включив старенький, потрепанный телевизор, принялась бессмысленно щёлкать каналы, пытаясь найти хоть что-то, что отвлечёт мой разум.

По телевизору, как назло, ничего интересного не шло. Сплошная скучная болтовня дикторов, бесконечные повторы старых, поблекших фильмов и навязчивая реклама, от которой хотелось выключить звук. Только маленькая, едва заметная строчка новостей, бегущая внизу экрана, словно тайное послание, привлекла моё внимание: "Крупный пожар в заброшенном складе. Причины выясняются. Ведётся расследование." Это был тот самый пожар, который мы устроили, стёрший в пепел наши следы. И больше ничего – полная тишина вокруг, нарушаемая лишь тихим жужжанием старого кинескопа. Так, под негромкое, убаюкивающее бурчание телевизора и монотонное мерцание экрана, я и задремала, погружаясь в зыбкую, тревожную дрёму, полную обрывков кошмаров и неясных образов.

Глава 3

Проснулась я от обволакивающих, умопомрачительных запахов, доносившихся из кухни. Запах жареной картошки, шкворчащего сала, свежего хлеба — всё это разом ударило в нос, пробуждая в одно мгновение. Протерев глаза тыльной стороной ладони, я встала с дивана, который клялся и божился сломаться под моими движениями, и направилась туда, словно ведомая невидимой, но очень мощной силой голода. На кухне, у старой газовой плиты, дед Тихон, склонившись над старой, видавшей виды сковородочкой, поджаривал картошку с аппетитно шкварчащим салом. Картошка тихонько ворчала и шипела, покрываясь золотистой корочкой, а вкусные, дурманящие запахи разносились по всей маленькой квартирке, наполняя её уютом и каким-то давно забытым теплом.

— Му-му-му-му-му, какая вкуснота! — протянула я, не в силах сдержать животного восторга, предвкушая предстоящий завтрак.

— Садись, Маргоша, — сказал мне старик, не отрываясь от плиты, его морщинистое лицо было сосредоточено.

Я бездумно плюхнулась на стул всем своим весом, и тот жалобно скрипнул, угрожая развалиться. — Эй ты, дурная! — прикрикнул он на меня, резко повернувшись, и в его глазах мелькнула озорная искорка. — Ты так сломаешь все стулья в этом доме!

— Тихон, ты купил мне вещи? — поспешила я спросить, чтобы сменить неловкую, но забавную тему и узнать главное.

— Да, Маргоша, купил вещи, купил продукты, — кивнул он, ставя сковороду на стол. — Узнал, как у нас с тобой обстоят дела. Сейчас поедим и поговорим, всё обсудим.

Положив передо мной целую горку золотистой, румяной картошки на сальце, которая буквально истекала ароматным жирком, Тихон тут же поставил рядом кружку с горячим, крепким чаем и щедрый ломоть свежего хлеба. Я не стала его дожидаться, не церемонилась, а принялась всю эту вкусноту уплетать за обе щеки, жадно, без всяких церемоний, словно ела в последний раз.

— Какая быстрая, — сказал Тихон, наблюдая за мной, его губы растянулись в лёгкой улыбке. — Ты хоть жуй, не глотай! Подавишься ещё.

За столом опять воцарилась тишина, плотная и ощутимая. Лишь цоканье вилок и ножей о тарелки, мои жадные вздохи и редкое кряхтение Тихона нарушали нашу утреннюю тишину, создавая странный, но уютный аккомпанемент завтраку.

Закончив есть, Тихон тяжело вздохнул, вытер губы рукавом и посмотрел на меня. Его взгляд, до этого спокойный и даже немного отеческий, стал серьёзным, пронзительным, словно он пытался заглянуть мне прямо в душу, увидеть каждую мысль.

— Маргоша, этот твой ухажёр по телефону звонил тебе? — спросил он, его голос был необычно ровным, почти безжизненным, и именно эта ровность заставила меня мгновенно напрячься, предчувствуя что-то недоброе, что-то, что нарушит хрупкое спокойствие утра.

— Ммммм… — протянула я, пытаясь вспомнить, хотя утро казалось таким далёким, окутанным дымкой тревоги. — Честно говоря, я даже его не доставала из кармана джинс. Всё утро было занято делами: убралась, как ты мне сказал, вымыла пол, кухню, а дальше включила телевизор, да и немножко задремала.

— Ну, молодец, Маргоша, молодец, — в голосе старика послышалась зловещая, почти рычащая нотка, которая никак не вязалась с похвалой, скорее наоборот, звучала как предвестник беды. — Послушай, я тут ходил, узнавал, — он замолчал, подбирая слова, его взгляд потемнел, — и у нас проблемы. Очень большие проблемы. Тебя искали. И у «принца» твоего искали тебя, чтобы он горел в аду, собака поганая!

— Тихон, ну ты чего?! — простонала я, чувствуя, как ледяной холод страха прокрадывается по спине, и желудок сжимается в тугой узел. Я не понимала, к чему он клонит, но каждое его слово отдавало неотвратимой угрозой.

— Да ничего, Марго, ничего, — сказал мужчина, произнося слова по слогам, чеканя каждое, словно вбивая гвозди в крышку гроба. Его взгляд был жёстким, как кремень. — Он подставил тебя. Подставил тебя очень по-крупному, накинул на нас обоих такой груз, что не разгрести. И теперь мы торчим и деньги, и товар, и собственную жизнь.

— Тихон, что значит "мы"?! — Мои глаза расширились от шока и возмущения, и я резко подалась вперёд, оттолкнув тарелку так, что она звякнула о стол. — Ведь влипла я одна в эти проблемы! Я! Это не значит, что ты будешь мне помогать выходить из этой ситуации!

— Дура ты, Маргоша! Как была дура, так и осталась дурой! — рявкнул он, и его глаза полыхнули настоящим, неприкрытым, обжигающим гневом, а морщины на лбу стали глубже, словно вырезанные камнем. Он тяжело ударил кулаком по столу, заставив пустую посуду вздрогнуть, и подался вперёд, его голос сорвался на хриплый шёпот. — Я помог убить этого придурка, вытащил тебя из-под ножа, когда кровь уже хлестала! Добил эту мразь, чтобы он не мучился и не смог наболтать лишнего! И в итоге стер наши следы кровавым, всепожирающим пожаром, который лизал небеса! Мы влипли, девочка, влипли вместе, по самые уши, так глубоко, что ни черт, ни бог не вытащат! Я не смогу тебя теперь бросить, понимаешь?! Не смогу! Мы в одной лодке, и она тонет! Да и если бы даже не был замешан, не бросил бы… Глаза Тихона на мгновение смягчились, и в голосе послышалась почти надломленная нежность. — Привязался я к тебе, Маргоша, привязался, как к собственной дочери. И теперь мы оба в дерьме.

— Скажите, Тихон, — тут я перебила мужчину, не в силах больше сдерживать вопрос, который грыз меня всю ночь, — а откуда ты знаешь, как его зовут? Томаса? Ведь я тебе не говорила его имени.

После этой моей фразы Тихон очень сильно напрягся. Я увидела, как запульсировала вена у него на шее, прямо под челюстью, а лицо моментально осунулось, глаза стали жёсткими, колючими и далёкими, словно он ушёл куда-то глубоко в себя, в самые тёмные уголки своей памяти. Тут мужчина резко, с грохотом, отодвинулся от стола, стул с визгом отъехал назад, и он встал, направляясь к выходу из кухни, словно пытаясь сбежать от моего вопроса, от чего-то невидимого, но очень страшного.

— Тихон! Стой! Ты куда?! — закричала я, вскакивая со стула, который едва не упал, и делая шаг к нему, чувствуя, как внутри нарастает паника.

Он не остановился, даже не повернулся, его спина оставалась прямой и напряжённой. — Еду я приготовил, Маргоша, ты покушала. Пакеты вон стоят в коридоре, посмотри с одеждой. А я пойду. У нас ещё есть дела, которые нужно решить. Очень срочные дела.

— Почему ты не можешь ответить на мой вопрос?! — Я стояла посреди кухни, растерянная и напуганная, чувствуя, как паника подступает к самому горлу, перекрывая дыхание.

Но Тихон резко распахнул дверь, ведущую в коридор, с грохотом, который эхом разнёсся по всей квартире, и, не говоря больше ни слова, вышел, оставив меня одну в звенящей тишине и нарастающем смятении.

Честно говоря, я была очень сильно удивлена такому поведению мужчины. Он всегда мне пытался всё объяснить, помогать, брать под своё крыло, оберегать от опасностей этого мира, а тут он даже не захотел и слова сказать в ответ, не попробовал прояснить ситуацию. Я не понимала, в чём проблема, почему он так резко захлопнулся. Ну, я, конечно же, понимала, что у нас есть проблема, я была не дурой. Я понимала, что мы совершили убийство, и из-за этого нас ждёт очень серьёзный срок, тюрьма, потеря свободы, прощай, моя жизнь, мои гонки! Но я совершенно не понимала, откуда он знает этого человека, Томаса, и как он завязан с этим миром. Может, он и сам приторговывал наркотой? — задумалась я, и эта мысль, словно ледяная игла, кольнула меня, порождая новое, неприятное сомнение в человеке, который только что спас мне жизнь.

Помыв посуду за собой и Тихоном, чувствуя, как тёплая вода смывает не только жир, но и остатки утреннего покоя, а запах хлора щиплет ноздри, я схватила пакет с новой одеждой и, не оглядываясь, направилась в свою комнату, которая казалась временным убежищем, единственным местом, где можно было скрыться от вопросов и страха. Достав из кармана джинсов телефон, который вибрировал и пиликал всю ночь, но я игнорировала, я увидела десять пропущенных звонков и несколько сообщений от моего парня, Виталика. Мой взгляд скользнул по его имени, и в груди поднялась волна такой тошнотворной брезгливости и отвращения, что я даже не стала открывать, просто проигнорировала, словно это был обычный спам. Также увидела звонки от него. Но одно сообщение от моего друга и человека, который всегда помогал мне участвовать на гонках, моего давнего напарника и единственной отдушины, привлекло моё внимание. Я, естественно, открыла его. И там лишь была написана одна фраза: "Гонка сегодня в 9 вечера. По деньгам приз будет супер. Приезжай, я тебя зарегистрирую".

Не знаю, о чём я думала в этот момент. Моя голова просто отключилась от всех проблем, от страха, от Тихона, от Виталика, от всего мира, превратившись в ватный комок, способный воспринимать лишь одно — зов трассы. Единственное, что я ему ответила, почти дрожащими пальцами, не раздумывая ни секунды: "Я буду". Это был не выбор, а инстинкт. Единственный способ хоть на время сбежать от реальности, от этого давящего страха и вопросов, на которые нет ответов. Только там, на мотоцикле, на скорости, я могла чувствовать себя живой и свободной.

Вытряхнув из пакета всю одежду на диван, я запустила руки внутрь и принялась шарить, рассматривая, что же мне купил Тихон, словно пытаясь найти в этих вещах хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что объяснило бы его странное поведение. В пакете, помимо ожидаемых вещей, находились новые чёрные кроссовки, пара чёрных джинсов, упаковка трусов-шортиков и спортивных лифов — всё, как я обычно носила, без намёка на женственность или изящество. Но затем моё внимание привлекло кое-что неожиданное: четыре водолазки под горло чёрного цвета и несколько пар смешных разноцветных носков с разными животными. Лисы, панды, еноты — целый зоопарк.

— А вот это смешно, — хихикнула я, звук моего смеха показался чужим в тишине квартиры, рассматривая носки и вертя их в руках. Даже в такой ситуации Тихон умудрился добавить что-то забавное, что-то от его старого, чудаковатого "я".

Скинув с себя старую, пропахшую дымом, кровью и ужасом одежду, которая теперь казалась отвратительной, как кожа, которую хочется содрать, я достала и надела новые трусы, спортивный топ, джинсы и одну из чёрных водолазок. Ткань ощущалась непривычно чистой, свежей, словно второй шанс. — Жаль, куртки хорошей нет и средств защиты, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как адреналин уже начинает покалывать кончики пальцев, — но думаю, перехвачу у друга. У него всегда найдётся что-нибудь подходящее.

Одевшись, я расчесала свои длинные, огненные волосы, которые обычно свободно струились по спине, и собрала их в низкий, тугой хвост у самой шеи, чтобы было удобно надевать шлем. На дне пакета я нашла ещё одну заботливо купленную для меня вещь — новую зубную щётку, в крошечной, запечатанной упаковке.

И наконец, почистив зубы как человек, ощущая непривычную, почти забытую свежесть во рту, я отыскала у Тихона мятую бумажку с ручкой. Быстро нацарапав на ней несколько строк, без объяснений, без оправданий, просто констатацию факта, я оставила ему небольшое послание. Я знала, что он будет зол, будет ругаться и, возможно, места себе не найдёт от беспокойства и гнева, но ничего не могла поделать. Адреналин уже бил в моей крови, словно электрический ток, заставляя сердце бешено колотиться, а дикое, всепоглощающее желание выиграть деньги, которые были нам так сейчас необходимы, чтобы выбраться из этой грязной, смертельно опасной задницы, всё это просто затуманило мой разум, оставив лишь одну цель — скорость и победу. Оставив записку на самом видном месте, я прикрыла за собой дверь и, словно мышка, бесшумно выскользнула из дома, растворяясь в суете и предвкушении единственного места, где я чувствовала себя по-настоящему живой.

Ещё был день, но я знала, что такие мероприятия начинаются очень рано. На эти подпольные вечеринки, которые на самом деле были замаскированными тотализаторами, люди начинают стекаться с самого утра, чтобы посидеть, поговорить, выпить, как следует повеселиться, и только потом, когда воздух пропитается азартом и алкоголем, происходит сам заезд. Выйдя из дома, я оглядела улицу, вдыхая полной грудью ещё не отравленный выхлопными газами воздух. Днём она и дом не были такими мрачными и давящими, как ночью, когда каждый тёмный угол казался таящим угрозу. На улице даже играли ребятишки, их звонкий смех эхом разносился по узким проулкам. Конечно, это был самый бедный район на окраине, пыльный и неказистый, и контингент здесь был точно такой же — люди с тяжёлыми взглядами и судьбами. Но, посмотрев на детей, я увидела, что они достаточно счастливы в своей незатейливой игре, и, возможно, их родители не так часто пьют и бьют своих детей. По крайней мере, я на это очень надеялась, чувствуя укол какой-то невыносимой жалости и тоски.

Зайдя за дом, где царил полумрак и пахло сыростью, я достала из-под старого, обтрёпанного брезента своего железного коня, который ждал меня, словно верный друг. С радостью, едва ли не трепетом, я повернула ключ в замке зажигания, и мой мотоцикл, мой единственный настоящий компаньон, откликнулся знакомым, родным гремлением, словно просыпающийся хищник. А потом, как настоящий лев, зарычал, выпуская из выхлопной трубы клуб сизого дыма. Этот звук был лучшей музыкой для моих ушей, самой прекрасной симфонией, заглушающей все тревожные мысли. Тут же его оседлав, почувствовав под собой мощь металла и рёв двигателя, я нажала на газ и полееетееела, оставляя за спиной пыль и нищету.

Я проезжала бедные районы, где дома громоздились друг на друге, и люди бросали на меня любопытные, иногда завистливые взгляды. Постепенно, словно нить, ведущая из лабиринта, я приближалась к центру города, где здания становились выше, а машины дороже. Я была в шлеме, но ветер всё равно бил меня в лицо, обдувая кожу, и это было приятно, очищающе, словно он уносил с собой весь страх и сомнения. Конечно, без куртки было холодно и неприятно, прохладный воздух проникал под тонкую водолазку, но я надеялась, что смогу решить эту проблему у друга, или что кто-то даст мне что-то взаймы. Когда я была за рулём своего мотоцикла, я как будто бы с ним сливалась, становилась одним целым, моё тело и его стальной корпус пульсировали в унисон. В этот момент мир сужался до трассы передо мной, до рёва мотора и биения моего собственного сердца. Существовали только мы вдвоём: я и мой железный конь. И мне больше никто не нужен был. Это чувство абсолютного контроля, полной свободы и неразрывной связи не сравнить ни с одним другим. На данный период своей жизни мне казалось, что это лучше любви или секса, лучше любых человеческих отношений, ведь мой железный конь никогда меня не бросит и не предаст, не осудит и не отвергнет, или просто не откажет тебе в том, чтобы прокатить тебя сквозь ночь, навстречу ветру. Постепенно один пейзаж сменился другой окраинной, более ухоженной, но всё ещё несущей отпечаток городского пригорода, и наконец-то, после долгой, но такой необходимой поездки, я оказалась на месте.