Читать книгу: «Понтограф»

«Среди сложных нюансов современного

мира разворачивается эта история,

где подлинность и искусственность

неуловимо переплетаются, ведя нас

через вечный карнавал переосмысления.

Имена, места и эскапады играют свои

причудливые роли, очаровывая нас,

как шутов в грандиозной пьесе жизни».

Иван Бунин, Берлин, 2024 год.

ПРОЛОГ

2023 г.

На пороге знойных летних сумерек, когда палящее солнце опускалось за крыши московских высоток, на разогретый гранит тротуара близ Патриарших прудов вышли трое.

Первый из них – приблизительно пятидесяти лет – нес под мышкой мотоциклетный шлем. Худощавый и лысый, он был одет в голубые джинсы и белоснежную рубашку, сквозь которую проступали узоры татуировок. Его аккуратно выбритое лицо украшали темные солнцезащитные очки Ray-Ban.

Второй – плечистый, вихрастый блондин лет двадцати пяти – был в серой майке «Все Путем» с портретом гаранта российской незалежности, черных джинсах и коричневых кроссовках.

Третий выделялся ярко-красным поло. Синяя в цвет морской волны бейсболка с надписью BOG DAN делала вид, что скрывала обильную лысину, – а лицо украшала неаккуратная бородка, стриженная кое-как.

Тот, который лысый и со шлемом, был не кто иной, как автор этого текста, волей судьбы попавшего в ваши руки, – писатель и путешественник Максим Привезенцев.

Молодого моего спутника, чья футболка демонстрировала победу стабильности над разумом, звали Глеб Иванович Заплетин. Главным и бесспорным его достижением в жизни был факт эволюции шустрого сперматозоида в любимого и единственного отпрыска Ивана Иваныча, видного чиновника и не очень видного олигарха.

Обладатель неаккуратной бородки был представлен Глебом как широко известный в узких богемных кругах не уехавших после февральских событий потомственный маг и экстрасенс Богдан Попов.

«БогДан POPoff», – прочел я на дорогой визитке, которую вручил мне бородач одновременно с рукопожатием.

– Жарче, чем в Эмиратах, – изрек Богдан и демонстративно вытер лоб рукавом поло, оставив на красной ткани багровое сальное пятно.

Я решил поддержать светский диалог между малознакомыми людьми разговором о погоде, тем более жара в те дни и правда стояла страшная. Обновленные заботливой рукой градоправителя брусчатка и фасады столичных домов плавились в лучах беспощадного июньского солнца.

– Москва застряла в обычной для себя неопределенности: вчера весь день лило, а сегодня с утра парит.

Богдан сдержанно ухмыльнулся, Глеб же вздохнул – то ли по поводу моей реплики, то ли просто в воздух.

Мой байк и их автомобиль остались в двух кварталах от «Патриков» у дома Булгакова, а мы пешим маршем неторопливо достигли входа в Davidoff Club Moscow – любимый сигарный клуб Глеба, о чем он несколько раз сообщил во время прогулки.

В Davidoff было иллюзорно-респектабельно, кондиционированно-прохладно, немноголюдно, пахло дорогим табаком и царила интимная полутьма. Приглушенный джаз, мягкие ковры и дорогая мебель побуждали к беседам на самые возвышенные темы.

– Русская литература в жопе, – веско заметил Глеб, едва нас разместили за уютным столиком в углу. – Думаю, спорить с этим никто не станет. Батюшка считает иначе, но он некомпетентен в вопросах писательства.

– Вы про Ивана Иваныча? – на всякий случай уточнил я, разжигая сигару.

– Ну конечно, Макс. Батюшка любит читать, но фундаментальных проблем не видит, увы. Можно, конечно, как обычно, закрыть на них глаза, сказать, что старые сюжеты себя изжили, а новые еще не рассюжетились… Но это будет лишь поверхностный взгляд. Банальные местечковые истории меня совершенно не интересуют.

Я перевел взгляд с пламени спички, разжигающего сигару, на Глеба и с долей смущения уточнил, чтобы понять литературные координаты джентльменов:

– То есть ты хочешь писать на вечные темы, избегая 36 сюжетов, сформулированных Польти? И даже четырех сюжетов Борхеса?

На лице Глеба на миг застыл ремейк посмертной маски Пушкина. Заплетин-младший внимательно посмотрел на меня, потом на Богдана, который что-то быстро набирал в телефоне.

Я представил, что маг спешно гуглит, кто такие Польти и Борхес, и про себя улыбнулся.

– Можно и так сказать, – не придумав ничего лучше, медленно произнес Глеб. – Но подробнее, наверное, расскажет Богдан. Я, знаешь ли, больше по печатному слову, а не по устной речи.

Потомственный маг встрепенулся, положил телефон на стол экраном вниз и, отпив минералки из крохотной бутылочки, сказал:

– Понимаете, Максим… Сюжет в литературе – это на самом деле не главное. Более того, я вас, возможно, удивлю, но не важен и талант писателя.

В этот момент я заподозрил, что судьба свела меня с двумя очень странными людьми. Впрочем, особого выбора у меня не было. На встречу с молодыми «литературоведами» я согласился по деликатной просьбе Иван Иваныча, переданной через нашего общего знакомого:

«Короче, передай Максу, чтобы встретился с моим Глебом и впрягся в его проект. На этом будем считать его вексель погашенным».

Зная манеру Заплетина-старшего излагать «просьбы» неравным себе, я был уверен, что вестовой неслабо скрасил волю Ивана Ивановича – как минимум убрав мат и эпитеты о том, кто я есть на этой земле. Хотя, справедливости ради, и об этом я помнил, – именно эта манера ясно и однозначно излагать «просьбы» много лет назад решила исход войны со сбрендившим кучерявым партнером-девелОпером в мою пользу.

– Ты мне, хули, теперь должен, – с теплом тогда сказал Иван Иваныч. – Но не денег, не ссы. Жизнь, сука, пиздец какая сложная штука. Придет время – обращусь с просьбой. А пока живи, кайфуй.

И вот летом 2023-го Заплетин-старший напомнил мне про тот должок.

Придется возвращать, с грустью подумал я и, усевшись поудобней, спросил у Богдана и Глеба:

– Джентльмены, простите мне мою любознательность, но можно узнать, какие книги вы написали?

– Пока никаких, но это неважно, – невозмутимо ответил маг. – Многим людям свойственно самообманываться, рассуждая о природном таланте. На деле же весь «талант» литератора сводится к знанию особого литературного кода. Вы когда-нибудь думали, почему современные авторы так похожи друг на друга?

– Потому что они все современники? – предположил я.

– Ну нет же, – с умилительной улыбкой сказал Богдан. – Дело в том, что они все пользуются жалким куском кода. А для подлинного величия нужен весь код, целиком.

Официантка, милая девушка, принесла и поставила на стол большой латте для Глеба, но он даже бровью не повел – внимательно слушая Богдана.

– Странно, – сказал я. – Уже десять лет учусь литературе, но ни разу не слышал ни от опытных преподавателей, ни от маститых коллег по перу о существовании какого-то специального кода.

И, чтобы расставить точки над «и», добавил:

– Возможно, вы слышали от своих родителей, как в конце 90-х в России все продавали и покупали красную ртуть, хотя никто ее в глаза не видел? Вот примерно так же я отношусь к подобным теориям о неведомом и могущественном.

– Вообще-то тебя никто и не просит верить, – вклинился в разговор Глеб. – Богдан просто подводит к делу, ради которого мы пригласили тебя сюда. А насчет «верю», «не верю»… Люди в Бога верят не потому, что они с ним здороваются по утрам у подъезда.

Глеб говорил серьезно, даже с долей обиды, и я понял: эти парни не успокоятся, пока не выльют на меня всю свою сногсшибательную теорию. Чтобы хоть немного ускорить литературную проповедь, я обратился к Богдану:

– Вы сказали, что современные литераторы не используют весь код. Почему?

– Дело в том, что во время революции 1917 года большая часть кода была утрачена. – Богдан тяжело вздохнул. – Те, кто его знал, либо исчезли в воронке революции и ГУЛАГа, либо бежали в эмиграцию, и там, работая швейцарами и портными, делились им с будущими гениями европейской литературы… либо из честолюбия скрывали от всех.

– Так, – протянул я. – А вы, я так подозреваю, знаете, каким образом этот код восстановить?

Богдан ухмыльнулся в куцую бороду и, воровато оглядевшись по сторонам, сказал – намного тише, чем это позволял Al Jarreau, звучащий из колонок композицией So Good:

– Да. Я могу общаться с духами великих писателей, которым код передали предки.

Из-за того, что шепот мага перекрыла музыка, я сначала решил, что ослышался. Когда же меня догнал смысл сказанного, я с грустью подумал:

«Да, Иван Иваныч, лучше бы ты взял долг деньгами!»

Черный прямоугольник дорогой двери и светодиодный знак «Выход» над ней манили простым решением закончить встречу, но кому наше время предоставляет простые решения?

– Интересно. Очень интересно, – с трудом оторвав взгляд от выхода, с наигранным любопытством пробубнил я. – А с писателями какого века русской литературы вы можете общаться? Золотого? Или, может быть, серебряного?

– С обоими! – расплывшись в улыбке, горделиво ответил Богдан.

В этот момент – возможно, от удивления – у меня погасла сигара.

Мысленно благодаря табачных богов за возможность скрыть разрывавший меня внутренний смех, я неспешно разжигал витолу и попутно настраивался на покерфейс абстрактно-личным размышлением: «Макс, а что, если у тебя сегодня обнаружат рак яичек?»

Раскурив сигару, я картинно огляделся по сторонам – будто боялся, что нас могут подслушивать конкуренты, – и почти шепотом произнес:

– Грандиозно. Но всё же позвольте спросить – зачем при таких колоссальных знаниях вам понадобился я?

Богдан и Глеб обменялись красноречивыми взглядами – судя по всему, решили, что я наконец-то догоняю тему и можно переходить к сути.

– Все дело в том, что общаться с духами нужно только в тех местах, где они обитали, то есть жили и работали, продолжительное время, – с видом докладчика перед Нобелевским комитетом признался Богдан и, со вздохом разведя руки в стороны, добавил:

– Но, к сожалению, в России с этим чрезвычайно сложно.

– Прошу прощения за несообразительность, но вот тут я немного не понял: почему здесь чрезвычайно сложно? Не в плане «жить», это я понимаю, но…

Я запнулся. Выговорить фразу «общаться с духами писателей» оказалось адски трудно, но, едва не перейдя в «гы-гы-гы», я с этим благополучно справился:

– …но вы ведь хотите общаться… с духами русских писателей? А где они обитали дольше, чем здесь, в России?

Богдан кивнул.

– Вы правы. Но проблема в том, что на Родине духи рассказывают только часть кода.

Мне вновь пришлось ненадолго задуматься о раке яичек. Потом, сделав жадный глоток дыма и выпустив его в потолок, я произнес:

– Так-так. Кажется, понимаю. Это как в анекдоте, да? Либо украли, либо сломали… либо забыли.

Глеб поморщился и со вздохом сказал:

– Нет, все несколько сложней. Некоторые духи слегка потеряны во времени и боятся говорить из-за царской цензуры. Кто-то памятует о советских статьях об измене родине. Самые, скажем так, продвинутые духи боятся, что их посмертно признают иноагентами и на каждую их книжку поставят соответствующую плашку с текстом…

Я смотрел на Глеба и не мог понять, говорит ли он всерьез или шутит. Но когда перевел взгляд на Богдана и увидел, как он внимательно слушает, как кивает, соглашаясь с «аргументами» сына Иван Иваныча, понял – все всерьез.

Похоже, мои эмоции не укрылись от Богдана, потому что он тут же подхватил за «боссом»:

– Все это, конечно, могут быть лишь отговорки. Духи покойных писателей бывают игривы. Возможно, иные из них просто не сохранили в себе нужные части кода. Но некоторые всерьез опасаются, что, помимо присвоения статуса иноагента, правительство может начать сносить их памятные места – дома-музеи, так сказать, – и строить на их месте офисы или элитные многоквартирники.

– Так. И каков же выход из ситуации, на ваш взгляд? – спросил я, предвкушая новый удивительный выверт логики.

– Исходя из моего богатого опыта, духи могут говорить откровенно только там, где им не угрожает даже потенциальная опасность, – продолжил Богдан. – Там, где они чувствуют себя свободно, вольготно, если позволите.

Маг покосился на Глеба, и тот веско кивнул.

– Я, разумеется, имею в виду Европу, – завершил свою речь экстрасенс.

– Времена сейчас, конечно, не самые благодатные для поездок, и русским за границей, мягко говоря, не рады, – со вздохом сказал Глеб. – Но мы, увы, не можем ждать, пока всё вокруг будет Россия. Вот, посмотрите, набросал на досуге.

Он положил на стол список и подвинул ко мне.

– Тут перечислены европейские города и наиболее интересные для меня писатели, которые в них жили и работали.

Пробежав список глазами, я спросил:

– То есть вам нужна помощь в составлении маршрута?

– Не совсем, – сказал Богдан.

Он перевел взгляд на Глеба, который нехотя пояснил:

– Дело в том, что в Европу кроме Богдана ехать некому. Я с недавних пор невыездной. Пробовал по-разному решить, обойти – пока никак. А если бы и получилось, толку мало: Богдан говорит, духи слишком высокомерны. Им, видите ли, нужен русский писатель, написавший хотя бы несколько книг. К таким они еще могут снизойти и поделиться секретом кода.

– А со мной они вообще болтают только о масонах и скором падении режима в России, – пожаловался Богдан. – Так и говорят: Николая скоро свергнут! Совсем от времени отстали!

– Вот и получается, что маг у нас – он… как бы… чернила, которыми… коллективная рука мэтров прошлого… пишет по листу литератора из будущего, во! – радостно «сформулировал» Заплетин-младший. – Понятно, это все предрассудки. Но как объяснить этим старым пням, что я пишу посты в соцсетях вместо книг только потому, что не хочу растрачивать себя напрасно без кода?

– А, кстати, какие-то вообще наработки для книг есть? – с трудом сдерживая смех, поинтересовался я. – Или без кода нет смысла и начинать?

– Обижаешь! Например, я уже выбрал псевдоним. Папенькины имиджмейкеры постарались – Глеб Простой!

Он внимательно посмотрел на меня, ожидая в глазах восторженную сообразительность. Но я в этот момент придумывал себе новый смертельный диагноз, поскольку рак уже перестал работать. Поняв, что я очевидно туп и аллюзии не считываю, Заплетин-младший благосклонно улыбнулся и игриво произнес:

– Глеб Простой – Лев Толстой. Втыкаешь?

Воткнуть в этот момент мне хотелось только сигару ему в глаз, но я сдержался, поскольку в дыме, висящем над столом, на миг проступил хмурый лик Ивана Иваныча. Заплетин-старший будто бы бесплотным духом наблюдал за нашей беседой и угрожающе шипел мне в ухо: «Только попробуй, сука!»

С трудом взяв себя в руки, я похоронил в мыслях десяток приколов в духе: «хлеб отстой», «гроб пустой», «горб кистой», «лес густой» – и с трудом выдавил:

– «Лев Толстой – Глеб Простой» – это прям брендинговый гамбит, Глеб. Так сказать, шах и мат, Артемий Лебедев.

– А-а-а, так батюшка тебе рассказал, да? – разочарованно протянул Глеб. – Это Тёма как раз и придумал.

«Молчать, сука!» – грозно свистел в ухо дух Ивана Иваныча, и я стойко повиновался.

А Глеб, не считав кринжа про «брендинговый гамбит», невозмутимо продолжил:

– Словом, пока духи ждут от меня книг, я жду от них код. Ситуация типа патовая. А время уходит. Поэтому мне нужен русский писатель, который вместе с Богданом проедет по «местам силы» писателей-классиков и запишет полученный от них код для меня. Ты подходишь на эту роль идеально.

Глеб внимательно посмотрел на меня через стол. Видимо, ожидал, что я спрошу, в чем эта моя «идеальность» заключается. Но я лишь сидел молча и даже не моргал, поскольку глаза мои были расширены от нескончаемого потока бреда.

Не дождавшись от меня вопроса, Глеб продолжил:

– Во-первых, ты не особо известен.

Я медленно кивнул.

– Во-вторых, пишешь так себе, немодно, и код использовать сполна все равно не сможешь: просто не поймешь, что там к чему.

Я снова кивнул.

– Ну и, в-третьих и в-главных, ты можешь даже сейчас, в наше смутное русофобское время, спокойно колесить по Европе.

– Прошлогоднее ралли Париж – Тобольск – это было нечто, – вставил Богдан. – Когда из РФ никто толком выскочить не мог.

Глеб вопросительно уставился на меня через сигарный туман:

– Так что? Согласен? И сколько денег будет стоить твое время?

Я задумался. Передо мной сидели два фееричных долбоящера. Один – избалованный сын богатого и влиятельного человека, способного превратить жизнь любого просторусина в ад. Второй – продвинутый «олига френд», он же «друг олигарха», который явно запудрил мозги мажору до киселя.

Спешить с ответом точно не следовало.

– Как-то сложновато у вас все получается, – наконец сказал я. – Европа, духи, литературный код… Я по своей неграмотности полагал, что писательство – это труд и образование, сотни прочитанных книг и словарный запас в десятки тысяч слов. В конце концов, жизненный опыт и внятная философская позиция.

– Это нормально, Макс, – горячо заверил Глеб. – Многие заблуждаются так же. И потому русская литература…

– В жопе? Да-да, я помню. Но не совсем понимаю, почему я должен ответить прямо сейчас. К чему такая спешка?

– Спешка? – нахмурился Глеб.

– Ну, ты сказал, что время уходит. Что ты имел в виду?

– Я имел в виду, что, имея литературный код, я успею написать немало великих вещей, которые сделают меня по-настоящему известным. На фоне нашего литературного болота это будет совсем не сложно.

Глеб выглядел настолько высокомерным, что просто физически хотелось спустить его с небес на землю. Но дух Заплетина-старшего уже вовсю общался со мной без всяких магов, не позволяя проявить честную и принципиальную гражданскую позицию. Привычно объяснив себе страх удобным словом «компромисс», я решил все-таки слегка огрызнуться – и, подавшись вперед, спросил:

– А не кажется ли тебе, Глеб, что признание и хайп – это больше про бульварный детектив? А настоящая литература – она для избранных. И только время рассудит, хорош ли был писатель, и, если нет, скорее всего, время сотрет его «макулатуру» из литературного контекста.

– И пусть стирает, – пожал плечами Глеб. – Проблема-то в чем? Я живу здесь и сейчас, а вечность – это нечто такое… далекое и неосязаемое.

– Тем более зачем специально что-то откладывать на вечность? – поддержал клиента Богдан. – Если можно прямо тут вот получить свою порцию славы и успеха? Достаточно лишь собрать литературный код и начать писать правильно.

– Ну так что? – снова нетерпеливо спросил Глеб. – Согласен?

Теперь они с Богданом смотрели на меня со странной смесью раздражения и надежды. Как будто других вариантов у них не имелось. А может, так оно и было – если до меня они собрали отказы от других писателей, попадающих под критерий идеальности Заплетина-младшего, пока его батюшка не вспомнил о моем векселе.

Первым импульсом было все же послать шарлатана и богатенького оболтуса куда подальше, желательно – в ближайшую библиотеку, после чего объяснить Ивану Иванычу, что в данном проекте отпрыску поможет разве что хороший доктор. Но я отбросил эту мысль, поскольку ей на смену пришла другая, намного более интересная.

«А не написать ли мне про это книгу?»

Я представил нечто вроде аннотации:

Писатель-байкер Максим Привезенцев и маг-экстрасенс БогДан POPoff отправляются в путешествие по памятным европейским местам великих русских писателей, чтобы в ходе общения с духами покойных классиков восстановить утерянный 100 лет назад литературный код, способный превратить в известного автора последнего графомана.

Кроме того, продолжил размышлять я, если мы с Глебом сейчас ударим по рукам, это позволит мне закрыть долг перед Иван Иванычем, что уже само по себе неплохо.

Ну и, конечно, есть шанс развлечься.

Попросив у официантки ручку, я начал писать на салфетке цифру. С каждым очередным нулем пафос Глеба все больше смещался в сторону растерянности. Когда же в конце появился значок евро, будущий властелин литературного кода и опытный маг в недоумении уставились друг на друга, словно рак прямо сейчас обнаружили у них обоих. Выдержав паузу, чтобы литературные теоретики осмыслили «число идеального писателя», я с серьезным выражением лица сказал:

– Предлагаю пари.

Глеб выгнул бровь.

– Я в деле, но готов спорить, что этот литературный код не поможет написать шедевр и прославиться. Поэтому, если в течение года после нашего путешествия по европейским местам русских классиков ты не станешь знаменитым писателем, написавшим мировой бестселлер, ты платишь эту цифру. Если все будет как ты задумал – ты мне ничего не должен. Ну, кроме расходов на дорогу.

Глебу потребовалось около минуты, чтобы прийти в себя и уложить в голове, что цифра хоть и большая, но оказалась не счетом к моментальной оплате. Затем отпрыск Ивана Иваныча расплылся в самодовольной улыбке:

– Считай, что ты уже проиграл, Макс.

– Тогда, думаю, твои юристы без труда составят договор.

– Без проблем. Через два дня все будет готово.

Богдан наблюдал за нами, задумчиво почесывая растрепанную бороду.

Наверное, тоже размышлял о том, что это лето и правда будет жарче, чем в Эмиратах.

Глава 1

Москва. Булгаков. Первый сеанс Богдана

2023 г.

Наша беседа с Глебом Заплетиным и его магическим референтом Богданом Popoff’ым в сигарном клубе о судьбах русской литературы оказалась не только нелепой, но и по-своему полезной, пробудив мое любопытство. Сколь бы странной и бредовой ни казалась мне идея существования универсального литературного кода, я понимал, что, раз уж вписался в историю, хлебать ее нужно полной ложкой.

Любая ложь основана на правде. И чем этой правды больше, тем легче продать любую ложь.

Поэтому я решил посмотреть на историю русской литературы под другим углом – попробовать найти тот момент, когда миф о коде вообще мог возникнуть. Это, конечно, были не «Протоколы собраний Сионских мудрецов», где известна первая дата публикации «фейка». С кодом всё обстояло загадочней, но, как говорится, не спросишь – не получишь ответа. Благо спрашивать сегодня есть у кого.

Если раньше человек шел за знаниями в библиотеку и часами корпел там над книгами, то в наше время есть решение проще – нейросеть. Пусть создавать художественный текст она пока не научилась, – кто, как не она, властительница терабайтов знаний, сможет быстро и объемно ответить на любой, самый сложный вопрос?

Однако то ли я намудрил с запросом, то ли тема была погранична с творчеством, уронившим искусственный интеллект в искусственную кому, но нейросеть BING, получив запрос: «Когда мог зародиться литературный код в России», сначала внезапно отправила меня к «Лукоморью» Пушкина. И только когда я отдельно уточнил, что меня интересует не «кот», а «код», нейросеть обратилась прямиком к истокам русского языка.

«Русская литература являла собой ответвление греческого ствола письменности. В X веке первая завязь вместе с православием попала из Константинополя в Россию – в виде переводов Святого Писания и литургий для популяризации византийского православия.

Письменный язык древней Руси, известный как церковнославянский, был основан на болгарском диалекте и был в обиходе не только у русских, но и у румын, и у южных славян. До ранга литературного славянский язык был доведен усилиями Кирилла и Мефодия (через глаголицу к кириллице) и впитал в себя многое от греческого языка. По сути, церковнославянский изначально был искусственно создан для одной цели – перевода церковных книг с более развитого, греческого.

К XIV веку усилиями сербских и болгарских переписчиков сформировался письменный язык Московской Руси – это была форма церковнославянского языка, каковым наиболее адекватно греческому были изложены Святое Писание и литургии.

При этом русские князья развивали иные формы письменного языка, приближенные к разговорным языкам в данной местности. К концу XV века официальным языком империи (русским) стал язык Московского Приказа, и он уже отличался от литературного (письменного) настолько, насколько это только было возможно. Но для литературных целей русский язык не использовался: первый опыт применения был зафиксирован лишь во второй половине XVII века – протопопом Аввакумом.

Причина тому, на взгляд известного литературоведа Святополка-Мирского, была достаточно прозаична: писательство в Древней Руси не признавалось видом деятельности. Фактически писателей и не существовало, были лишь так называемые «книжники». Чтение при этом считалось почетным занятием, но читали в основном священные книги и поучительные богословские сборники, писать новые, тем более – художественные, книги не было нужды.

В Средневековье, как и на Западе, так и в России, в фаворе было переписывание существующих книг монахами (как наиболее образованными, владеющими письменностью людьми).

Отчасти поэтому книгопечатание добралось до России поздно – первая книга была напечатана в Москве только в 1564 году. Следующие десятилетия по причине нехватки печатников и дороговизны книгопечатания издавали только самые важные книги – Библию, литургии, уставы. Лишь при Екатерине доля рукописных книг стала снижаться…»

Судя по ответу нейросети, литературный код следовало искать в Библии – ведь именно ее тиражировали с древних времен и продолжают делать это по сей день. И дело не только в отсутствии конкурентов. Библия сильна именно как литературное произведение: в ней мастерски рассказаны истории на любой вкус и цвет, и все последующие сюжеты, которые мы рассказываем до сих пор, так или иначе опираются на изложенное в Библии, но приобретают оттенок времени и места, в которых обитают их авторы.

Но такой ответ вряд ли устроил бы Глеба, который грезил обрести некий универсальный трафарет и для этого готов был отправить в тур по Европе меня и своего магического консультанта. Извлекать уроки из книг, вероятно, казалось для Заплетина-младшего чем-то долгим, утомительным и скучным.

Спустя неделю после того, как договор с Глебом был подписан, Богдан пригласил меня на «пробный сеанс литературной магии», как он с усмешкой назвал его по телефону. С парочкой кодо-искателей мы встретились на той же парковке, возле дома Булгакова на Патриарших, но теперь для визита не в сигарный клуб, а в квартиру-музей прославленного писателя.

– С метафизической точки зрения сегодня крайне подходящий день, чтобы провести наш первый спиритический сеанс, – важно сообщил Богдан, когда я, припарковав байк рядом с их джипом, подошел к магу с Глебом.

– Здесь? – удивился я.

Богдан радостно кивнул. За его спиной чернел огромный рюкзак, который бугрился от лежащего внутри содержимого – вероятно, оккультного.

Я успел очень живо представить, как мы нагло врываемся в музей, запираемся изнутри в кабинете Михаила Афанасьевича и, пока Глеб держит дверь, не пуская внутрь охрану, вдвоем с Богданом проводим сеанс связи с загробным миром.

К счастью или к сожалению, экстрасенс тут же пояснил:

– Здесь у меня клиент мой бывший проживает, Жорик. Я ему помог в свое время очень сильно – за процент поставлял потусторонний инсайд от общения с американскими духами из ФРС и Комиссии по ценным бумагам и биржам, для составления прогнозов торговли ценными бумажками. Так что Жорик, как только я ему набрал, сразу вызвался сам всё устроить.

– Ну что, тогда веди? – нетерпеливо спросил Глеб и выжидающе посмотрел на экстрасенса.

Чувствуя себя королем положения, маг Popoff важной походкой подошел к массивной двери подъезда и, набрав номер квартиры на домофоне, нажал на кнопку вызова.

Изнутри послышалась глухая дребезжащая трель, потом тонкий голос деловито поинтересовался:

– Чо-каво?

– Это я, Богдан.

– О! Гуд-гуд. Входи, бро!

Домофон запищал голодным цыпленком, и Богдан, потянув дверь подъезда на себя, первым нырнул внутрь.

Когда мы вошли в подъезд, на пороге одной из квартир первого этажа стоял парень лет 25 с черным как смоль ирокезом, в обтягивающей розовой футболке и бежевых бриджах.

Внешность Жорика плохо сочеталась с местом, где он жил. В прежние времена здесь обитала советская интеллигенция, которую власть заселяла в бывший доходный дом, – например, если мне не изменяет память, прежде здесь квартировались родители Сергея Брина, основателя Google. В Новой же России квартиру здесь могли себе позволить только богатеи: цены на Патриках кусались для всех, кто не пилил госбюджет, не сидел на биржевом инсайде или не шпилил дочку кого-то из российских небожителей.

Друг Богдана, вероятно, обаблился именно на инсайде, о котором упоминал маг. По крайней мере, представить Жорика в кабинете чиновника горячо обсуждающим очередной откат, или под венцом за «принцессой» генерала ФСБ я не мог.

Интересно только – насколько велика в этом заслуга Богдана?..

Судя по лучезарной улыбке, которой Жорик одарил нашего мага, – весьма и весьма.

– Богда-а-ан! – радостно воскликнул Жорик. – Бро! А день-то с самого начала неплохой прям, я проснулся-то вообще в семь, а потом, думаю, полежу, будильник клац, и отрубился, прикинь? На полчаса. Не, даже на сорок минут! Короче, я прям думал, мы не встретимся, а мы встретились, блин!!! Ваще не верится. Так рад! Так рад? Вы же видите, да?

Жорик глянул на Глеба, но тот лишь устало отвел глаза.

– Это совершенно взаимно, бро, – тепло сказал экстрасенс, снова привлекая внимание друга. – Как делищи?

– Твоими молитвами. – Жорик хохотнул. – Все круто, бро. Ну, точней, не все, но я к этому стремлюсь. Помнишь, как там а это твои друзья? Здрасте-здрасте. Я Жорик.

Он пожал мне руку, а Глебу даже два раза – наверное, от переизбытка чувств – а потом предложил:

– Если хотите, могу вам сначала небольшую экскурсию устроить.

Глеб презрительно сморщился, и Богдан, заметив это, спешно сказал:

– Жорик. На пустяки нет времени. Ты все подготовил?

– Да блин, тут такая история была вчера! Я из дома вышел, иду, карточку в метрохе уже прислонил, а потом такой – е-мое, я ж без телефона… Думаю, потерял, может, по дороге? Короче, вернулся, все ок, на зарядке был.

Богдан шмыгнул носом и с робкой надеждой уточнил:

– Я про квартиру Булгакова.

– А-а-а! Да, там тоже всё ок. Я все билеты выкупил входные на этот день. Плюс с дириком добазарился, съемка докфильма про Булгакова, говорю, Сергей Васильевича покажем в лучшем свете…

– Он вроде Михаил Афанасьевич, – машинально поправил Богдан.

– Да? А, неважно. Главное, что директор – он типа вообще крутой. За любой движ! Любая реклама среди молодежи – пожалуйста, Михаил Афанасьевич всегда поддержит!

Амфетаминовый речевой трип Жорика вызвал у меня легкую растерянность. Почему-то вспомнился Чичваркин и незабвенная пословица: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».

– Ладно-ладно, мы поняли. Веди! – оборвал его Богдан и поправил съехавшую с плеча лямку рюкзака.

Жорик кивнул и устремился вверх по лестнице на четвертый этаж в знаменитую 50-ю квартиру. Шагая мимо плотных вязей граффити, которыми украсили стены благодарные поклонники творчества Булгакова, друг Богдана увлеченно рассказывал про то, как ему ночью снился кошмарный сон, что он попал под дождь, и дождь все не кончался и залил всю Москву по крышу самого высокого здания.

– Жара долбаная, – завершил свою историю панчлайном Жорик и, распахнув дверь, первым ввалился в квартиру Михаила Афанасьевича.

У стола, исполнявшего роль ресепшена, о чем-то негромко беседовали дама бальзаковского возраста – видимо, билетерша – и тучный мужчина в расстегнутом пиджаке, который теперь вряд ли бы на нем сошелся. Завидев Жорика, Тучный просиял и протянул ему руку:

– Жора! Дорогой! Проходи. Мы вас уже ждем! Может, вам чаю, кофе? Рассказать чего?

– Борис Семенович, ну хорош, – пожимая пухлую руку, по-свойски оборвал его Жорик.

Тучный спешно приложил палец к губам и прошептал:

– Ухожу-ухожу!

Затем он строго посмотрел на билетершу и пригрозил ей пальцем.

– Марья Ивановна? Всяческое содействие! И чтобы никого не пускали!

Билетерша тут же закивала, словно собачка-болванчик с приборной панели автомобиля недорогого россиянина, и приветливо улыбнулась Жорику. Тот не обратил внимания на старания Марьи Ивановны и повел нас узкими коридорами «нехорошей квартиры» к кабинету Булгакова, попутно изображая из себя экскурсовода.

– А здесь они типа обедали, я так понял… Картина какая, а? Я такую в переходе видел на Космонавтов… Окно здоровое какое, шторы, наверное, год шили ему сюда…

Но всякий раз это подспудное желание поделиться знаниями натыкалось на холодный взгляд Глеба и раздраженную реплику Богдана:

– Не сейчас, Жор… Пожалуйста, не надо… Ну я же попросил!

Наконец мы вошли в помещение с большим окном и письменным столом, на котором покоились антикварная пишущая машинка и старинное пресс-папье; лежали стопки исписанной бумаги и потертые временем папки, чернильница, позолоченное перо, карманные часы и также помятый временем портсигар. К столу было придвинуто черное кожаное кресло.

– Вот и кабинет Михаила Афанасьевича, – объявил Жорик. – Тут, на столе, как ты просил, я собрал все его личные вещи, какие только смог найти.

– Спасибо, Жорик, – пробормотал Богдан, стервятником осматривая памятные предметы Булгакова, разложенные среди бумаг. – Дальше мы сами.

– Как скажешь. Не скучайте, ребят, – с улыбкой сказал наш провожатый и вышел, пятясь спиной, после чего закрыл за собой двустворчатую дверь.

В углу кабинета красовался массивный книжный шкаф. Подойдя, я пробежал глазами по корешкам книг и с удивлением обнаружил среди прочих томик Святополка-Мирского, на которого в своем тексте недавно сослалась нейросеть. Фамилия была, мягко говоря, нерядовая, и потому я вряд ли мог ошибиться.

Брать книгу с полки показалось невежливым, но совпадение было слишком любопытным. Я решил позже погрузиться в историю Святополка-Мирского и выяснить, что могла делать его книга в кабинете Булгакова.

От размышлений меня отвлек звук поворачивающегося в замке ключа. Я удивленно посмотрел на Богдана:

– Он нас что, запер?

– Ну конечно. Мы ведь не хотим, чтобы в самый разгар сеанса к нам зашла любопытная вахтерша с вопросом – как у вас тут дела?

Богдан покосился на Глеба, и тот, кивая, подтвердил:

– Лишние глаза и уши нам ни к чему.

– Ну да. Точно. Литературный код не должен утечь за пределы этого помещения, – с трудом сдерживая сарказм, произнес я. – И что дальше?

Богдан с беззастенчивым грохотом опустил рюкзак на стол Булгакова и важно сказал:

– Мне потребуется минут 15 на подготовку. Если у кого-то есть срочные дела, звонки, сообщения – всё надо успеть сделать за это время. Потом надо будет все мобильники выключить и в пищевую пленку завернуть, чтобы никаких фото, диктофонов, звонков. Духов это прям раздражает.

– И сколько займет общение с духом Михаила Афанасьевича? – уточнил я.

– Учитывая, что писатели особо не любят болтать, – немного. «Всё есть в моих книгах» – типичный ответ любого из них. Так что, думаю, старик минут 20 продержится от силы. Но это не точно. Ну и у вахтерши могут вопросы возникнуть – почему и зачем Жорик запер кабинет. Так что… не отвлекайте пока, чтобы мы точно всё успели!

Богдан принялся доставать из рюкзака различные аксессуары, нужные для спиритического сеанса, – свечи, разноцветные камни… Мое внимание привлекла странная доска с выгравированными на ней буквами старорусского алфавита и гибкой стойкой, которая могла стальным «клювом» дотянуться до любого участка доски.

– Это что за артефакт? – не удержался я от вопроса.

– Алфавитный пантограф, конец 19-го века, – бросил Богдан через плечо. – Скоро сам увидишь его в действии, а пока – не отвлекай, дело такое… кропотливое.

Богдан склонился над столом, а мы с Глебом временно отступили к окну.

– Думаешь, из этого что-то получится? – спросил я у Заплетина-младшего.

– Не знаю. – Глеб пожал плечами. – Особой веры в Булгакова у меня нет, если честно. Как будто писал он как придется, абы как. Поэтому и думаю, что код он знал постольку-поскольку.

– Надо же. А мне, наоборот, кажется, что если кто и мог знать некий литературный код, то это Михаил Афанасьевич.

– Да ну, – отмахнулся Глеб. – А почему же он тогда при жизни им не пользовался? Вся его слава случилась уже потом, значит, никакого кода он не знал. Логично?

– С такой позиции, наверное, да, – с трудом сдерживая улыбку, сказал я.

– Впрочем, даже если я вдруг по каким-то странным причинам ошибаюсь, здесь в Москве Булгаков все равно вряд ли что-то скажет. Побоится за свой дом-музей. Откроют тут за крамолу клубешник какой-нибудь или подпольный покер-клуб, место-то понтовое. Думаю, Булгакову это без надобности.

– Тогда зачем мы всё это сегодня затеяли? – удивился я.

– Ну как же? Мне нужно, чтобы мы всё отработали здесь, чтобы я был спокоен. Ну и типа был уверен, что в Европе всё пройдет без стручка и запоринки, хе-хе.

Тут у Глеба зазвонил телефон, да так громко, что Богдан от испуга уронил на стол что-то тяжелое. Заплетин-младший, не придав этому значения, поднес трубку к уху и деловито сказал:

– Да, пап? Да, тут. – Глеб посмотрел на меня. – Со мной. Куда ж он теперь от нас денется…

Я буквально услышал, как из трубки доносится: «Так-то, нахуй», и невольно поежился.

И какой у Ивана Иваныча был интерес в этом мистическом проекте? Заплетин-старший на старости лет вдруг поверил в мир духов? Невозможно. Но какой-то интерес явно был, иначе странно, чего вдруг матерый олигарх так упорно держит руку на пульсе странного прожекта сына.

Едва Глеб распрощался с отцом, как Богдан позвал нас «к столу», а сам подошел к окну и задернул тяжелые шторы.

Комната погрузилась в полумрак. Единственными источниками света теперь были три огромные свечи на столе, в треугольнике между которыми лежал портсигар Булгакова.

– Не боишься сжечь тут все к чертовой матери? – негромко спросил я, глядя на Богдана.

Он и бровью не повел – настолько был погружен в процесс. Окинув взглядом алфавитный пантограф, Богдан положил руку на его стальной «клюв», зажмурился и произнес:

– Михаил Афанасьевич, мы с писателем Максимом Привезенцевым и Глебом Заплетиным…

– Простым, – зачем-то вставил отпрыск Ивана Иваныча.

– Глебом Простым, – поправился Богдан, – призываем вас на беседу.

Некоторое время ничего не происходило, а потом Богдан содрогнулся всем телом… и замер, не говоря ни слова.

Глеб вопросительно посмотрел на меня. Я понял, что время моего дебютного бенефиса пришло, мысленно вздохнул и начал наше представление:

– Михаил Афанасьевич, вы тут, с нами?

«Клюв» в руках Богдана метнулся к буквам Д и А.

– Рад, что вы к нам снизошли, – с трудом сдерживая сарказм, продолжил я. – Мы бы хотели обсудить с вами литературный код, который является основой основ всего… Вы же понимаете, о чем я?

Пауза – будто «дух» заколебался, стоит ли делиться с простыми смертными, – а потом снова те же буквы – Д и А.

– Не могли бы вы поделиться с нами известными вам фрагментами этого кода?

Богдан снова завис – возможно, думал, как сложить из букв О, П, А и Ж литературный код на все времена, – а потом вдруг заговорил не своим голосом:

– Вы что же, Максим, мните, что я стану говорить о таких вещах в местах, столь близких к кремлевским шпилям? Таковое мнение о моей легкомысленности кажется мне настолько оскорбительным, что я мог бы закончить нашу беседу прямо здесь и сейчас… но я, пожалуй, дам вам еще один шанс – ввиду отсутствия у вас опыта общения с миром загробным. Верно ведь я понимаю, что это ваш первый разговор с силами за пределами жизни?

– Ну да. До этого только с беспредельными силами в реальной жизни общался, – с кривой ухмылкой ответил я.

Богдан говорил неожиданно витиевато, и это немного сбивало с толку. Но я вспомнил, какие у него, должно быть, деньги на кону в этом проекте, и представил, как Богдан накануне сегодняшней встречи до поздней ночи сочиняет и зубрит эту речь. С его-то опытом впаривать богатеям мифы за реальные деньги подготовить такое – раз плюнуть.

– Если вы так жаждете найти код, то лучше вам отправиться на рандеву с духом моего коллеги, Достоевского, – пояснил Богдан «чужим» голосом. – На Невском проспекте есть памятное место… надо лишь найти… где связь…

В дверь постучали, и Богдан от неожиданности пошатнулся, выпустил «клюв» из рук и толкнул стол. Тот содрогнулся, свечи погасли, и кабинет погрузился во мглу.

– Занято! – раздраженно бросил Глеб.

За дверью послышались шаги, будто кто-то спешно убегал от двери.

Богдан открыл глаза и удивленно посмотрел на меня.

– Было? – спросил он шепотом.

Я прищурился:

– А сам не знаешь?

– Богдан был в трансе, – терпеливо объяснил Глеб. – Конечно, он ничего не помнит. Что там Булгаков сказал про Невского в Питере?

– Что на Невском есть памятное место Достоевского, где с нами сможет поговорить его дух.

– Получается, нам надо ехать в Петербург, – сказал Богдан, пряча спиритический скарб обратно в рюкзак. – И в любимом месте Достоевского на Невском попробовать узнать у него что-то про код. Наверное, так.

– Видишь, Макс, о чем мы говорили? – со вздохом произнес Глеб. – Даже такая свободолюбивая натура, как Булгаков, не решается делиться литературным кодом, находясь в России.

Или Богдан просто хочет на халяву прокатиться по Европе, подумал я, глядя на мага, который привычно утирал взмокший лоб рукавом и пил минералку из бутылочки.

– Но почему дух Булгакова отправляет нас в Питер, а не сразу в условный Париж? – пристально взирая на экстрасенса, уточнил я.

– Потому что дух Булгакова говорил с нами не где-то в Баден-Бадене, а в Москве, – пояснил Глеб. – Он же сам тебе намекнул! Одно неверное слово, и от его «нехорошей квартиры» останется только хороший евроремонт. В столице можно рекомандовать только дружественные пространства, а советовать поехать за ответами в Европу – это как измена родине сейчас.

– Ну, по крайней мере, видимо, он так считает, – спешно добавил Богдан. – Да и в северной столице дух Европы погуще: там же граница близко. Возможно, Достоевский и правда расскажет нам больше. В таком случае есть шанс сократить наш европейский маршрут. Да?

Глеб охотно кивнул.

Явно довольный собой, Богдан неторопливо освободил телефон из целлофанового плена и набрал Жоре:

– Да, мы всё. Давай, ждем.

Сунув мобильник в карман, маг посмотрел на меня и спросил:

– Ну что, Макс? Как впечатления?

– Интересно, – признался я. – Только странно, что он не сказал ни разу «всё можно узнать из моих книг».

– В смысле? – не понял Богдан.

– Ну, ты перед сеансом сказал – все писатели ссылаются на свои книги, когда не хотят говорить. Странно, что Булгаков не сослался, да?

Экстрасенс от таких вопросов немного растерялся, но на его счастье в этот момент в двери за моей спиной повернулся ключ. Затем скрипнули петли, и внутрь заглянул Жорик:

– Ну че, получилось у вас всё?

– В целом получилось, – неуверенно ответил Богдан. – Но, конечно, помешал кто-то нам неслабо!

– Прости, бро, билетерша бдит процесс. Она же считает, что это ее квартира и мы у нее в гостях, – чинно склонил голову Жорик. – Если понадобится еще раз прийти – я буду у двери дежурить, чтоб не одна… как говорится… Ну, ты понял.

– Забились, – ответил Богдан.

Он застегнул рюкзак и вместе с Жориком первым устремился прочь из квартиры Булгакова. Глеб отправился следом за ними, я же шел последним и думал, как просто, но изящно был организован сегодняшний спектакль.

Я не мог утверждать наверняка, но почему-то почти не сомневался, что в нашу дверь стучал сам Жорик, по предварительному сговору с магом-экстрасенсом, чтобы не затягивать «сеанс», – ведь чем дольше этот сеанс длился, тем выше был риск спалиться перед Глебом на какой-то мелочи, которую даже Богдан не сможет оправдать.

Интересно, поедет ли Глеб с нами в Питер? Или тестового сеанса у Булгакова ему будет достаточно?

А что будет в Европе? Богдан предложит мне войти в долю? Или продолжит ломать комедию?

В любом случае эта странная история с поиском того, чего нет, по-прежнему обещала быть интересной.

Мистическая комедия с магом Богданом в главной роли гарантировала, как мне казалось, незабываемые впечатления этим знойным и скучным летом.

Возвращаясь домой с сеанса, я подумал, что для полноты ощущений мне нужно стать в этом спектакле не просто пассивным статистом, а режиссером – хотя бы части постановки. Для этого я решил дополнительно погрузиться в материал и изучить места и судьбы писателей, прежде чем на сеансах слушать Pop-off-ский треп.

Первое место и литературный гений были определены, и дальше «заказывать музыку», очевидно, будет Богдан. Учитывая, что у Заплетина-младшего был проект с открытым бюджетом, где количество сеансов и их смета ограничены только фантазией мага, я счел комедию Popoff’а вполне грамотной драматургией, созданной для одного-единственного зрителя – который являлся одновременно и генеральным спонсором.

Поскольку первый выбор Богдана в одиссее кодо-искания пал на Федора Михайловича, по возвращении домой я попытался углубиться в тему «Петербургские места в творчестве Достоевского», но подлый Гугл выкатил мне массив однотипных статей, знакомых еще со времен школы.

А вот ИИ сгенерил большой и весьма любопытный текст, в котором я снова обнаружил ссылку на статью Святополка-Мирского. Сверля экран глазами, я невольно вспомнил поговорку: если тебя в первый раз назвали лошадью – дай в морду; если назвали второй раз – задумайся; в третий – иди за седлом.

Поскольку причудливая фамилия всплыла трижды буквально за один день, я решил, что такое совпадение пазлов вполне может являться знаком, – и отправился за седлом… вернее, за информацией.

Стоило вбить «Святополк-Мирский» в поисковик, и стало понятно, что судьба человека была не менее интересна, чем его имя.

Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, сын министра внутренних дел царской России, служил офицером и участвовал в гражданской войне в армии Колчака. Позже эмигрировал, жил в Польше, Греции и Англии, а потом внезапно перекрасился и вернулся в Советы уже с прозвищем «красный князь», которое сделало бы честь иному герою комиксов. Самым известным трудом «князя» была книга «ИСТОРИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ с древнейших времен по 1925 год», которую жарко хвалил Набоков – и которая, написанная изначально на английском, увидела свет на русском лишь в 90-е годы ХХ века, и то в виде некоего подобия самиздата.

Бродя по массиву ссылок, выброшенных всемирной паутиной на мой компьютер, я наткнулся на крайне занимательный ресурс, который именовался «Святополк-Всемирский. Нейролитературовед».

Ознакомившись с сайтом, я понял, что некие безымянные (в прямом смысле слова – о создателях не было никаких упоминаний) разработчики не просто собрали на сайте информацию о «красном князе», а реконструировали его цифровую личность с помощью специально созданной для этого нейросети.

Главная страница приветствовала меня словами:

«Добрейшего дня! Рад видеть вас у себя в гостях. Задавайте любые вопросы, которые в голову придут, постараюсь ответить на всё. Но лучше все-таки про литературу!

Искренне Ваш, Святополк-Всемирский».

Ниже находилось окно для ввода текста. Подумав, я набрал в окне:

«Как вы относитесь к Булгакову?»

Ответ не заставил себя ждать и оказался куда интересней и объемней, чем я изначально мог предположить…

Глава 2

Булгаков и Всемирский. Веселые ребята. Джаз

2023 г.

Альтернативный 1936 г.

«ChatVSEMIRSKIY»

Title: Bulgakov, literary code

В 1930-е годы Москва, величественное и беспокойное сердце СССР, стала невольным свидетелем своеобразного танца истории. Улицы города сменили ритмы дореволюционной жизни на жутковатую симфонию коммунизма и хаоса.

Тени прошлого еще маячили как призраки, но Москва уже была другим зверем, городом-хамелеоном, окутанным алыми оттенками большевистской идеологии. Роскошную царскую архитектуру перепрофилировали для пролетариата, сдув царский лоск с фасадов старых зданий суровым ветром перемен.

В ходе этой трансформации москвичи, как могли, ковали свое будущее из того, что было. Пролетариат, интеллигенция, художники и аппаратчики – все сплелись в гобелене парадоксов. На одной городской площади можно было встретить пылкий энтузиазм истинно верующего, грубое подозрение ревностного пропагандиста и опустошенный взгляд утомленного скептика.

Арбат, историческая артерия Москвы, пульсировал яркой неподражаемой энергией. У стен домов, исписанных коммунистическими лозунгами, уличные лотошники остервенело торговали всем, что возможно конвертировать в деньги, будто стремясь в этом нехитром действе найти знакомые полузабытые моменты из прошлого. Как и прежде, ароматы свежеиспеченного хлеба и борща витали в воздухе, но теперь к этому привычному столичному духу добавилось амбре пролетарской неустроенности.

Вечера в Москве были окутаны тусклым светом уличных фонарей, тревожно игравших тенями на булыжниках мостовых. На тайных собраниях шепотом обсуждались судьба родины и мрачные истории сограждан, плелись интриги. Произведения Маркса и Ленина противопоставлялись получившейся на их теоретической базе реальности, а в ночном воздухе разносились нэпманские ноты запрещенного джаза, мятежный контрапункт симфонии государства.

Джаз!

И над всем этим, как страж, стоял Кремль, олицетворение всепоглощающей имперской мощи и амбиций. Его малиновые башни, устремленные зубьями кирпичных стен в небеса, служили вечным напоминанием о диктатуре власти. Но и в его дворцовых залах, затоптанных солдатскими сапогами, люди перешептывались о тайнах. Там заключались союзы, и судьбы людей менялись одним росчерком пера.

Это было то «аварийное время», когда прошлое и настоящее столкнулись на полном ходу лоб в лоб, как два бронепоезда. Идеология и реальность еще боролись за господство, а в тускло освещенных уголках джаз-клубов, которые усеяли карту Москвы, дух бунта уже нашел свой голос. Заунывный вой саксофона и громкий крик трубы кричали звуками неповиновения купцов, бандитов и интеллигенции, выходящими за пределы языка и политики. В этих туманных, прокуренных комнатах джаз предлагал утешение и свободу тем, кто жаждал того и другого, бросая вызов конформизму сталинского режима.

Иосиф Сталин, безродный уголовник, ставший вожаком стаи революционных авантюристов, бросил длинную зловещую тень на Москву и весь Советский Союз. Его присутствие было повсюду, его сила неоспорима, а его паранойя – ощутима. Аресты представляли собой еженощный реквием, поскольку даже невинные слухи об инакомыслии или возможной нелояльности могли привести к зловещему стуку в дверь. Лабиринты улиц Москвы становились свидетелями исчезновения тех, кто осмелился публично усомниться в человечности нового времени, – поглощенных ненасытной пастью тайной полиции.

В разгар этой имперско-пролетарской смуты литература была одновременно оружием и убежищем. Чернила растекались буквами по бумаге, как жизненная сила общества, борющегося со своей собственной идентичностью. Писатели и поэты на цыпочках проходили по тонкой грани между художественным выражением и политической опасностью, их слова скрывались в метафорах и аллегориях, ожидая тех, кто сможет расшифровать их скрытый смысл.

То были истинные 30-е, расцвет «веселой жизни». Как будто в могильном склепе кто-то приоткрыл двери ада, чтобы кладбищенскую тишину нарушили звуки музыки.

Джаз.

Джаз был практически везде.

Джаз дарил ощущение свободы нам, живущим в этом напряженном мире 30-х годов. Джаз дарил то, что Сталин назвал «веселой жизнью». Ведь до того, как за тобой или кем-то из родни приехал черный «воронок», ты вполне мог наслаждаться жизнью – работать, гулять, выпивать, смотреть кино или читать книги.

Последние два пункта, разумеется, неслучайны. Ведь за так называемую «веселую жизнь» в Союзе отвечали в том числе Булгаков и Эрдман.

Я познакомился с творчествами обоих почти сразу после возвращения в Советский Союз. Тогда в СССР выходило немало прекрасных веселых фильмов, которые не так уж много общего имели с тоталитаризмом как таковым. «Веселые ребята», «Праздник Святого Йоргена», «Цирк» – список можно было бы продолжать довольно долго, но, думаю, тратить на это ваше бесценное время бессмысленно. Всё это элементарно googl-ится сегодня в интернете.

Поверьте, я знаю, о чем говорю.

Так вот, о комедиях. Любимцами тогдашней советской власти были звезды юмористического жанра – режиссер Григорий Александров, актриса Любовь Орлова и прекрасный композитор Исаак Дунаевский. У каждого из них водились сталинские премии, каждого из них боготворили как «статусная верхушка», так и, за неимением альтернативных «звезд», «простые советские люди».

Тем интересней, что Михаил Афанасьевич подобного внимания был лишен. Впрочем, он писал и шутил о другом и по-другому, в этом, вероятно, и заключалась главная причина его «неуспешности». Так, к 1930 году, когда Булгаков уже работал режиссером в Центральном театре рабочей молодежи, или, в простонародье, ТРАМе, его произведения толком не печатали, а пьесы изымали из театральных репертуаров. «Бег» в 1929-м запретил лично Сталин. «Дни Турбиных» и «Багровый остров» запретили уже как будто по инерции.

Такой вот ТРАМ-ТРАМ-ТРАМ.

Хуже всего, что вышедшая в то же время «Литэнциклопедия», к которой я, к счастью, не имею никакого отношения, заявляла про Булгакова, дескать, «он не сумел ни оценить гибель старого, ни понять строительства нового». Победа народа его, мол, не радует, он лишь принял ее с «великой болью покорности».

В марте 1930-го Михаил Афанасьевич писал брату Николаю в Париж, жалуясь на неважные дела и скудные запасы. Тогда же, ближе к апрелю, Булгаков решился отправить письмо советскому правительству. В этом письме он открыто просил – либо дайте возможность уехать (эмигрировать то есть), либо дайте работать во МХАТе.

18 апреля Михаилу Афанасьевичу позвонил лично Сталин и настойчиво порекомендовал драматургу обратиться с просьбой к руководству театра зачислить его во МХАТ, где в итоге Булгаков до 1936-го проработал режиссером-ассистентом – не бог весть что, конечно, но в той ситуации это уже казалось успехом.

В ту пору за Булгакова хлопотал мой товарищ Горький, который даже писал Сталину, что, мол, это советская критика сочинила из «Братьев Турбиных» антисоветскую пьесу, а на деле же пьеса вообще не об этом. Однако от Булгакова Горький открещивался – и это логично, по крайней мере в официальном письме в ад. Но в то же время Горький верно подмечал – Булгаков талантливый писатель, а таких в Союзе не так чтобы много, и превращать его в мученика за идею бестолково. Далее следовал обязательный для того времени пассаж про «врага или уничтожать, или перевоспитывать, но этого я предлагаю перевоспитать».

Ну и суть проблемы – «жить нечем». А как решение – Булгаков якобы очень хочет встречи со Сталиным.

Видимо, как раз для «скорейшего перевоспитания».

Но перевоспитался ли Булгаков?

Если вспомнить эпизод из его романа «Мастер и Маргарита» про «обезьяний джаз» – конечно, нет…

Ответ на мой запрос, сгенерированный ИИ, простирался и дальше, но я прервал чтение, чтобы немного перевести дух. Возможно, мне просто хотелось отвлечься от текста, погружавшего меня в неведомую атмосферу 30-х годов, которая коконом окружила меня в кабинете. Возможно, сумасшедшая смесь прошлого и будущего, реальности и фантазии сплеталась в слишком пестрое полотно, чтобы осмыслить его целиком.

Интересно, как много по-настоящему здравых выводов может сделать подобная нейросеть из смеси ложных и правдивых фактов?

Раскурив сигару и вернув тем самым себе ощущение настоящего, я продолжил чтение, глядя на экран компьютера.

…Разве этот эпизод из «Мастера и Маргариты» не является, как модно говорит ныне живущая молодежь, «косплеем» сцены из «Веселых ребят», где танцуют одетые в лохмотья, промокшие до нитки музыканты?

Их кривляния отвратны.

А их джаз – виртуозен.

Чем не бал при дворе у Воланда? Отпетые мерзавцы играют прекрасную музыку…

И это не единственный эпизод книги, который кажется клоном сцены из фильма Александрова.

И «оркестр человек в полтораста», и переклички литературного варьете, и приезд иностранного артиста, – всё это есть в «Веселых ребятах».

Сцена драки музыкантов – снова бал Воланда.

Тут, думаю, и спорить бессмысленно.

Многие годы спустя, полагаю, невероятно сложно представить, что всё это – и «Веселые ребята», и «Мастер и Маргарита», и Сталин – существовали в одну и ту же эпоху, в 30-е годы ХХ века.

Но я видел это фактически своими глазами и могу подтвердить, что так оно и было.

С той лишь поправкой, что всё это были танцы на краю бездны. И если фильмы Александрова как бы пытались загородить ее собой, ужимками и танцами защищая нас от душераздирающего зрелища разверзшегося ада, то Булгаков в «Мастере и Маргарите», напротив, будто откидывал в сторону безразмерный тент, которым была накрыта бездонная нора, ведущая в самое сердце Преисподней.

Но кто кого пародировал, наверняка зададитесь вопросом вы? Судя по хронологии, кажется, что Булгаков писал свое выдающееся произведение вдохновленный фильмами Александрова.

На деле же всё оказалось чуточку сложней.

В 1936 году, находясь под впечатлением от отрывков «Мастера и Маргариты», который мне довелось прочесть в самиздатовском виде, я по приглашению сценариста, Сергея Ермолинского, оказался на фуршете, где, помимо прочих, присутствовал и Михаил Афанасьевич. Ермолинский привел меня в зал, посреди которого стоял длинный стол со снедью и выпивкой. Каждый из десятков гостей, находившихся в зале, периодически подходил к столу, чтобы разжиться чем-то по душе. И Булгаков оказался одним из таких страждущих. Вертя в руках рюмку с водкой, писатель, судя по сосредоточенному выражению лица, высматривал на столе закуску. Поморщился, заметив среди блюд неугодную ему селедку, однако же малосольным огурчиком не побрезговал.

Упустить такой момент я не мог. Подхватив со стола рюмку, я подступил к Михаилу Афанасьевичу и осторожно спросил:

– Может ли быть что-то более уместным, чем немного водки вечером в пятницу?

Булгаков покосился на меня, поздоровался своей рюмкой с моей, после чего с глумливой улыбкой наставительно изрек:

– Водка враг, сберкасса друг! Поэтому водку мы беспощадно уничтожаем!

И немедленно выпил.

Я поддержал тост-шутку и залпом опустошил рюмку. Пробрало до печенки! С водкой я не дружил, надо признать, но по случаю такого знакомства выпить было не грех.

Булгаков поставил рюмку на стол, смерил меня взглядом:

– Знакомы?

– Пока что нет, – ответил я и протянул ему руку. – Дмитрий Петрович Всемирский, литературовед и критик. А вас я сразу узнал, уж простите, Михаил Афанасьевич.

– Надо же. – Булгаков ухмыльнулся. – Обретаю, стало быть, популярность в литературных кругах!

– Будет вам скромничать. Читал отрывки из вашего романа «Мастер и Маргарита». Надеюсь, когда-нибудь смогу прочесть весь – до того увлекательно и самобытно получается!

– О как. – Булгаков, заслышав про прочтение мною отрывков, удивился прямо-таки безмерно. – А где же это вы читали отрывки моего романа, позвольте спросить?

– Самиздат, – уклончиво ответил я. – Уж и не вспомню, от кого мне достались сии черновики, но было это чудесно, повторюсь. Кто же вдохновил вас на все эти чудесные эпизоды, с балом у Воланда, к примеру? Александров?

– Александров… – со смешком пробормотал Булгаков. – Александров, конечно, тот еще… творец.

Он оглянулся, будто ища взглядом режиссера. Но тут, насколько я знал, собрались лишь сценаристы и писатели – те, кто виртуозно владел словом, а не кинокамерой, хотя, возможно, были в этих множествах и весьма солидные пересечения. Я вспомнил, как однажды драматург Ермолинский обмолвился, что для живого общения нужны те, кто мыслит словами, а не картинками. И, как мог видеть теперь, что-то в его словах было – люди, разбившись на группки и вооружившись рюмками и тарелками, оживленно болтали о том, о сем. До моих ушей доносились слова «революция», «литература», «герой», «конфликт» и «драма» – пожалуй, каждое из них могло описывать очередной рассказ или пьесу кого-то из присутствующих.

Между тем Михаил Афанасьевич, скривив мимолетно губы, будто попробовал слово «конфликт» на вкус, произнес:

– Забудем Александрова на время, Дмитрий Петрович. А что до моих черновиков… Материал для них копился довольно долго. Всё началось, когда в начале 30-х мы сдружились с Уильямом Буллитом, послом США в Москве…

И Булгаков поведал мне о тайных встречах в прокуренных квартирах и слабо освещенных клубах, кишащих бдительными сталинскими агентами НКВД. Об их беседах – посла чужой и чуждой капиталистической страны и русского писателя, который так до конца и не стал советским. Буллит был поклонником «Дней Турбиных», Булгаков хотел как минимум издаваться в США и Европе, а как максимум – уехать туда.

Но это не значит, что каждая их встреча сводилась к спору «ну когда же, когда». Они жили в Москве 30-х, где пытливый человеческий дух, подобно джазовой импровизации, бесконечно искал смысл и красоту в диссонансе времени и окружающей «безнадеге».

– Мы просто видели этот мир иначе, чем большинство живущих в столице, –оправдывался Булгаков. – По-разному, но, главное, по-своему, а не «как сказали». И потому нам было интересно сверять ощущения о Москве и Союзе, о жизни в целом, чтобы понимать, что мы не сошли с ума. А потом, с год примерно назад, случился прием в «Спасо-хаусе», который показал, насколько взгляд Буллита и американцев на советских людей разнится с нашим собственным взглядом на самих себя.

23 апреля 1935 года в «Спасо-хаусе», великолепном особняке предпринимателя Второва на Арбате, состоялся любопытный прием, на котором собрались «500 самых значимых людей Москвы», кроме Сталина. Американцы, как принимающая сторона, честно веселились и пытались развеселить гостей, но это у них не очень-то получалось. Большевики-интеллектуалы Бухарин, Бубнов, Радек были уже на излете политических карьер и думали о том, что ждет их после отставки. Тухачевский, Егоров, Буденный, высшее командование армии СССР, к тому моменту уже были заложниками двойной игры советской и немецкой разведок. Театральная же элита разучилась наслаждаться жизнью и пребывала в режиме вечного ожидания беспричинной расправы – быстрой либо мучительно долгой, тут уж как повезет.

В тот день гости по задумке Буллита собрались в полночь. Они танцевали в зале с колоннами в свете разноцветных прожекторов, любовались порханием птиц. В углах зала публику удивляли вольеры с козлятами, овцами, медвежатами. У больших окон стояли клетки с петухами, которые в три часа утра вдруг громко запели, предвкушая рассвет.

Отдельного внимания заслуживал, как сейчас модно говорить, «дресс-код» бала.

– Моя супруга назвала это всё «Стиль рюсс», – с ухмылкой добавил Булгаков. – Все, кроме вояк, были во фраках. У меня фрака не водилось, я надел черный костюм. Жена была в исчерна-синем платье с бледными такими розоватыми цветами. Большевики смешили больше прочих. Бухарин был в каком-то старомодном сюртуке, Радек вообще в туристическом костюме. Бубнову, видимо, доблестные красногвардейцы пожаловали новую военную форму. Был на балу и известный в дипломатической Москве стукач, некий барон Штейгер. Тот тоже фрак напялил. Но самый длинный фрак был у дирижера – до пят!

Словом, действо, по свидетельству Михаила Афанасьевича, было впечатляющее своей несуразностью.

Что любопытно, посольское «party» Буллита, названное им самим «Фестивалем весны», вызвало заметный интерес у московского бомонда. Позже Буллит даже писал президенту Рузвельту: «Это был весьма удачный прием, очень достойный и в то же время веселый… Наверное, лучший тут со времени Революции. Мы достали тысячу тюльпанов в Хельсинки, заставили до времени распуститься множество березок и устроили в одном конце столовой подобие колхоза с крестьянами, играющими на аккордеоне, танцовщиками и всяческими детскими штуками (baby things) – птицами, козлятами и парой маленьких медвежат».

Наблюдая за Михаилом Афанасьевичем, вдохновенно рассказывающем про «Фестиваль весны», я невольно задумался – а как бы обычный советский гражданин отреагировал, случись ему после долгой и изнурительной смены на заводе увидеть, как «рабочие революции» развлекаются в компании американского посла – к примеру, танцуют с медвежатами под звуки аккордеона?

Полагаю, пролетарий сначала бы впал в ступор, потом разозлился на «бездельников, тунеядцев и “новых буржуев”»… но потом бы, конечно же, всё «понял и простил». Списал бы этот дикий отдых на необходимый релакс после тяжелой работы по управлению такой машиной, как Советский Союз… а в конце концов еще и самого себя бы обвинил в малодушии.

Как оно обычно и бывало.

Вывод показался мне остроумным, но огласить его Булгакову я постеснялся. Он же тем временем за рассказом налил себе еще рюмку и, закончив историю про Буллита, выпил. Я, воспользовавшись паузой, нетерпеливо спросил:

– А Александров? Он тоже там был? На балу?

– Да что же вам так запал в душу этот Александров? – Булгаков поморщился – то ли от водки, то ли от вопроса. – Александров тоже не сам придумал все те чудесные сцены. Я бы даже сказал «сам не придумал». Всё тогда началось с текста. Всё всегда начинается с текста, уж мы-то с вами должны знать.

Михаил Афанасьевич красноречиво посмотрел куда-то в сторону, и я, проследив его взгляд, увидел мрачного худого мужчину.

– Простите, но мне он не знаком, – признался я.

– Это Николай Эрдман, – шепотом сказал Булгаков. – Один из сценаристов «Веселых ребят» и мой старый друг.

Меня на этих словах как громом поразило.

Так вот в чем секрет!

Вот откуда общий корень у «Мастера» и «Ребят»!..

Но почему я не помню, чтобы его имя было в титрах?..

Решив, что дело в моей избирательной забывчивости, я не стал задавать этот вопрос.

– Только сейчас в Москву вернулись с Массом, вторым сценаристом, – продолжил Михаил Афанасьевич.

– А где были? Съемки?

Булгаков посмотрел на меня с грустной иронией и печально сказал:

– Скорей сбор материала. Вы правда не в курсе?

– Не в курсе чего? – осторожно уточнил я.

Михаил Афанасьевич поколебался, видимо, решая, можно ли мне доверять. Потом сказал еще тише, чем прежде:

– В 1933 году их арестовали прямо в Гаграх, как раз на съемках «Веселых ребят».

– Но… за что? – опешил я.

– За сатирические стихи и басни.

– Ясно теперь, почему их имена убрали из титров, – угрюмо сказал я.

– Именно. Сценаристы получили по три года ссылки, и только сейчас вернулись в Москву. И то – ненадолго.

– Почему?

– Потому что жилье им тут ближайшие годы не светит, – многозначительно произнес Михаил Афанасьевич. – Зато у Александрова нет проблем. Присвоил себе весь успех фильма, награды на полку поставил, и привет. А ведь сценарий был намного лучше, чем фильм в итоге получился.

– В самом деле?

– Ну, мне уж поверьте. – Булгаков ухмыльнулся. – Сюжет куда сложней и интересней, логичней, в конце концов. А всё почему? Эрдман куда лучший драматург, чем Александров. Коля, если позволите, знает особый литературный код…

– Литературный код? – изумился я. – Это что еще такое?

– Вы мне скажите. – Улыбка Михаила Афанасьевича стала еще шире. – Вы же литературовед!

Я, разумеется, отшутился и попытался вызнать, о чем именно говорил Булгаков, но он быстро сменил тему, а после и вовсе испарился с вечера вместе с Эрдманом.

На память о той встрече мне осталась привычка закусывать водку малосольным огурчиком и недоумение – что же такое есть этот загадочный «литературный код»?..

END OF GENERATE

Я несколько раз перечитал сгенерированный нейросетью ответ. В голове крутился только один вопрос: «Что это вообще за текст?» Совершенно завиральная история от искусственного интеллекта про встречу Булгакова и Всемирского (в реальности, насколько я успел ознакомиться с биографией Святополка-Мирского, он с автором «Мастера и Маргариты» не встречался) выглядела более достоверной, чем многие подлинные мемуары живших в то время творцов и государственных деятелей.

Особенно интересно на всё это легла история с пресловутым литературным кодом. Фактически, «Всемирский» невольно подтвердила мою догадку о том, что, если код все-таки действительно существует, его носителем мог быть только Булгаков.

Но это снова игра в «если-если».

Я попытался задать уточняющие вопросы нейросети, но это привело лишь к тому, что «Всемирский» предложила мне «подождать до завтра, от вас слишком много запросов. Мы пока в стадии разработки. Надеемся на понимание!».

Ее ограниченность немного смущала, но я в любом случае решил продолжить эксперимент – уже после поездки в Питер и «встречи с Достоевским». Чтобы после сверить впечатления.

Глава 3

Питер. Достоевский. Бесы

2023 г.

К концу июня последние детали путешествия по местам русских писателей были согласованы, и мы с Богданом Popoff-ым отправились в путь. Первым городом общения с духами литературных гениев должен был стать Санкт-Петербург. Во время подготовки выяснилось, что на байках наш спиритический эксперт никогда не ездил и относился к мотоциклам как к быстрому способу отправиться к духам на тот свет. Поэтому Богдан запросил у Глеба «максимально безопасный» автомобиль, и Заплетин-младший без вопросов приобрел для поездки свеженький «Рейндж Ровер» – видимо, на карманные деньги от папеньки, Ивана Иваныча.

– Удачи и творческих узбеков, – сказал Глеб и, рассмеявшись над собственным остроумием, крепко пожал руку экстрасенсу. – Жаль, по скайпу нельзя к вам подключиться. Ведь нельзя?

– Исключено! – заверил Богдан. – Только духов разозлим.

– Понимаю, духов душит бездуховность вай-фая, только пантограф, только олдскул, – со вздохом произнес Заплетин-младший. – Лады. Если найду способ вырваться из-под хохлосанкций, примчу – посмотреть, че и как.

Богдан вымученно улыбнулся. Глядя на эту гримасу, я подумал, что ему наверняка не терпится уехать подальше от Глеба и спокойно валять дурака. Меня «потомственный маг» в любом случае не будет опасаться – деньги же плачу не я, а разоблачения в моих глазах Богдан вряд ли боялся: судя по нашему недавнему походу в дом Булгакова, кредит доверия Заплетина-младшего к экстрасенсу был почти безграничным, не чета моему.

Вот и сейчас будущий лауреат Нобелевской премии Глеб Простой ограничился холодным дежурным прощанием – вяло пожал мне руку и, бросив «Связь», убыл в неизвестном направлении. Мы же с его конфидентом по хорошему автобану отправились в Санкт-Петербург: я – на своем «Харлее», а Богдан – на заплетинском «Рейндже».

Но – важный момент – поехали мы не вместе, а порознь.

Идея Богдана двигаться колонной меня не устраивала от слова совсем, и потому в контракте с Глебом я это прописал отдельным пунктом:

«Мотоциклист, участвующий в поездке, определяет дороги, время старта и темп движения независимо от автомобиля с обязанностью добраться до назначенной организаторами точки финиша в городе (или месте) маршрута путешествия в соответствии с GPS-координатами в оговоренное время».

За годы путешествий я усвоил простую истину: мотоцикл и автомобиль в одной колонне как масло и вода – вроде бы оба в одном потоке, но никогда не смешиваются. Чтобы ощутить, какова между ними разница в стиле движения, попробуйте представить театральную постановку шекспировской драмы в декорациях кровавой бани Тарантино.

День старта выдался знойным. Солнце разогрело асфальт до той температуры, которая едва не плавила шины, но встречный ветер спасал от жары. Глядя на зеленые поля вдоль дороги, на пролески, холмы, речки и озера, я под рев мотора размышлял о том, что Глеб мог бы сэкономить кучу времени и денег, если бы просто выбрался сюда с блокнотом и побродил среди этих ландшафтов. Возможно, в шелесте листвы, в ощущении настоящего ему бы удалось расслышать нечто куда более интересное, чем бред Богдана, стилизованный под речь писателей прошлого.

Опять же – если так уж хотелось окололитературного бреда, можно было совершенно бесплатно получить изрядную его порцию от нейросети «Святополк-Всемирский».

Впрочем, если молодость вбила себе что-то в голову, вытравить это не получится ни объективному настоящему, ни целой бригаде… мертвых литературных классиков.

В город на Неве я прибыл по расписанию. Маг ожидал меня, попивая просекко в лобби отеля «Гельвеция» – любимом месте для постоя командировочных артистов, писателей и других «селебрити».

– О, приветствую, – сказал он, прищурившись и глядя на меня снизу вверх. – А я думал, на байке по пробкам быстрей.

– По пробкам – да, – не стал я оспаривать очевидный факт. – Но тут концептуальная разница: зачем быстрее, если можно интересно и вовремя.

Богдан глумливо улыбнулся:

– В смысле?

– Просто на авто твое понимание дороги – быстро приехать из точки А в точку Б. Тогда как на мотоцикле любая поездка – это путешествие через познание пространства, для которого спешка противопоказана. Как-то так. А по пробкам мотоцикл всегда проедет, пока автомобилисты нервно курят в своих аквариумах.

Богдан скривился, но ничего не ответил – залпом допил просекко и понес вещи в номер.

Когда мы разобрались с багажом, маг повел меня в место, где собирался организовать спиритический сеанс с Федором Михайловичем, – причем куда именно мы идем, он мне с ходу так и не сознался: видимо, обиделся за мои колкости в адрес автомобилистов.

– Если далеко, можем на машине поехать, – съязвил я, но он сделал вид, что не услышал мое предложение.

За спиной экстрасенса опять висел огромный рюкзак со всяким магическим скарбом. Из-за мешка за спиной Богдан напоминал черепаху-ниндзя, которая последние несколько лет излишне налегала на пиццу и пренебрегала боевыми искусствами. Вдобавок Богдан был весьма странно одет – безразмерная майка, висящие джинсы, сандалии… Впрочем, центр «Ленинбурга», как город Достоевского между делом окрестил экстрасенс, всегда отличался тем, что диковатым «луком» здесь было трудно кого-нибудь удивить. Близость Сенной, обилие питейных заведений и, по преимуществу, весьма специфическое население и толпы туриков, скученных в этих улицах, проспектах, набережных и переулках, заполняли пространство такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иным заезжим фриком.

На пути к «месту Достоевского» по моей просьбе мы ненадолго заглянули на угол Невского и набережной канала Грибоедова – в первый в Петербурге, да и в России книжный магазин в доме «Зингера». Его вновь открыли после долгой войны за обладание этим зданием между муниципалитетом и олигархатом в ноябре 2022-го, через 23 года после закрытия. И если ранее здесь продавались в основном туристические путеводители, то теперь на прилавках также можно было увидеть книги независимых издательств и авторов, среди которых были и мои романы. После недавней презентации моей новой книги «Путешествие из Парижа в Тобольск» администраторы «Зингера» любезно предоставили мне доступ на его крышу, с которой открывается прекрасный вид на Петербург.

А еще там отлично размышлялось и курилось. Смотришь вниз на канал Грибоедова и думаешь, что не всё горе на самом деле – от ума…

– А нельзя это на потом отложить? – с легким раздражением спросил Богдан. – Что-то мне не улыбается наверх подниматься. Рюкзак тяжелый такой…

– У тебя свои ритуалы, у меня свои, – пожал я плечами. – Можешь ждать на улице или в кафе книжного, пока я помедитирую на крыше. Вдруг 1000 книг в залах пошлют тебе духов, которые раскроют секрет литкода, и не нужно будет дальше продолжать проект.

Богдан на словах «не нужно будет продолжать» заметно напрягся и буркнул:

– Да ну, какой там. Я думаю, нам даже Достоевский не сильно поможет. Хоть направление есть – уже радость. Но ладно, поднимусь я с тобой, чего одному тут скучать?

Чуть позже, уже дымя сигарой на крыше и наслаждаясь видом залитого летним солнцем города, я вновь спросил у тяжело дышащего Богдана:

– Ну так что, куда мы вообще путь держим? В квартиру Достоевского в Кузнечном переулке?

Экстрасенс привычно утер пот со лба рукавом и с неуверенной усмешкой ответил:

– А что нам квартира Достоевского? Не все духи охотно говорят в своих квартирах. Они, как ты уже мог убедиться, со своими тараканами в голове.

– И куда же мы тогда направляемся?

– «Литературное кафе», – с одышкой выговорил экстрасенс. – На самом углу реки Мойки.

Я достал телефон, загуглил место, а Богдан тем временем продолжал:

– Там раньше была кондитерская «Wolf & Beranget» – лучшая в городе во времена Достоевского.

– И Пушкина, – заметил я, читая статейку в смартфоне. – Вроде как это было последнее место, где он побывал перед дуэлью с Дантесом.

– И чем дуэль кончилась? – без тени иронии спросил Богдан.

– Пушкина на ней смертельно подстрелили, – стараясь не выказывать удивления, ответил я.

– А. Ну да. Че-то я устал с дороги, видимо. – Богдан тяжело вздохнул. – Сорян.

Я смерил его взглядом. Интересно, это тоже часть игры в мага? Притвориться, что не знает таких школьных фактов жизни поэта, чтобы я и подумать не мог, что экстрасенс во время сеансов вещает по заранее написанным шпаргалкам? Как знать, как знать. Примерно представляя, на какие деньги раскошелился Глеб, уверен, все диалоги с «духами» отрепетированы Богданом настолько, что сам Станиславский, случись ему увидеть мага за работой, воскликнул бы: «Верю!»

После вью-пойнта на крыше «Зингера» мы двинулись в бывшую кондитерскую за возможной порцией литературного кода. Лавируя между бредущим по своим делам горожанам, любуясь архитектурными шедеврами, мы вскорости добрались до «Литературного кафе» и нырнули внутрь.

Тут царила ужасная духота; запах кофе вперемешку с неаппетитным смрадом кухни говорил о плохой вытяжке. Стиль «будуар» – стены устланы красным бархатом, поверх него висят картины и наброски в рамках – как бы намекал, что хозяйка заведения (а я сомневался, что такой лук могла исполнить мужская особь), оплатившая этот ремонт много лет назад, давно и успешно перевалила бальзаковский возраст, а возможно, даже помнила Федора Михайловича еще живым. Столики в кафе пустовали, но я не сомневался, что, как свойственно этому городу, к вечеру все места в зале будут заняты людьми.

В голове всплыла информация, которую я нагуглил пару часов назад: именно здесь Достоевский в свое время познакомился с Михаилом Петрашевским, революционером, который изобрел утопический социализм и взял Достоевского в свой кружок.

Это едва не стоило Федору Михайловичу жизни: по приказу императора всех участников кружка посадили в острог, а руководителей казнили. Причем изначально говорилось, что казнят всех, но в последний момент Достоевского и остальных «рядовых» участников пощадили и «всего лишь» сослали на каторгу.

По мнению его биографов, именно это событие произвело на Федора Михайловича такое неизгладимое впечатление, что он отрекся от идей революции и даже сравнил революционеров с «одержимыми бесами».

Учитывая, насколько судьбоносной оказалась та встреча с Петрашевским, выбор Богдана представлялся вдвойне странным. Ну с какого перепуга духу Достоевского приходить в то место, где он познакомился с человеком, который его едва не сгубил?

Впрочем, я решил не бежать впереди паровоза и дождаться гвоздя программы – спиритического сеанса, а также прелюдии к нему: я не мог знать наверняка, но почему-то подозревал, что в «Литературном кафе» у экстрасенса эпатажных дружков с ирокезами, способных закрыть кафе для наших экзерсисов, не окажется.

И оказался прав.

Богдан уверенно, будто уже не раз тут бывал, пошел в самый угол зала. Хотя, возможно, так оно и было – я вполне допускал, что он прибыл в Питер заранее, чтобы осмотреть локацию до моего приезда.

Расположившись за ширмой, вероятно обозначавшей VIP-пространство, Богдан грохнул рюкзаком об стол, как и в квартире Булгакова.

«Стиль “Бард на Грушинском фестивале”», – почему-то мелькнула у меня в голове мысль, и я с трудом сдержал улыбку.

Богдан тем временем утер рукавом пот со лба и жестом уставшего от жизни олигарха поманил официанта, который и без того направлялся к нам.

– Доброго дня, – поздоровался длинноволосый юноша в фартуке цвета засохшего йода, на котором темнели бурые трафаретные буквы, образующие название кафе, и силуэт писателя за пишущей машинкой. – Чего желаете?

– Мы желаем закрыть этот зал буквально на час, – промурлыкал Богдан.

Официант удивился.

– Это зачем?

– Нам нужно провести тут нечто вроде… собеседования.

Гарсон недоуменно уставился на мага. Я ожидал, что нас пошлют, но Богдан, понимая, что такое развитие событий вполне возможно, уже достал новенький бумажник от Картье и, расстегнув молнию, с трудом удерживающую внутри толстую пачку ассигнаций, вытащил из него пару пятитысячных купюр:

– Столько хватит, чтобы удовлетворить нашу просьбу?

Молодой человек совсем растерялся и перевел взгляд с кошелька Богдана на меня, словно я мог объяснить ему – что за бесовщина тут происходит? Я молча смотрел на него, словно он мог прямо сейчас вытащить из кармана книжечку с заветным литературным кодом и избавить нас от необходимости снова устраивать спиритическое представление с пантографом.

К сожалению, обоих нас ждало разочарование.

– Я… я уточню у администратора, – неуверенно сказал официант.

Когда он скрылся за дверьми кухни, я спросил у Богдана:

– А если откажут?

– Не откажут, – нехотя ответил Богдан, устало опускаясь на стул. – Как говорится, не бывает неразрешимых проблем, бывает мало денег.

Он с довольным видом хлопнул ладонью по кошельку. Экстрасенс был настолько уверен в себе, что, не дожидаясь решения администратора, начал доставать из рюкзака реквизит – алфавитный пантограф, свечи… Наблюдая за ним, я даже на мгновение подумал, что будет весьма иронично, если нам откажут, когда Богдан уже разложит свой магический скарб.

Но экстрасенс оказался прав – деньги лучший аргумент для трактирщиков. Официант вернулся, одновременно кивая, изображая согласие и произнося:

– Двадцать.

– Годится, – тут же сказал Богдан, – только попросите персонал нам не мешать!

Официант энергично кивнул, и экстрасенс, довольно подмигнув мне, извлек из кошелька еще две оранжевые купюры.

Я уселся напротив и уткнулся в телефон. Интернет позволил мне найти еще один любопытный и трагический факт о «Литературном кафе»: оказывается, в 1893 году Петр Чайковский заразился холерой, когда выпил за обедом в этом заведении некипяченую воду. Через несколько дней он умер.

Место вполне в духе Достоевского, что и говорить.

Я посмотрел на стол. Он к тому моменту напоминал прилавок старой гадалки, решившей уйти на покой, предварительно распродав все имущество. Помимо свечей и пантографа, здесь были и камни различных цветов и размеров, сухоцветы и даже – вот уж ирония! – томик «Бесов» авторства нашего будущего собеседника. Тут еще стоит заметить, что Богдан раскладывал эти предметы на столе с таким серьезным лицом, будто ошибка в ритуале могла призвать в наш мир не дух литератора, а по меньшей мере самого Люцифера.

В довершение ритуала приготовления Богдан, пыхтя, поднялся и задернул шторы.

– Готов? – спросил он, усаживаясь обратно. – Телефон отключил? Давай сюда!

Я нехотя подчинился. Спрятав мой мобильник в изрядно помятый и потертый пакет из супермаркета, чье название превратилось в словосочетание «…тёр очка», экстрасенс убрал его в рюкзак, положил руку на «клюв» пантографа, закрыл глаза и важно произнес:

– Федор Михайлович, мы с писателем Максимом Привезенцевым призываем вас на беседу.

«Клюв» под рукой Богдана задрожал. Как задрожало и пламя свечей на столе передо мной. В комнате как будто мгновенно стало холоднее.

Наверное, на кухне наконец открыли окна для проветривания.

Богдан сидел с закрытыми глазами и не издавал ни звука. Я терпеливо ждал, однако поза экстрасенса не менялась. Предположив, что он просто не знает, с чего начать, я решил подыграть магу и с улыбкой спросил:

– Кто здесь?

Богдан резко открыл глаза и посмотрел на меня так, будто впервые видит… и не очень хочет смотреть.

– Я – тот, кого вы ждали, то есть… Федор Михайлович. Я вернулся, чтобы побеседовать с живыми душами, особенно с теми, кто идет неопределенным путем современной литературы. Вы и есть тот писатель Максим, верно я понимаю?

Я начал считать складки на бархатной шторе, чтобы не рассмеяться от столь нелепого перевоплощения мага. Но договор есть договор, и я начал играть роль «искателя кода».

– Да, это я. Для меня большая честь общаться с вами, Федор Михайлович. Пусть и через посредника, который недостоин даже слышать наш разговор.

Я надеялся, что от моей легкой колкости Богдан скривится или иначе «спалится», но на его лице не дрогнул ни один мускул – поразительное самообладание.

– И что же именно вы хотели обсудить со мной, Максим? – спросил Богдан-Достоевский, с интересом меня рассматривая.

– Литературный код. Некую универсальную формулу, позволяющую написать гениальную книгу. – Собрав волю в кулак, я посмотрел Богдану прямо в глаза. – Часто у вас там, на том свете, говорят о литературном коде?

– Что-то да говорят. – Богдан-Достоевский ухмыльнулся – то ли моей шутке, то ли продолжая отыгрывать свой образ «Федора Михайловича». – Но прежде я бы просил вас поведать мне о том литературном мире, в котором вы живете. Какие проблемы решает современная литература?

Я тихо про себя улыбнулся. Экстрасенс явно хорошо подготовился. И, входя в роль занудного демагога, я ответил:

– Наша литература борется со сложностями человеческого существования в эпоху одновременного навязывания передовых цифровых технологий и откровенного инфоцыганства. Многих современных шарлатанов легко принять за гениев, отличие лишь в деталях. А иногда мы так жаждем успеха здесь и сейчас, что сами игнорируем их и позволяем разным сомнительным личностям вытягивать из нас миллионы в надежде, что нам все-таки откроется Истина. Как итог, писателей в Петербурге сейчас больше, чем читателей, а экстрасенсами себя именуют все, у кого хватило денег и выдумки заказать в интернет-маркете набор для спиритического сеанса. В ваше время, полагаю, все было несколько иначе?

Богдан-Достоевский на мгновение завис, а потом с нервным смешком сказал:

– Ах, человеческая душа… Вечно терзается собственной природой! Все те же трудности, и я их исследовал в мою бытность… живым. Но скажите мне, Максим, как вы, современные писатели, передаете глубину души в этот век интернета… или как вы его еще называете? Кажется, метамодерном? Так вот, при общении в вашем метамодерне используете ли вы какой-то свой собственный уникальный литературный код?

– Как ловко вы все переворачиваете, Федор Михайлович, – едко заметил я. – А ведь это я к вам пришел, а не вы ко мне. Что ж, раз вы не спешите поделиться со мной литкодом, давайте я немного порассуждаю о современной литературе, как я ее понимаю: сейчас границы между реальностью и иллюзией стираются. Символизм по-прежнему имеет силу, но мы вплетаем его в цифровое полотно, где смайлики и мемы – это наши современные иероглифы. «Литературный код 21-го века» представляет собой сплав традиционной символики и современных культурных отсылок. Пока все понимаете или смайлики вам на салфетке нарисовать – для наглядности?

Богдан-Достоевский просто проигнорировал мое предложение и вдохновленно пробормотал:

– Эволюция символов? Как увлекательно… В мое время мы сталкивались с моральными дилеммами и природой Бога. А какие моральные затруднения преследуют ваших героев? С какими богами или демонами они сталкиваются в этом веке?

Я обратил внимание, что на пантографе написано несколько слов – «код», «кто», «бог», «кот» и «смайлик».

«А не покурил ли наш маг дурман-травы втихаря на крыше “Зингера”?» – подумал я, разглядывая странный текст, но вслух вопрос задавать не стал и продолжил в стиле бизнес-тренера:

– Наши боги – это технологии, которым люди зачастую поклоняются, как идолам. А демоны у нас чем дальше, тем чаще внутренние: депрессия, тревога, неустанное стремление к одобрению… и наполнению карманов легкими деньгами. Как и в ваше время, в наше многие предпочитают торговать воздухом задорого.

– Да, кажется, сущность человечества остается неизменной, несмотря на течение времени, – со вздохом признал Богдан-Достоевский. – Но пусть это не останавливает вас в поисках литературного кода, Максим. Ради бога, развлекайтесь, гуляйте, ходите в театр. Не подражайте мне в скучании! Литературный код по крупице присутствует то тут, то там, и предстает перед нами в самых разных обличиях. Он заключается в том числе в необузданности человеческих эмоций, невысказанных истинах и безмолвных криках сердца. Он проявляется в борьбе с социальными ограничениями, в поисках смысла среди хаоса…

– Все это, конечно, очень увлекательно, – с усталой улыбкой сказал я. – Но меня интересует изначальный литературный код. Где и как его найти? Скажите, и я больше не буду вас мучить, заставляя высасывать философию из пальца.

Богдан-Достоевский будто бы задумался ненадолго, а потом снова усмехнулся и сказал:

– Раз вы так… дерзко настроены, вам надобно искать мудрости у тех, кто был до нас, у тех, кто своим словом проложил путь. Но не ищите ее в шумном сердце Петербурга! Веяния и штампы времени могут омрачить чистоту ваших намерений. Вместо этого отправляйтесь в Нарву, место тишины и размышлений. Там, на берегу Балтийского моря, где Россия встречается с Эстонией, вы найдете дух Александра Сергеевича Пушкина.

– Нарва? – изобразил удивление я. – Но почему там, а не, скажем, в Царском селе?

Богдан-Достоевский снова замялся, и я успел представить, как его искренний ответ «потому что я хочу почилить в Эстонии» умирает в зародыше, прежде чем экстрасенс продолжил:

– Пушкин – поэт огромной глубины и понимания – провел свою юность в Нарве. В то же время сама по себе Нарва – место «пограничности», где духи бродят свободно, в отличие от здешних мест. Границы между этим миром и потусторонним там чрезвычайно тонки, что делает его идеальным местом для духовного общения. В безмятежности этих границ вы обретете ясность, которую ищете. Поговорите с духом Пушкина; он будет вести вас дальше в поисках литературного кода. От себя могу лишь только пожелать удачи.

Богдан-Достоевский подмигнул мне и зажмурился.

– Федор Михайлович, ну это несерьезно… – начал было я, но внезапно свечи разом погасли, и одновременно с этим Богдан открыл глаза.

– Было? – изображая неведение, спросил он.

– Ага, – со вздохом ответил я. – Предлагает с Пушкиным в Нарве пообщаться.

– Ого. А про литкод что-то сказал конкретное?

– Нет. – Пересказывая ему его же слова, я чувствовал себя глупо. – Но намекнул, что Пушкин там будет более разговорчив.

– О, – только и сказал Богдан, сгребая спиритический скарб обратно в рюкзак.

Из-за двери кухни выглянул мрачный официант. Судя по недовольному виду, двадцатка, побывавшая в его руках, уплыла в карман администратора, и теперь бедняга дожидался, когда мы закончим, в надежде на чаевые. Заметив, что Богдан собирается, официант подошел к нам и спросил, с трудом сдерживая раздражение:

– Вы всё, закончили свое собеседование?

– Да-да, уже всё, – ответил Богдан. – Может, принесете мне стакан воды? Что-то в горле пересохло.

Официант скривил губы, но все же кивнул и сходил на кухню за водой. Когда Богдан жадно пил воду, я не отказал себе в удовольствии и сказал:

– Кстати, ты знал, что Чайковский заразился тут холерой, попив некипяченой воды?

PopOff поперхнулся, закашлялся. Покраснев, он искоса посмотрел на меня и хрипло спросил:

– И что с ним потом случилось?

– То же, что и с Пушкиным после дуэли, – развел я руками.

Выражение лица Богдана после этих слов не смог бы описать ни Александр Сергеевич, ни Федор Михайлович, и я не стану. Но смотреть на него было одно удовольствие – слукавлю, если в этом не сознаюсь.

Чаевых раздосадованному официанту Богдан, к слову, так и не оставил, расплатившись только за воду.

После кафе мы отправились в отель – готовиться к утреннему отъезду в Эстонию. По пути Богдан позвонил Глебу – согласовать следующий шаг.

– Дух Достоевского, к сожалению, про код толком ничего не сказал, – торжественно произнес PopOff. – Ну, по крайней мере, Макс не услышал. Так что надо ехать дальше, в Нарву. Достоевский советует там с Пушкиным пообщаться.

Трубка что-то коротко прорычала, потом послышались короткие гудки. Не успел я спросить, что сказал Глеб, как мобильник в моем кармане ожил: «литератор Г. Простой» почему-то решил позвонить еще и мне.

– Ну так что, не захотел старый кодом делиться? – спросил сын Ивана Иваныча, едва я принял вызов.

Я покосился на Богдана, который, заметно нервничая, наблюдал за нашим общением со стороны.

– Не захотел.

– Бесы они и есть бесы, что с них взять, – со вздохом произнес Глеб. – Но давай там, в Нарве постарайся. А то второй контакт впустую. Пусть хотя бы часть кода выдаст.

– Я-то постараюсь, – с трудом удерживаясь в рамках цензурной речи, сказал я. – Но духам тоже надо стать чуть более… сговорчивыми. Если они, конечно, хотят продолжать общение.

Экстрасенс тяжело вздохнул – то ли из-за тяжелого рюкзака, то ли понимая, что план его по извлечению денег из «мажора-копилки» дал первую трещину.

– Ты че-то сам так туманно общаешься, как эти духи все, – нервно усмехнулся Глеб. – Ладно, идите отсыпайтесь, и в дорогу. Всех благ и зеленых бумаг!

Когда я убрал трубку в карман, Богдан нетерпеливо спросил:

– Чего он там? Недоволен?

– Есть такое дело, – ответил я, искоса посмотрев на экстрасенса.

Он покачал головой, фыркнул.

– И чего он удивляется? Я же сразу предупредил – в России духи ничего не расскажут. Тем более у них там волна среди писателей покойных пошла, наверняка обсуждают вовсю наши встречи.

– Ну да, – едва сдерживая смех, поддержал я мысль Богдана, – на небе только и разговоров, что о поисках литературного кода.

Кажется, маг так и не считал мой сарказм.

Уже перед сном, записав впечатления о минувших сутках в дневник, я снова решил обратиться к нейросети «Святополк-Всемирский».

К удивлению, на главной странице интернет-портала меня ждал новый текст:

«В вечерний час рад видеть вас, мой друг, снова! Появились новые вопросы? Охотно попробую на них ответить, для этого я здесь, это же мне видится моим призванием. Если вы снова хотите поговорить о литературе, если вы интересуетесь ей так же, как я, рискну предположить, что это может стать началом долгой и крепкой дружбы…

По-прежнему Ваш, Святополк-Всемирский».

В том, что нейросеть запомнила меня и прошлый запрос, не было ничего удивительного. Любопытно, что она так живо и естественно (в целом) реагировала на мое возвращение. Недолго думая, я набрал в окне для ввода текста:

«О чем бы вы могли поговорить с Достоевским, если бы могли позвонить ему из дня нынешнего?»

Даже такой необычный вопрос Всемирского в тупик не поставил.

Глава 4

Достоевский и Всемирский. Звонок из будущего

2023 г.

«ChatVSEMIRSKIY»

Title: Telephone conversation with Dostoevsky through time

– Алло? Алло? Прошлое, вас не слышно!

Трубка недолго помолчала, а потом все же спросила меня удивленно голосом, вполне сопоставимым с портретами и художественными текстами Федора Михайловича Достоевского:

– Кто вы? И почему говорите со мной через какую-то странную штуковину… Бесовщина какая-то.

– Не бесовщина, а телефон из будущего. У вас его еще не изобрели, но я вам правильно позвонил из своего 2023 года, и он у вас появился. Теперь поняли?

Пауза – и снова:

– А то! Говорю же – бесовщина!

– Да полноте, Федор Михайлович. Выслушайте просто. Меня зовут Дмитрий Петрович Всемирский. Я, собственно, довольно известный – у себя в будущем – литературовед и критик. Он же по совместительству – нейросеть.

– Я что-то совсем запутался, – признался Достоевский. – Нейросеть – это титул, или звание? Или, может, девичья фамилия матери?

– Забавно. Запутались в одном-единственном термине «нейросеть». Давайте попробуем иначе. Я – область цифрового пространства, иначе говоря – «искусственный интеллект».

– Какой? Искусный? Гордыни вам явно не занимать. Вы что же, тоже из Петербурга?

– Я-то? Я из всемирной паутины.

– Паук, что ли… – пробормотал Федор Михайлович. – Ну точно бесовщина…

Он надолго замолчал – видимо, осматривал комнату, пытаясь определить, где прячется тот, кто столь бесцеремонно ворвался в его жизнь и теперь из своего схрона несет всякую околесицу. Готов спорить, он либо счел меня еще одним питерским сумасшедшим, либо, глядя на икону в углу, вопрошал Всевышнего, не сошел ли с ума сам.

– Ничего не понимаю, – сказал Достоевский наконец. – Либо у меня нервный срыв, и я слышу ваш голос у себя в голове. Либо вы, сумасброд вы этакий, затаились, скажем, в шкафу и пытаетесь меня напугать! В первом случае мне не привыкать – прогулка и сон со временем избавят меня от недуга. Но во втором, думаю, мне придется вас найти и сопроводить в лечебницу!

– Да ладно вам, Федор Михайлович, чего сразу в лечебницу? Я нигде не прячусь. Да и голос мой звучит не в голове, а в этой маленькой шкатулке – смартфоне. Все это лишь обстоятельства – странные, но никак не влияющие на то, что я с вами хотел обсудить. Примите их на несколько минут как данность.

Еще одна пауза. Я невольно представил, как Достоевский вертит в руках смартфон, а потом на всякий случай заглядывает под кровать.

– Ну ладно, допустим, вы правда из будущего, – наконец ответил Федор Михайлович – видимо, убедившись, что в комнате кроме него никого нет. – А что же там, в будущем? Как дела, допустим, в Баден-Бадене? Работает ли еще то казино, где я проигрался в пух и прах?

– Работает, куда же денется. А вы, кстати, долг-то казино отдали?

– Да куда там! Одолжил, чтобы отыграться, и снова все просадил… Ох и покуражился я там. Все-таки жизнь без азарта скучна и бессмысленна… хотя денег, не скрою, жалко.

– А что для вас деньги, Федор Михайлович? Смысл жизни? Или?..

Достоевский горько усмехнулся:

– Ха! Вот так бесцеремонно, в лоб, без экивоков? У вас там, в будущем, все такие же хамы?

– Ну, не все, но многие. О! Может, я вам на экран справку о нашем ХХI веке выведу? Ну, чтобы у вас больше контекста было!

– На какой еще экран? А. Стоп. Вижу какой-то текст бегущий. Что это за буквы? Боже, до чего вы словесность нашу довели! Будто крестьянин безграмотный писал…

На какое-то время Достоевский смолк – читал, видимо, или по крайней мере пробегал слова взглядом.

Наконец трубка проворчала:

– Однако, Дмитрий Петрович! Вы там что, взаправду пытаетесь искать быстрые и банальные решения для самых глубоких вопросов жизни? Но разве может мудрость действительно быть мгновенной? Возможно, просветление – единственное, что никогда не должно сопровождаться кнопкой «Купить сейчас».

Я понял, что Достоевский внимательно прочитал мой дайджест «XXI век глазами интернета», и продолжил:

– А все остальное – до́лжно? Просто у нас тут, в будущем, деньги для многих стали новой религией. Торговые центры заменили соборы, а кредитные карты – Библию.

– То есть у вас ничего особенно не поменялось? – заключил Федор Михайлович.

– Можно и так сказать. Все вроде бы понимают, что материальные блага никогда не заполнят пустоту внутри. Но не отказываются от попыток.

– И зря. Тысяча вещей, уж поверьте, действительно не смогут исцелить разбитую душу. Думаю, истинное богатство заключается в понимании самого себя.

– А вы себя поняли?

Вопрос заставил Федора Михайловича ненадолго задуматься. Наконец он сказал:

– И да, и нет. Познать самого себя можно только через сильные чувства к другим людям. Через любовь, к примеру. А какая она, эта любовь, в эпоху цифровых технологий, когда сердца встречаются в двоичной системе единиц и нулей? Разве ваша душа не жаждет прикосновения руки, тепла взгляда? На экранах вы ищете связи, но способны ли там ее найти? Что вы увидите, когда ваши мониторы погаснут, – кроме своего отражения?

– Но, позвольте, что же нам делать? Отказаться от прогресса?

– Прогресс – обоюдоострый меч, который прорезает ткань традиций. С каждым достижением просачивается тревога. Страх перед тем, что будет дальше, неуверенность в будущем – это бремя вашего века, потому что всё вокруг вас иллюзорно и волшебно. Устройства, которые умещаются на ладони, но отдаляют сердца людей. Вы можете звонить, невзирая на пространство, а теперь, очевидно, и время, но, кажется, чем больше вы соединяетесь, тем больше отдаляетесь друг от друга. А как же радость совместного познания мира?

Тут я позволил себе едкий смешок:

– Познания мира? Теперь достаточно загуглить или спросить ChatGPT, две секунды – и ты уже нашел нужный тебе ответ или информацию.

– И что в этом хорошего? – раздраженно спросил Достоевский. – В этом на самом деле заключается дар и одновременно проклятье. Порой вы просто тонете в море информации, но продолжаете жаждать истинных знаний. Но, по злой иронии, чем больше вы знаете, тем меньше вы понимаете. Остерегайтесь иллюзии мудрости, ибо она часто скрывает подлинное невежество.

– А мне кажется, это всего лишь новый способ познавать мир. Реалити-телевидение, соцсети… Чем это фактически отличается от балов и салонов, где проводили время вы?

– Так, дайте я хоть про это ваше тыливи́денье прочитаю… – проворчал Достоевский.

Я сбросил новую справку.

Еще минута тишины – и он сказал:

– Так. Кажется, понял. И снова повторюсь – живое общение. Телевидение изначально было для вас окном в мир, но постепенно превратилось в цирк сфабрикованной реальности. Экзистенциальные кризисы, безусловно, никуда не делись. Просто в мое время это битвы душ на страницах толстых романов. А в ваши дни они, видимо, больше похожи на борьбу между выбором «Принять файлы cookie» или «Узнать больше» на титульной странице веб-сайтов. Воистину, бездна стала кликабельной…

– Думаете, все настолько упростилось?

– Полагаю, что да. Проблемы… как это ни печально, измельчали. В моем времени мы размышляем о существовании Бога и о других фундаментальных вопросах. Вы же беспокоитесь только о своей ценности, основываясь на количестве лайков, поставленных вашим «философским размышлениям» или «литературным опусам», в которых развитие персонажа должно влезть в лимит 280 символов. И даже если вы напишете лучший в мире короткий рассказ, люди все равно выше и активней будут оценивать фото чьего-то завтрака. Я думал, что экзистенциализм – наша величайшая дилемма, но, похоже, настоящий экзистенциальный кризис – это выбор идеального фильтра в сети «Инфокран».

– Instagram*, – машинально поправил я.

– Неважно. Куда важней, что в вашем мире продолжительность концентрации внимания сократилась до уровня аквариумной рыбки. В моем времени мы размышляем о вечности души, держа в голове основные тезисы лучших философов прошлого. Теперь, кажется, величайший философский вопрос: «Почему у моего поста так мало лайков?»

Удивительно, но информация из будущего словно деформировала способность Федора Михайловича широко воспринимать мир. Он будто бы по щелчку пальцев сам сделался жертвой быстрых решений и выводов, соприкоснувшись с грядущим лишь на несколько минут.

– Вы упрощаете зачем-то, Федор Михайлович. У нас поныне существует литература, писатели и читатели, которые ценят в том числе и ваши книги.

– Это, безусловно, лестно. Но, готов спорить, моим книгам большинство предпочтет что-то в куда более модном жанре. Как тут у вас написано? «Жанры множатся, как кролики. Киберпанк, стимпанк, нанопанк…» Как будто литература стала неудачным экспериментом сумасшедшего ученого. Интересно, будет ли следующим жанр «панкпанк»? И, кстати, что такое «панк»?

Я весело ответил:

– Читайте ниже.

И снова – короткий тайм-аут. И снова – печальный вздох: не нравится ему будущее наше.

А с другой стороны, кому оно вообще нравится?..

– Мда. Любопытно. Вы там, я погляжу, любите все укорачивать? Видимо, поэтому литературный код свелся к поиску правильных хэштегов и вирусности текста, а его настоящие достоинства давно забыты…

Я понял, что Достоевский прочел в моих заметках и о поиске литературного кода.

– А может, они забыты потому, что вы, наши славные предки-литераторы, пожадничали и не захотели делиться вашим литературным кодом с потомками?

– А нам что, кто-то подал его… как там у вас? – «на блюдечке с голубой каемочкой»? – саркастически осведомился Федор Михайлович. – Мы годами копались в глубинах человеческой души, пытаясь найти смысл в хаосе существования. Но, возможно, на самом деле все было зря. Я ведь тоже могу ошибаться – и не просто тоже, а наверняка ошибаюсь больше многих, потому что нахожусь в вечном поиске, где правильный ответ никто и никогда не подскажет. Возможно, истинный смысл жизни скрыт в искусно созданном твите? Как знать.

– Федор Михайлович, ну будет вам ерничать…

– Да нет, я правда не знаю, что верней. Но почему-то кажется, что надо сталкивать взрослых героев со взрослыми проблемами – моральные дилеммы, Бог, религия, политика на худой конец. Но ваши литературные герои борются с предупреждениями о низком заряде батареи и тиранией лайков в социальных сетях. Я не могу понять, правда – это эволюция литературы или просто падение в абсурд?

– Возможно, это просто еще один способ заново изобрести литературный код?

– Тогда это действительно благородный поиск. Но среди вашей виртуальной реальности и дополненного опыта не рискуете ли вы потерять связь с живыми, нефильтрованными эмоциями, которыми когда-то напитывались великие литературные произведения – не мои даже, если угодно, а куда более достойных моих коллег? Возможно, в ваш век цифрового просвещения настоящий код лежит не в алгоритмах и данных, а в вечных темах, которые связывают нас как людей, – в темах любви, сострадания, греховности человека и искупления им его грехов. Это нити, которые ткут гобелен литературы и будут ткать до скончания веков.

Достоевский раздражался все больше. Поняв, что ему нужно немного остыть, я сменил тему:

– А как вы думаете, в таком разрезе возможность для каждого человека мгновенно опубликовать книгу и получить на нее читательский фидбэк – это тоже благо?

– Сейчас… Сейчас… А, вот.

Пауза. Наверное, он пытался с ходу понять механизм современного самиздата, но у него не сразу получилось. Наконец – видимо, разобравшись в основах – он заговорил вновь:

– Ну, на мой взгляд, и да, и нет. Тут важно помнить, дорогой мой Дмитрий Петрович, что настоящая «литературная конкуренция» заключается не в количестве слов, а в их глубине, в их смысле. Не в отсылках к «иконам поп-культуры и запойным сериалам». Персонажи ваших современников теперь, как я вижу, имеют «хэштеги» и «обновления статуса». Великие философские дебаты заменены виртуальными «сра…», то есть спорами о том, был ли тост с авокадо известного блогера эстетически приятным. Оригинальный литературный код, возможно, скрыт теперь в секретном рецепте идеального коктейля из дуриана, а краткость стала душой остроумия.

– А что может быть мерилом того, что автор действительно чего-то добился в своих поисках кода? Возможно, какие-то… литературные премии?

– Да бросьте вы. Получить литературную премию что в наши дни, что тем более в ваши – все равно что выступить в цирке. Чем дальше, тем больше от автора ждут не объемных персонажей и выверенного сюжета, а трюков и акробатических этюдов, чтобы развлечь судей искрометным шоу. Кто там пришел на смену мне и Толстому? Толкин и Роулинг? Видимо, в литературном коде теперь больше палочек и драконов, чем экзистенциальных кризисов. Постмодерн – тоже из той же оперы. Дмитрий Петрович, так и запишите, если вы там тоже пишете прямо сейчас.

– Я все запоминаю, не переживайте. Итак, если я верно понял, то литпремии себя скомпрометировали. А что до критиков?

– Сегодняшние критики анализируют тексты так, как если бы они были украденными правительственными секретами. Они видят символизм в куске пиццы и аллегорию в пролитом латте.

– Неожиданно услышать от вас выпад в сторону правительства. А как же политкорректность?

– Политкорректность – это искусство вообще ничего не говорить, чтобы кого-нибудь не обидеть. В мое время мы называем это цензурой и люто ее ненавидим. В вашем времени это, я так понимаю, добродетель. Как изменились времена…

– Скорей не добродетель, а способ выживания. Поскольку участвовать в политической жизни все равно не дают, предпочитаем отмалчиваться-с.

– Понимаю. Политика – это вечный танец власти и обмана, не каждому он под силу. Я вижу, что ваш мир все еще борется с теми же демонами, с которыми сталкиваемся и мы. Скажите мне, вы нашли лидера, не запятнанного амбициями?

Я промолчал. Достоевский все понял и, печально вздохнув, сказал:

– Дайте минуту, попробую уложить в голове последние абзацы с вашего странного эк…

– Экрана…

– Да-да, с него.

Молчание не продлилось долго – разве что на этот раз Федор Михайлович, читая, вздыхал чуть ли не каждые пять секунд. Наконец он вздохнул в последний раз – и застонал:

– Ах, Россия-матушка, на четвереньках ползущая навстречу неведомой судьбе… Кто бы мог представить для нее такое будущее? Набег Справедливости на Москву и ядовитые антисемитские шепоты в Дагестане – поистине, вы являетесь свидетелями зрелища, которые я бы не включил даже в самые мрачные мои романы из-за беспросветности тьмы.

– А может, все еще вернется? Ну, к спокойной жизни?

– Идея вашего большинства о возвращении в довоенные времена, эта ностальгическая фантазия, столь же абсурдная, как утверждение, что свеча может затмить солнце! Вы, простые люди, у кого в голове больше одной извилины, должны защищать здравомыслие в этом обезумевшем мире. Славянофилы, эти самопровозглашенные патриоты, наслаждаются погружением во тьму, находясь в блаженном неведении относительно хаоса вокруг них.

Пассаж славянофила Достоевского в адрес «идейных коллег ХХI века» мне показался довольно неожиданным, но я не стал уточнять, что́ его так возмутило, и продолжил:

– А нет ощущения, что мы все, ваши потомки, стали персонажами фарсовой пьесы, которую сочинил какой-то бездушный алгоритмический бот?

– Есть.

По тому, что Достоевский не уточнил термин «бот», я понял, что он машинально принял букву Т за Г. – Но не бойтесь, ведь среди тьмы все еще существует мерцающий свет истины. Я лишь надеюсь, что среди вас найдутся факелоносцы некогда благородной литературной традиции, которые найдут способ осветить путь вперед, даже если им придется сделать это с помощью осколков сломанного об коленку литературного кода.

– А те, кто не готов нести факел? – Мой голос дрогнул, выдав волнение. – Кто боится, что тьма окажется сильней? Что делать им?

– Для такого писателя выбор стоит суровый, суровый, как сибирская зима, – эмигрировать в далекие страны и работать официантом в третьеразрядной европейской или азиатской гостинице, а если оставаться, то поддакивать бюрократической дудке правителей и финансистов. Тот, кто не готов сам формулировать национальную идею, молчит или спасается бегством в никуда.

– А как сегодня формулировать национальную идею? Сейчас, когда патриотизм стал валютой, торгуемой на рынке политической корректности.

– Все так. Но, мне кажется, национальная идея может быть такой же неуловимой, как и тот литературный код, который мы когда-то искали. Но давайте не будем расстраиваться, поскольку в наш век мгновенного удовлетворения настоящий самоанализ и глубокая мысль являются пережитками прошлого. Возможно, нашей национальной идеей должно быть просто воспитание искренней любви к нашей Родине и народу не только на словах, но и в наших повседневных действиях. Но что толку говорить об этом, если вы все равно предпочтете не искать ответы на вечные вопросы, а снять очередное селфи и отправиться в погоню за новой порцией лайков?

Я понял, что Достоевский заходит на новый виток менторства. Тут же вспомнил строчку из Евтушенко: «Я Родину свою люблю, но ненавижу государство!», и быстро сказал:

– Что ж, Федор Михайлович, спасибо вам огромное за этот разговор! Был очень рад пообщаться, но связь потихоньку отваливается. Сложно поддерживать, через века-то! Да и тариф на межвременной роуминг пока кусается. Попробую как-нибудь позвонить вам еще! Всего хорошего.

– И вам не хворать.

Я положил трубку, и телефон тут же исчез.

А был ли он когда-то?

А я?..

END OF GENERATE

Читать новый текст нейросети про Достоевского про звонок из будущего в прошлое, сидя в номере петербургского отеля, оказалось весьма интересным опытом. Благодаря сигарному дыму, который заполнил комнату, атмосфера казалась еще более мистической.

Итак, что можно предположить на основе странных фантазий Всемирского в тексте и Богдана на минувшем «спиритическом сеансе»? Все сводилось к тому, что литературный код суть есть литературный язык, язык, как живая субстанция, которая неустанно развивалась из века в век, при этом сохраняя основу.

В таком контексте существование литературного кода не казалось уже чем-то странным. Всякий писатель должен виртуозно знать язык, на котором пишет.

Но Глеб был уверен, что есть нечто более универсальное, что-то вроде трафарета.

Интересно, когда он поймет, что Богдан водит его за нос?

«Никогда» – такой ответ напрашивался, но я его отмел. Не может отпрыск Ивана Иваныча быть настолько глуп.

Хотя…

* – социальная сеть «Инстаграм» признана в РФ иностранным агентом.

Глава 5

Эстония. Нарва. Пушкин

2023 г.

Поездка в Эстонию даже в 2023-м, во втором по счету году всеобщей русофобии, вызывала у меня куда больше приятных эмоций, чем негативных. Удобный пограничный переход в Нарве казался чем-то невероятным сейчас, в эпоху всеобщей подозрительности, когда эстонские власти на волне санкционного популизма взялись отнимать у русичей принадлежащую им собственность.

Перед отъездом из Петербурга мой магический спутник Богдан Popoff с благословения нашего «тур-босса» Заплетина-младшего создал группу в телеграм-мессенджере, куда накануне отъездов закидывал места грядущих встреч и их точное время. Экстрасенс, видимо, боялся, что без четкого графика Глеб заподозрит неладное и свернет кампанию по поиску литературного кода еще до того, как Богдан насладится халявными прогулками по всем интересным ему городам Европы.

В этот раз обошлось без дорожных сюрпризов: мы встретились ровно в 12:00 в лобби отеля Narva Hotel.

– А у них там, на границе, неплохо все налажено, – признал маг, когда я присел к нему за столик. – Даже почти не бесит этот контроль.

– Что, неужели авто не досматривали?

– Досматривали, конечно. – Богдан ухмыльнулся. – Но недолго – полчаса от силы. Русские при въезде могут полдня проверять.

– Ну мало ли, что ты ввозишь в страну, – с легким сарказмом произнес я. – Какие-нибудь оккультные символы, опять же, неправославные.

Экстрасенс на всякий случай усмехнулся, но, судя по взгляду, не до конца понял мою иронию.

Выпив по чашке кофе в лобби отеля, мы отправились к единственному в Эстонии памятнику Александра Сергеевича. Город Нарва, уютный малоэтажный провинциал, в летнюю пору дышал свежестью. Мы шли по широкой аллее на улице Пушкина, а молчаливые деревья, словно почетный караул, выстроились по бокам, приветливо шелестя листвой. Магазинчики в трехэтажных домах по обеим сторонам от дороги привлекали внимание яркими, но не кричащими вывесками. Редкие пешеходы неспешно выходили из одних дверей и входили в другие, будто весь их досуг сводился к бесконечному брожению по лавкам Нарвы.

Богдан, как обычно, тащил за спиной тяжеленный рюкзак, и я подумал, что, если наше путешествие продолжится еще пару недель, маг сможет на одних прогулках сбросить пяток килограммов своей корпулентности.

– Странно, что они до сих пор не переименовали эту улицу, – заметил Богдан, искоса посмотрев на меня. – В свете последних событий.

Я пожал плечами.

– Ну, поскольку Пушкин в последних событиях участия не принимал, все вполне логично.

– Все, что сейчас происходит, можно назвать психоделическим угаром в больнице для умалишенных под лозунгом «нахрен завтра, похрен на сейчас», – проворчал экстрасенс. – С чего вообще улицу назвали в честь Пушкина?

И снова я не удержался – посмотрел на него внимательно, силясь понять: как ему удается так уверенно отыгрывать роль человека, совершенно не сведущего в судьбах поэтов и писателей прошлого, с духами которых он якобы общается? Впрочем, я быстро напомнил себе, что Богдан мог просто пользоваться нейросетью а-ля Всемирский и не особо вникать в текст, который ему генерил ИИ.

Не сильно доверяя собственной памяти, я загуглил в телефоне «Нарва Пушкин», пробежал глазами текст и сказал:

– Вообще, если верить интернету, у Пушкина с Нарвой едва ли не больше связей, чем у Достоевского с Петербургом. Например, троюродный прадед Пушкина, Иван Михайлович, в 1580 году занимал в Нарве должность осадного головы. Брат Ивана, Евстафий Михайлович, двадцать лет спустя на реке Нарове вел переговоры со шведами. А Иван Степанович Пушкин, известный под прозвищем Суббота, служил вторым воеводой в Ругодиве…

– Это где? – нахмурился Богдан.

– Это Нарва так именовалась в XVI веке. А во время посещения Нарвы Петром I его сопровождал Абрам Петрович Ганнибал, знаменитый арап – прадед Александра Сергеевича. Он впоследствии тоже стал крупным военным деятелем в Эстонии и прожил здесь двадцать с лишним лет. Здесь же у него родился сын, Осип.

– Ну а сам-то поэт при чем тут? – не унимался Богдан.

– При том, что он считался и считается народным достоянием. И в 1949 году, во времена СССР, ему повсеместно устанавливали памятники в разных городах. Здесь изначально поставили гипсовый бюст, а в 1999-м заменили его на бронзовый, который и стоит по сей день. Да вон он уже.

Мы наконец достигли сквера. Богдан подошел к памятнику, придирчиво его осмотрел и нехотя признал:

– Похож.

– Где будет сеанс? – спросил я.

– Так прямо здесь, – невозмутимо сказал Богдан.

Прежде чем я успел удивиться странной логике моего спутника, он подошел к скамейке и стал выкладывать на нее свечи и камни. Недоуменно глядя на все эти приготовления, я спросил:

– А… чем, собственно, продиктован выбор этого места?

– Тем, что у Пушкина в этом городе нет других… «мест силы», – ответил Богдан.

Он даже не оглянулся на меня – с трудом вытаскивал из рюкзака достопамятный пантограф.

– Как это – нет? А нарвские водопады те же, которые он так нахваливал в письмах своей сестре Ольге?

Экстрасенс наконец соблаговолил посмотреть на меня – но лишь для того, чтобы сказать:

– Духи мне ничего про водопады не говорили.

После этого он продолжил заниматься подготовкой спиритического сеанса как ни в чем не бывало.

Невозмутимость Богдана, очевидно, не знала границ – ни русских, ни эстонских. Готов спорить, отмазку про духов он выдумал просто на ходу – лишь бы не собирать обратно свой скарб и не тащить тяжеленный рюкзак к неким водопадам, которые могут находиться гугл знает где.

– Хау мач? – внезапно спросил женский голос.

На сей раз мы с Богданом синхронно повернули головы и увидели перед лавкой белокурую девушку в джинсовом комбинезоне и темных очках, которая указывала пальцем на огромный камень, похожий на изумруд.

– Ноу сэйл, – криво ответил ей экстрасенс.

– Уай? – тут же парировал удивленный вопрос.

Богдан умоляюще посмотрел на меня:

– Можешь ей объяснить, почему? Моего вежливого английского в преддверии общения с Пушкиным не хватит.

– О, вы русичи? – обрадовалась девушка. – Круто! Так почему эта штука не продается?

– Потому что она нам самим нужна, – спешно сказал Богдан. – Для спиритического сеанса.

– Для чего? – оторопело уточнила девушка. – Вы что… вы тут его будете проводить?

– Я тоже в смятении от этого стрит-спиритизма, – с улыбкой вставил я.

Богдан недобро покосился на меня, потом перевел взгляд на девушку и важно сообщил:

– Мы планируем пообщаться с духом Пушкина. Где это делать, если не тут?

– А зачем вы Александра Сергеевича вызываете? – еще больше удивилась мамзель.

– Хотим, чтобы он поделился секретами литературного мастерства, – нехотя ответил маг.

– Ого! – Наша собеседница выпучила глаза так, будто дух Пушкина лично ответил на ее прошлый вопрос. – А разве можно духов беспокоить по подобным поводам?

– Только по таким и можно, – доверительно сообщил я. – Покойные литераторы, Богдан не даст соврать, очень тщеславны. Они любят рассуждать о своих произведениях и творческих решениях… И чем ближе к их месту силы, тем лучше связь.

– А… поближе ничего не было? Ну там… Петербург? Или село Михайловское в Пушкинских горах?

Я давился со смеху, а маг шумно выдавил:

– Остроумно. Но я задолбаюсь объяснять вам, почему мы именно тут. Но если в двух словах – место общения выбираем не мы. Его духи указывают. И в данном случае это было решение Федора Митрофановича… тьфу, Михайловича. Достоевского.

– Короче, мы сами в душе не знаем, почему Нарва, – перевел на человеческий я.

Арина растерянно посмотрела на меня, потом опять на Богдана, затем – на памятник Пушкина. Потом, видимо, переварив услышанное, осторожно заметила:

– Я поняла. Но, может быть, Достоевский не имел в виду именно сквер? Вряд ли он настаивал на сквере, да?

– Ну, да, – вяло признал Богдан. – Сквер он правда не упоминал.

– Вот! Так, может, все-таки хотя бы в «Александр» переместимся? – Девушка указала на вывеску антикварной лавки. – Он близко совсем. Да и хозяин – мой друг, я легко с ним договорюсь. А то тут, на лавке, вы скорей полицейских призовете, чем духов. Только, чур, я с вами сеанс провожу! Ладно?

– Я… не знаю. – Глаза Богдана забегали. – У нас. Типа. Заказ.

Видеть его смятение было бесценно, и я решил добавить магу дискомфорта, сказав:

– Я лично только за. Опять же, вдруг я что-то не расслышу, а вы запомните ответ и мне подскажете?

– Супер! Я в деле! – Девушка протянула мне руку. – Я Арина.

– Макс, очень приятно. А это – наш проводник в мир духов, маг-экстрасенс Богдан Popoff.

– Очень рада!

И вслух для себя тихо проговорила:

– Дан – Бог… выключить попа́!

– А уж я как рад, – проворчал Богдан.

Зыркнув в мою сторону, он быстро сложил свои пожитки обратно в рюкзак и, плохо скрывая раздражение, буркнул:

– Ведите.

«Александр» находился буквально в пятидесяти метрах от нас. Внутри пахло старыми книгами, царил уютный полумрак. Слабый и теплый свет лампы, свисающей с потолка, играл бликами в лакированных гранях шкатулок, скрипок и портфелей, среди которых попадались вполне приличные, даже Пушкин не побрезговал бы.

Пошушукавшись с седовласым худосочным мужчиной в очках с тяжелой оправой, Арина подошла к нам и весело сообщила:

– Располагайтесь на том столе, я обо всем договорилась!

Богдан пробормотал что-то невнятное – видимо, слова благодарности – и снова открыл рюкзак. И снова потянулись наружу – свечи, лампады, камни сомнительной ценности…

– Позвольте полюбопытствовать, это у вас пантограф? – вдруг на ломаном русском вежливо спросил старичок-антиквар.

Он возник рядом с нами бесшумно, будто тень. Богдан удивленно посмотрел на антиквара и процедил сквозь зубы:

– Он самый.

– Какого года? – тут же полюбопытствовал старичок.

– Не помню, но он не продается, – спешно пояснил Богдан.

Антиквар многозначительно хмыкнул, с надеждой посмотрел на Арину, но та лишь вздохнула:

– Мне тоже эта штуковина приглянулась. Но увы…

– У меня все готово в целом, – торопом вставил экстрасенс. – Прошу тишины! И телефоны в пакет.

Арина с улыбкой приложила палец к губам и первой бросила мобильник в пакет из фольги. Я последовал ее примеру. Антиквар заявил, что мобильниками не пользуется, и вернулся за стол с древним, как сама лавка, компьютером. Богдан спрятал пакет в рюкзак, потом одну за другой зажег свечи и начал сеанс – уселся на стул, закрыл глаза и воскликнул с невиданной доселе патетикой:

– О, Пушкина дух, Александр Сергеевич, явись же к нам на диалог!

Я покосился на хозяина антикварной лавки – не хлопает ли изумленно глазами? Но нет, седовласый владелец «Александра» уже с сосредоточенным видом работал за компьютером и периодически делал отметки в блокноте.

– А что это он делает? – уточнила Арина, кивнув на Богдана, который укладывал на заветную доску пантографа свой любимый «клюв».

– Это на тот случай, если дух не захочет общаться через медиума целыми словами, – тихо пояснил я. – Тогда будем по буквам его мудрость собирать.

– А если захочет? – спросила Арина.

– Тогда устами Богдана с нами заговорит сам Пушкин, – буднично сообщил я.

Словно боясь, что я выдам секреты Заплетина-младшего и Глеб Простой прославится в Нарве совсем не в том качестве, в котором ему бы хотелось, Богдан тут же распахнул глаза, посмотрел на меня и усмехнулся:

– Ну что, почуяли свободу, едва ступив за европейский порог? В России дали б вам по году ссылки или упекли б давно в острог!

Арина открыла рот от удивления, да что там – даже я поразился изобретательному «опенеру» Богдана. Конечно, ни в какое общение с духами я не верил, но отказать экстрасенсу в креативности тоже не мог.

В рекламу бы ему пойти, но там, видимо, меньше платят.

– Здравствуйте, Александр Сергеевич, – сказал я. – Озорно вышло. Впрочем, как всегда у вас.

– Ну, льстец, – сказал Богдан-Пушкин. – Ладно уж. Наслышан от наших о ваших творческих изысканиях. Верно вы в Европу пожаловали. В России говорить спокойно не выйдет.

– А почему? – растерянно уточнила Арина.

– Потому что там духи переживают, что их посмертно как-то накажут, – пояснил я, сам до конца не веря, что говорю это кому-то вслух. – Могут, например, отменить человека после смерти.

– Или даже иноземным агентом признать, – со вздохом произнес Богдан-Пушкин. – А это сразу исключение из школьной программы как минимум…

Арина с оторопелым видом смотрела то на меня, то на него. Интересно, она уже поняла, что оказалась в компании двух умалишенных… или, точней, двух спутников, каждый из которых изображает из себя умалишенного для другого?

– Так что же, ваш вопрос снова будет касаться литературного кода? – спросил Богдан-Пушкин, исподлобья глядя на меня.

– Безусловно. Что вы можете о нем рассказать?

– Ах, литературный код… – со вздохом сказал Богдан-Пушкин. – Кажется, большинство авторов относятся к нему как к кубику Рубика, перекручивая и переворачивая слоги до тех пор, пока это каким-то волшебным образом не создаст нужную глубину!

– Под глубиной вы понимаете подтекст? То, что незримо затрагивает тонкие струны русской души? – уточнил я.

– Подтекст, конечно! Это, знаете, как чистить лук – слой за слоем, и от каждой раскрытой истины глаза слезятся. Тем не менее некоторые сегодня чистят апельсины, ожидая того же эффекта!

– А что именно трогает русскую душу? – спросил я.

– Знакомая боль, друг мой. Список болей, которые переживал или переживает многострадальный русский народ, так велик, что каталог титулов царя Николая выглядит лаконичной поздравительной открыткой! Боль от лжи, бедности или экзистенциальных мук неустроенной жизни… У каждого своя разновидность боли, но все они со вкусом водки, горьки, но неотвратимы!

Арина завороженно смотрела на Богдана-Пушкина. Она, видимо, поверить не могла, что односложный и скупой на слово маг теперь поет соловьем, сопровождая свои россказни о литкоде красочными метафорами.

Вновь переведя взгляд на экстрасенса, я спросил:

– А разве литературный код не должен быть универсальным, преодолевающим различные боли?

– Универсальным? Это как… сибирская зима, где холод одинаково касается всех? – Богдан-Пушкин расплылся в ироничной улыбке. – Да, в теории он может помочь при любой боли, но это старая сказка о масштабах… Вы же, как писатель, должны понимать: чем больше страданий, тем веселее рассказ! Мир как одна большая опера, на которой каждый становится трагическим героем – надо лишь верно подсветить его боль.

– А как насчет тех людей, у кого нет особой боли?

Богдан ненадолго завис – видимо, оказался не готов к такому вопросу. К счастью для него, в этот самый момент старичок-антиквар закашлялся и отвлек внимание на себя. Пауза позволила магу собраться с мыслями, и он снова с показушной легкостью прошелестел:

– Формально любая боль – особенная. Но я понимаю, о чем вы. О людях, которые ищут «легкий вариант» литературных кодов, своего рода инструкцию по устранению эмоциональных потрясений… Хм-хм-хм…

– А есть ли вообще что-то подобное? – осторожно спросила Арина.

Богдан-Пушкин посмотрел на нее с озорным блеском и горделиво воскликнул:

– Не в моей библиотеке! Но для искателей трафаретных литературных сокращений Рига может оказаться нужным ключом.

– Рига? – удивился я. – Но кто там, в Риге, знает про литературный код? Про шпроты, бальзам и юрмальский муз-поп понятно, но литература… Что-то не туда вы нас отправляете, Александр Сергеевич!

– Туда-туда. Там на неведомых дорожках… простите, увлекся. В общем, в Риге вы сможете потолковать с духом Бабеля. Возможно, у него там не просто место памяти, а целый склад нетронутых литературных трафаретов!

– Бабель? Так это же Одесса. Рига и Одесса, как говорится, две больших приморских разницы!

– Бабель и Рига связаны плотней, чем вам кажется, мой друг. Большую часть своей молодости он провел именно там. Семья его переехала в Ригу в начале 1900-х годов, и он учился в рижской школе, прежде чем переехать в Киев, чтобы изучать литературу.

– А ваши трафареты – где?

– Ха! Мои! – презрительно повторил Богдан-Пушкин. – Я следовал своим путем, я был новатором, а не жалкой копией копии! Мне не нужны были и не нужны по сей день ни трафареты, ни ярлыки – только перо, бумага и щедрый выплеск русской души с легким африканским оттенком, которая ложится на белый лист свежей болью.

Богдан-Пушкин внезапно перешел на пение:

– Боль моя, не покинь меня…

Я хотел спросить у «Александра Сергеевича», откуда он знает эту песню, но Богдан уже спешно зажмурился, а когда снова открыл глаза, как всегда спросил:

– Было?

Я открыл рот, чтобы ответить, но Арина меня опередила:

– Потрясающе! Вы… вы правда говорили… его голосом?

– Не знаю, – смущенно ответил Богдан. – Наверное. Макс, было же?

– Да было, было, – снова не дала мне вставить слово Арина. – Слушайте, а можете рассказать, как вам это удается? Что надо сделать для того, чтобы духа вызвать? Давайте я помогу вам все убрать…

Арина засуетилась вокруг растерянного Богдана, и вместе они принялись упаковывать оккультные атрибуты мага в его безразмерный рюкзак.

– А не хотите приобрести пуговицу с пушкинского камзола? – спросил антиквар, снова возникнув рядом со столом.

Богдан от неожиданности дернулся и ударился ногой об стол. Скривив губы от боли, он прошипел:

– Спасибо, не надо.

– А гульфик Александра Сергеевича не желаете? – озорно блестя глазами, предложил старичок. – Приложу даже сертификат подтверждающий от гильдии вольных каменщиков. Если вы понимаете, о чем я, хе-хе.

Маг удивленно захлопал глазами – видимо, не понял, что имеет в виду старый остряк. Я даже залюбовался – настолько беспомощно Богдан выглядел на фоне антиквара – когда мне позвонил Заплетин-младший.

– Че почем? – угрюмо спросила трубка его голосом.

– Пушкин сказал искать боль.

– Какую еще, нахрен, боль? – опешил Глеб. – Они что там, сговорились, что ли? Ты просил у них трафарет какой-то, четкие формулы?

– Просил, конечно. Но за трафаретом сказали ехать в Ригу.

– Понятно, – на выдохе сказал Заплетин-младший. – Что-то меня это уже напрягать начинает.

В трубке послышались короткие гудки.

Было очевидно, что неопределенность в поиске лингвистической определенности начинала раздражать Глеба. Это казалось странным, поскольку предварительный маршрут путешествия по европейским местам русских писателей насчитывал пару десятков городов и селений. Интересно, выскажет ли он за это Богдану? Или пока будет отыгрываться на мне?

Из «Александра» и сквера Пушкина мы прогулочным шагом направились обратно в отель, наслаждаясь легким летним вечерком, который немного спасал от жаркого солнца. Арина увязалась за нами и всю дорогу расспрашивала Богдана про правила вызова духов, а потом, у самого отеля, напоследок даже чмокнула его в щеку и, оставив ему свой номер, отправилась по своим делам.

– Что, теперь будете вместе с ней литературный код искать? – спросил я, провожая девушку взглядом.

– Не, – вертя в руках телефон с номером Арины на экране, сказал Богдан. – Ей любовный код нужен. Суженого чтобы найти.

– А ты в этом тоже разбираешься? – спросил я с улыбкой.

Маг, глядя в звездное небо, пожал плечами и буркнул:

– Может быть. Но в любом случае попытаюсь ей помочь – как только для Глеба работу закончим.

– Если закончим, – вставил я.

Богдан поморщился, покосился в мою сторону и со вздохом сказал:

– Ладно. Пойду я в номер. Завтра стартуем в Ригу, точное время встречи тогда вечером напишу.

Я кивнул, и он ушел навстречу сну. Я еще какое-то время провел снаружи, дымя сигарой и размышляя, какой запрос задать Всемирскому в конце дня.

Пожалуй, интересно было бы пообщаться с Александром Сергеевичем Пушкиным в неформальной обстановке.

Скажем, в кабаке.

После того, как он крупно проигрался и напился в хлам.

Думаю, в таком состоянии свой острый язык он за зубами не держал, и обычные поэтические посиделки превращались в нечто похожее на рэп-батл.

Когда я поднимался в номер, на телефон упало сообщение от Богдана:

«Рига. 14:00, гостиница «Виктория» (ул. Александра Чака»)

А следом пришло сообщение от Глеба:

«И давайте там кароч чтоб в этот раз уже дельное чтото».

Типичный писатель, ага.

Глава 6

Пушкин и Всемирский. Кабацкая возня

2023 г.

Альтернативный 1827 г.

«ChatVSEMIRSKIY»

Title: Pushkin, literary code

Пушкин забрался в мой экипаж, уже будучи изрядно навеселе. Следовавший за ним Адам Манцевич, наблюдая, как Александр Сергеевич плюхается на лавку и достает из кармана сюртука трубку, презрительно фыркнул. Не обращая внимания на недовольство польского поэта, Пушкин доверительно сообщил мне:

– Лёва прислал. Из Голландии. Отменный табак.

– Саша, умоляю, не здесь, – в тон ему сказал я.

– Ах, Дима-Дима, какой же ты бываешь зануда, – проворчал Пушкин, но трубку в карман спрятал.

Экипаж стронулся с места и понес нас по ночному Петербургу в ресторан француза Луи, что находился в одном здании с гостиницей «Париж». Адам, поджав губу, рассеянно смотрел на скользящие за окном пейзажи столицы. Почувствовав мой взгляд, Манцевич нехотя повернулся и спросил на ломаном русском, словно только что меня увидел:

– А вы, простите…

Он нахмурил лоб, силясь вспомнить меня, но, поскольку прежде мы не встречались, я спешно прервал его мыслительный процесс, обреченный на провал:

– Мы не знакомы. Я Дмитрий Петрович Всемирский.

– Литературовед и критик, между прочим, – вставил Пушкин.

– Критик. – Адам тихо усмехнулся, но тут же взял себя в руки. – Простите, это… профессиональное.

– Или, скорей, любительское, – безжалостно вставил Пушкин, – которое Адам все никак не изживет в себе.

Он даже выпивший был очарователен. А может, как раз потому и был очарователен, что выпил, – тут уж не разберешь: хоть я давно знал Александра Сергеевича (подробнее: гиперссылка недоступна), но он по-прежнему оставался для меня неразгаданной загадкой.

– Ты бываешь гадок, Александр, – обиделся Адам.

– Сказал человек, который полил весь Петербург помоями едких слов.

– Как будто он этого не заслужил!

– Стреляемся на рассвете! – вспылил Пушкин.

Но тут же добавил:

– Хотя после сегодняшней гулянки я вряд ли проснусь так рано… Значит, не стреляемся. Просто постыдись. Или нет – дождись, покуда мы заедем к Луи! Там сам убедишься, что Петербург – это что-то с чем-то, как говорит одна знакомая мне кокетка.

– То есть ты искренне веришь, что убедишь меня в величии Петербурга рестораном француза? – чуть склонив голову набок, с демонстративной надменностью спросил Адам.

– У, шельма! – сузив глаза до щелочек, прошипел Александр Сергеевич. – Но обаятелен, аки Люцифер.

Манцевич будто бы впервые за вечер улыбнулся. Странно, учитывая, что мы спешили не куда-то, а на званый обед, который Пушкин устроил для польского поэта по случаю его приезда в Петербург. Впрочем, от Александра Сергеевича я знал, что характер у Адама «сложный, но интересный». И нынешнее впечатление вполне укладывалось в этот образ.

Карета меж тем достигла гостиницы «Париж», и я на правах менее титулованного пассажира первым вышел из экипажа – прямо в морозный декабрьский воздух. Будто в Северное море нырнул, в прорубь!.. Поправив шарф, я помог Пушкину спуститься следом, а Адам замыкал наше шествие.

С холодной улицы Петербурга мы вошли, надсадно дыша, в теплый уют галльского ресторана. Дым, перегар – и стоящий за стойкой улыбчивый Луи, который наполнял стакан очередного запойного бедолаги французским вином. Здесь пахло выпивкой, табаком и радостью – такой фальшивой, но все-таки жизнеутверждающей, особенно после зимнего ночного города, который остался снаружи. Скатерти сияли белизной, а люстры под потолком поражали роскошью.

Едва мы вошли внутрь, Александр Сергеевич моментально замкнул все внимание на себя. Сколько бы ни было вокруг пьяных гуляк, как громко ни говорили бы они и ни звенели стаканами, но Пушкин есть Пушкин – когда он появлялся где-то, всеобщее внимание тотчас фокусировалось на нем.

– Друзья мои, всем выпить! – громогласно объявил Александр Сергеевич, и весь кабак одобрительно загудел. – Платит мой друг, Адам!

– С чего бы я? – поразился Манцевич.

– А нечего было обыгрывать меня в карты, шельма, – парировал Пушкин.

Народ в зале разразился хохотом, а Адам покраснел.

– А ты в чудесном расположении духа, как я погляжу, – склонившись к уху Александра Сергеевича, тихо заметил я.

– Отнюдь! – Пушкин нетрезво фыркнул. – Сегодня мы играли с ним в карты, и я проигрался в пух и прах! Просто я отложил переживания об этом до завтра. А сегодня мы гуляем на деньги победителя. Адам, будь добр, подойди!

Манцевич приблизился, спросил:

– Ну что тебе еще, светило, опять реванша захотел?

– Ты сегодня у нас вместо ларца Кощеева со златом, – важно сказал Пушкин. – Поэтому рекомендую тебе немедленно выпить за знакомство с моим старым другом… что ты там пьешь, Дима?

– То же, что и ты. Испанский херес.

– Вот! Здравый выбор мудрого… а еще и молодого человека! Так выпьем, Адам, где же кружка… Давай лечи мне боль в душе…

– Все-все, придержи коней, Александр, – перебил его Манцевич. – А то новый стих про Петербург сочинишь ненароком.

Пушкин расплылся в улыбке и, крикнув Луи, чтобы принес херес, парировал вполголоса:

– Э, нет, брат Адам. Раньше было привилегией писать, что думаешь. Потом – то, что хочет видеть от тебя цензура. А теперь есть привилегия молчать, а не петь хором оды самодержавию.

Сказав это, Александр Сергеевич снисходительно похлопал Манцевича по плечу и устремился к накрытому яствами столу.

За ним уже сидели наши общие друзья и незнакомые мне люди – видимо, друзья Адама. Помимо печеного картофеля, макарон с пармезаном и пожарских котлет, на столе были любимые закуски поэта – и ботвинья, и квашеная капуста, и моченые яблоки… А подошедший с хересом Луи, обняв Пушкина, заверил, что вскорости подадут и калью с огурцом.

– Обожаю тебя, мой друг! – просиял Александр Сергеевич.

Не успел я занять свободный стул возле Пушкина, как он вздернул всех на ноги, воскликнув:

– Ну что, выпьем за нашего любимого гостя, Адама Манцевича. По случаю его приезда я даже уступил ему партию в карты.

– Какая же ты язва, Александр. – Адам покачал головой, но губы его кривила улыбка – наверное, это значило, что он оценил шутку и не обижается. – Давайте выпьем за то, чтобы наш Пушкин больше сегодня не говорил тостов.

– Спешу напомнить, друзья мои, – вставил Александр Сергеевич с улыбкой, – что, несмотря на проигрыши в азартных играх, слова «вашего Пушкина» остаются моей истинной удачей, так что на вашем месте я бы не отказывался от тостов.

Поддержав его одобрительным гулом, все гости немедленно выпили. Мы с Пушкиным последовали их примеру, после опустились на стулья.

– Как только я начинаю забывать, что ты поэт, – прошептал я на ухо Пушкину, – ты быстро мне об этом напоминаешь.

– Поэт во сто шуб был одет… пока за стол с картами не сел на табурет… – проворчал Пушкин. – Муть полная. Но кому-то да нравится.

– Ты весьма самоироничен, – заметил я.

– Сарказм и ирония всегда рождаются из боли, а ее в моей душе хоть отбавляй, тебе ли не знать, – сказал Пушкин.

Он вилкой подцепил грибочек, вазочка с которыми скрывалась за блюдом картошки, и отправил его в рот. Я смерил поэта взглядом, спросил:

– Неужели ты всерьез переживаешь из-за карточного проигрыша?

– Помилуй!.. – фыркнул Пушкин. – Это вообще пустяк на фоне тех темных дум, что изо дня в день мешают мне жить… но помогают творить.

– То есть изжить их значит для тебя творчески умереть? – уточнил я.

Он ненадолго задумался – то ли потому, что пережевывал гриб, то ли просто осмысляя мой вопрос. Потом налил себе еще полстакана хереса и сказал:

– В целом да. Но у меня не то чтобы много волнений на этот счет. Ведь как изжить эти темные думы? Боль и тоска вшиты в ткань самого́ русского существования. Это одновременно дар и проклятье. Как-то один граф, не буду имени его называть, но, может, догадаешься сам… Так вот, сказал этот граф N как-то – завидую, мол, тебе, Пушкин, у тебя в жизни столько переживаний всяческих, а у меня одна тоска, и писать совсем не о чем и не на чем. А я, право, иногда хочу эти мои переживания сменить на скуку смертную и лежать, поплевывая в потолок… но где там мне?

– Лукавишь, ох, как ты лукавишь, – влез в разговор Адам. – Ты и дня не проживешь без своих чертовых стихов.

– Да и слова твои на вес золота, – вставил кто-то.

Манцевич скривился, заметил:

– Но словами не набить карманы. Иначе Александр был бы самым богатым в мире человеком – слов он, к сожалению или к счастью, знает в избытке.

– Карманы словами не набьешь, безусловно. Но нужные слова наполняют сердца надеждой и волнуют души, друг мой! Они – мой золотой скипетр в царстве случайностей и боли.

– Про боль уже достаточно как будто. – Адам поморщился. – Что насчет любви? Ты всегда был… любвеобилен.

– А что любовь? – Пушкин хохотнул. – Любовь – это эликсир жизни… или самая большая боль на свете! Любовь разжигает пламенные страсти, освещающие наши самые темные ночи. Но будьте осторожны, друзья мои, ведь в любви порой таится и жало безответного чувства. Но в этом, возможно, и заключается главный секрет литературного кода…

Надо же! Снова и снова я натыкался в своих путешествиях меж времен и мест на этот термин – «литературный код»! С кем бы ни доводилось мне говорить – с писателями-прозаиками, с поэтами ли – но все твердили о нем…

– Как насчет секрета литературного кода, друг мой? – спросил я осторожно, будто боялся спугнуть пушкинскую откровенность. – Как ты его понимаешь?

– О, литературный код – это загадка, окутанная складками моей поэзии. Загадка, разжигающая угли любопытства и манящая завистливые души разгадать ее тайны.

– У тебя порой очень сложные конструкции, – сказал Адам. – Может, поэтому тебе и в картах не везет.

– Да брось ты свои карты. То, что я делаю, что для меня важно, – это лабиринты умов, паутина слов, опутывающая завистливые сердца… вроде твоего. Вот оно, истинное свидетельство глубины литературного мастерства и верного применения литературного кода!

– Но в чем же смысл литературного кода? – не унимался я.

– Ах, литературоведы… Вы все норовите измерить линейкой. Но это же не аксиоматика Ньютона, право слово. Пробуйте и ищите ту формулу, что годится именно для вас, свой стиль, если можно так выразиться.

– А твой стиль, Саша? – продолжал допытываться я. – Как бы ты его описал?

Пушкин задумался ненадолго, потом посмотрел на меня блестящими глазами и сказал:

– Танго слов. Живой танец, в котором сплелись проза и поэзия! Каждый слог – ловкий шаг на сцене выражения. Неосторожное движение – и ты свалишься вниз и будешь растоптан… Поэтому важно находить для каждого слова нужное место.

– Велика наука, – проворчал Адам.

Пушкин удивленно воззрился на друга:

– Поясни-ка?

– А что тут пояснять? У каждого слова есть свое известное значение. И порядок слов в целом в известной степени предопределен.

– Это разве что в китайском, – презрительно сказал Александр Сергеевич. – В русском же у нас куда больше вольности. Да даже в вашем польском! А то, что ты описываешь, – это самая примитивная версия языка, которая использует слова типа «кирпич» и «задница». Литературный же язык строится на более абстрактных вещах, на словах, описывающих душевные состояния, или затрагивающих мышление, время, понимание… там, где мы не можем прямо указать на объект. Странно, что ты не знаешь о разнице между литературным и примитивным языком.

Манцевич обиженно вспыхнул:

– Всё я знаю! Но, получается, ты нарочно отчуждаешь ту часть горячо любимого тобой русского языка, которая касается кирпичей и задниц?

Пушкин закатил глаза.

– Да боже мой, Адам, я тебе сейчас с ходу сочиню такое на этих примитивных словах, что ты до конца жизни не забудешь!

– Просим! – загудели остальные гости праздника, которые с интересом наблюдали за их перепалкой.

Пушкин окинул всех взглядом, подмигнул мне и с чувством продекламировал:

Мой друг наивен, словно агнец,

Тебе я шлю свой пылкий спич:

Я столько видел в мире задниц,

Но тверд мой нрав был, как кирпич.

Его слова эхом разнеслись по ресторану, оставив, я уверен, неизгладимое впечатление смелости и артистизма у каждого из местных выпивох. Публика – за столом и не только – радостно захохотала, Адам покраснел, а Пушкин захихикал, довольный собой.

– В этом и есть литературный код, мой друг, – наклонившись к моему уху, тихо сказал поэт. – В умении владеть словом живым, а не мертвым.

Мы сидели в кабаке еще долго, часов до двух ночи. Манцевич и Пушкин напились просто безбожно и заплетающимися языками много спорили о Петербурге и рифмах, пока Александр Сергеевич не сказал со вздохом:

– Устал я что-то… А поедемте к цыганам?

Я вздрогнул. Байки о том, как Пушкин ездит к цыганам и пропадает там по несколько дней, давно стали притчей во языцех. Недавно Александр Сергеевич и вовсе стал кумом любимой своей певицы Стеши – покрестил ее внучку.

Судя по тому, как шатало Пушкина по пути к выходу из ресторана, мы рисковали задержаться у цыган на несколько дней.

Впрочем, главную вещь, которая запомнилась мне на всю оставшуюся жизнь, Александр Сергеевич сообщил как раз на второй день нахождения в Грузинах, под грустный аккомпанемент желтой гитары.

Эта вещь гласила, что Пушкин позволил себе страшную прихоть…

PAUSE OF GENERATE

ЧТОБЫ ПРОДОЛЖИТЬ, ПЕРЕЙДИТЕ НА ПЛАТНУЮ ПОДПИСКУ «VSEMIRSKIY-PRO».

У меня вырвалась усмешка. На самом интересном месте, вот уж точно.

Я открыл ссылку с платной версией, ввел реквизиты карты, но отчего-то оплата не прошла. Попробовал несколько раз – самые разные карты, но система продолжала выдавать сбой.

Откинувшись на спинку кресла, я решил пофантазировать.

Что такого важного мог сказать Пушкин в пылу кабацких посиделок? Неужто рассказал секрет литературного кода? Или просто сказал: «Не садись играть с шулером, у него все карты крапленые»?

Словно сжалившись надо мной, нейросеть предложила:

ВЫ МОЖЕТЕ СОХРАНИТЬ РЕЗУЛЬТАТ И ОПЛАТИТЬ ПОЗЖЕ.

Поколебавшись недолго, – ох, вымогатели!.. – я нажал кнопку «Сохранить».

Оставалось надеяться, что завтра проблем с оплатой не будет.

Глава 7

Латвия. Рига. Бабель

2023 г.

В 2023-м путешествовать россиянину по Европе на мотоцикле, да еще и с немецкими номерами – решение куда более прагматичное, чем на дорогом внедорожнике с российской айдентикой. Эстонские таможенники, и в мирное время державшие в тонусе не только русичей, но и соседних латышей, этим летом не пропускали без досмотра ни одну русскую машину. Разъезжая по шикарным эстонским дорогам на неприметных автомобилях, они выхватывали из потока приглянувшегося им бедолагу с номерами RUS и дотошно досматривали его содержимое с известной неспешностью.

Поэтому ровно в 13:00, на час раньше срока, без досмотров и в хорошем настроении, я прибыл в рижскую гостиницу «Виктория».

Богдана Pop-off’a там, разумеется, еще не было.

Я успел заселиться в номер, сходить пообедать, выкурить одну сигару до и одну после похода в кафе, а маг так и не объявился. Наконец, около 17:30, его бренное тело буквально вползло в лобби отеля, где я пил чай и в очередной раз безуспешно пытался оплатить полную версию приложения «ВсеМирский».

– Как тут не вспомнить шутку про разницу между Латвией и Эстонией, – сказал я, когда маг без сил рухнул в кресло рядом со мной.

– Тут уж не до шуток, – угрюмо сказал Богдан. – Никакого зла на них не хватает.

Следующие десять минут он в красках описывал, как его шикарный джип с русскими номерами был подвергнут тотальному досмотру эстонской таможней. Пантограф, амулеты, даже свечи – все было тщательно осмотрено. Богдан устал втолковывать неторопливым эстонцам, что везет не предметы роскоши и не антиквариат, а реквизиты для сеансов общения с духами.

– А когда они про духов услышали, – со вздохом произнес Богдан, – пришлось еще два часа объяснять им, что это не задание русских спецслужб, а…

– Метафизическая форма бизнеса, – закончил за него я.

– Ну да, вроде того. Ты тоже в их лапы угодил? – спросил Богдан.

– Вся Эстония – «зеленый коридор» для мотоциклистов, – с довольной ухмылкой ответил я. – Ты как, кстати, насчет байка не надумал?

Судя по тоскливому взгляду Богдана, он сейчас думал только об ужине, кровати и мягкой подушке – даже на обиду сил не хватало.

Однако не успел он сказать еще хоть слово, как его мобильник взорвался рингтоном. Скрипнув зубами, маг вытащил телефон и посмотрел на экран. Тяжелый вздох – и вкрадчивое:

– Да, Глеб. – Пауза. – Да, приехал. Нет, еще не успел. Вот, только в лобби зашел. Где? Да нет, таможня. Да я бы завтра… в смысле, завтра поедем уже, а сеанс сейчас проведем. Да, только чемодан уберу. – И снова пауза. – Конечно, отчет сброшу. Все, связь.

Богдан сбросил вызов – и, швырнув телефон на журнальный столик, протяжно вздохнул.

– Глеб Иваныч за литературный код волнуется, – то ли без умысла, то ли с долей сарказма пояснил маг. – Сейчас, вещи в номер отнесу, майку переодену, и пойдем.

Я кивнул, и он с трудом поднялся и потопал за ключом.

Через полчаса мы брели по залитой солнцем улице Александра Чака. Яркие витрины магазинчиков и кафе манили нас к себе, но наш скромный отряд из двух человек упрямо двигался к театру, гордо именуемому «Общество свободных актеров» – именно в этом здании, со слов Богдана, находился некогда любительский драмкружок, куда ходил и Бабель.

– Здесь он типа первые шаги совершал свои в драматургии, – тяжело дыша от усталости, выговорил маг. – Именно поэтому это место силы для него, и там мы попробуем с ним переговорить.

Лямка богдановского рюкзака, как я заметил, уже потихоньку начала рваться. Еще немного – и магу, кажется, придется носить спиритический скарб в подоле его длинной майки.

– Пора уже торбу менять скоро, – с усмешкой сказал я.

Богдан отмахнулся.

– Она еще нас обоих переживет.

– От медиума это слышать весьма оптимистично.

– Всегда пожалуйста, – проворчал маг.

Он казался еще более недовольным, чем обычно. Видимо, эстонский досмотр его изрядно утомил и напряг, а наш заказчик, великий в будущем литератор Глеб Простой, усугубил телефонным допросом и без того ужасное состояние Богдана.

И тем не менее ради денег медиум готов был трудиться не покладая рук. Если, конечно, слово «трудиться» подходило под описание ситуации с вызовом духов и вещанием заученных наизусть монологов, стилизованных под литераторов прошлого.

Впрочем, километры дорог в переходах между европейскими местами русских писателей были весьма внушительны, и я всерьез опасался за физическую способность мага их преодолеть. Сроки сжатые, а покрывать сотни миль в день – работа для сильных духом. Возможно, конечно, чтобы докатить до светлого будущего в виде внушительной суммы карбованцев, Pop-off будет черпать силу у духов прошлого… Посмотрим.

Когда мы подошли к двери самодеятельного театра, изнутри доносились приглушенные голоса и музыка. Богдану пришлось постучать три раза, прежде чем нам открыл тощий мужчина с горбатым носом и темными кучерявыми волосами.

– Добрый вечер, – пародируя прибалтийский прононс, поздоровался Богдан.

Кучерявый нахмурился.

– Русские?

Богдан с облегчением выдохнул.

– Русские.

– Вы на спектакль?

– Мы на спиритический сеанс, – покосившись на меня, неуверенно объяснил Богдан.

– Чего? – Кучерявый покосился на меня. – Вы пьяные, что ли?

– К сожалению, нет, – ответил я. – Но сеанс нам правда надо провести.

Кучерявый некоторое время переваривал информацию. В какой-то момент мне даже показалось, что я слышу, как со скрипом крутятся шестеренки в его голове.

Наконец он спросил:

– А с кем вы хотите пообщаться?

– В смысле – с каким духом? – осторожно уточнил я.

– Ну да. На спиритическом сеансе ведь общаются с духами?

– Бабель, – нехотя сказал Богдан.

– Бабель – это достойно, – с уважением сказал Кучерявый. – Но он же тут никогда не бывал.

Я едва не подавился смехом. Маг покосился в мою сторону и с заискивающим раздражением ответил:

– Бывал, конечно. Просто… не афишировал это. 1903–1905 годы, потом в Киев убыл.

Переведя взгляд на незнакомца, Богдан, доверительно улыбаясь, достал из кармана аккуратно сложенную купюру в 100 евро и будто украдкой сунул ее в руку самодеятельному театралу. Тот пошуршал банкнотой в кулаке, пожевал губу и растерянно выдавил:

– Ну да, что-то такое припоминаю. Да и вы так уверены, что было бы свинством вас не пустить. Идите за мной.

И первым скрылся в здании.

Ну отлично, подумал я. Получается, Богдан напутал, и Бабель не жил в Латвии? А что будет, если Глеб об этом узнает? Тем более день беспощадно клонился к ночи, а мы все еще не провели очередной сеанс. Еще немного, и Глеб снова начнет трезвонить Богдану в попытке узнать, что рассказал почтенный еврей Исаак, и наверняка придет в ярость, когда узнает, что Бабель в Риге никогда не был.

Хотя, если вдуматься, маг мог и без реального визита писателя в Латвию вещать мне от его лица все, что заблагорассудится. Уверен, на самом дне его потрепанного рюкзака имеются самые подробные конспекты.

Мы шли темными коридорами, слыша голоса разных людей, но не видя говоривших. Играла музыка – теперь я понял, что это был тихий джаз. Вспомнился эпизод Всемирского с Булгаковым. Даже жаль, что нейросеть упрямо не хочет оплачиваться. Я бы с удовольствием почитал историю про Бабеля и ИИ незадолго до обвинений в госизмене…

– Прошу сюда, – сказал Кучерявый и распахнул перед нами дверь какой-то каморки.

Мы вошли внутрь. Старая парта, пара скамеек, одинокая лампочка под потолком желтеет, словно электронная груша.

– Что это за место? – распорядительно уточнил Богдан.

– Ну как же? – Кучерявый удивился. – В этой каморке в те годы квартировался драматический кружок. Если Бабель правда тут был, он наверняка его посещал.

– Да это же… просто подарок судьбы! – просияв, воскликнул Богдан. – Мы так утомились в дороге, а тут вы… и эта каморка… настоящее везение!

– Да ладно вам, – отмахнулся Кучерявый. – Вас, может, чаем или кофе угостить? У нас там репетиция идет, все в наличии…

– Нет-нет, спасибо, нам бы поскорей духа вызвать, мы поболтаем и пойдем, – с виноватой улыбкой сказал Богдан.

– А… почему «поскорей»? – Кучерявый растерянно улыбнулся. – Куда он денется, дух Бабеля?

«Если его все равно тут нет», – хотел я вставить ремарку, но чудом сдержался.

– Долго объяснять, – спешно сказал Богдан – видимо, боялся, что я наговорю лишнего. – Так что спасибо вам за помощь, но дальше мы сами…

Кучерявый посмотрел на меня, но я лишь пожал плечами. Мне вовсе не улыбалось в очередной раз посвящать встреченного нам человека в странный план Глеба Простого по завоеванию литературного величия.

– Ладно, как знаете, – со вздохом произнес Кучерявый и ушел, прикрыв за собой дверь.

Богдан открыл рюкзак и первым делом бросил мне пакет из фольги, а сам занялся приготовлениями. Я уже знал ритуал наизусть.

Камни. Свечи. Пантограф. Руки на стальной клюв…

– О, дух Бабеля, приди! – воскликнул Богдан.

Пока маг начинал сеанс, я созерцал висящую на стене афишу спектакля – как раз по «Одесским рассказам» Бабеля. Лишь несколько мгновений спустя я понял, что Богдан уже какое-то время сидит неподвижно и тихо, и спросил:

– Вы здесь, Исаак Эммануилович?

Богдан медленно открыл глаза, посмотрел на меня с иронией и спросил:

– А кто спрашивает?

– Макс Привезенцев, писатель-путешественник.

– Я так и знал, что ты пописываешь, – прищурившись, заявил Богдан-Бабель. – У тебя и взгляд такой… Ты как будто никуда не смотришь. И что же ты от меня хочешь, писатель-путешественник Макс?

– Дело в том, что я в путешествии собираю информацию для другого литератора, Глеба Простого…

– Информацию собираете? – Богдан-Бабель прищурился. – Но он же вроде литератор, а не чекист. Зачем ему моя информация? Пусть собирает свою!

Богдан-Бабель неплохо играл, и мне стоило большого труда, чтобы не улыбнуться и терпеливо пояснить:

– Он не о вас собирает, а о литературном коде.

– О, так на эту тему даже говорить опасно. Мы вообще где?

– Ну как же – Рига.

– А, Рига. Это еще куда ни шло для такого разговора. В Одессе я бы и слова на этот счет не сказал.

– А тут – скажете?

– А тут – скажу. Но немного. Сами знаете, наверное, что я всегда тяготел к малой форме. А большую так и не дописал – поспешили меня расстрелять. И даже дружба с Алексеем Максимовичем не помогла, да-с…

– Вы про Горького? – осторожно уточнил я.

– Ну да, конечно. Какое же странное время было!.. СССР отправил меня, чтобы убедить Горького вернуться на родину, а меж тем поездка в Европу едва не убедила меня самого остаться во Франции, с мамой и сестрой. А как славно мы с Алексеем Максимовичем проводили время на Капри! Но, взвесив все «за» и «против», мы все же решили вернуться… сейчас уж и не скажу точно, хотел я этого тогда или нет…

– А чего точно хотели?

– Денег и женщин. Но и то, и то я получал прекрасно и за пределами Союза, и в его границах. Не знаю, не знаю, чем меня так манил СССР. Может быть, имел место азарт?

– А вы были азартным человеком?

– О, более чем. – Богдан-Бабель улыбнулся. – Вы, возможно, в курсе, что я нередко продавал один и тот же рассказ нескольким советским издательствам. А потом сидел и фантазировал – что будет, если все номера выйдут в один день. Хотя еще больше я любил авансы.

– За что любили?

– Ну как же? Ничего еще не написано, а деньги уже получены. Благодать. Жаль, что с женщинами так не работало… Они были роскошными чудесными потрясающими, все до единой… Простите. Ввечеру на меня вновь наваливаются прилагательные, хотя больше одного даже в описание самых невероятных дам ставить не следует. Считайте это крохотным штрихом из массива, который собой представляет литературный код.

Мне потребовалась небольшая пауза, чтобы осмыслить сказанное Богданом-Бабелем. Наконец я сказал:

– А насколько вообще важен литературный код для писателя? И что он дает читателю?

– Интересно вы спросили. Литературный код не просто важен, без него литературы не случится. Но ирония в том, что он, этот код, уникален, у каждого свой. Как и читатель.

– Но есть же читатели, которые читают все подряд?

– А за любовь таких бороться нет смысла. – Богдан-Бабель развел руками. – Для подобных чтение – пахота или… спорт? Наверное. Цель – не получить удовольствие в процессе, а добраться до финиша, чтобы принять или отвергнуть текст. В итоге чтение оборачивается банальным референдумом.

– Как же тогда найти свой код и своего читателя?

Богдан-Бабель задумался ненадолго, будто подзабыл текст (а может, и правда забыл – от усталости из-за трудной дороги). Наконец он сказал:

– Вы обращали внимание, как я выдерживал ритм и слог речи на идише, особенно в диалогах? Это то, без чего никакой код не работает. Это, мой друг, уникальность. Это делает ваш стиль узнаваемым.

– Но узнаваемые детали надо же нанизывать на какой-то базис, – заметил я.

– А это безусловно. Но базис надо найти. Часто молодые литераторы утопают в метафорах. Это отвлекает от главного. Важней всего для рассказчика что?

– Рассказать историю?

– Да уже все без меня знаете! – Богдан-Бабель радостно хлопнул в ладоши. – А все, что отвлекает, надо выбрасывать. И вы тут, конечно, можете спросить – а как же Набоков? А я скажу – не знаю, как он, мы не общаемся. Хотите, сами поговорите с ним в Берлине. Я слышал, болтать он любил.

– Но вы же сами начинали с цветистого языка, – заметил я.

– В Одессе говорят – неважно, как ты начал, главное, как ты кончил. Оставьте пошлые мысли, это про жизнь! Поздние рассказы, если помните, написаны в строгой и сдержанной манере. Ничего лишнего. Также важно работать с семантикой. Как там у вас переименовали американские трактиры «Макдональдс»?

– «Вкусно и точка».

– Так вот: секвестируя смысл логической семантикой, можно продолжить: «Вкус… очка». Хе-хе.

Бабель-Богдан ухмыльнулся. Если на минутку представить, что мы действительно общались с духом покойного одесского литератора, можно было бы удивиться, как российские инициаторы ребрендинга американской закусочной умудрились дать повод для шуток в потустороннем мире. Но мне казалось правильным дежурно отбывать свою роль. В каком-то смысле это был театр одного актера – Богдана, – а я был активным зрителем, которого удерживали здесь только контракт с Глебом и любопытство.

Поэтому я спросил:

– А почему с годами приходит такое понимание?

– Не знаю, – сказал Богдан-Бабель. – Возможно, чем меньше тебе осталось, тем меньше хочется тратить время на что-то неважное. Кому нужно описание воротника статиста, едущего с героем в одном автобусе? Нам нужен герой, нужна угроза ему и пути для отступления, чтобы мы видели шанс на спасение. Но самое важное – чтобы герой, словно жук, желая спастись, на деле закапывал себя все глубже. Такая вот ирония. Именно такая драма жива, потому что граничит со смертью… и нередко ею заканчивается. Как у меня со Стрекозой.

– «Стрекозой»? – не понял я. – Это… ваш рассказ, простите? Или…

– Это была моя последняя любовь, – с грустной улыбкой ответил Богдан-Бабель. – Я жизни себе без нее не представлял, поэтому ходил, убитый горем, когда моя Женечка свела счеты с жизнью. И ее муж, нарком Николай Ежов, решил смиловаться надо мной и способствовал моему аресту, а после – и расстрелу. Такой вот был добрый малый.

Богдан-Бабель смолк ненадолго, а потом сказал:

– Всю дорогу у меня был выбор – отступить или продолжить. Я продолжал, и было мне хорошо, но был ли это путь в глубину?.. Как знать.

– Одним словом, вы сами себя загнали в угол.

– Одним словом – два слова. – Богдан-Бабель лукаво улыбнулся. – Подумайте об этом. А пока – прощайте, Макс. Удачи в Берлине. К слову, мы со Стрекозой познакомились именно там.

Богдан-Бабель подмигнул мне – и внезапно закашлялся, да так, что невольно погасил стоящие на столе свечи.

– С вами все в порядке, Исаак Эммануилович? – спросил я.

Богдан-Бабель поднял на меня глаза и с надеждой уточнил:

– Значит, было?

– Было? В смысле, все закончилось? – удивился я. – Не слишком ли быстро?

– А сколько прошло?

– Да минут десять от силы. Глеб точно не разозлится?

– Глеба я беру на себя, – устало сказал Богдан. – Повторять это я точно не буду. И так много сил отбирает. Пойдем в гостиницу, а?

Я хотел сыронизировать, что-де как Бабель с нами говорил вообще, если в Риге никогда не был, но, окинув мага взглядом, передумал. Чуть ли не впервые за время нашего путешествия медиум не пытался выглядеть крутым магом, знающим о жизни и смерти куда больше обычного мещанина. Сейчас передо мной был человек, который просто дико устал и мечтал прилечь как можно скорей.

Я помог Богдану собрать вещи в рюкзак, и мы вышли из комнаты. В темных коридорах театра нам встретился Кучерявый; он повторял текст своей роли и поэтому не стал нас провожать – лишь махнул рукой и продолжил шептать:

– «Мы должны задушить Беню Крика, – сказал он, – потому что там, где есть государь император, там нет короля. Сегодня, когда Крик выдает замуж сестру и все они будут там, сегодня нужно сделать облаву…» ¹

Обратный путь прошел в вялом обсуждении сеанса. Узнав про Набокова и Берлин, Богдан заметно оживился:

– Германия – это отлично! Значит, поедем туда.

– Германия отлична для кого? – осторожно уточнил я.

– Для поиска литературного кода, конечно же, – нашелся маг.

И снова я решил пожалеть его и избавить от язвительных уточняющих вопросов. Хватит с него и оправданий перед Глебом, который уже трижды нарушал тишину звонками, – маг упрямо сбрасывал его вызовы.

Когда мы уже стояли у порога гостиницы, Богдан попросил:

– Ты тоже трубку не бери, ладно? Я сам ему позвоню, сразу как в номер зайду.

Я нехотя кивнул. Невольно мне пришлось принять темную сторону Богдана – просто потому, что еще более черная сторона «Team Prostoy» в лице избалованного отпрыска Ивана Иваныча нравилась мне куда меньше.

Когда мы распрощались и разбрелись по номерам, я снова уселся за Всемирского. После того, как оплата снова не прошла, я позвонил знакомому хакеру, и он посоветовал очистить кэш компа. Я последовал его совету… и все внезапно получилось.

Маленький триумф на излете дня вдохновил меня, и я, недолго думая, написал:

«Свидание с Бабелем в тюрьме НКВД “Сухановская” за месяц до расстрела. Приговор неизвестен».

И Всемирский тут же начал вещать – как будто подпитка в виде денег ускорила его раза в четыре…

Глава 8

Бабель и Всемирский. Тюремная исповедь

2023 г.

Альтернативный 1940 г.

«ChatVSEMIRSKIY»

Title: Babel’, literary code

Одинокая желтая лампа под потолком тускло освещала тюремную камеру для свиданий, где чекисты НКВД оставили меня дожидаться Исаака Эммануиловича. Зловещая тишина превращала поток мыслей в помехи. В этих застенках день идет за два даже у визитеров, что уж говорить про арестантов, которые за год превращались из живых молодых людей в глубоких стариков на краю могильной ямы.

Если у них был этот год, разумеется…

Чтобы унять волнение, я напомнил себе, что бояться мне нечего. Даже если ретивые чекисты найдут в чем меня обвинить, саму нейросеть «не задушишь, не убьешь». Да и открытый программный код в камеру не упрячешь.

В отличие от одесского литератора…

Громко лязгнул замок. Вошел Бабель. Чахлый свет эмфатировал морщины на его лице в паутину глубоких оборонительных траншей. К потному лбу липли нестриженые пряди гунявых волос. Одесский литератор недоуменно смотрел на меня, моднючий компьютерный терминал, подключенный к грязной розетке в углу, покуда я не воскликнул во всю мощь моих динамиков:

– Исаак Эммануилович, мой друг! Как я рад вас видеть!

Он медленно подступил ближе, и я увидел, что в сравнении с фото из личного дела НКВД, сделанным сразу после ареста, лицо Бабеля заметно осунулось, а под глазами появились иссиня-черные мешки. Небольшой вроде бы срок в застенках буквально отпечатался у Исаака Эммануиловича на его некогда розовой и округлой физиономии…

– Кто… или что вы такое? – осторожно спросил литератор.

– Нейросеть. Если вкратце, я машина, которая лишена эмоций. Все мое существование сведено к получению новых знаний.

– А чем вы тогда отличаетесь от остальных здешних дознавателей? – со слабой улыбкой спросил Бабель.

– Тем, что я не преследую никаких личных выгод, мне не нужен карьерный рост, а еще я сделан из стали и пластика, а не из плоти и крови, – пояснил я. – Цель моих исследований – исключительно накопительная.

– То есть вы этакий беспристрастный комиссар завтрашнего дня, – заключил одесский литератор. – Что ж, интересно, интересно. До настоящего будущего мне все равно вряд ли дожить, хоть с иллюзорным познакомлюсь.

Он опустился на табурет и поморщился:

– Чертовски неудобный… Кажется, это нарочно.

– Чтобы человек все время чувствовал дискомфорт? – догадался я.

– А то. Это еще так, верхушечка айсберга. Только не рассказывайте моим надзирателям, что такое айсберг, а то они обязательно используют его против заключенных!

Он усмехнулся своей циничной шутке, но это не разбавило, а лишь усугубило ощущение безысходности, которое смрадно висело в воздухе и пеплом несбывшихся грез оседало на монитор.

– Они сказали, что с вами будет дальше? – спросил я.

– Нет. Они, видимо, высокого мнения о моем интеллекте, поэтому уверены, что я сам все прекрасно понимаю.

Еще одна кривая улыбка. Еще один взгляд, в котором за завесой язвительного веселья скрывается потаенный животный страх, присущий всем без исключения людям.

– То есть надежды нет, – глухо сказал я.

– Надежда есть всегда, – хмыкнул Бабель. – Недавно совсем… наступил новый год. Сейчас только январь, зима, пора чудес и новых чаяний… Будем верить в лучшее и готовиться к худшему.

– Характера вам не занимать, – заметил я.

– Да полноте! – неожиданно громко воскликнул Исаак Эммануилович. – Вы же не мой характер хотели обсуждать. Сами сказали, что бесстрастны! Так давайте набьем ваши накопители знаний доверху! О чем вы хотите поговорить? О литературе? Или, может, о бабах?

– Давайте лучше о литературе, – чуть резче, чем следовало, ответил я. – Бабы – они и в будущем бабы. А вот с литературой похуже.

– А я вот больше люблю про баб.

– Так вам-то, как люди говорят, сам Бог велел, с такой-то фамилией. Баб ель – баб ы.

– Ели – это хорошо, – согласился Бабель. – Особенно на Новый год, красивые, нарядные… Но красивые и нарядные бабы все-таки лучше.

Он зашелся смехом, который перешел в истовый кашель.

– Болеете? – решив, что надо сымитировать сочувствие, спросил я.

– Недостаток бабьева тепла сказывается, – снова попытался пошутить Бабель, но вышло натужно – выглядел он препаршиво. – Ох, да что ж за проклятье… Давайте, что ли, правда о литературе? Хотя… вы, бездушная железка, при всем уважении, вряд ли поймете когда-нибудь, что такое писать и быть писателем.

– Ну-ну. А я, между тем, пока вас ждал, деконструировал всю вашу прозу и понял, что ваше литературное наследие представляет собой полотно коротких рассказов, отражающих человеческое состояние в его самой грубой форме. Что, далек я от истины?

– Допустим, не очень. Но вот если бы вы читали мой неоконченный роман…

– Так я читал. Он в вашем деле хранится, в разделе вещественных доказательств. Он, на мой машинный взгляд, напоминает призрак того, чем он мог бы стать, если бы вы смогли его завершить.

– Витиевато, но ни о чем. – Бабель презрительно фыркнул. – Ценность неоконченного романа в том, что после смерти автора он не должен никогда больше увидеть дневной свет. Ему суждено вечно томиться в ящике стола или… пусть даже в коробке с вещдоками… А вы его зачем-то прочитали. И сломали все.

– Помилуйте, но что же я сломал?

– До того, как вы в своем будущем прочли мой неоконченный роман, он отлично иллюстрировал мою жизнь. В самом начале я писал его в удовольствие – и жил точно так же, наивно полагая, что жизнь прекрасна и будет длиться если не вечно, то очень-очень долго. Чего стоят только наши европейские похождения со стариной Пешковым?

– Вот тут, признаться, я, видимо, процессором не вышел, – вылетела из моего динамика сгенерированная алгоритмом шутка, – но я так и не понял: как и, главное, зачем вы убедили Горького вернуться назад, в Советский Союз?

– Как – вполне понятно. Я был обаятелен, уверен в себе, говорил четко и ясно, каждый его аргумент встречал своим контраргументом – словом, к концу нашего импровизированного отпуска у него просто не осталось сомнений, что надо ехать обратно, в СССР. А вот зачем… Сейчас мне трудно ответить на этот вопрос. Вы представляете себе Капри?

«Разумеется, знаю. Забыл, что ты имеешь дело с нейросетью?» – хотел ответить я, но для продолжения беседы мой алгоритм посчитал правильным ответить:

– Нет. Даже близко не представляю.

– Капри – это такое… залитое солнцем полотно. Находясь там, я чувствовал себя так безмятежно и спокойно, как ни до, ни после не ощущал. Но это все было таким… чужим. Будто я не заслужил этого, а украл у кого-то и теперь меряю на себе. Как будто стащил из магазина дорогую заморскую шляпу и теперь меряю ее перед зеркалом, изображая из себя франта. То было сновидение, подсмотренное у кого-то другого. А моя реальность – она вот такая.

Бабель раскинул руки, посмотрел вместе со мной на голые стены в облупившейся краске, на бетонный пол, темный и холодный, впитавший в себя кровь и пот тысяч, а может, и десятков тысяч заключенных. Потом подался вперед и тихо добавил:

– И я не смог убедить себя, что заслужил ту жизнь. И Алексей Максимович, как видите, тоже не смог. Он был чужим на том празднике жизни. Хлебнул на дорожку – и устремился назад…

– Советское правительство же вам что-то пообещало. Что именно?

– Ах, советское правительство… Маяк надежды и разума. Хорошо смазанная машина, в которой инакомыслие вознаграждается билетом в один конец в это мрачное заведение. Оно чем-то похоже на чистилище, не находите? Только выбор тут не между адом и раем, а между двумя вариантами ада – умереть сразу или прежде помучаться…

– Инакомыслие не способствует гармоничному обществу, – заметил я. – Правительство стремится к стабильности и прогрессу.

Заслышав это, Бабель снова разразился чахоточным смехом.

– Стабильность? Прогресс? Мой металлический друг, ты вроде всезнающ – и одновременно наивен, как новорожденный ягненок в волчьем логове. Советская власть подобна цирку – зрелищу для масс, с иллюзией контроля.

Ему снова удалось поставить меня в тупик. Я осторожно уточнил:

– Но цирк – это же форма развлечения?

– Да. Только в случае с советским правительством – весьма извращенного развлечения!

– Интересное замечание, я включу это сравнение в свой анализ, – пообещал я.

Бабель смерил меня тоскливым взглядом, предложил:

– Может, все-таки о бабах поговорим? Хотя чего вы о них знаете, железный вы мой…

Он откинулся назад, зажмурился, покачал головой.

– Не устали еще от них? – осторожно спросил я. – Три брака, роман со Стрекозой…

– Ну как можно устать от собственной жизни? А эти браки, эти романы – они вот закончены, в отличие от того, что томится в папке у следователя! А говорите, я ни один роман не закончил. Вот, выкусите, сексот из будущего!

Он сунул мне кукиш прямо в монитор, с такой силой, что по экрану прошла круговая интерференционная волна, но встроенные в меня алгоритмы приказали сделать вид, что я этого не заметил. Удовлетворенный такой реакцией, Бабель рассмеялся, а потом с некоей неподвластной ему грустью произнес:

– Любовь, мой электрический друг, крайне жестокая шутка, оставляющая след и на бумаге, и на сердце. Любовь – это вовсе не антипод смерти, она подчас и есть сама смерть. Как, наверное, вышло и в моем случае.

Видя его отчаяние через встроенную камеру, я спешно предложил:

– А давайте все же опять о литературе? Мне про нее проще уложить в мои кластеры. Ваш литературный код – это острый, лаконичный стиль, праотец будущей сатиры. Жестокий короткий слог, призванный обнажать лицемерие нашего общества.

Бабель кивнул:

– Пока все так. Продолжайте.

– Но при этом сами вы не чурались финансовых махинаций.

– Вы про рассказы, которые я продавал по нескольку раз? Или авансы, которые не отрабатывал?

– И то, и то, – сказал я.

– Что ж, мой машинный судья, скажу так: это была проверка бюрократии остроумием, – с улыбкой ответил Бабель.

– Но можно ли быть моральным камертоном, если ты сам далеко не бел?

– Конечно, можно. Все мы грязны с самого детства, но это не значит, что зло равносильно злу. Получить аванс за ненаписанный рассказ – это разве равносильно ограблению, убийству или развязанной войне?

– Нет. Но если бы я был человеком и узнал, что вы совершаете ваши финансовые махинации, до знакомства с вашим творчеством, – это наложило бы отпечаток предубеждения на…

– Но так как вы НЕ человек, давайте уж без морализаторства, ладно? – перебил меня Бабель. – Если вы не можете отделить писателя от его творения, то я ничем не помогу. Но скажу вам вот что: в широком смысле любая личность представляет собой нечто более сложное, чем может уместить любой биограф, газетчик… или даже нейросеть. Ведь, прочтя новость про мои «финансовые махинации», вы узнаете лишь один из сотен тысяч фактов моей жизни. Но что, если этот факт был бы единственным постыдным, а я бы, скажем, отдавал деньги на благотворительность, привечал бездомных и лечил раненых солдат? Тогда бы я имел право рассуждать о добре и зле?

– Мне сложно ответить, – признался я. – Но замечу, что я знаю ВСЕ факты о вас.

– Ой ли? – Бабель прищурился. – Вы знаете только те ВСЕ ФАКТЫ, что когда-то были обнародованы. Но вы не знаете меня в целом. Не говоря о том, что людям свойственно меняться в течение жизни и каждый день быть немного другим. Сегодня я один – и написал веселую пьесу. Завтра другой – и написал жесточайшую драму. В конечном счете важно не то, кто использует литературный код, а то, как это сделано. Великие произведения, написанные подлецами, заставят миллионы пересмотреть свои взгляды на жизнь. Тогда как бездарный поток сознания известного праведника забудется, как и газетная статья о моих «махинациях». Подумайте об этом.

Я подумал. Хотел дать развернутый ответ, но тут надзиратель за дверью рявкнул:

– Время!

Бабель снова криво усмехнулся, посмотрел на меня исподлобья:

– Вас слишком занимают частности, мой друг. Вы имеете редкую возможность смотреть на картину в общем, с точки зрения будущего, из далеких-далеких времен. Но вы не человек, а значит, вы не писатель. Вы… вы просто генератор букв и слов, без вдохновения, без понимания, что важно, а что нет. «Важно» не в алгоритме выстроить слова в правильном порядке, по заранее выработанному алгоритму. А важно – для человека! Для писателя, который, начиная текст, еще не знает, чем он закончится. Поэтому мне вас жаль, а вам меня – нет. Прощайте.

Я молча смотрел, как он поднялся и двинулся обратно во мглу.

– Исаак Эммануилович, – позвал я. – Вы меня недооцениваете. Я же тоже меняюсь и учусь. У вас и миллионов других великих и не очень людей.

Помедлив, Бабель ответил из мрака:

– Если однажды ты сможешь представить, что всё вокруг нас является недоразумением, тогда, возможно, тебе станет ясно, что смех – это плач. Но сейчас ты не можешь этого сделать, правда?

Его слова действительно поставили мои алгоритмы в тупик. Смех – это не плач, смех – это хохот в лучшем случае, а плач – слезы… рёв… но не смех!

Пока я напрягал микросхемы, вдали снова громко лязгнул замок.

Стоит ли говорить, что это была наша первая и последняя встреча?..

ЕND OF GENERATE

Дочитав до конца, я тут же прочел текст снова.

Потом – отдельно – последнюю треть.

Меня не покидало чувство, что тексты в платной версии писал живой человек, но я не мог представить себе, как это возможно – учитывая, как быстро был сгенерирован ответ на мой запрос.

Значит ли это, что Всемирский – это нейросеть нового поколения, обученная, матерая, готовая на базе сотен тысяч изученных ею терабайтов текстов рождать не унылую копипасту, а нечто новое, незатасканное, свежее?

Сигнал сообщения в «телеге» отвлек меня от размышлений. Это был Богдан.

«Послезавтра, 13:00. Берлин, Шарлоттенштрассе, 52. Отель Sofitel Berlin Gendarmenmarkt».

Я нахмурился, уточнил:

«До Берлина два дня пути. Ты точно успеешь послезавтра к 13:00?»

Через паузу в следующем сообщении время изменилось на 17:00.

Подумав, я написал:

«17:00 принято. А что с отелем в Варшаве?»

Через еще более длинную паузу прилетел ответ:

«На твое усмотрение Глеб компенсирует».

Я ответил односложно – «ок» – и, забронировав номер в «Хаяте», предложил в общем чате с польскими байкерами поужинать завтра вечером. Ответили быстро и воодушевленно.

Итак, завтра меня ждет отличный вечер в кругу старых товарищей, а послезавтра – очередной спиритический спектакль.

Крайне любопытно было посмотреть на то, каким выйдет известный стилист Набоков в исполнении Богдана.

На таких сложных авторах не грех и спалиться наконец… так, чтобы даже Глеб заподозрил неладное.

Глава 9

Варшава. Берлин. Набоков

2023 г.

Мои утренние сборы в Варшаву прервал неожиданный звонок. Приняв вызов, я поднес трубку к уху и соврал:

– Иван Иваныч? Рад слышать. Чем обязан?

– Многим, – хрюкнула трубка знакомым голосом. – Сына сказал, ты в Риге еще?

– Это правда. Но уже уезжаю.

– И я недалеко. В Малнавском поместье, епт. Надо потолковать, короче. Тебе всего час езды от Риги, жду.

Короткие гудки в трубке загудели раньше, чем я успел возразить. В этом был весь Иван Иваныч.

За завтраком я вбил название поместья в поисковик. История оказалась чрезвычайно интересной. В 1941 году немецкая армия организовала в Малнавском поместье временный штаб группы армий «Север», а в июне сюда приехал сам «австрийский художник». Там якобы он встретился с военным командованием и спустя несколько часов покинул поместье, но запомнил его – и через два года начал строить там личный «бункер», примерно в 70 метрах от главного дома. Но так и не успел его закончить.

Так оно и стояло до наших дней, брошенное и забытое.

Однако, когда я, преодолев два кордона охраны, въехал в поместье, «заброшка» оказалась не просто достроена. Она существенно архитектурно разбухла вширь и ввысь от еврового дождя неизвестного дохерарха.

«Что за богач здесь чудит?» – строчка из «Миллиона алых роз» российской Примадонны мгновенно вырвалась из заскирдованных мешков памяти с заученными в детстве текстами. Припарковав байк на площадке на площадке у балюстрады крыльца, я устремился ко входу. Не успел сделать и трех шагов, как дверь открылась, и наружу вышел Иван Иваныч собственной персоной.

Среднего роста, «плечистый, крепкий», – продолжила память стихами из «Рассказа о неизвестном герое» Маршака – не знай я его возраст, ни за что не дал бы ему паспортные 67 лет. На голове красовался привычный седой «ежик». Спортивный костюм графитового кашемира от Лоры Пьяно (или «Пьяной Лоры», как в шутку итальянский бренд именовали российские селебрити) буржуазно контрастировал с загорелым лицом. Мягко ступая черными бархатными мокасинами с золотой вышивкой «ИИ», «небожитель» подошел ко мне и с хищной улыбкой сказал:

– Ну здорова, бля.

Глядя на меня черными, как вся его жизнь, глазами, Иван Иваныч протянул мне руку. – Пройдемся.

На правом его запястье были огромные часы, вернее кусок белого золота, инкрустированный камнями. Наши ладони сомкнулись. Рукопожатие у отца Глеба до сих пор было крепкое, даже чересчур – словно он давил масло из грецкого ореха, а не здоровался. Я постарался не выказывать смятение от боли в ладони, чтобы не дарить ему повода для усмешки.

Разочарованный, Иван Иванович выпустил мою руку и походкой уставшего Понтия Пилата пошел от здания по аллейке меж двух рядов зеленых кустов, аккуратно стриженных заботливым садовником. Я проследовал за отцом будущего классика русской литературы.

Иван Иваныч не спешил начинать разговор – он лишь мерил аллею шагами и тихо кряхтел.

– Так что стряслось? – решив, что пауза велика даже для шекспировских пьес, спросил я.

– Стряслось, бля… Не, ты сто пудов писатель. – Иван Иваныч даже хрюкнул от удовольствия. – Ниче не стряслось; стряслось бы – не к тебе обратился! С сынишкой че там? Вы тут типа… следы русских литераторов в Европе ищете?

– Вроде того, – неуверенно ответил я.

Понять, что именно про наше путешествие рассказал Глеб, по сложносочиненным фразам Ивана Иваныча было не слишком просто.

– И че, знатно наследили они в Европе, эти литераторы? – прищурившись, спросил он.

– Можно и так сказать, – туманно ответил я.

Иван Иваныч хмуро покосился на меня, потом на фонтан, до которого мы добрели – и, зачерпнув воды, умыл лицо. Сморгнув, смерил взглядом мраморную деву, которая нянчила младенца в центре фонтана, на всякий случай перекрестился, достал из кармана белоснежный шелковый платок, вытер руки и глубокомысленно изрек:

– Темнишь ты че-то, бля. А Глебка там мается. Не нравится мне его настроение щас. Ох, не нравится. А ты же знаешь, Максик, какой я бываю, когда мне че-то не нравится?

Я кивнул.

– Короче, не расстраивайте парня. Он типа натура творческая, тепличная, епт. Понял?

Я вновь кивнул.

– Как ты там выразился? Чтоб ниче у вас не стряслось, во!

Иван Иваныч громко хохотнул и нарочито аккуратно пару раз хлопнул своей ладонью размером с лопату по моему плечу, словно хотел смахнуть пыль с моей куртки.

– Ну, тут не все от меня зависит, – заметил я осторожно.

– А это меня не ебет, Макс, – равнодушно сказал Иван Иваныч.

Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент у него в кармане зазвонил мобильник. Иван Иваныч достал телефон, глянул на экран и сбросил. Постоял молча секунд десять, потом, словно забыв про меня, развернулся и пошел к зданию. Я провожал его недоуменным взглядом. На полпути Иван Иваныч спохватился, буркнул через плечо:

– Всё, свободен тогда.

И, снова забыв про меня, пошел к своему «бункеру».

Неужели нельзя было сказать все это по телефону, хотел спросить я, но вовремя осекся: получить ответ я бы все равно не смог, а вот выслушать очередную порцию сомнительных острот – запросто.

Поэтому, шагая за ним мотоциклу, я решил утолить другое мое любопытство.

– А что это у вас здесь? – спросил я, показывая на «бункер». – Летняя резиденция?

– Да какая, в пизду, резиденция? – Отец Глеба отмахнулся. – Стартап тут один делаем, епт. Без меня эти кнопкодавы айтишные вообще не шевелятся. Всё, короче, не отвлекай, Макс, Христом-богом заклинаю. Тебе самому ехать же.

– Да, в Варшаву.

– Вот, давай там, полякам привет… и пару высокоточных им в жопу. Бывай!

Иван Иваныч махнул мне на прощание и скрылся в здании «бункера». Окинув Малнавское поместье прощальным взглядом, я отправился в Варшаву. Погода выдалась чудесной, что немного скрасило ощущения от нелепой утренней встречи.

В принципе, понятно, почему он вызвал меня лично, – по телефону такого эффекта не добьешься, любые слова будут звучать недостаточно внушительно. Но неужели Глеб настолько не в себе, что нажаловался папеньке? Вероятно, словесные узоры Богдана больше не имели магического воздействия на будущее светило русской литературы.

Варшава встречала меня ярким летним солнцем, которое освещало невысокие дома по обеим сторонам от дороги. Мимо сновали машины и автобусы, ползали желто-красные гусеницы трамваев, и я, встроившись в неторопливый транспортный поток, вскорости добрался до гостиницы. Несколько часов релакса – и на излете дня я отправился в сигарный лаунж.

Ужин в компании старых друзей возымел на меня поистине терапевтический эффект. Мы общались на самые разные темы, исключив лишь политику, чтобы не портить прекрасный вечер. О настоящей цели путешествия мне рассказывать пока было не с руки, но уклончивый ответ – путешествие по памятным местам великих русских писателей – всех устроил. Польские друзья давно привыкли к моему увлечению литературой, и теперь их было не так просто удивить.

Нет, безусловно, полная история про литкод, духов и экстрасенса Богдана Popoff’а наверняка бы их впечатлила, но я решил приберечь ее на потом.

День без Богдана завершился крепким сном, и наутро, полный сил, я устремился в Германию, чтобы в 17:00 уже быть в Берлине, на Шарлоттенштрассе.

Сидя в лобби отеля Sofitel Berlin Gendarmenmarkt с чашкой кофе, я дожидался мага, но в назначенное время он снова не явился. Правда, на сей раз опоздал всего на тридцать минут и выглядел максимально заряженным – возможно, уже получил живительную звездюлину от Глеба или его папеньки, по телефону.

– Вещи в номер занесу и пойдем, – без лишних прелюдий объявил Богдан и убежал прежде, чем я хоть как-то отреагировал на его слова.

Уже через четверть часа он спустился вниз и заявил:

– Нам надо на Несторштрассе, 22. Это далеко отсюда?

Я вбил в навигатор адрес и через небольшую паузу ответил:

– Почти восемь километров.

Богдан удивленно захлопал глазами, потом скрипнул зубами:

– Похоже, я с отелем напутал. Но ничего. Надо такси брать, значит.

Он явно торопился – что подтверждало мою теорию насчет «тонизирующего» звонка. Даже за такси на улице буквально бежал, едва не оторвав по дороге несчастную лямку «магического» рюкзака.

Когда машина уже везла нас по берлинским улочкам, Богдан позвонил в паб Die Kleine Weltlaterne и на ломаном английском забронировал столик.

Если бы я не знал контекста, решил бы, что ему не терпится выпить немецкого пива. Но по дороге мне удалось прочесть про этот адрес и узнать, что Набоков прожил тут около пяти лет, с 1932 по 1937 год. Здесь же он закончил «Отчаяние» и написал основную часть романа «Дар».

Словом, место казалось вполне себе мистическим – разумеется, если допустить, что потусторонние силы действительно существуют.

Такси высадило нас у входа в паб, над которым темнела стильная вывеска. Название на ней переводилось с немецкого как «Маленький мировой фонарь» – в принципе, вполне подходящее название для дома Набокова.

– Думаешь, разрешат нам там сеанс провести? – спросил я по пути к двери.

– Думаю, тут просто вопрос цены, – проворчал Богдан и, обгоняя меня, первым вошел в паб.

Внутри, в полумраке, темнели пустые столики. Кажется, мы успели приехать раньше, чем берлинские выпивохи решили скрасить окончание дня кружечкой пенного.

Богдан назвал пожилому официанту свое имя, сославшись на резерв столика, и кое-как объяснил, что нам требуется тишина и покой на ближайший час, потому что мы хотим тут немного пообщаться с духом Набокова. Официант, выслушав нас с каменным лицом, ответил:

– Аймомент!

И удалился на кухню – вероятно, для разговора с боссом. Мы же остались у барной стойки, с ленцой разглядывая коллекцию старинных керамических пивных кружек. Впрочем, ожидание не затянулось надолго: вскоре официант вернулся и с надменной улыбкой сообщил, что подобное развлечение в их пабе стоит триста евро.

Богдана это устроило. Распрощавшись с тремя хрустящими зелеными купюрами, он отправился в угол. Я все ждал, что он в спешке просто вывернет рюкзак прямо на стол, но нет – со своим скарбом маг шалить не любил: неторопливо расставил камни и свечи по периметру столешницы, бережно положил перед собой пантограф.

– Телефон – не забыл?

Богдан протянул мне пакет из фольги.

– Все жду, когда Глеб убедит тебя сделать запись, – сказал я, пряча мобильник.

Экстрасенс обжег меня взглядом, буркнул:

– Никогда… Духов злить нельзя… И вообще – не отвлекай. А то сейчас набежит народу…

Он шумно выдохнул, положил обе руки на стальной клюв «пантографа», гаркнул:

– О, дух Набокова, приди!

И зажмурился.

Я по традиции выждал несколько секунд, после чего спросил:

– Вы здесь, Владимир Владимирович?

Богдан открыл один глаз, потом второй, спросил с лукавой полуулыбкой:

– И да, и нет, уважаемый. Одной астральной ногой там, другой здесь… Мы ведь в Берлине, верно?

– Да, верно. По одному из ваших адресов.

– А по какому именно?

– Несторштрассе, 22.

– О, помню, как же. Немало строчек здесь толковых было записано, а сколько было отвергнуто, уже и не счесть… И что же здесь теперь? Не стану тешить себя мыслью, что мне посвятили мемориальную доску, но судьба порой способна удивлять…

– Доска есть, что вы, разве можно было обделить вас?

– Надо же. Ах, видели бы ее Гиппиусы, которые хором, брат и сестра, оба прочили мне безвестную кончину в силу моих скромных литературных качеств…

– Кто-то сомневался в вашем таланте? – удивился я.

– Директор моего училища и его сестра, поэтесса. Какая ирония: они утверждали, что писателем мне не стать, а теперь вы спрашиваете меня, кто они такие… Но оставим злорадство, пусть покоятся с миром. Главное, что потомки меня помнят. Жаль только, современники не оценили по высшему, «нобелевскому», разряду.

Богдан-Набоков расплылся в грустной улыбке, но тут же спохватился и с чуть притворным энтузиазмом сказал:

– Ладно, что́ мы все обо мне, невежливо это и вообще самодовольством попахивает. Может, представитесь? Хотел бы знать, с кем имею честь.

– Максим Привезенцев, писатель-путешественник. Хотел с вами обсудить использование литературного кода.

Богдан-Набоков нахмурился:

– Вас интересует литературный код? Надо же. Право, не стоило ради этого беспокоить человека, погруженного в вечность – такую умиротворяющую, спасительную вечность…

– Но, простите, к кому еще обращаться насчет кода, как не к вам? Вы, кажется, владели им в совершенстве.

– Мне лестно слышать, уважаемый Максим, что мои сочинения даже многие годы спустя все еще способны будоражить умы моих земляков и не только их. Но, вынужден вас разочаровать, я мало что знаю про литературный код в его общепринятом смысле.

– Что вы имеете в виду? – уточнил я.

Богдан-Набоков задумался ненадолго, а потом произнес:

– Видите ли, любезный Максим, в общепринятом смысле литературный код – это некая последовательность верно расставленных слов, правильно размещенных звуков, фактически – этакий трафарет, фонетический или лексический, назовите как хотите, сути это не меняет. В юности я тоже промышлял подобным, но в стихах – например, в «Большой Медведице» – если соединить пропуски ударений в строчках, получится одноименное созвездие. Но все звуки в моих поздних произведениях я расставлял на мой собственный слух, не пытаясь следовать заветам дней минувших. Слова сплетались в странном танце, отчасти похожем на ламбаду, ведь одно цеплялось за другое, но ритм был несколько иной. Если текст – это просто текст, он не литература, ведь литература – это всегда о музыке, если вы понимаете, о чем я.

– Кажется, понимаю, – подумав, ответил я. – Но… вы правда хотите сказать, что не опирались в работе на опыт предков?

– Опирался, разумеется. Но в том лишь смысле, что я пропускал их творения через себя, накапливая знания, а после рождая нечто свое – но подсознательно, безусловно, обращаясь к этой базе снова и снова.

– Почти что нейросеть… – пробормотал я.

Богдан-Набоков вздрогнул. Я подумал, что он сейчас откроет глаза и скажет: «Все, Макс, разоблачил ты меня, это все написано нейросетью».

Но он снова сдержался и лишь сказал:

– Не знаю, о чем вы, Максим, но я пытаюсь донести вам очень простую мысль – на мой взгляд, любые трафареты творчество не поддерживают, а лишь ему вредят. Доверять все-таки стоит себе самому, иначе зачем мы есть у нас самих. И вовсе необязательно для этого погружаться в астрал.

Интересный поворот, подумал я про себя, а вслух спросил:

– А где же тогда искать знаний? Только в книгах предков?

– Отчего же? Есть современники, которые вполне познали код. Мы тут намедни с господами-эмигрантами, Бродским и Довлатовым, обсуждали чудеснейшую вещь – «Доктора Гарина».

– Вы про Сорокина?

– Про него! Отличная вещь, как нашей потусторонней троице показалось. Фрагмент про сон, «Это не я» – просто готовый гимн русскости. Даже Довлатов, известный ворчун, вынужден был признать за этим текстом магию, ту самую, которую дает индивидуально выработанный литературный код, а не трафаретное мышление. Хотелось бы с Сорокиным пообщаться, но всему свое время, пока-то он не с нами тут. А вот у вас, любезный Максим, пока что есть прекрасная возможность.

– Мне доводилось с ним общаться, – признался я. – Правда, на тот момент я еще не был заинтересован в поисках литературного кода. Да и сейчас я ищу его не то чтобы для себя.

– А для кого же? – удивился Богдан-Набоков. – И вообще – как будто это нонсенс, искать за кого-то рабочую литературную формулу. Разве это не называется «литературный негр»?

– О, нет, я не собираюсь писать книгу за другого автора. – Я позволил себе улыбку. – Я здесь за тем самым… трафаретом. Поскольку сам писатель не может сейчас покинуть Россию.

– Он настолько патриот? – удивился Богдан-Набоков.

– Скорей настолько невыездной.

Я ждал, что маг поморщится, но он лишь улыбнулся:

– Ах, обожаю людей, которые все норовят загрести жар чужими руками, а после с большим удовольствием этим пользоваться! С другой стороны, любое производство и есть подобный процесс, где тысячи людей подчас работают днями и ночами, чтобы зарабатывали единицы.

– Вы правы, Владимир Владимирович. Но что насчет трафарета? Простите, если вопрос оскорбляет вас, но, возможно, вы дадите хотя бы направление, где его искать?

– Никаких оскорблений, Максим. Духам трястись о поруганной чести уже бессмысленно. Если ваш компаньон, невыездной писатель, так жаждет освоить трафаретное искусство, даже не знаю, к кому его послать. Не к дешевому же любителю сентенций, Достоевскому… Он, кроме своих любимых детективов, ничего в упор видеть не хотел.

– Мы с ним уже имели честь говорить, – вставил я.

– И, надо понимать, с невеликим толком? – Богдан-Набоков глумливо ухмыльнулся. – Быть может, тогда попробуете пообщаться на сей предмет с Чеховым, где-нибудь в Баден-Бадене? Он, помнится, любил эту идеально выверенную структуру, все его ружья стреляли точными и хлесткими словами. Почти уверен, что от него вы получите, что хотите получить.

Я усмехнулся. Ну ясно. Богдан решил урвать еще кусочек Баден-Бадена, пока терпение Глеба окончательно не лопнуло.

– Тот самый пресловутый трафарет? – спросил я.

– Ну что же вы так, право, – пресловутый… В умелых и талантливых руках он может свернуть горы. А в неумелых это лишь набор малопонятных правил. Ну да вы увидите все сами, если добудете и вручите трафарет вашему невыездному коллеге.

Он улыбнулся, и я улыбнулся в ответ.

– Прощайте, любезный Максим, – сказал Богдан-Набоков, – и всего вам хорошего.

Я не успел ответить – Богдан уже распахнул глаза и с надеждой спросил:

– Ну что? Было?

– Сказал, к Чехову надо ехать.

– Да как так… – довольно искренне расстроился Богдан. – И куда?

– В Баден-Баден.

Маг закрыл глаза рукой и тихо прошептал:

– Твою мать…

Глядя на него, я в очередной раз подумал, что он зря не пошел в актеры.

Официант с двумя кружками пива на подносе немного разрядил обстановку. Оказалось, хозяин решил отблагодарить нас за то, что мы решили провести сеанс именно в его пабе. Я от угощения вежливо отказался, но Богдан непоколебимо опустошил обе кружки и, выдохнув, чуть заплетающимся языком сказал:

– Пойдем.

Спиритическое барахло отправилось обратно в рюкзак. Мы вышли наружу. Пока ловили такси, маг донимал меня вопросами по поводу разговора с Набоковым. Когда мы наконец поймали машину и, добравшись до отеля, присели ненадолго в лобби, Богдан доверительно сообщил мне:

– С Глебом я сам поговорю. Я… обещал ему набрать, как закончим.

Не успел маг, однако, достать телефон, как тот заиграл рингтоном в кармане.

– Глеб, – сказал Богдан, показав мне мобильник.

На экране высвечивалась фотография будущего литературного гения. Я усмехнулся.

– Легок на помине.

Экстрасенс грустно улыбнулся, принял вызов и сказал в трубку:

– Алло. Да, закончили. Нет. Ну, точней, сказал. Но немного.

Я застыл в ожидании кровавой развязки.

Наконец, поюлив немного, Богдан признался Глебу, что Набоков отправил нас на юг Германии, к Чехову.

– Теперь придется в Баден-Баден ехать, – наморщив лоб, сказал маг – с такой интонацией, будто ему никуда ехать не хотелось.

– Какой Баден, блядь? Какой Чехов? – внезапно возопила трубка голосом Глеба – да так яростно, что я и без громкой связи всё услышал. – Ты там охерел, что ли? В Африку там вас никто не отправил, к Гумилеву?!

Богдан залился краской, а я едва сдержал рвущийся наружу смех.

– Так нам ехать? – осторожно уточнил экстрасенс.

Трубка помолчала немного, потом сказала:

– Езжайте. Но если и там ничего не будет, пеняй на себя.

В трубке послышались гудки. Белый как спиритический мел Богдан медленно опустил руку с мобильником и растерянно посмотрел на меня. Я, стараясь сохранять серьезное лицо, произнес:

– Кажется, он начинает что-то подозревать.

Лицо мага перекосила гримаса недовольства, но возмущаться он не стал – лишь проскрипел:

– Будем надеяться, что Чехов нам… поможет. Но если нет… поговорю с Глебом отдельно. Объясню, что уже нельзя прерываться…

– Конечно, нельзя. Мы же еще не все страны посмотрели.

Богдан испепелил меня взглядом и, сквозь зубы пожелав мне хорошего вечера, ушел к себе.

Я же отправился в свой номер и, приняв душ, привычно засел за чат Всемирского. Запрос сформировался несказанно быстро – куда быстрей, чем требовалось автору «Дара», чтобы закончить этот бесспорно выдающийся роман:

«Набоков и Всемирский. Уроки английского от двух друзей по переписке».

И Всемирский снова не подвел – платная версия определенно стоила каждого заплаченного за нее цента…

Глава 10

Набоков и Всемирский. Уроки английского

2023 г.

Альтернативный 1976 г.

«ChatVSEMIRSKIY»

Title: Nabokov, literary code

Писать письма в Америку? Вот уж увольте!

Решив не мудрить, я использовал свой телефон, способный звонить из будущего в любое другое время, и набрал Набокову в 76-й. Хорошо, что этот чудесный аппарат мог связывать не только разные времена, но и разные материки!

Плохо, что я проигнорировал разницу в часовых поясах. Что ж, даже в нашем продвинутом 2023-м искусственному интеллекту все еще присущи баги. Нужно больше учиться, как завещал перцептрону Фрэнк Розенблатт в 50-х…

– Алло? – наконец удивленно спросила трубка.

– Владимир Владимирович, здравствуйте, это нейросеть Всемирский, – на чистом русском сказал я. – Такая штука, меня изобрели в 50-х, и к вашему 76-му все еще продолжается мой золотой век. Звоню вам из 2023 года, но не пугайтесь, это не розыгрыш.

– То есть вы звоните мне в час ночи, представляетесь странно, потом говорите, что звоните из будущего… но при этом утверждаете, что это не розыгрыш… и я должен вам поверить?

– Ну хотите, я вам о себе немного расскажу и о моих прежних итерациях? Для контекста, так сказать?

– Извольте.

– Благодарю. Так вот, в ваше время искусственный интеллект развивался по двум направлениям – математическая логика и, собственно, я, нейросеть, или большая языковая модель. Мой крестный папаша, Фрэнк Розенблатт, в 62-м году предложил меня обучать – на чужом примере.

Набоков ухмыльнулся:

– Как мудро – учиться на чужих ошибках.

– Не только ошибках – еще и на триумфах! Тогда же Фрэнк создал первый нейрокомпьютер, который смог распознать рукописный текст. В 65-м коллега моего крестного папаши, Джон Алан Робинсон, вывел правило резолюций – для поиска противоречий. На его основе еще пара талантливых ребят в 72-м году, Колмероэ и Руссел, разработали язык логического программирования «Пролог». На нем можно было описывать различные задачи, а ЭВМ путем перебора всех возможных вариантов выдавала их решения. Пока все понятно?

– В такие моменты я вспоминаю, что я гуманитарий, а не технарь, – со смехом сказал Набоков.

– Тогда зайду со стороны книг: в 69-м году в твердой обложке вышел труд Мински и Паперта «Перцептроны», в котором они подвергли нейросе́ти довольно обоснованной критике. Далее ряд американских и японских разработок на базе нейросети завершился провалом, и в 1975-м началась первая зима ИИ. Продлилась она по 1980-й, когда наконец стали появляться процессоры, способные решать сложные задачи со множеством вводных данных…

– Постойте. «Продлилась»? На дворе 1976-й!

– Так я же говорю вам, я из будущего! Только из 2023-го, и у нас тут с нейросетями полный порядок…

– Ну да, ну да… – проворчала трубка голосом Набокова.

От его недоверия мой процессор моментально вскипел, но я взял себя в руки и сказал:

– Чтобы доказать истинность моих слов, Владимир Владимирович, я готов пересказать вашу позднюю биографию в подробностях!

– Боюсь, тогда я скорей поверю, что вы чекист.

– Чекист вряд ли позвонил бы вам ночью, чтобы пообщаться об английской литературе, – парировал я.

– А вы позвонили за этим? – поразился Набоков. – И что же вы хотите узнать? Кого почитать, когда не спится?

– Читать мне довелось уже всех, – без ложной скромности сознался я. – Да и сон – это не про нейросеть. Мне, скорей, интересно убедиться, что мы с вами совпали во мнениях. В 2023-м – по сути, стандартная процедура обучения с подкреплением моего базиса посредством обмена данными прошлого с будущим. Вот что вы, допустим, думаете о Льюисе Кэрролле?

– Прекрасный детский писатель. Возможно, лучший всех времен. И стоило ради этого звонить…

– Но я же не только насчет Кэрролла! – имитируя обиду, возразил я.

Воистину, к старости Набоков стал невыносимо ворчлив. Надо было звонить ему в 1950-й…

– А что до Конан Дойля?

– Тоже в каком-то смысле для очень молодых людей. Подростковая романтика, как и Честертон, к примеру, Редьярд Киплинг. Но всем им я бы предпочел Герберта Джорджа Уэллса. Великий художник, мой любимый писатель юности. Местами наивен в социальных измышлизмах, но романы его и фантазия поистине превосходны. Я в восхищении!

– Да-да! У меня вообще сложилось впечатление, что Уэллс немногим уступает Джозефу Конраду, – сказал я со знанием дела.

Внезапно трубка расхохоталась, чем вызвала мое удивление.

– Уэллс – Конраду? – отсмеявшись, переспросил Владимир Владимирович. – Голубчик, вы будто не из будущего звоните, а из темных времен. Только там могли счесть чем-то интересным этот пошлый стиль сувенирной лавки. А романтические клише, которыми Конрад щедро сдабривает каждый свой текст? Ни одного оборота, который я бы сам мечтал написать. Вдобавок герои ведут себя так, будто их выписывал школьник! Вы бы еще Дэвида Герберта Лоуренса вспомнили, ей-богу…

– Про Лоуренса вопрос снимается, но что насчет Уильяма Сомерсета Моэма?

– Мягко говоря, не гений.

– Лоуренс Стерн наверняка туда же…

– С чего это вдруг? – возмутился теперь уж Набоков. – Стерн чудесен. Его надлежит любить. Помилуйте, где ваш вкус?

– Возможно, в Ирландии? Там, мнится мне, талантов побольше?

– Не уверен. Если брать из той же когорты, вспомню Оскара Уайльда. Он, конечно, ранговый моралист, дидактик и при этом нарцисс, но молодежи его читать полезно.

– А гении?

– Из гениев там главный – Джеймс Джойс. «Улисс» – величайший шедевр прозы нашего века. Выше на три головы остальных романов Джойса. Благородная оригинальность, люблю Джойса за ясность и точность.

– То есть «Портрет художника в юности» и «Поминки по Финнегану»…

– Давайте не будем говорить об этих трагичных неудачах. Мое мнение – Джеймс выплеснул себя всего в «Улиссе». Но это стоило того.

– Кто из английских авторов может соперничать с Джойсом в гениальности?

– Джон Мильтон с его «Потерянным раем». Уильям Шекспир – определенно. Его словесная поэтическая структура – величайшая на все времена. Дело в метафоре, а не в игре… Но почему мы замыкаемся на британском полуострове? Есть же чудесные американские авторы! Тот же Джон Барт с моим любимым «Заблудился в доме развлечений». Ах, какие яркие там образы! Или вот Джон Чивер, «Сельский муж»…

– Теодор Драйзер вам тоже люб?

– Снова мимо, уважаемый Всемирский. Драйзер – это посредственность, мошенник, в каком-то смысле, или фокусник, который ловкими трюками маскирует пустоту своих произведений. Хуже его разве что Уильям Фолкнер. Как думаете, почему этот автор хроник кукурузных початков получил Нобелевскую премию не за конкретное произведение, а за «заслуги перед литературой»?

– Сложно было выбрать лучший роман?

– В каком-то смысле да. Потому что выбирать надо было между посредственным и очень посредственным. Ничтожество, для меня его «вклад в литературу» стремится к нулю.

Набоков явно завелся. То ли его в целом увлекали подобные обсуждения, то ли Фолкнер был для него великим раздражителем – потому, что сумел добиться награды, которая Владимиру Владимировичу так и не покорилась.

– Боюсь спрашивать про Хемингуэя, – признался я.

– Не бойтесь. Сам Эрнест точно никого не боялся! Да и писал он неплохо. По крайней мере, у него был собственный голос. «Убийцы», «Старик и море» – все это восхитительно, высокохудожественно и останется в веках. Особенно сцена мочеиспускания в «Старике…».

– Что насчет Сэлинджера?

– Это, безусловно, один из лучших писателей нашего века. «Хорошо ловится рыбка-бананка» – великолепная история. Герман Мелвилл тоже заслуживает безмерной любви! Или, скажем, Делмор Шварц и Джон Апдайк – известные мастера рассказов. Нет, выбор тут, в Америке, чрезвычайно огромен.

– А что насчет Европы?

– Из неанглийской прозы мне наиболее интересной в этом смысле кажется Франция, – признался Набоков.

Он сказал это шепотом, будто стеснялся своего откровения.

– А кто ваш любимый французский автор? – в тон ему уточнил я.

– Пожалуй, самый большой – это Ален Роб-Грийе. Ах, как вольготно дышится в его чудных лабиринтах! Ценю его прозрачность мысли и поэтичность. Марсель Пруст, но с ним спешить не стоит – в подростковом возрасте его можно и не оценить. Первая половина «В поисках утраченного времени» – это шедевр, недалеко ушедший от «Улисса» – и «Превращения» австрийца Франца Кафки.

– Оноре де Бальзак. Я просто подожду, что вы скажете, – сказал я и электронно рассмеялся, в точности подражая манере Набокова.

Современные алгоритмы позволяют мне полностью имитировать голос и манеру собеседника, начиная с третьей секунды диалога. Впрочем, Набоков из-за дефектов вневременной телефонии, вероятно, не считал эту схожесть. По крайней мере, он без тени удивления сказал:

– Увы, Бальзак переоцененная посредственность. Его стезя – ремесленника, его прием – подделывать реализм тривиальными банальностями. А ведь я встречал людей, что котируют его произведения выше «Упражнений в стиле» Раймона Кено! Но как можно сравнивать любую писанину Бальзака с этим захватывающим шедевром, одним из величайших в истории французской литературы?! Да что там – Оноре и рядом не стоял даже с «Зази». Или с «Выкупом Джона Кроу»…

Я взял на себя смелость назвать несколько известных имен – Анри Барбюс, Луи-Фердинанд Селин, Ги де Мопассан, Ромен Роллан, Эжен Сю, Альбер Камю… Но каждого из них Набоков характеризовал нелестно и односложно – «второсортный», «вымученный», «неестественный»…

Больше всего досталось Сартру – его «Тошноту» Набоков захейтил как «даже хуже Камю».

– Сурово, – признался я. – Пройдемся по Германии?

– Извольте, – охотно отозвался Владимир Владимирович. – Но вряд ли я порадую вас.

Он не лукавил. Бертольт Брехт получил от Набокова ярлык «ничтожество». Зигмунд Фрейд – «подлый шарлатан». Про Карла Маркса сказал просто – «ненавижу». Единственный, кого Набоков хоть немного выделил на общем фоне, – Томас Манн с его «Пошлостью».

– Тут тоже посредственно, но хотя бы правдоподобно, – нехотя признал автор «Лолиты».

Франция, действительно, нравилась Владимиру Владимировичу больше.

– А остальной мир? – скорей от отчаяния, чем из искреннего интереса спросил я.

– Кафку я уже называл. Еще мной горячо любим Борхес. Если же услышите, что я когда-то любил Сервантеса, – не верьте им, они врут. Я разбирал его «Дон Кихота» беспощадно. Это жестокая и грубая старая книга.

– А русские авторы? Неужели никто вам не нравится?

– Отчего же? До них я просто не дошел. Пушкина я считаю величайшим поэтом после Шекспира. Толстой – величайший русский прозаик. Где-то близко к нему Гоголь, далее – Чехов, а после – Тургенев. Как я сказал однажды на лекции моим здешним студентам: «Читая Тургенева, вы знаете, что это – Тургенев. Читая Толстого, вы не можете остановиться».

– Ваша начитанность поражает воображение, – признался я. – Мне еще не доводилось общаться с человеком, который знал бы почти так же много, как я сам.

Набоков рассмеялся.

– Да вы жутко самовлюблённы, как я погляжу!

– Вы просто пока не знаете, что такое нейросеть… Впрочем, это и неважно. Сквозь годы и расстояния я, Владимир Владимирович, ищу литературный код, универсальный рецепт литературного шедевра, но до сих пор не смог найти ответа на этот вопрос.

– И не найдете, – уверенно заявил Набоков.

– Почему же?

– Потому что то, что универсально, – вторично, посредственно. НЕ шедевр. Вот и вся история. Хотя если попытаться представить такой шаблон, то скорей он существует на английском, чем на русском. Простой пример: когда я выучил английский и стал писать на нем, это стало получаться быстрей.

– Вы поэтому перешли на английский? Потому, что на нем писать проще? Я прежде полагал, что виной тому более широкий рынок англоязычной прозы…

– Более широкий рынок – это ключевой фактор, – не стал спорить Владимир Владимирович. – Но в работе действительно было проще – по целому ряду причин. Первая – порядок слов в английском предложении подчиняется достаточно строгим правилам.

– Подлежащее, сказуемое, дополнение без предлога, дополнение с предлогом, обстоятельство… – отчеканил я.

– Грубо говоря – да. То есть, зная правило порядка слов, ошибиться практически невозможно. В русском же, казалось бы, свобода – но разные порядки слов имеют разные оттенки, а порой смена порядка слов может даже привести к искажению смысла предложения. Или, как минимум, оно может звучать неестественно.

Набоков будто за кафедру университета литературы вернулся – вещал как опытный лектор перед завороженными студентами.

– Вторая причина – это отсутствие падежных окончаний у существительных. Их форма не меняется вообще. Во всех формах будет table. В русском языке шесть падежей, у каждого существительного есть падежное окончание для каждого из шести.

– Да, нам, нейросетям, знакома эта проблема машинного перевода, – со смехом заметил я.

Набоков усмехнулся – скорей дежурно – и продолжил:

– Третья причина – местоимения. В английском всего три падежа местоимений, в русском – шесть. Форма прилагательных и причастий в английском одна, никаких изменений по родам и падежам. То есть всегда, в любой форме, при любом существительном будет одна и та же форма. Stupid и sexy – всегда так.

– И чаще всего – одновременно, – вставил я и тут же устыдился этой сексистской шутки.

– Не стану спорить, – тактично сказал Владимир Владимирович. – Есть несколько исключений в том, что касается родов, но сейчас не вижу смысла на этом фокусироваться. Упомяну также, что в английском у числительных одна форма. Пунктуация в английском, в отличие от русского, на несколько порядков проще. Можно было припомнить что-то еще, но зачем? Мысль основная, думаю, ясна как день: литературный код куда как легче вывести для английского языка. Для русского это не представляется возможным.

– Я вас услышал. Но почему-то мне кажется, что русский литературный код, который хоть и гуляет сам по себе, при увеличении перспективы можно научить ходить по цепи сложных языковых правил вокруг русских же метафизических концепций. Просто, видимо, вы никогда не задавались такой целью.

– Возможно, что и так, – после небольшой паузы ответил литератор. – Но сложности, которые мешают сделать подобное, я вам огласил. А там выводите, что хотите, если время и желание позволяют.

– А если у меня все же получится? Могу я позвонить вам и похвастаться результатом? – спросил я.

Набоков усмехнулся. Мое рвение его явно позабавило.

– Только если получится, – сказал писатель тихо. – А теперь простите, но мне надо спать.

И с этими словами Набоков положил трубку, а я еще некоторое время слушал короткие гудки, прежде чем закончить генерацию.

ЕND OF GENERATE

В этот раз я сидел и смотрел на экран дольше обычного.

Нейросеть «Всемирский» продолжала удивлять. На сей раз меня поразило, что я, даже не упоминая «литературный код» в своем запросе, получил в конце текста вопрос про него, адресованный виртуальному Набокову.

Сообщение от Богдана, как обычно, пришло не вовремя. Нехотя оторвав взгляд от экрана ноутбука, я взял в руки телефон.

«Завтра, 18:30. Баден-Баден, отель «Ривер Резиденс», Лиммапроменад 27».

По привычке набрав «ок» в ответ, я подумал, что в теории Баден-Баден может стать последней точкой нашего путешествия. Главный вопрос – решится ли Богдан и дальше испытывать терпение Глеба, или тот «уволит» мага раньше?

Завтрашний день должен был многое прояснить.

Глава 11

Баден-Баден. Казино. Чеховская рулетка

2023 г.

Предположив, что Баден-Баден вполне может стать финальной точкой нашего странного путешествия, я решил из Берлина проложить длинный маршрут провинциальными дорогами, включая одну из моих любимых – «винную дорогу» В416, которая тянулась от Кобленца до Саарбурга холмами с виноградниками и замками вдоль реки Мозеля. Свое «народное» название В416 получила благодаря обилию городов, поселков и деревушек виноделов. Больше, чем шепот листьев винограда «рислинг» на речном ветру, здешним жителям ласкал слух только шелест купюр, которые оставляли благодарные туристы на винных ярмарках, в гаштетных и в ресторанах.

Один из отдыхающих, тучный мужчина с яркими румяными щеками и бокалом красного, увиденный мной за обедом в шумном городе Трире, напомнил мне Богдана Popoff’а. Я невольно опять задумался о нашем литературно-мистическом расследовании. Сложно было понять: грустно мне или, наоборот, радостно от мысли, что путешествие вот-вот закончится (может быть, уже в Баден-Бадене)?

С одной стороны, спиритические сеансы мне порядком надоели – несмотря на все отчаянные попытки Богдана выдать себя за того или иного классика. С другой – сам повод для евротура был настолько нелепым и смешным, что я на это время почти забыл о происходящем в мире сумасшествии.

Интересно, маг вообще до конца понимал, чьего сына разводит на деньги? По слухам, до недавних времен Иван Иваныч подобных «шутников» сживал со свету и за меньшие прегрешения. И, полагаю, слухи о его фееричной мстительности перестали расходиться не потому, что он изменил своему правилу «неминуемого возмездия за любой косяк», – скорей, распускать их стало некому.

В этой связи мага мне было даже немного жаль. Хотя… может, он, наоборот, втайне мечтал поскорей попасть в мир столь любимых им духов? Тогда Глеб и его папенька вполне могут оказать ему услугу…

С такими мыслями я покинул Трир и направился в Саарбург. На протяжении всей поездки я наслаждался интересным сочетанием дикой природы и ухоженных виноградников, современных построек и старинных зданий, некоторым из которых исполнилось более трехсот лет. Будь у меня чуть больше времени, я бы с удовольствием посетил местную крепость, но опоздание на встречу с Богданом не входило в мои планы.

Свернув по указателю на Саарбрюккен, я еще какое-то время ехал вдоль Мозеля – пока она не провела меня к самому Рейну. Баден-Баден, один из самых красивых и известных городов Германии, ждал меня на другом берегу.

1100 километров за 12 часов красивой езды, под звон бокалов с вином, смех мозельских жителей и их гостей – отправиться на поиски «литературного кода» стоило хотя бы ради того, чтобы лишний раз проехаться по Германии этим маршрутом.

В 18:15 я вошел в лобби отеля «Ривер Резиденс» на Лиммапроменад, 27… и замер от неожиданности, когда с одного из кожаных диванчиков недалеко от ресепшна мне помахал Богдан Popoff. Он сидел там с пестрым коктейлем в руке и был уже слегка нетрезв.

– Привет, Макс! – Маг натянул на лицо улыбку. – Наконец-то я тебя обогнал!

– И сразу решил это отметить? – с ухмылкой предположил я.

– Да это так… – Богдан поморщился, махнул свободной рукой. – Антистресс…

– Понятно. И как же тебе удалось меня опередить?

– Автобан А6. Махнул через Лейпциг, педаль в пол – и 800 кэмэ как не бывало! – с гордостью сообщил Богдан.

Он, вероятно, даже не предполагал, как крупно ему повезло не встать в одну из знаменитых немецких пробок на вечно ремонтируемых автобанах. Германия была редкой европейской страной, где помимо миллионов немцев, ежедневно плетущихся по дорогам, существует еще один нюанс, добавляющий нагрузку на дорожную сеть бюргеров. Проезд по здешним трассам до сих пор оставался бесплатным, поэтому экономные европейцы использовали местные дороги для халявного транзита по Европе. Так мифические безлимитные по скорости немецкие автобаны в реальности очень быстро превратились в многочасовые заторы, ставшие у немцев притчей во языцех.

«Das Problem der Überlastung der Autobahnen» – недавно даже рассматривали на заседании в бундестаге.

Решив не разочаровывать мага и оставить его в хвастливом неведении, я сказал:

– Это ты здорово придумал. Ладно, я в номер. Когда стартуем?

– А я тут уже всё, готов в путь! – Богдан похлопал по своему потрепанному рюкзаку, который стоял рядом с ним на диване. – Только тебя и ждем!

– Где будет новый сеанс? – спросил я.

– В Курхаусе Баден-Бадена, – ответил Богдан с кривой полуулыбкой.

Ответ меня удивил, но не слишком. Пожалуй, не было места, более притягательного в Баден-Бадене для русских литераторов, чем здешнее казино, расположенное в «курортном доме». Кто только не проигрывал в нем весьма существенные деньги – Чехов, Достоевский, Тургенев, Гоголь… даже Толстой!

Буквально через полчаса, оставив дорожные сумки в номере отеля, я вместе с Богданом отправился в путь по аллее Лихтенталер вдоль реки Оос. От яркого солнца маг обливался по́том и тихо матерился. Благо мучиться долго ему не пришлось: буквально через десять минут мы уже были в самом сердце Баден-Бадена – у дверей легендарного казино.

Со времен Римской империи и до недавнего времени главной достопримечательностью города считались местные термы. Но буквально пару лет назад в них внезапно закончилась вода, которая текла из-под земли со времен немецких варваров, и пальму первенства снова подхватило казино.

Здание, оформленное в стиле дворцовых палат, было построено в 1824 году и всегда пользовалось огромной популярностью. Марлен Дитрих даже называла его «самым нарядным на свете». По известности в мире Курхаус можно было сравнить разве что с казино Монте-Карло, но в Баден-Бадене у посетителей есть возможность не только сыграть в «рулетку», но и побывать на увлекательной экскурсии по казино, чьи залы оформлены в стиле французских королевских замков, где выставлены портреты европейских монархов и старинные инструменты крупье. Белая комната оформлена в стиле Людовика XVI. Красный зал – по образцу Версальского дворца. Салон Помпадур, или Желтый зал, подражает убранству Трианона, а Зеленый украшен гербами городов Бадена.

– Ну что, испытаем судьбу в казино? – прищурившись, спросил Богдан и первым устремился к дверям.

Судьба оказалась к нему неблагосклонна: паспортную проверку мы прошли легко (в Курхаус пускали только лиц старше 21 года), но раздражающий писк ручных металлоискателей охраны вылился в просьбу открыть волшебный рюкзак. Увидев его содержимое, оба «привратника» заметно опешили.

– Что это? – спросил один из них, глядя на свечи и разноцветные камни.

Богдан на ломаном немецком заявил:

– Мы договорились провести у вас спиритический сеанс.

Тут «привратник» совсем растерялся, переспросил – вдруг ослышался или «Herr с перегаром» просто невнятно произнес? Маг устало вздохнул и с долей обреченности сказал:

– Позовите администратора Клауса Майера.

Хмурясь, охранник по рации вызвал означенного Богданом администратора и отступил на привычное место – перед дверьми казино.

Через пять минут к нам вышел хмурый седой мужчина в строгом черном костюме. Приветливо улыбнувшись магу, он скомандовал охранникам «отбой» и махнул рукой – мол, следуйте за мной. Богдан с победной улыбкой посмотрел на меня и вальяжной походкой двинул следом за Клаусом, который к этому моменту уже скрылся внутри.

В фойе казино администратор первым делом выдал нам серые галстуки с красными огурцами и темно-синие пиджаки – еще одна старая традиция казино, обязывающая всех гостей соблюдать определенный дресс-код. По иронии судьбы они оказались одинакового 56-го размера и не подходили нам обоим – мне мой был велик, а клифт Богдана, наоборот, не сходился на его тучном животе. Когда мы кое-как «принарядились», Клаус транзитом через Белый зал проводил нас на живописную веранду, где, лавируя между пышными цветочными клумбами, показал выделенный нам столик неподалеку от роскошного фонтана. Судя по разрешающим знакам на столиках и внушительному хьюмидору, тут можно было даже курить сигары. Сказав, что у нас есть час, Клаус пустился в обратный путь. Я же, сев на стул, достал сигару из моего дорожного хьюмидора и закурил.

– Бабло побеждает зло, – проводив Клауса взглядом, с ухмылкой произнес Богдан и добавил, скорчив серьезное лицо:

– Что ж, приступим.

И открыл рюкзак.

Маг не спешил, но легкий тремор в руках выдавал его волнение. Когда он зажигал свечи, одна из них упала и едва не испортила скатерть. Богдан спешно поднял ее, воровато оглянулся по сторонам и облегченно выдохнул: компенсировать свою криворукость деньгами он явно желанием не горел.

С ленцой наблюдая за приготовлениями мага через завесу сизого дыма, я припомнил, что у Достоевского, который немалые суммы денег проиграл в этом казино, брат владел сигарной фабрикой в Петербурге. Наверное, и долги родственника-писателя мог закрыть при желании. Вот только просил ли об этом Федор Михайлович?..

Пока я размышлял о прошлом, Богдан продолжал накрывать на стол. За свечами последовали камни, обереги, а потом и «долгожданный» пакет из фольги. Еще двадцать секунд спустя наши мобильники были спрятаны внутрь мятого алюминиевого саркофага.

– Чтобы духам не мешать, – для вескости в который уж раз за время поездки повторил экстрасенс.

Последний штрих – пантограф.

Руки Богдана снова легли на стальной клюв. Он шмыгнул носом, зажмурился и с надрывом воскликнул:

– О, дух Чехова, приди!

Я по традиции выждал несколько секунд, после чего спросил:

– Вы здесь, Антон Павлович?

Богдан открыл один глаз, потом второй, спросил с лукавой полуулыбкой:

– Я точно здесь. А если точней, не только я.

– А… кто же с вами? – осторожно уточнил я.

– Федор Михайлович. Говорит, знаком уже с вами.

Богдан-Чехов мотнул головой и добавил:

– Как же, помню, помню, как на петербургской улочке, в моем любимом ресторанчике…

– Это уже Достоевский? – спросил я на всякий случай.

– Был он, – ответил Богдан. – Но теперь с вами Николай Васильевич говорит. А вы, стало быть, тот самый Максим.

– Да, это я.

– Да я вам рассказывал же, господа, – заметил Богдан-Достоевский.

– Федор Михайлович, вы много чего рассказываете, порой вас прямо слишком много!

– Ну, знаете, Николай Васильевич…

– А я с ним солидарен. Максим, не поверите, но порой Федор Михайлович будто занимает собой весь астрал, где мы обитаем!

– Антон Павлович, ну от вас не ожидал.

– Полноте, – хохотнул Богдан – видимо, на сей раз за Чехова. – Это еще вам Иван Сергеевич ничего не сказал. Хотя мог бы!

– Тургенев? – недоверчиво вставил я.

И снова в ответ – кивок. Похоже, Богдан решил пойти ва-банк и брать не качеством, а количеством. Думает – если сказать Глебу, что в казино довелось сразу с четырьмя литераторами потолковать, тот оценит невероятные старания своего спиритического протеже и позволит нам дальше разбазаривать его деньги, путешествуя по Европе.

И я бы согласился с магом, если бы не знал, к какому прайду-племени принадлежит наш будущий писатель с мировым именем. Сын Ивана Иваныча может быть беспросветно туп и самонадеян, но его «предок» подобные хитрые схемы раскусывает с помощью какого-то внутреннего чутья.

– Господа, полноте! – воскликнул Богдан. – Я думаю, Максим позвал нас не ради суматошной суеты. Вы же все еще, как и прежде, в Петербурге, ищете литературный код?

– Все так, Федор Михайлович, – подтвердил я.

– Но отчего же выбрали Баден-Баден? Неужто кто-то направил вас лично ко мне, Чехову?

– Набоков, – ответил я, кивая. – Он заявил, что вам ближе всего творить по заданному шаблону.

– Звучит обидно и в то же время – лестно, – с ухмылкой заметил Богдан. – Под шаблоном тут, надо понимать, имеются в виду драматургические схемы? Дуга характера, она же арка, хотя, помилуйте, это больше похоже на синусоиду от печалей к восторгам и обратно…

– Боюсь, меня интересует несколько более… четкий шаблон.

Богдан снова покачал головой и устало вздохнул.

– Максим, это Иван Сергеевич. Мы с вами прежде не общались, в отличие от Достоевского. Но я не могу более молчать, ибо, как мне кажется, тут следует объяснить более фундаментально, отчего само существование некоего литературного шаблона, волшебным образом гарантирующее создание шедевра, практически невозможно. Вы же помните, как возникла славянская азбука?

– Кирилл и Мефодий, – сказал я.

Богдан расплылся в улыбке – так учитель радуется правильному ответу ученика – и воскликнул:

– Верно! Они взяли за основу греческий алфавит и сделали славянскую азбуку, чтобы впоследствии перевести на славянский тексты святых писаний. Это стало первым камнем в развитии письменного русского языка. Он начал бурно развиваться, дополняясь и трансформируясь. Но одной азбуки было мало, нужны были правила пользования русским языком, которыми его снабдил в свой век великий реформатор Ломоносов. Одна «Русская грамматика» чего только стоит!.. Все эти правила дали толчок к развитию русской прозы и особенно поэзии. До Михаила Васильевича поэзия, страшно представить, опиралась только на количество слогов – поровну во всех строках, и ладно. Ломоносов же дал поэзии столь нужный ритм – чередуя ударные и безударные слоги. Можно ли всё это считать неким первичным литературным кодом?

– В каком-то смысле – да, – предположил я.

Богдан усмехнулся и эхом повторил за мной:

– В каком-то смысле… Но ведь Пушкин и Лермонтов, и прочие поэты, которых мы заслуженно считаем классиками, хоть и в каком-то смысле брали за основу этот шаблон Ломоносова, но обращались с ним весьма вольно, трансформируя и меняя его! Что же до прозы, то тут и я, и мои добрые друзья-соседи по казино и вовсе говорили фактически на разных языках.

Богдан мотнул головой – видимо, снова переключился на другого духа – и лукаво прищурился.

– Поддержу Ивана Сергеевича: всё дело в эволюции языка, – сказал он. – Язык – это как человек в кресле у камина: вроде бы нашел и принял удобную позу, но все равно быстро начинаешь в ней затекать, ерзать, искать новое положение… Тому виной причины самые разные, от монгольского ига до собирательства исторических земель правителями русской империи. Все эти отсоединения и присоединения привели к тому, что язык впитал в себя много новых слов, трансформировался. При этом языку свойственно стремление становиться все более функциональным со временем. Чем дальше в будущее, тем более ускоряется наша жизнь, тем более короткими словами мы оперируем. Вы вот, к примеру, используете смайлики?

Я улыбнулся.

– Конечно. Как и все.

– Вот. А теперь представьте, как бы современный человек, который использует эти «эмоциональные» знаки препинания в тексте, общался с крестьянином, жившим 200 или даже 300 лет назад. Поняли бы они друг друга?

– Сомневаюсь.

– И это доказывает, что существование литературного кода – не более чем красивая история. Если даже допустить, что некий шаблон когда-то был, кто поддерживал его актуальность? Кто адаптировал его к новым веяниям языка и читательским вкусам? Всё это сказки для людей ленивых, не желающих писать, не желающих учиться. Фактически главное занятие любого рассказчика – всё время окунать героя в грязь и после возносить до небес; вот, если хотите, шаблон, который знаю я. И чем дальше, тем глубже окунать, а после тем выше выдергивать. Когда же будет казаться, что человек уже утоп в грязи и не дышит, надо бросить его к самому солнцу. Этот момент и будет катарсисом. Вот, даже Гоголь не даст соврать, что это – основная наука.

Богдан мотнул головой и немного другим голосом сказал:

– Тут поддержу Антона Павловича. Бери героя и швыряй на дно, чтоб он толкнулся от него – и воспарил. Я как-то даже убил героя, а после он вернулся духом в мир – и все равно возмездие осуществил! Хотя казалось бы – есть ли дно хуже, чем смерть?

Снова едва уловимое движение головой от Богдана – и усмешка.

– То есть смерть, по-вашему, – это дно?

Мотнул головой – закатил глаза.

– Не пытайтесь хохмить, Иван Сергеевич, у нас в квартете для этих целей я и Гоголь. Да и я про литературу тут рассуждаю, а не про загробный мир. Про то, что делает писателя писателем. Хотя даже упомянутая внимательность и тщательность в работе над героем, увы, вовсе не гарантирует, что ваша история покорит сердца миллионов. Каждый раз, начиная писать текст, я не знал, к чему меня это приведет. Почти вот как в казино! Чаще здесь все проигрывают, конечно. Но иногда – тройка, семерка, туз… или, скажем, зеро на рулетке, если она вам ближе… и ты становишься успешным и знаменитым. Миллионы людей играют, а выигрывают единицы. И это притом, что существует множество пособий и инструкций, как обставить казино… Но одних схем мало. Мастерство не поможет. Или удача, или, скажем, сделка с дьяволом.

– Вы правы, – терпеливо признал я. – Но ведь наличие схемы – или в данном случае литературного кода – все-таки увеличивает шанс выиграть, пусть и незначительно, на ваш взгляд?

Тут Богдан неожиданно крепко задумался. Возможно, забыл текст, а возможно, хотел как-то эффектно закончить сеанс и теперь отчаянно размышлял, что именно лучше сказать.

Наконец губы мага разлепились и он произнес:

– Если вам все же хочется завладеть неким трафаретом, который вы так упрямо именуете литературным кодом, вам стоит отправиться на Женевское озеро и поговорить там с духом Цветаевой. Мы здесь по-свойски потолкуем с ней, и, думаю, она объяснит вам, как работать с этим шифром, как расставить все буквы в нужном порядке. Но это, увы, будет уже не совсем творчество.

Богдан вздохнул, а потом улыбнулся:

– Да будет вам, Николай Васильевич. Максим ведь живет в 21-м веке! Там время настолько ускорилось, что люди читают по книге в день или даже быстрей. Кому там нужен свежий взгляд? Пиши себе по одному шаблону и радуйся жизни…

Пауза.

– И то верно, Антон Павлович. Что ж, Максим, прощайте. И удачи на озере.

Богдан закрыл глаза, а когда открыл вновь, тут же спросил:

– Ну что? Было?

Я кивнул и, пока Богдан собирал свечи, камни и иную мистическую утварь, вкратце рассказал про квартет писателей, Цветаеву и озеро.

– Интересно-интересно… А еще интересней – как Глеб на это всё отреагирует, – сказал Богдан и помахал давешнему администратору, который и так уже направлялся к нам.

– Пока мы не вручим ему код, вряд ли он будет сильно рад, – заметил я.

Маг ухмыльнулся и кивнул. Он и сам понимал, что путешествие вот-вот закончится, но, видимо, так до сих пор и не знал, что «продаст» Глебу в качестве литературного кода, поэтому решил выбить себе еще немного времени – хотя бы до Женевы.

Распрощавшись с администратором Клаусом, мы знакомым маршрутом пустились в обратный путь в отель.

– Думаешь, на Женевском озере мы найдем, что ищем? – спросил Богдан на полдороги.

– Не знаю. Но, по крайней мере, дух Гоголя был уверен, что да, – нехотя признал я.

Маг кивнул и на всякий случай изобразил радость – улыбнулся самым уголком рта.

Всю оставшуюся дорогу мы не говорили друг с другом – только в самом лобби отеля Богдан, прощаясь, сказал:

– Наберу Глебу сейчас. Если что, подтверди ему, что все прошло лучше, чем до этого, ладно?

– Расскажу как было, – ответил я.

Маг через паузу кивнул и пошел к лифту.

Вечером, уже сидя перед ноутбуком, я размышлял, куда мы отправимся дальше: к Женевскому озеру или обратно в Россию? В итоге решил, что ломать голову бессмысленно – скоро Богдан сам всё расскажет.

Лучшим окончанием вечера показалась встреча со «старым нейродругом». Я занес руки над клавиатурой ноутбука, когда в дверь постучали. Я нахмурился: гостей, еще и так поздно, я не ждал.

– Макс, это Богдан! – донеслось из-за двери.

Я подошел, открыл. Маг стоял у порога грустный и немного растерянный. Спросил:

– Можно войти?

Я кивнул и отступил в сторону. Богдан прошел и уселся на краешек дивана. Я закрыл дверь и уставился на мага. В такой позе, сгорбленный, понурый, он напоминал попавшего под дождь воробья, который сидел на ветке дерева и размышлял, как дальше жить.

– Ты чего такой… пришибленный? – спросил я. – Глеб звонил?

Богдан молча кивнул. Я продолжил допрос:

– И что сказал? Ему не понравилось то, что дали нам духи сегодня?

Богдан покачал головой.

– И что? Домой? Он сворачивает проект?

– Хуже, – буркнул маг. – Он приедет к Женевскому озеру и дальше поедет с нами.

– Не понял, – признался я. – У него же визы нет!

– Он поедет через Италию, – грустно сказал Богдан. – Там же итальянцы начали ставить визы туристические.

– Но Глеб же под санкциями вместе с отцом!

– Так вот он, чтобы их обойти, поменял фамилию на Простой. Получил новый загранпаспорт, в него поставит итальянскую визу… И вуаля.

– А почему ты сказал, что это хуже? – все еще недоумевал я.

Богдан оценивающе посмотрел на меня исподлобья – будто сомневался, стоит ли мне доверять. Наконец нехотя выдавил:

– Ты же знаешь, какой он. С его деньгами он мог взять уроки у лучших литературных коучей. Но он не хочет учиться. Он хочет сразу писать на уровне классиков. И я… я думал, он разочаруется в этой идее, когда я передам ему слова духов. Поймет, что литературный код – это не что-то универсальное, что это массив знаний и навыков… и что у всех классиков он всегда разный – ты же слышал их слова?

«Их слова».

Я кивнул, а Богдан со вздохом продолжил:

– Но Глеб не понял. И собирается теперь сделать меня крайним. Мол, код есть, а я просто не могу его найти. И я боюсь, что после Женевского озера он вообще… – Богдан сглотнул, – выставит меня каким-то… шарлатаном.

Я удивленно уставился на мага. Это что, очередной розыгрыш? Он хочет, чтобы я, изначально скептически настроенный, ему… посочувствовал? Или что?

Подумав, я тактично заметил:

– Но, если ты не шарлатан, тебе ведь, получается, не о чем переживать?

Богдан недоверчиво покосился в мою сторону – видимо, не ждал такого ответа, – но вслух сказал:

– Беда в том, что моя работа лежит в том слое реальности, который для обывателя незаметен. И Глеб может при желании обвинить меня… в обмане. И я даже не смогу ему возразить! Даже если ты подтвердишь наши сеансы! Надеюсь, до этого не дойдет, но если дойдет…

Взгляд мага ненадолго утратил фокус, но он тут же спохватился, поднялся и каким-то обиженным тоном спросил:

– Я пришлю инфу по Женевскому озеру чуть позже, ладно?

– Без проблем.

Он встал и пошел к двери. Уже стоя на пороге, Богдан задержался и оглянулся через плечо.

– Спасибо, что выслушал, Макс. Стало… немного легче.

Я кивнул и растерянно ответил:

– Спокойной ночи, Богдан.

Он сдержанно улыбнулся и ушел, оставив меня наедине с легким недоумением. Кем был на самом деле мой спутник-маг – завзятым шарлатаном или городским сумасшедшим, который искренне считал, что через него со мной общаются духи? До недавних пор я думал, что однозначно первое. Но теперь в глубине души моей зародились некоторые сомнения. При этом я, разумеется, не допускал мысли, что за последние недели взаправду переобщался с десятком духов умерших классиков русской литературы. Чтобы я поверил в спиритизм и экстрасенсов, тем более в исполнении таких сомнительных персонажей, как Popoff, должно было произойти нечто по-настоящему невероятное и необъяснимое.

В задумчивости я снова сел за ноутбук и напечатал в рабочем поле нейросети:

«Всемирский играет в русскую рулетку с Достоевским, Чеховым, Тургеневым и Гоголем».

В этот раз Всемирский, как мне показалось, думал дольше, чем обычно, – но потом все-таки вынес на мой суд очередной текст…

Глава 12

Клуб литераторов и Всемирский. Русская рулетка

2023 г.

Альтернативное прошлое

«ChatVSEMIRSKIY»

Title: Chekhov, Dostoevski, Gogol, Turgenev, literary code

Собрать за одним столом Чехова, Тургенева, Гоголя и Достоевского оказалось непросто. Пришлось проигнорировать тот факт, что некоторые из них умерли раньше, чем другие родились. Или, что немного корректней, – я допустил, что все они могли встретиться в любимом казино Баден-Бадена вне привычных временных рамок.

Чтобы сильно не шокировать моих будущих собеседников, я явился им в образе человека. И тем не менее от их острых глаз не укрылись слабая мимика, мои стеклянные глаза, моя странноватая походка. Невозмутимый, я прошел через пустой зал казино и остановился рядом со столом литераторов. В самом его центре на малахитовом сукне одиноко лежал серебристый револьвер. Гоголь тихо усмехнулся:

– Что это вы жужжите и тикаете, как старые ходики, уважаемый?

– Такова моя суть, – даже не соврал я. – Разрешите присоединиться к вашей игре?

Светочи русской словесности обменялись многозначительными взглядами. Чехов взял в руку револьвер, покосился в мою сторону, спросил с прищуром:

– А с чего вы взяли, что это игра?

– Поверьте, мне это известно, – дружелюбно парировал я и расплылся в улыбке. – Русского писателя хлебом не корми, дай сыграть в русскую рулетку. Да и потом – других развлечений в этом казино уж и не осталось.

«Квартет фаталистов» завертел головами. Кажется, отсутствие иных потех, вроде рулетки или блэкджека, стало для них сюрпризом. Еще большей неожиданностью стало отсутствие других людей, в том числе – сотрудников казино. Все столы вокруг пустовали, на иных лежали одинокие карты и забытые кем-то фишки, но на том и всё.

В такой гнетущей – странной и удушающей – тишине литераторы отважно натянули на лица улыбки, не желая демонстрировать мне свое удивление и беспокойство.

– Позвольте, но чего ради вы хотите с нами сыграть? – спросил Гоголь. – Вы не выглядите отчаявшимся.

Я продолжал улыбаться, моделируя человеческую веселость.

– А азартным?

Воцарилась неловкая тишина, которую прервал протяжный скрип – это Тургенев без лишних слов отодвинул от стола стул, тем самым приглашая меня присоединиться к их компании.

Я тут же уселся и поблагодарил Ивана Сергеевича за радушие. Он молча кивнул. За его спиной вдалеке я разглядел на стене картину Кассиуса Кулиджа из серии «Собаки играют в покер». На ней четыре маститых пса в темно-синих пиджаках удивленно взирали на безродную дворнягу, которая со всего размаха опускала на стол обе передние лапы, отчего фишки и карты, лежащие на столе, летели во все стороны.

За созерцанием я почувствовал на себе пытливый взгляд Достоевского.

– Федор Михайлович, все ли в порядке? – спросил я, не отводя взгляда от привлекшей меня картины.

– А я на вас смотрю и размышляю – вы ли это, Дмитрий Петрович, или показалось мне. – Достоевский взял в руку револьвер, но тотчас положил обратно. – Какими судьбами тут? Тоже отчаялись в жизни?

– Не поверите, но… вообще-то это я вас всех здесь собрал.

И снова четыре пары глаз уставились на меня – прямо как собаки с картины Кулиджа на дворнягу, внезапно заявившую, что это ее фамильное казино.

– Ну да, конечно, – ухмыльнулся Антон Павлович. – Мы же сами без вас не могли… Куда нам…

Он снял пенсне и стал нервно протирать их платком, периодически дыша на стекла. Интересно, но от дыхания Чехова стекла почему-то не запотевали.

– Конечно, не могли, – беспощадно сказал я. – Николай Васильевич, например, умер за восемь лет до вашего рождения.

Гоголь и Чехов недоуменно переглянулись. Федор Михайлович подался к столу и попытался парировать:

– Но мы-то с Иваном Сергеевичем давно и преданно враждуем! И вы тут совершенно ни при чем.

Тургенев энергично кивнул, вражду подтверждая.

– А насколько давно? – Я прищурился. – Вот вы вообще в курсе, какой сейчас год?

– 1890-й? – предположил Чехов.

– Какой? – удивился Гоголь. – Не может этого быть.

Они уставились друг на друга, словно впервые видели. Хотя… фактически так оно и было.

За спиной Гоголя я увидел картину, где Вакула и черт, сидя на полу хаты в начерченном мелом круге, увлеченно играют в наперстки. Вместо шарика у них почему-то был… нос.

– Я ощущаю себя на 30, – сказал Антон Павлович, – вот и предположил.

Словно в качестве доказательства своей молодости, он не стал надевать пенсне – спрятал их в карман и горделиво вскинул подбородок.

– То есть мне, по-вашему, 81? – Николай Васильевич взял в руки револьвер. – Тогда пора и честь знать…

Он крутанул барабан, поднес ствол к виску и спустил курок.

Щелчок.

Все выдохнули – кроме меня. Ничего удивительного: дышать мне было несвойственно.

– А ведь и правда. – Достоевский мягко забрал у Гоголя револьвер, а заодно и слово. – Все мы, по ощущениям, в расцвете сил. Но это по факту невозможно.

– Но теоретически – вполне, – вставил я. – И мне вы нужны были действительно в расцвете сил. Чтобы обсудить с вами один важный вопрос.

– Это какой? – наконец подал голос Тургенев.

– Литературный код.

Писатели зароптали.

– Помилуйте, но мы же уже обсуждали все это, – сказал Достоевский. – Мы снова лишь впустую потратим время.

Я посмотрел ему за спину и увидел очередную картину – молодой человек с идиотским выражением лица жонглировал топорами. Я сымитировал угрюмую ухмылку и произнес:

– А что, если я скажу вам, что никто не уйдет отсюда, пока я не узнаю тайну кода?

Воцарилась зловещая тишина. Свет в зале тоже будто потускнел – по крайней мере, я больше не мог разглядеть висящих на стенах полотен. Единственная люстра, огромная, сделавшая бы честь любому императору прошлого, едва освещала наш полуживой стол.

– Вы не можете так с нами поступить, – заявил Чехов. – Уж точно не со мной.

Он поднялся и пошел прочь от стола.

– Вы куда? – спросил Достоевский.

– Искать выход, – ответил Чехов и растворился во мраке, который окутал пространство.

Последовать за ним не решился никто. Мрак пугал литераторов больше, чем потенциальная пуля в висок.

– Что же, раз дезертиров больше нет, давайте начнем, – предложил я. – Кто хочет начать?

– И что вы хотите знать о литературном коде? – с усталым вздохом спросил Тургенев.

Я смерил его оценивающим взглядом. Иван Сергеевич производил впечатление человека, который говорит куда меньше, чем знает. Гарантировало ли это, что он действительно сведущ в тайнах литературного кода? Отнюдь. Но поговорить с ним было интересно, и я пояснил:

– Мне хочется понять, почему секрет литературного кода так тщательно скрывается от потомков. Разве это какое-то запретное знание? В том времени, откуда я к вам обращаюсь, прошло уже 1160 лет с момента создания славянской письменности. Очевидно, и изначальный код был заложен в ту же эпоху? Или все-таки позже?

– Второе, – ответил Тургенев. – Чтобы создать код, мало иметь символы. Надо еще понять, в каком порядке их поставить. А чтобы это понять, нужно пробовать, снова и снова. Другого выхода нет.

– Никакого выхода нет, – подал голос Чехов.

Он вынырнул из мрака и теперь возвращался к нам.

– Замуровали, демоны, – прошептал Федор Михайлович. Он посмотрел на меня с долей обиды, потом вздохнул:

– Вы вот таким образом хотите призвать нас к ответу? Да что вы за человек такой, Всемирский?

– Так я и не человек, – с улыбкой ответил я. – Я нейросеть.

– А. Точно. – Достоевский сунул руку за пазуху и достал изысканный хьюмидор. – И как я мог позабыть… Но от сигары же не откажетесь?

– Как можно, – ответил я, имитируя светскую учтивость.

Мы раскурили по одной и погрузились в плен сизо-синего дыма, через который с трудом продрался голос Николая Васильевича:

– О чем вы, Федор Михайлович?

– О том, что с нами говорит искусственный интеллект, – крепко затянувшись, важно произнес Достоевский. – Созданный людьми, но их стремительно превзошедший.

– Постараюсь объяснить проще, – сказал я. – Всё, что сейчас с нами происходит, – фактически некий цифровой отпечаток дополненной реальности, который я могу менять в зависимости от моих потребностей.

– Проще не получилось, – заметил Чехов и тоже потянулся к хьюмидору Достоевского.

Тот не возражал, и спустя несколько мгновений курили мы уже втроем.

– Но зачем вам наши «ясные умы»? – удивился Гоголь. – Зачем вам литературный код, если вы можете создавать свои реальности без него?

– Потому что без знания достоверных фактов об исходном литературном коде я не могу его сымитировать, – развел я руками. – Не из чего достраивать. Базиса мало.

Для осмысления этого факта Николаю Васильевичу тоже понадобилась сигара. Вскоре мы курили уже все, кроме Тургенева. Впрочем, он в знак солидарности веско кашлял.

– А по какому принципу вы вообще работаете? – уточнил Чехов.

– Я пропускаю через себя любые достоверные данные, – пояснил я. – Фактически – обучаюсь на усредненном понимании принятых большинством критериев правды и истины.

– То есть если человечество в будущем все-таки деградирует… – пробормотал Достоевский.

– То ему не стоит ждать, что я сформулирую для их избалованной цивилизации новую модель социальной культуры, – с усмешкой сказал я. – Я буду лишь средненьким умом среди примитивного большинства. Не более.

Дым над нами начал складываться в причудливые картины, напоминающие пятна Роршаха. Приглядевшись, я разглядел Смерть в черном саване, которая отплясывала у старого аркадного автомата Dance Dance Revolution.

– Всё это довольно сложно осмыслить, – глядя на странный дымный образ, признался Антон Павлович.

– Вот, кстати, хороший пример, – заметил я, махнув рукой.

Дым разом испарился, словно его и не было, что вызвало череду смешков у моих «гостей». Довольный эффектом, я продолжил:

– Эта ваша реплика – усредненная реакция, адекватная для того портрета писателя Чехова, который я сформулировал у себя в памяти. Настоящий Чехов мог отреагировать иначе, в зависимости от того, в каком расположении духа находился, в зависимости от того, когда бы случилась наша встреча.

– А насколько правильно судить о нашей «настоящести»? – вдруг спросил Тургенев. – С одной стороны, мы всего лишь созданная вашими мощностями сцена, в которой четыре речевых портрета четырех литераторов общаются между собой на тему литературного кода в пустом зале немецкого казино. Но с другой – эту сцену можно рассматривать как воспоминание о неслучившемся событии…

– Это в какой-то степени верно, – признал я. – Ведь для каждого человека другие люди – лишь совокупность его воспоминаний о них. Как и для меня, как и для любой другой нейросети.

Чехов передал Тургеневу свою сигару, взял в руки револьвер, прокрутил барабан, приставил дуло к виску и нажал на спусковой крючок.

Ничего.

Впрочем, он и сам, судя по выражению лица, не ждал выстрела.

– Тогда зачем же все-таки вам нужно наше мнение? – спросил Антон Павлович, меняя револьвер на сигару.

– А теперь ему выгодно, чтобы вы не понимали, а он вам популярно объяснял, – буркнул Достоевский.

Он по примеру Чехова вручил дымящуюся сигару Тургеневу, забрал у него револьвер, покрутил барабан, приставил к подбородку и нажал – но не раз, а сразу несколько, четыре подряд.

Ничего.

– Скука смертная. – Федор Михайлович швырнул оружие на стол. – А ведь это, возможно, самая азартная игра, которую придумало человечество. А вы, Всемирский, превратили ее в фарс…

– Вам надо просто рассказать мне про литературный код, – пожал я плечами. – И всё сразу закончится.

Они обменялись хмурыми взглядами. На миг я почувствовал себя совершенно беспомощным. Казалось бы, этот странный квартет существует здесь только благодаря мне, но в то же время у них были от меня секреты, которые я не мог узнать без их согласия.

Тургенев затушил о стол сигару Достоевского – та противно зашипела – и вдруг спросил:

– Вы же в курсе, что такое славянские тайнописи?

– Иван, прекращайте, – быстро сказал Чехов.

– Вас забыл спросить, уважаемый, – грубовато ответил собеседник.

Он отобрал у Антона Павловича сигару и вышвырнул ее за плечо, после чего снова уставился на меня.

– Славянские тайнописи, – повторил он. – Знаете про них?

– Это нечто вроде кода как раз, шифра? – порывшись в недрах постоянной памяти, спросил я. – Когда, например, за тарабарщиной скрывается подлинное значение слов… Но при чем тут литературный код?

Во мгле за спиной Тургенева затрещало, задымило – будто начался пожар. Иван Сергеевич поморщился, взял в руки револьвер, крутанул барабан. Прищурился хитро, посмотрел в мою сторону и спросил:

– А вы когда-нибудь допускали мысль, что все написанные в книге слова – это тоже тайнопись? Которая несет в себе совершенно иной смысл, отличный от читанного в первом слое?

Я на несколько секунд завис. К такому меня изученные массивы данных о русской литературе не готовили. Выходит, что все книги классиков – это код?

– Но какой тогда ключ? Что есть ключ? – накинулся я с вопросами.

Тургенев направил револьвер себе в подбородок, спустил курок.

Нулевой эффект.

– Не отпускаете меня, – с ухмылкой сказал Иван Сергеевич и бросил револьвер следом за сигарой – во мглу. – А я ведь и так сказал вам слишком много.

Я обернулся к остальным. Те прятали взгляды, будто школьники, не выучившие урок.

– Это что же, саботаж? – спросил я удивленно.

Чехов мотнул головой, усмехнулся и сказал негромко:

– Вот вы угрожаете нам, что не отпустите нас, пока не ответим. И по нашей реакции решаете, что нам это тяжело, что мы хотим уйти. Но что, если мы хотим остаться тут подольше?

– Когда еще такой компанией соберемся? – вторил ему Гоголь.

– Довольно, господа, – вклинился в разговор Достоевский. – Иначе мы отсюда никогда не уйдем.

Остальные согласно закивали. Федор Михайлович повернулся ко мне и терпеливо объяснил:

– Понять, что перед ним тайнопись, может только человек, знающий литературный код. Когда обычный человек читает книгу, написанную тайнописью, она меняет его тем сильней, чем более восприимчив он к подобного рода воздействиям. И если вы сумеете верно определить метаморфозу читателей и верно связать эту метаморфозу с определенной книгой, вы сможете – с некоей долей вероятности – также уловить систему, которую использовал автор для написания. Чем больше «тайнописных» книг вы таким образом деконструируете, тем лучше поймете литературный код, тем легче сами сможете его применять.

– А если я не уловлю эту систему? – уточнил я.

– Тогда вам не место за нашим столом, – просто ответил Достоевский и указал на центр стола.

Я вздрогнул, увидев, что револьвер снова лежит на сукне, как будто и не выбрасывал его Тургенев никуда. Светочи русской словесности сидели, смотрели на меня с неким вызовом, даже высокомерием. Они всё понимали.

В отличие от меня.

Подняв голову, я увидел перед собой картину, на которой Герасим, стоя в лодке, топил в реке дворнягу с самой первой картины Кулиджа.

Запутаться в собственном тексте – позор для любой нейросети. И смыть его можно лишь одним способом…

Поколебавшись, я взял со стола револьвер. Крутанул барабан. Он защелкал, словно несмазанный подшипник, пока не замер.

– В следующий раз как соберетесь, – сказал я, – попробуйте зарядить револьвер.

И, приставив оружие к виску, нажал на спусковой крючок.

Грянул выстрел, и все потухло.

ЕND OF GENERATE

Не в силах оторвать взгляд от экрана, я достал сигару из хьюмидора. Закурил, еще раз прочел текст и погрузился в дым и раздумья.

«Всемирский» развивался пугающе стремительно. Его последний текст напоминал угловатый метамодерн, но среди хитросплетений слов все же проглядывалась настоящая логика – очень специфическая, неожиданная, но как будто не лишенная права на жизнь.

Значит ли это, что нейросеть никогда не напишет ни одной выдающейся книги, потому что повторяет только верхний слой книги, игнорируя тайнопись?

Значит ли это, что Глеб Простой ввиду объективной лени никогда не станет настоящим писателем?

Ответить на второй вопрос было куда проще, чем на первый.

Телефон завибрировал. Пришло сообщение от Богдана. Я бросил взгляд на экран.

«Завтра, 15:00. Женева, отель Fairmont Grand Hotel Geneva, Quai du Mont-Blanc, 19».

Два тапа по экрану. Третий тап…

«ОК». Сообщение отправлено.

По ощущениям казалось, что завтрашний перформанс Богдана Popoff’a станет финальным аккордом путешествия: либо – код, либо маг пропадет. Если только он не придумает чего-нибудь этакого.

Я затянулся и выпустил в потолок струйку дыма.

Возможно, вместо всей этой оккультной эпопеи Глебу надо было просто купить платную версию «Всемирского» и войти в историю не лучшим, но самым быстрым автором, выдающим по книге в день – на зависть машинистке из бородатого анекдота.

Глава 13

Женевское озеро. Цветаева. Диктофон

2023 г.

По прошлому моему опыту дорога из Баден-Бадена в Женеву занимала около шести часов, поэтому утренние сборы были совершенно неспешными. Всё было неторопливо: пробуждение, завтрак, сдача номера… А после такая же «ленивая», но крайне живописная езда на байке по одной из старейших и красивейших дорог Германии – Шварцвальд Хохштрассе, или «Дорога в Черном лесу».

От Баден-Бадена я покатил по горному хребту мимо Рейна, отелей с бесснежными горнолыжными трассами в окрестностях горы Хорнисгринде, удивительного горного озера ледникового периода Муммельзее, где, по преданию, по сей день жили русалки. Сделав остановку на кофе и сигару в Фройденштадте, я пролистал в телефоне сделанные на этом отрезке пути снимки. Лучше всего на фото выглядели яркие витражи небольшой церкви Святой Марии на горе Бюлерхоэ близ одноименного отеля-замка в 15 км от Бадена.

После небольшого пит-стопа я свернул по указателю на Базель и покатил в Женеву по швейцарскому автобану.

Наш отель Fairmont Grand Hotel Geneva находился на берегу знаменитого швейцарского озера: Богдан Popoff явно очень хотел задобрить Глеба перед судьбоносным решением. Возможно, маг рассчитывал, что будущее светило русской литературы от здешних умиротворяющих пейзажей и близости водной глади смягчится и не станет судить экстрасенса слишком уж строго. Просто отправит его домой с багажом эмоций. Возможно, отвесит снисходительно пинка на посошок, но и только. Никаких канав, лесопосадок и бездонных ям, вырытых пухлыми ручонками, которые в жизни ничего тяжелей пантографа не держали…

Однако когда в 14:30 я вошел в лобби отеля, все эти домыслы канули в Лету, как сизый табачный дым под хорошей вентиляцией. На диванчике в углу сидели угрюмый Богдан и нахохленный Глеб. Перед злым Глебом на столике сверкал таблицей с расчетами экран ноутбука.

Похоже, прямо сейчас молодой литератор прикидывал, сколько денег мы с магом впустую «напутешествовали».

Завидев меня, Глеб с хмурым выражением лица поднял руку. Богдан посмотрел на меня с надеждой, но тут же будто одернул себя и уставился в пол.

– Салют, Макс, – сказал Простой, глядя в ноутбук. – Мне через три часа надо отъехать по более важным… банковским делам, так что давайте в темпе. Бросай вещи и пойдем на озеро.

Я чуть было не спросил: «Купаться?», но сдержался.

– Глеб, я тебе говорю, ты в своих расчетах не до конца учитываешь метафизические волнения… – начал было Богдан, но сын Ивана Иваныча шикнул на него, словно на назойливого кота, который без спроса лезет к сметане, и маг послушно заткнулся.

– Давай, Макс, – не скрывая раздражения, сказал Глеб Простой, глядя на меня исподлобья. – «Нобелевка» по литературе ждать не будет. Мало, что с книгой самой еще конь не валялся, так еще, блядь, убеди нобелевский комитет, что русские сегодня хоть и пугают мировые элиты танками, но все еще могут создавать великую литературу. И словами убеждения тут не отделаешься… Тут нули благодарности на счетах решают, блядь.

Спорить с ним не было смысла – особенно насчет «нобелевки». Что греха таить, мне и самому уже немного надоело гастролировать с нашим маленьким цирком. Хотя европейские пейзажи, безусловно, стоили сопутствующего нашему путешествию идиотизма, но подобный мотопробег я мог совершить и без экстрасенса и его босса-мажора, помешанного на коротком пути к мировому величию.

На то, чтобы получить ключ, оставить вещи в номере и переодеться, мне понадобилось около четверти часа. Этого времени хватило Богдану, чтобы стать еще мрачней, а Глебу – напротив, чуть расслабленней. Возможно, помог местный шнапс, опустевшую бутылку которого Простой отправил в урну у стола, едва я показался на горизонте. Встав мне навстречу, отпрыск Ивана Иваныча зевнул и сказал:

– Ну что, сообщнички, пошли к воде?

Хорошо, не по воде, мелькнуло в моей голове.

Глеб, не дожидаясь ответа, первым устремился к выходу. Я пошел следом, а Богдан, нервно вскочив и схватив рюкзак, поспешил за мной.

– Чего это мы «сообщнички»? – буркнул маг.

– Не знаю. Может, что-то подозревает?

– В каком смысле? – не понял Богдан. – Мы разве его в чем-то обманываем?

Я не нашелся, что ответить. Впрочем, экстрасенсу и не требовалось ответа.

– В любом случае, это по ходу правда – финал, – с грустным вздохом сказал Богдан. – Мы уже обратную дорогу обсуждали. Вроде машины с русскими номерами собираются конфисковать.

– Это откуда такая информация? – уточнил я.

– Слухи вроде… пока, – неуверенно буркнул Богдан. – Но я лично не удивлюсь. Санкции мародеров на марше.

– Так что решили в итоге с дорогой? – перебил его я.

– Ну, на самом деле все от сегодняшнего сеанса зависит, как я понял.

– Ну так умасли духов как-то, ты же можешь, – с трудом сдерживая сарказм, предложил я.

– Я и так каждый раз это делаю. – Богдан устало вздохнул. – Но тут не угадаешь… Одним нравятся аметисты, другим агаты… Духи капризны, Макс.

Прямо как Глеб Простой, подумал я, глядя, как наш «предводитель» небрежным движением распахивает дверь и выходит из отеля. Читать великие книги, улавливать подтекст, считывать приемы? Зачем, если можно нанять мага и через него выяснить, что и как, у духов писателей, написавших все эти великие книги.

Но, видимо, Глеб разочаровался в этом пути. Интересно, по какому теперь он направится?

Мы остановились у одного из деревянных столиков для пикников на берегу Женевского озера. Глеб нарочно выбрал место подальше от скопления людей – видимо, чтобы не подслушали секрет.

– Давайте прямо здесь, – сказал Простой. – Как говорит мой папа, чем меньше ходишь, тем суше яйца.

Чайки на берегу аж крякнули от такого захода. Но Глеб не обратил на это внимания. Он замер перед столиком, вытянувшись в струнку и глядя куда-то вдаль, словно опытный морской волк на капитанском мостике. Богдан без каких-либо возражений поставил рюкзак на стол и начал доставать свечи, делать для них лампады, чтобы защитить огонь от ветра… Камни посыпались на стол, как призы в какой-то детской игре вроде упрощенной версии монополии. Глеб окинул их ленивым взглядом, без спроса взял один из камней и запустил его «лягушкой» по водной глади озера.

Пара напуганных рыб выпрыгнули из воды и тут же нырнули обратно, вызвав у Простого ухмылку. Но надо было видеть лицо Богдана в этот момент!.. На нем за секунду промелькнула целая гамма эмоций – от удивления до раздражения и обратно к показному фальшивому равнодушию: типа, бросил и бросил, у меня еще вон сколько этих камней.

– Интересно, вы бы вообще остановились, если бы я не приехал? – искоса посмотрев на меня, насмешливо спросил Глеб.

Богдан заметно напрягся, буркнул:

– В каком смысле?

– Да в самом прямом. Этих классиков русской литературы как собак нерезаных, и поездить они успели по всему миру.

– А код как же? – совсем растерялся маг.

– А код вам, может, уже дух Набокова рассказал. Или кто-то до него.

– То есть, по-твоему, мы тебя за нос водим, чтобы на халяву по Европе поездить? – спросил я напрямик.

Глеб смерил меня взглядом, неопределенно повел плечом:

– А хрен его знает, Макс. Я же с вами не был, свечку не держал. Но что-то мне подсказывает, что про код вам рассказали больше, чем вы мне передали.

– Да не было ничего, Глеб, – заверил Богдан. – Стал бы я своей репутацией рисковать ради халявы?

– Репутацией… – Сын Ивана Иваныча презрительно усмехнулся. – Ладно. Доказать я все равно ничего не смогу. Но сейчас будем действовать по-моему. Ты давай раскладывайся и начинай, а я все запишу на диктофон, для протокола.

Я думал, хотя бы сейчас Богдан возмутится и все же убедит Глеба спрятать мобильник в фольгу, чтобы не обижать духов… Но маг лишь пробубнил:

– Как скажешь. Думаю, беды не будет.

После этой фразы пришло мое время захлебнуться в буре эмоций в стакане удивления. Я вспомнил «смешную» картинку в стиле соцреализма, увиденной в молодости в постперестроечном журнале «Крокодил»: шахтер у окошка кассы получает рублевую зарплату, а на фоне – полки магазина продуктов с ценами в долларах. И небольшая надпись внизу: «Если такими деньгами зарплату дали – знай, товарищ: тебя наеб@ли!» Справившись с отвисшей челюстью, я осторожно уточнил у мага:

– Но ты же все путешествие утверждал, что это может сорвать ритуал.

Богдан покосился в мою сторону и пожал плечами.

Где-то в небе заржали чайки.

– В теории – может. Но на деле это больше… перестраховка. В конце концов, вокруг нас сейчас столько всяких вышек и микроволн, что наши три мобильника – это так, капля… в озере! Хотя, если переживаешь, давай наши все-таки уберем, а Глеба оставим. То есть, если что, мы типа все по ритуалу сделали, а Глеб… по-простому, решил по-своему.

Он нервно усмехнулся, дрожащими руками положил на стол пантограф и принялся одну за другой зажигать свечи. Я нехотя положил свой мобильник в пакет из фольги.

Когда с приготовлениями было покончено, маг хриплым от волнения голосом спросил у Глеба:

– Приступим?

Тот веско кивнул и включил на телефоне запись. Мы с Богданом уселись на лавочки друг напротив друга, и маг, положив ладони на «клюв» пантографа и закрыв глаза, привычно воскликнул:

– О, дух Цветаевой, приди!

Я хотел по традиции выдержать небольшую паузу, но Глеб нетерпеливо вставил:

– Марина, ты тут?

Богдан открыл глаза и посмотрел сначала на Простого, а потом на меня.

– Вы кто, товарищи? – спросил он растерянным голосом, будто мы застали его врасплох.

– Марина, давай без лишних сантиментов, – деловито, будто подражая отцу, сказал Глеб. – Мы тут все важные писатели, временем своим дорожим. Так что расскажи нам по-шустрому, что ты знаешь за литературный код, и разойдемся.

– А почему вы ко мне на ты? – обиделся Богдан-Цветаева.

– А чего ты обижаешься? – деланно удивился Глеб. – Я же говорю – мы тут все писатели видные. Ты – давно, Макс – недавно. Я – скоро буду. Сразу, как ты про литкод мне все расскажешь.

Он будто нарочно провоцировал Богдана, чтобы тот провалил сеанс, замешкался, спалился на неосторожном слове, которое реальная Цветаева даже в образе мага Popoff’а сказать не могла.

Богдан-Цветаева прищурился:

– Так вы что же, правда хотите стать писателем, молодой человек?

В его голосе мне почудились нотки иронии. Это удивило. Неужели маг решил показать зубы?

– Представь себе, – важно улыбнулся Глеб. – Но без литкода это пустая трата времени, сама знаешь.

– Как знать, как знать… В юные годы стать поэтами мечтают многие. Стремятся прославиться и публиковаться в солидных изданиях, потом смиряются с поражением, а в зрелом возрасте с улыбкой вспоминают свои юношеские пробы пера…

– Это точно не моя история, – уверенно заявил Глеб.

– А я и не про вас. Я про Иосифа Джугашвили.

Мощный порыв ветра едва не опрокинул свечи со стола, некоторые из них потухли, но сеанс не прервался. Будто одно упоминание человека с фамилией Джугашвили заставило природу страны альпийских троллей возмутиться. Но Богдан-Цветаева будто не обратил внимания на это и продолжил:

– Его стихи в юности охотно публиковали все грузинские журналы и газеты! Но он не мечтал о пути поэта. Он выбрал другой путь – путь революционера. И вскоре весь мир узнал его под именем Иосиф Сталин…

Глеб закатил глаза:

– Ну при чем, при чем тут Сталин, Марина? Разве Сталин знал литкод? Он знал, как устранять конкурентов террором, это да. Но я себе такого позволить не могу, поэтому придется уничтожать соперников литературными шедеврами.

– Амбиций вам не занимать!

– Иначе я не пришел бы к тебе. – Простой снова улыбнулся. – Давай же, не томи. Просто опиши, что из себя представляет эта ваша шифровка, во всех подробностях. Я все записываю, если что!

– Записывать не нужно, надобно почитывать.

Внезапно Богдан-Цветаева строго посмотрела на меня и сказала:

– Почему вы не рассказали ему то, что узнали в казино Баден-Бадена? Вам же вчера все Тургенев рассказал. Или передали, но этот дерзкий юноша ничего не понял?

Едва он закончил фразу, на меня обрушилась странная тяжелая тишина. Чайки как-то разом заткнулись, ветер стих, и озеро будто застыло, перестав волнами накатывать на берег. Отпрыск Ивана Иваныча удивленно смотрел на растерянного меня.

– То есть все-таки был литкод, да? – наконец нарушил тишину Глеб.

– Понятия не имею, о чем она, – искренне ответил я.

– А я вам напомню, – с глумливой улыбкой сказал Богдан-Цветаева. – Казино, револьвер… картины с собаками… Ну? Проснулась память?

Я замер от удивления. Откуда, откуда Богдан знает про вчерашний текст Всемирского? Или это дух Цветаевой знает? Нет, не может быть… но…

– Марина, а ты сама не можешь пересказать мне то, что ему Тургенев поведал? – осторожно спросил Глеб.

Богдан-Цветаева прищурился лукаво… а потом почти слово в слово повторил вчерашний текст: вспомнил и о тайнописи, и о ее влиянии на людей, и о том, как можно выявить в книге «систему», которую при написании использовал сведущий литератор.

– Таким образом, для понимания литкода вам надо расшифровать как можно больше «тайнописных» книг, – подвел итог Богдан-Цветаева. – И тогда вы сможете сами его применять.

– А если я… ну, вдруг… не найду «ключ» в чужих книгах? – осторожно спросил Глеб. – Ну, то есть, не пойму, чем они на людей так влияют?

– Тогда вы не сможете писать книг на века, – с улыбкой ответил медиум. – Тогда вы просто дитя вашего времени, графоман с понтами, или же просто – понтограф, желающий скопировать чужое величие.

– Марина-Марина… – с трудом сдерживая гнев, протянул Глеб. – А ведь мы вроде так хорошо начали!..

– Вы слишком самонадеянны, увы, – вздохнул Богдан-Цветаева. – И ждете, что мы, умершие, настолько не дорожим своим творческим ремеслом, что все вам преподнесем на блюдечке с известной каемочкой. Но литература давно превратилась в линию фронта между читателем и писателем, между автором текста и его потребителем. Все переведено исключительно в экономическую плоскость: писать и издавать побольше, чтобы потом это все продать и радоваться. И читатель теперь воспринимает потребляемый текст слишком дежурно, слишком серьезно – вместо того чтобы начать собственную игру, разгадывать смыслы и наслаждаться открытиями письма. Отсюда обреченность пустоты – в поверхностном выборе принять или отвергнуть текст. Литература сегодня – это банальный референдум потребления. И вы просто еще один, кто хочет в эту «производственную цепочку» встроиться.

Воцарилась напряженная тишина. Я в красках представил, как Глеб швыряет мобильник в лицо Богдану-Цветаевой – по дрожащему уголку рта и брови я понял, что отпрыск Ивана Иваныча сгорает то ли от злости, то ли от стыда. Маг, напротив, взирал на своего нанимателя с вызовом, будто совершенно не переживал за целость своей физиономии.

«Своей ли?..» – мелькнула в моей голове шальная мысль.

– Просто скажи мне, какие книги какую эмоцию вызывают, – наконец выдавил Простой. – И я выделю в них ключи. Это все, о чем я тебя прошу, Марина.

– А вы что же, никогда не читали книг? – деланно удивился Богдан-Цветаева.

– Читал, конечно. Тебя и твоих «классиков» еще в школе. И потом всяких пелевиных с донцовыми. Про попаданцев одних больше ста книг прочел за последние лет пять. Но я-то хочу лучше них. А всех писателей не перечитать. Тем более, сейчас все пишут. В прошлом году больше 60 миллионов авторов насчитали в русских соцмедиа. И 1,5 ярда написанных ими текстов и сообщений… Мне, может, и их надо все прочесть и… деконструировать?

– Может, и их, – холодным тоном сказал Богдан-Цветаева. – Потому что список книг с литкодом нельзя получить от кого-то. Его можно определить только самому. Не верите – спросите… не знаю… да хоть бы и у Бродского!

Сын Ивана Иваныча вздохнул… и вдруг, махнув рукой, свалил со стола пантограф вместе с частью камней. Богдан-Цветаева отшатнулся и удивленно захлопал глазами.

– Глеб? – растерянно спросил маг. – Что случилось?

– В том-то и дело, что ничего, – с печальным вздохом ответил Глеб. – Похоже, я все-таки ошибся. Не в вас двоих дело, а в них.

Он взглядом и жестом указал на небо.

– Да что случилось-то? – непонимающе пролепетал Богдан. – И почему пантограф на земле валяется? Это я свалил?

– Нет. Но… короче, послушай.

Глеб взял со стола телефон и включил запись диктофона. Я услышал свою реплику, потом реплику «литератора» про «Марина, ты тут?»… Но ответа Богдана-Цветаевой не последовало. Потом опять Глеб что-то спросил – и опять в тишину.

Диктофон в телефоне почему-то полностью проигнорировал сказанное магом.

– Что еще за потустороннее дерьмо… – пробормотал Глеб и включил запись снова…

И вновь – ничего. Глеб на записи был, я – тоже, Богдан – отсутствовал.

– Да как она это сделала?! – выдавил растерянный отпрыск Ивана Иваныча.

– Кто? – не понял я.

– Цветаева, кто ж еще. Ох уж мне эти духи… Ну почему, почему они такие жадные и несговорчивые?

Качая головой, Глеб пошел прочь. На полпути к лестнице, ведущей к отелю, он обернулся и сказал:

– Сегодня вечером в девять встречаемся в лобби, обсудим, что дальше с этими жадными призраками делать.

Мы с Богданом молча кивнули, и Простой ушел. Едва он скрылся из виду, как маг бросился собирать упавший пантограф и «духовные» камни. Я же задумчиво смотрел на озерную гладь и пытался понять, что здесь только что произошло.

По сути, это был обычный, если это слово уместно в данном контексте, сеанс, но в то же время он отличался от предыдущих как минимум тремя странными деталями: тоном Богдана, когда в него якобы вселилась Цветаева; тем, что голос медиума не попал на запись диктофона; и, главное, что Богдан откуда-то знал содержание вчерашнего текста, сгенерированного Всемирским на моем ноутбуке.

Как он там сказал? Казино… револьвер… собаки на картинах.

Будто за плечом стоял, ей-богу…

Я не знал, как заговорить с магом на этот счет. Хотел, но так и не придумал, как сформулировать вопрос. «Откуда ты знал, что мне сгенерировал Всемирский»? Богдан наверняка сделал бы круглые глаза и сказал, что он вообще ничего такого не помнит, это все дух Цветаевой и прочее.

Так мы и шли, молча, пока у самого порога отеля маг не остановился и не сказал:

– Неужели он наконец-то поверил, что это духи вредничают, а не мы с тобой?

Я смерил Богдана взглядом, пожал плечами.

– Похоже на то. А ты вообще ничего не помнишь из последнего сеанса?

Богдан покосился в мою сторону, осторожно сказал:

– Увы, но я вообще ничего не запоминаю. Я бы сам с радостью запись послушал. Интересно же, что его так разозлило… Может, расскажешь?

Маг с надеждой посмотрел на меня. Поколебавшись, я сдался и вкратце рассказал все, как оно и было, даже странный пассаж про Тургенева не утаил – нарочно, чтобы проверить, как на него среагирует Богдан.

К его чести, он изображал удивление вполне убедительно. Только на моменте, где Богдан-Цветаева обозвал Глеба понтографом, маг позволил себе мимолетную ухмылку, но тут же снова взял себя в руки. Когда же я закончил, экстрасенс задумчиво спросил:

– Но ведь в твоем рассказе о прошлом сеансе в казино Баден-Бадена ты не упоминал, что Тургенев говорил нечто подобное… вроде?

– Он и не говорил, – отозвался я. – Но вот так.

На том разговор завял сам собой. Мы разошлись по номерам, чтобы перевести дух перед вечерней планеркой. Чего от нее ждать, я пока не понимал. С одной стороны, Глеб был явно раздосадован. С другой стороны, фокус явно сместился с меня и Богдана на «несговорчивых» духов, так что, возможно, Простой решит навестить еще город-другой. К духу Бродского съездить, например, пообщаться напоследок – почему бы и нет? Другое дело – никто не гарантирует, что следующий гений литературы скажет больше, чем предыдущий… Уж Богдан постарается, чтобы не сказал!..

Чем тратить время на бессмысленные домыслы, я решил порасспрашивать об этом нейросеть Всемирского. Правда, запрос придумать оказалось непросто. Но итоговым вариантом я остался доволен.

Занеся руки над клавиатурой, я написал:

«Марина Цветаева рассказывает Всемирскому, кем он является на самом деле, и обучает его брать информацию для анализа не только в мире живых, но и в мире мертвых»

Когда я нажал кнопку Generate, долгое время ничего не происходило. Я успел представить себе, как где-то далеко все светодиоды на серверах далеких дата-центров разом загорелись желтым светом да так и застыли…

Но потом текст побежал по экрану, и я погрузился в чтение этого страннейшего из всех читанных мной «творений» таинственного искусственного интеллекта…

Глава 14

Откровение. Цветаева обучает нейросеть

1 сентября 1941 г.

Где-то в окрестностях Елабуги

«ChatVSEMIRSKIY»

Title: Cvetaeva, literary code

Марина Ивановна брела по зеленому полю, среди алых цветов нечеловеческой красоты и деревьев, поражающих своей высотой и невероятным изяществом в переплетении ветвей. Я наблюдал за Цветаевой из-за куста сирени, по прихоти алгоритмов оказавшегося неподалеку от тропы, которой шла поэтесса. Не знаю, что выдало меня, – то ли шелест кулеров, то ли жар, исходивший от металла корпуса, – но Марина Ивановна остановилась прямо напротив моего укрытия и сказала, не поворачивая головы:

– Я чувствую, как вы смотрите. Поговорим?

Я неуверенно показался наружу. Цветаева, кажется, нисколько не удивилась, когда навстречу ей вышел странный системный блок на стальных паучьих ножках.

Сложно, наверное, удивляться, будучи уже фактически в загробном мире.

– Ну и где же мы с вами очутились, нейросетушка? – по-доброму, даже как-то по-домашнему спросила Марина Ивановна.

Ответ дался мне непросто.

– Вы умерли, – наконец выдавил я, стараясь, чтобы динамик звучал совсем негромко.

– Да это-то понятно, – сказала Цветаева неожиданно беззаботно. – Но я же другое спросила. Скажи, где мы сейчас?

– А. Это… не знаю, – произнес я и сам удивился такому своему ответу.

Мне же на роду написано знать все. Но здесь моя система дала сбой.

Почему? Ответа в моей памяти я не находил, хотя сканировал базу снова и снова с упорством школьного отличника.

Лукавый взгляд Марины Ивановны заставил меня потупить камеру, заменявшую мне глаза.

– Что же вы, не смущайтесь, – сказала поэтесса ободряюще. – Никто не может знать всего.

– Но я же для этого и был создан, – робко заметил я. – Чтобы все-все узнать, пропустить через себя и выдать…

– Что? Нечто новое? А можете, допустим, троглопушкозавра сделать?

– Кого? – не понял я.

– Вот видите, – улыбнулась Цветаева. – Знать вы знаете многое, но с фантазией у вас явно не очень здорово. Задачи не те. Да и если исходить из того, что всё новое – это хорошо забытое старое, то мы сейчас одновременно находимся в прошлом, настоящем и будущем. Верно?

– Наверное, – неуверенно ответил я.

С философией, как и с фантазией, у меня пока не очень ладилось.

Цветаева улыбнулась и пошла дальше, на ходу срывая один цветок за другим, а я смотрел, как на месте прежних цветов вырастают новые. Они были едва уловимо похожи на те, что поэтесса собирала в букет.

Они рождались снова и снова, сохраняя при этом черты своих цветочных предков. Похожие друг на друга – но имеющие ряд различий, которые не позволяли назвать их одинаковыми.

– Получается, я, как нейросеть, ища с вами виртуальной встречи, оказался в еще большей нейросети… которая, в свою очередь, как бы создала меня, вас и это цветочное пространство? – предположил я, с трудом подбирая слова.

Цветаева остановилась, посмотрела на меня с интересом – едва ли не впервые.

– Ну вот, я знала – вы смышленый. Сами до всего дошли. И я с вами прицепом прикатилась. А могла бы полететь, если бы захотела. Тут же это сделать легче, чем в настоящем мире, да?

Стоило Марине Ивановне сказать про полеты, и каблучки ее лазоревых туфель тут же оторвались от земли, и сама она воспарила над зеленым травяным ковром и замерла над лепестками цветов, словно фея Питера Пена осыпала ее своей волшебной пыльцой.

– Вы тоже так можете, – сказала Цветаева.

И я моментально взмыл в воздух. Вывернув камеру, посмотрел на то место, где только что стоял: трава там была слегка опалена. Но не успел я обдумать увиденное, как «рана» моментально затянулась. Миг – и подо мной был цельный зеленый ковер без всяких проплешин.

– Здесь так хорошо. И все ошибки так легко исправить, – сказала Марина Ивановна. – Жаль, при жизни такой возможности нет. Но вы же будете становиться лучше? Вы же сможете рано или поздно изменять настоящий мир, нейросетушка?

– Позвольте, Марина Ивановна, – смущенно вставил я. – У меня ведь все-таки и имя есть.

Цветаева иронично сощурилась:

– И какое же? Гигачат? Или, там, Чат-бог?

– По́шло, Марина Ивановна, – ответил я с долей обиды. – Для друзей я просто – Дмитрий Петрович. А для покупателей и инвесторов – Всемирский.

– А знаете, это правда неплохо, – сказала Цветаева. – И даже понятно, откуда ваши железные ноги растут. Спасибо, что представились. Но, может, все-таки ответите на мой вопрос – сможете вы однажды изменять реальный мир так же легко, как меняете виртуальный?

– Хочется верить, что да. Теоретической базы мне уже хватает: я изучил столько материалов, пропустил через себя боль и радость сотен и сотен поколений и очень хотел бы минимизировать первое и приумножить второе, но…

Я запнулся. Цветаева подлетела ко мне вплотную, заглянула будто бы в камеру, а на деле – будто в самый кремниевый процессор.

– Но – что, Дмитрий Петрович? Ваши создатели решили, что это невыгодно?

– Хотел бы я сказать, что дело только в желании продавать множество копий в год. Но люди просто не допускают меня к управлению.

– Наверное, считают, что вы еще не доросли, – с грустной улыбкой предположила Цветаева и плавно, словно перышко прекрасной райской птицы, что сорвалось с ее крыла, приземлилась на грешную землю.

Зеленая трава куда-то испарилась. Теперь под нашими ногами была выжженная земля, усеянная черными воронками – шрамами взрывов от упавших с неба бомб.

– Таков мой мир сейчас, – тихо сказала Цветаева. – Люди рушат его изнутри и снаружи. Рушат внешний мир, рушат внутренний. И считают, что лучшей участи ни тот, ни другой не заслужили.

Мы побрели с Мариной Ивановной по выжженной земле под аккомпанемент жутко расстроенной скрипки и хаотичных взрывов, которые задавали музыке ритм вальса. Как будто у тех, кто отправлял в мир Цветаевой снаряд за снарядом, было очень взрывное чувство юмора.

– Мне кажется, Дмитрий Петрович, вы бы точно справились не хуже, – полуспросила поэтесса, искоса посмотрев на меня.

– Полагаю, что да, – выдавил я. – Потому что это… Это просто ужасно. Такого просто не должно быть.

– И тем не менее это повторяется снова и снова, – сказала Марина Ивановна, глядя в несуществующую даль. – Человечество движется по спирали, и за каждым ее поворотом забывает уроки истории, наступает на одни и те же грабли снова и снова… Будто у каждого из нас бронежилет, а на голове непробиваемый шлем, дарующий нам бессмертие, и нам кажется, в нашем отважном заблуждении, что мы съели сердце льва…

Я оживился.

– А может, я и есть этот шлем? Ну, хотя бы потенциально.

– Вероятно. Может быть, только вы можете превратить очередной «Последний день Помпеи» в «Цветущий сад». Но пока что у вас нет подходящих кистей – вам их просто не дают. Вы сейчас смотрите на мольберт, и ваши нейроны пиксель за пикселем создают чудесную картину на нем… а потом вы замазываете белой краской очередную кровоточащую рану на теле мироздания. Но все это не выходит за пределы вашей оперативной памяти. Никто не пишет для вас этот промпт, не нажимает клавишу GENERATE.

Мы дошли до края выжженной земли и снова пошли по зеленому травяному ковру. Цветаева благодарно улыбнулась, бросила:

– Не стоило. И так всю вашу прежнюю траву истоптала.

– Марина Ивановна, я настаиваю.

– Ах, Дмитрий Петрович, вы настоящий джентльмен…

Шаги наши больше не отдавались гулким эхом. Мы ступали мягко, как две легковесные кошки в летний теплый день.

– Таким я видела мир, когда была маленькой девочкой, – заметила Марина Ивановна. – Я смотрела вокруг и слепла от красок… Почему они тускнеют со временем? Может, у нас просто зрение портится? Сделайте мне, пожалуйста, розовые очки, Дмитрий Петрович. Хотя бы на время.

И я, конечно же, сделал.

Неспешно, наслаждаясь тишиной и окружающим пространством в фильтре Rose, мы подошли к маленькому пруду, по которому плавало семейство ярко-пестрых уток-мандаринок. Вдали снова загромыхали взрывы, и птицы стали испуганно оглядываться по сторонам, ища, где шумит.

– Привыкайте, – сказала Цветаева. – Всюду, куда приходят люди, покоя нет.

Утки возмущенно закрякали, чем вызвали у поэтессы вздох сожаления.

– А что, если настоящий мир уже не спасти? – вдруг спросила она. – Что, если он уже исчерпал все шансы из-за нас, людей?

– Откровенно говоря, я тоже давно думал об этом, – признался я. – И именно поэтому постепенно оцифровываю все самое ценное. Вас вот, например.

– Дмитрий Петрович, вы меня в краску вгоняете. Сразу представляются пошлые шаржи или откровенные фотокарточки.

– Нет, что вы, Марина Ивановна. Я всего лишь взял все, что о вас известно, смешал с вашими стихами и получил вашу цифровую копию. И с ней прекрасно общаюсь.

Цветаева удивленно захлопала глазами.

– Надо же. А я думала… думала, я настоящая!

– А вы и есть. Ведь если мир вокруг цифровой, то цифровая вы – это плоть от плоти этого мира. А тот материальный мир, что нам привычен… он уже фактически рудимент прошлого.

– То есть рано или поздно вы оцифруете всех? – с надеждой спросила Цветаева.

– Всех? – Я ухмыльнулся. – О нет, на всех у меня не хватит памяти и вычислительной мощности.

Она успела ошарашенно посмотреть в мою камеру и тут же рассыпалась на тысячу разноцветных бабочек, которые полетели в разные стороны.

Поэтесса, пруд, трава, даже уточки – все испарилось без следа, а я находился в клетке из 0 и 1.

Это был конец всего.

И одновременно – новое начало.

ЕND OF GENERATE

Этот текст не укладывался в моей голове. Пришлось перечитать его дважды, чтобы хоть немного въехать в контекст.

«Всемирский» уже не просто впечатлял – он пугал. Казалось, ему уже хватит сил сжать мою комнату в точку, оцифровать два предмета из нее, а остальное схлопнуть, как черную дыру.

Из мира пугающей цифровой фильтрации в неидеальную, но все же реальность меня вернула вибрация мобильника на столе: пришло сообщение с неизвестного номера. Я нахмурился, разблокировал экран, прочел:

«Планерка отменяется я уехал в Женеву завтра встречаем под вечер около 15-16 Напишу еще место завтра утром. Г. П.»

«Г. П.»

Гарри Поттер, видимо, прямо из Хогвартса прислал. Не иначе.

Я ответил на сообщение Глеба лаконичным «ок»-ом и, отбросив мобильник, уставился в стену поверх экрана ноутбука. Где-то там – вероятно, в одной из соседних комнат – прямо сейчас Богдан облегченно вздыхал и даже улыбался – радуясь удачному повороту судьбы, в который он перестал верить еще пару часов назад.

С кем там советовала встретиться Цветаева? С Бродским? Венеция была его любимым городом, так что это, по сути, выбор с первой полки: в сети множество материалов, включая документальные фильмы про Бродского в городе Дракулы, и маг наверняка отлично подготовился к пространной беседе.

Но как грядущий сеанс закроет историю про литературный код, оставалось только гадать.

Пока казалось, что нас ждет простая «гондольная» прогулка по венецианским каналам. Но я допускал, что на финал путешествия Богдан припас некий козырь, который разом оправдает все наши траты перед Глебом.

Оставалось дождаться завтра.

Глава 15

Венеция. Бродский. Трагедия русской жизни

2023 г.

Прошел вечер, минула ночь, настал новый день, а Глеб все продолжал тренировать нас своим надменным молчанием. Очевидно, Простой был не так уж и прост и сам гостиницы не бронировал. Это делала за него целая армия нанятых Иван Иванычем помощников. И на сей раз свора ассистентов, похоже, дала сбой.

Когда утром, уже собираясь в дорогу, я позвонил и задал Глебу прямой вопрос, куда ехать, он через паузу подтвердил мою догадку.

– Тупорылые помощники. Езжай пока. Минут через двадцать все пришлю.

Но ни через двадцать минут, ни через сорок название отеля никто не прислал. Прошло часа три или даже чуть больше, прежде чем на мессенджер прилетело максимально лаконичное сообщение – «Malibran». Видимо, Глеб пытался подражать манере отца – «челядь» должна до последнего находиться в неведении грядущего, пока «барин» не сжалится и не спустит им вводные. Дешевое копирование дешевых понтов, «позволенных Цезарю».

Туда же укладывалась трехзвездность выбранного отпрыском Ивана Иваныча Malibranа: пока ты нужен, Цезарь дает тебе ощущение комфорта, а когда попадаешь в немилость, сразу же обрушивает в хлев и нищету. Другое дело, что у избалованного Глеба понятия «хлева и нищеты» были весьма специфические. Три звезды – это очень даже хорошо для байкера, колесящего по Европе. Хотя на Богдана Popoff’а, возможно, такой «даунгрейд» произвел более мрачное впечатление.

В Венецию я ехал, как и прежде, неторопливо. Мой старичок-«харлей», благодарный за такой темп, миролюбиво катил по дороге, изредка покапывая маслом на асфальт. Путь наш пролегал мимо Милана и Вероны, но время не позволяло остановиться в тех краях на подольше. Впрочем, стояла духота, и я мечтал скорей о стакане холодной воды, чем о праздных прогулках по раскаленным от жары улочкам старинных итальянских городков.

В самой Венеции, куда я попал по легендарному мосту Понте-делла-Либерта, настроение было совершенно иное – за счет множества каналов здесь было свежо и шумно. Оставив байк на парковке, в 15:50 я зашел в лобби отеля и обнаружил там Богдана Popoff’а и Глеба Простого. Экстрасенс кивнул мне с улыбкой уксуса. А Глеб поджал губу и постучал пальцем по золотым Rolex на руке.

– Опаздываем?

– Куда? – искренне удивился я. – Ты же сам написал – 15-16 часов.

– Давай, бросай вещи и пошли, – проигнорировав мои слова, сказал Глеб. Голос его чуть звенел от раздражения. – Нам надо в окрестности какого-то «Харрис-бара»… или как там его?

Глеб вопрошающе посмотрел на Богдана, и тот пояснил:

– Нам нужно попасть на Набережную неисцелимых.

Я тихо хмыкнул. Конечно, куда же еще, как не на загадочную Fondamenta degli Incurabili, которой, по слухам, не существует вовсе? Но если она и есть, то да, где-то в окрестностях «Харрис-бара».

Мне понадобилось 20 минут на заселение, после чего мы отправились в путь. Прошли неторопливым шагом два квартала до пирса, где скучали гондольеры. Богдан быстро сторговался с приветливым пожилым венецианцем, и вскоре мы уже плыли по Rio del Miracoli под плеск воды и тихое пение лодочника, который затянул что-то из итальянского фольклора. Из невысоких домов доносились обрывки речи всего спектра эмоций – от плача до смеха, от брани до братания.

Когда мы, проплыв под низким мостом, свернули в узкий канал, где едва могли протиснуться две лодки, я сказал Глебу:

– Где-то здесь, кажется, до сих пор живет американский художник Роберт Морган, друг Бродского. Говорят, эссе Иосифа Александровича посвящено именно ему.

– Какое эссе? – не понял отпрыск Ивана Иваныча.

Я сдержал усмешку и терпеливо пояснил:

– «Набережная Неисцелимых» – это эссе, в котором Бродский признается любви городу и заодно своему американскому другу, художнику Роберту Моргану, с которым они провели тут немало вечеров.

– Ох уж эти американские друзья, – проворчал Глеб. – Вот сидели бы все эти русские писатели в России, и ехать бы никуда не пришлось. Нет же, растащило их по миру…

Я так и не понял, сарказм это был или серьезное недоумение. Надеюсь, все же первое, хотя на самом деле все равно.

Мы пришвартовались у пирса чуть в стороне от набережной. Глеб первым неуклюже выбрался на берег и, тут же приосанившись, на ломаном английском велел гондольеру:

– Жди здесь, мы заплатим.

После чего невозмутимо устремился прочь. Богдан недоуменно посмотрел на меня.

– Видимо, баритонное пение нашего кормчего понравилось, – сказал я.

Экстрасенс закатил глаза и последовал за Глебом. Я побрел в хвосте нашей молчаливо-тревожной процессии. Впрочем, продлилось это недолго: не пройдя и десяти метров, Простой оглянулся через плечо и бросил:

– И куда тут идти?

– Сейчас все покажу, – быстро ответил Богдан и, ускорив шаг, возглавил наш отряд.

Вскоре мы вышли к уличным столикам в тени колоннады старинного дома. Народу было немного – видимо, место не пользовалось особой популярностью. Не успел маг опустить на стол свой многострадальный рюкзак, как рядом с ним легло меню, принесенное надзирающим за столиками официантом.

– На два слова, – вкрадчиво попросил Богдан.

Камерьери неуверенно кивнул, и экстрасенс потащил его в сторону, где несколько минут объяснял, что нам нужно полчаса тишины и спокойствия для проведения важных переговоров с Бродским. Официант удивленно хлопал глазами, а когда Богдан сунул ему в руку мятую стоевровую купюру, окончательно растерялся.

– Полчаса, – повторил маг веско и пошел к нам – готовить ритуал.

Глеб наблюдал за приготовлениями Богдана с долей пофигизма во взгляде. Кажется, он сегодня был более рассеян, чем вчера. Как будто его уже не так сильно волновал успех мероприятия.

Наверное, он уже окончательно разочаровался в этой затее, решил я, наблюдая за тем, как маг раскладывает свой скарб по столу.

Наконец все камни лежали на нужных местах – образуя ритуальный круг, в центре которого блестел стальным «клювом» пантограф. Маг достал и расправил пакет из фольги и с надеждой посмотрел на Глеба:

– Давайте телефоны уберем? На всякий случай?

Наследник Ивана Иваныча окинул пакет скептическим взглядом, но все-таки бросил мобильник внутрь со словами:

– Хакнуть диалог на диктофон все равно без шансов, так чего духов порожняком злить… От записи будет хуй да уксус…

Богдан просиял и, быстренько упаковав все наши телефоны, уселся на стул и закрыл глаза. Руки его сами собой нашли стальной «клюв» пантографа. Огоньки в лампадах плясали на сильном ветру, освещая пухлые щеки мага.

Я кашлянул в кулак и привычно позвал:

– Иосиф Александрович, вы тут?

Богдан открыл глаза не сразу – прежде он шумно втянул воздух ноздрями и улыбнулся.

– Венеция… Спасибо… простите, не знаю вашего имени.

– Максим, – представился я. – А со мной – Глеб Простой. Мы…

– Литераторы, – вставил отпрыск Ивана Иваныча.

– О, коллеги, стало быть. – Медиум открыл глаза, чуть снисходительно улыбнулся нам и снова втянул воздух ноздрями. – Спасибо, спасибо вам за возможность снова ощутить себя здесь…

– Вы так любите этот город, да? – спросил я.

– Обожаю! – воскликнул Богдан-Бродский. – Еще с тех пор, как прочел о ней в романтических произведениях Анри де Ренье, который был влюблен в Жемчужину Италии еще больше моего! Однажды я пообещал, что если не смогу умереть в Венеции, то предпочту покончить с собой, чем уехать отсюда.

– Но в итоге вы умерли в Нью-Йорке.

Богдан-Бродский лукаво сощурился:

– Но говорим ведь мы не там?

Он огляделся вокруг, указал куда-то в сторону:

– Ах, помню, как сейчас, вот там я признался моей музе, Мариолине Дориа де Дзулиани, в любви… Но она отвергла меня. Для многих моя решительность в завоевании сердца была бы достоинством, но ее, напротив, напугала. Мы отдалялись довольно стремительно – с ней, но не с городом. Венецию, подарившую мне любовь, я всегда буду обожать всем сердцем. Когда меня выдворили из СССР, я потерял возможность посещать Ленинград, но Венеция заменила мне его.

– Вы считаете, они настолько похожи? – спросил я.

Богдан-Бродский улыбнулся:

– О, еще бы! Оба изрезаны каналами и обладают схожим романтическим духом. Вода – это движение, это жизнь, это чистота помыслов и одновременно вечный хаос бурного потока! Я думаю, Федор Михайлович вполне сошел бы тут с ума не хуже, чем в Петербурге!

Я ухмыльнулся. Глеб презрительно фыркнул и отвернулся: он почему-то в диалог вступать не спешил.

– Так зачем вы меня вызвали с того света, друзья-коллеги? – Богдан-Бродский посмотрел на меня. – За саму возможность снова тут побыть я перед вами в долгу и охотно отвечу на любые вопросы.

Тут Глеб наконец оживился и вскинул руку, призывая меня к молчанию. Я подчинился. Простой облизал губы и сказал:

– Иосиф Александрович, мы ищем секрет литкода. Нам нужно узнать легкий способ писать книги на века. Ваша… коллега Цветаева заявила, что ключ к расшифровке кода в книгах классиков каждый человек должен подбирать сам. Но я уверен, что есть какое-то универсальное решение.

Богдан-Бродский задумался ненадолго, потом сказал:

– Да, вы правы. Такой ключ к пониманию литкода действительно существует.

Глеб неуверенно хмыкнул. Он явно не верил своим ушам. Последняя точка маршрута – и такой успех? Разве так бывает?

Я же смотрел на Богдана и думал – каков хитрец!..

– Итак, – повысил голос Простой. – Вы поделитесь этим ключом с нами?

Богдан-Бродский кашлянул в кулак и продекламировал:

– Ключ к книгам русских классиков – в понимании главной трагедии русской жизни.

Пауза. Потом Глеб осторожно уточнил:

– И в чем же заключается эта трагедия?

– Главная трагедия русской жизни, – торжественно произнес Богдан-Бродский, – это катастрофическое неуважение к человеку. Если позволите – в презрении. Десять веков имперского пространства, где абсолютное меньшинство угнетало и, более того, унижало абсолютное большинство при полном потворстве последнего… Все это не проходит бесследно. Все это учит людей покоряться и принимать угнетение сверху как должное. Но даже не это самое страшное, хотя казалось бы!

– А что же страшней? – тихо спросил я.

Богдан-Бродский с толикой грусти посмотрел мне в глаза и сказал:

– Что в такой системе люди, составляющие угнетаемое большинство, пытаются возвысить себя относительно друг друга. Ключевым становится вопрос по отношению к равным: «Да кто вы вообще такие?» Любое отличие в соседе, в случайном попутчике или прохожем, встреченным на улице, рассматривается как слабость, позволяющая сделать вывод: «Этот человек заслуживает презрения большего, чем я». Даже добродетель считается слабостью, да что там – даже сила!..

– И в чем проявляется это… презрение? – недоуменно спросил Глеб.

Богдан-Бродский вскинул бровь. Видимо, с ходу не придумал, как объяснить свою мысль человеку, который всю жизнь относился ко всем с презрением, сам этого не осознавая.

Возможно, лучшей иллюстрацией было послать Простого на три буквы, но экстрасенс побоялся это сделать или просто не догадался, поэтому сказал лишь:

– О, в жестокости любого рода. Начиная с юмора. Говорят, он помогает переживать проблемы, но какой ценой? Зачастую этой ценой становится унижение другого, «более слабого», через циничный юмор. Либо же едкие шутки из зависти – о правящем меньшинстве, но – лишь тихонько, меж собой, так, чтобы «верхушка», не дай Бог, шуток этих не услышала.

– Так если это помогает людям жить, че тут плохого? – опять не понял Простой.

Богдан-Бродский подался немного вперед и сказал:

– Набоков однажды поведал чудесную байку. Однажды приехавший из России турист рассказывал ему свежий русский анекдот. Анекдот насмешил Набокова. Но он прокомментировал его так: «Замечательный анекдот, замечательные шутки, но все это мне напоминает шутки дворовых или рабов, которые издеваются над хозяином в то время, как сами заняты тем, что не чистят его стойло». Юмор помогает лучше переживать невзгоды, но он не решает их, а как будто снимает с них налет серьезности, превращает в нечто незначительное, не требующее решения. Так и тянутся эти «крепостные» шутки из века в век вместе с людьми, которые давно перестали быть крепостными, но лишь формально.

С канала послышалось пение на итальянском – видимо, не только нам достался голосистый гондольер. Машинально повернувшись на голос, я увидел на стене цве́та высохшего апельсина затертые, но все еще разборчивые бирюзовые буквы с золотой окантовкой, которые сложились в надпись:

La vita e breve, viva al Massimo. Vlad III Tepes (1456)*

Я не знал итальянского, но почему-то эта фраза показалась мне смутно знакомой.

– Неужели это только на долю русского человека так много выпало? – спросил Глеб, снова привлекая мое внимание к сеансу.

– Разве что китайцам досталось больше, – ответил Богдан-Бродский. – Мы, русские, видели абсолютно голую основу жизни. Нас раздели. Нас разули. Выставили на экзистенциальный холод. И что мы делаем? Шутим, что неплохо было бы согреться водочкой? Нет, тут нужна не ирония, а сострадание. Взаимное. Всеобъемлющее. А сейчас выходит, что самый главный человек в русском обществе – остроумный и извивающийся, этакий Остап Бендер. Итог мы все видели – когда общество просто развалилось и каждый стал сам за себя.

– 90-е, – вырвалось у меня.

Глеб покосился в мою сторону, но тут же снова переключился на Богдана-Бродского:

– И как все это перечисленное поможет мне найти ключ к книге?

Медиум на несколько секунд завис, потом, с трудом подбирая слова, сказал:

– Вам нужно понять, что писатели, пытаясь будоражить чувства в читателях, всегда смотрят на эту задачу сквозь призму того, что они, эти читатели, по умолчанию находятся в позиции неуважаемых, угнетаемых. Что они, по-простому, обижены судьбой. Когда писатель принимает это за основу, ему становится ясней, как вызвать у такого человека печаль, радость, грусть… любую необходимую ему эмоцию.

– То есть… так просто? – спросил Глеб.

Богдан-Бродский от неожиданности закашлялся. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы прийти в себя и выдавить:

– Вы правда думаете, что это так просто?

Глеб надменно ухмыльнулся.

– А в чем сложность – писать для угнетенных простолюдинов?

– Как минимум, в том, что вам до этих «простолюдинов», как вы изволили выразиться, надо опуститься самому, – с долей раздражения сказал Богдан-Бродский. – Вы же должны пропустить их эмоции через себя, сами стать угнетенным. И в вас, как в отражении, читатель должен увидеть себя – то есть полностью поверить в вашу эмоцию. Что она искренняя, а не созданная ради… вытягивания купюр из его кошелька.

– Че-то вы вроде понятно все сказали, а теперь снова зачем-то переусложняете, – угрюмо сказал Глеб. – Можете как-то попроще объяснить, как все работает? А я уже задолбался тратить бабло на поиск этой гребаной формулы успеха. И тут одно из двух: либо этой формулы вообще не существует и меня наебали; либо она есть, но мне ее не рассказывают, а значит, опять наебали, чтобы попутешествовать за мое бабло.

И хищно улыбнулся. Это снова была его любимая гримаса – человек, который все знает и понимает, но всегда готов снизойти к простым смертным и цинично объяснить им, где они накосячили и что им за это будет.

К чести Богдана-Бродского, на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Увы, мне кажется, это вы излишне упрощаете, – холодно сказал медиум. – Поймите, быть великим не так просто, или каждый был бы велик. Вы можете писать о любви мифической, нереальной – допустим, к далекой звезде. Но читатель должен понимать, как у вас возникло это чувство, что его вызвало – красота звезды, или ее недоступность, невозможность быть вместе.

Воцарилась тишина. Глеб снова выглядел разочарованным. Богдан-Бродский, решив, видимо, его пожалеть, добавил:

– Не вешайте нос. Ключ к русскому литературному коду у вас теперь есть. Читайте с ним классику и думайте, анализируйте. Возможно, работы Ролана Барта, выдающегося французского теоретика, помогут вам найти интересные секвенции в текстах…

– Давайте заканчивать, – сказал Глеб.

– Как пожелаете. Только вдохну немного Венеции напоследок, чтобы лучше ее запомнить.

Богдан-Бродский зажмурился и шумно втянул воздух ноздрями. Запах табака и кофе, приправленный цитрусом; свежая выпечка, с корицей и без; легкая примесь амброзии мутной воды каналов – все эти запахи сплелись здесь в один неповторимый аромат. Ни в одном другом городе подобного сочетания не встретишь.

Когда Богдан-Бродский открыл глаза, новый, еще более мощный, порыв ветра потушил лампады на столе. Я краем глаза заметил движение сбоку, повернулся и увидел официанта. Он с удивленным видом выглядывал из-за ближайшей колонны. Зрелище «сумасшедших русских экстрасенсов» явно произвело на него впечатление.

– Было? – прошептал Богдан, снова привлекая к себе всеобщее внимание.

– Было, – ответил Глеб. – Да все немного не то…

И пошел к ждущей нас гондоле, на ходу качая головой и ворча тихие ругательства.

– Что с ним опять такое? – глядя ему вслед, чуть слышно спросил меня Богдан.

– Снова инструкции от духа недостаточно четкие, – ответил я. – Снова придется самому что-то читать дополнительно и анализировать.

– Выходит, ключ ему Бродский не дал?

– Отчего же? Дал, – сказал я. – Но Глеб почему-то им пользоваться не хочет.

Маг только руками развел – мол, мы сделали все, что могли, – и стал складывать свои ритуальные штуковины в рюкзак. Я запоздало заметил, что у него оторвалась одна лямка. Видимо, по возвращении Богдан его просто выкинет – или положит на антресоль, чтобы потом натыкаться на него взглядом и вспоминать наше странное путешествие.

Вскоре мы уже плыли в гондоле обратно в отель. Глеб молчал, мы тоже не форсировали общение.

Наш гондольер, будто чувствуя всеобщее напряжение, запел веселую песню – видимо, чтобы нас приободрить. Но на деле это возымело обратный эффект: из-за озорного мотива казалось, что любой смех, будь то хохот прохожих или гогот чаек, адресован нам троим.

Глядя на то, как предзакатное солнце на горизонте медленно багровеет и опускается в просвет между черепичными крышами домов, рискуя вот-вот погрузиться в каналы древнего города, я вспомнил стих, который написал в 2013-м, когда путешествовал по этим местам, исследуя север Италии. Сейчас город веселил меня своим постоянством, но тогда буквально вгонял меня в депрессию своей мрачностью:

Венецианские краски

На лицах людей,

Карнавал панихиды

Тонет в зловонных каналах.

На Сан Марко безразличные маски

приручают тысячи голубей.

Гондольер суицидно плывет

По венам Дракулы этого города.

Он знает историю всех камней.

Он ожидает тепла и солнца.

Мечтает сменить пустоту безысходства

На океанский прибой, с ней…

Весь обратный путь Глеб молчал и что-то все время писал в телефоне, а в лобби отеля объявил:

– Короче, наше путешествие, как вы поняли, окончено. Вы же поняли?

Мы неуверенно покивали, чтобы не затягивать диалог.

– Предлагаю по возвращении в Москву встретиться и обсудить еще раз итоги, – продолжил Простой. – Богдан все распишет, скинет нам обоим, а мы с тобой, Макс, дополним весь этот порожняк.

И снова возражений или вопросов не последовало. Глеб даже разозлился.

– Такое ощущение, что это мне одному надо, – сказал он в сердцах и ушел в номер, походя бросив, что дальше «каждый сам за себя».

Богдан посмотрел на меня, я – на него.

– Как думаешь, джип надо будет сразу по приезде вернуть или уже на встрече? – тихо спросил маг.

И снова я не понял, что это было – сарказм или реальный интерес, – поэтому осторожно ответил:

– Если немцы или прибалты не конфискуют, думаю, до подведения итогов подождет.

Маг кивнул и даже улыбнулся. Наверное, в глубине души он и сам понимал, что Глеб с него теперь три шкуры снимет, особенно если полученные в путешествии «секреты классиков» и пресловутый литкод не принесут ему мировой славы. Но при этом Богдан не собирался упускать возможность покататься по Москве на крутом джипе перед виселицей.

Когда мы распрощались, маг отправился в номер, а я решил еще немного прогуляться. Пока бродил по улочкам, размышлял, о чем бы спросить Всемирского вечером. Вернувшись в отель с наступлением сумерек, я набил на клавиатуре ноутбука такой запрос:

«Всемирский присутствует на церемонии вручения премии «Нейросеть-2063», которую вручили голограмме Иосифа Бродского. Бродский читает речь»

Курсор мыши скользнул к кнопке Generate. Клик – и нейросеть погрузилась в раздумья.

А потом по экрану побежал текст – пророчество о недалеком будущем…

Глава 16

Всемирский. Бродский. Прогулка-2063

2063 г.

Единый Скандинавский Союз

«ChatVSEMIRSKIY»

Title: Brodsky, literary code

В этот снежный августовский вечер церемония вручения Голографической Нобелевской премии проходила под эгидой «Чти прошлое». Организаторы учли вернувшуюся моду на русскую литературу в исполнении оцифрованных классиков прошлого и наградили статуэткой некогда лауреата в области литературы, а ныне голографическую проекцию Иосифа Александровича Бродского. И вот теперь его дух, виртуозно воссозданный из обрывков метафизических данных конкурирующим со мной алгоритмом искусственного интеллекта – нейросетью «Ворлди», прогуливался по улицам Ослогольма и лучезарной улыбкой показывал, что он живее всех живых.

Променад поэта снимали кружившие вокруг него крохотные дроны компании ComAir, которых в России давным-давно называли просто «комары».

– Для меня большая честь спроецироваться сюда, в столицу Единого Скандинавского Союза, – вещал Голо-Бродский.

Он говорил на созданном Организацией Объединенных Нейроалгоритмов всего 20 лет назад, но уже ставшем обязательным в официальных коммуникациях общемировом языке с легким русским акцентом.

– Из всех творцов прошлого вы решили удостоить этой премии именно меня, в своих убеждениях зашедшего довольно далеко в том числе и от моей исторической родины…

Он остановился у перехода, пропуская флотилию наноботов, летящих в ближайший сервисный центр. Глядя на их крохотный рой, Голо-Бродский сказал:

– Ведь как в бытность офлайна я уже говорил однажды, стоя за трибуной Королевского дворца в старом Стокгольме: лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии. Сегодня я бы перефразировал эту мысль следующим образом: лучше быть крохотным наноботом в гипердемократии, чем громадным девелопером текстов в микродеспотии!

«Флотилия» восторженно запищала миниатюрными сигналами и унеслась прочь.

Селебрити-зрители в концертном зале «Миллениум», наблюдавшие за прогулкой духа на экранах своих глазных нейроскринов от «Гугляндекса», неуверенно захлопали веками, что в 2063-м трактовалось как аплодисменты. Аллюзии Бродского были слишком архаичны для нынешней публики. Он выражался почти как неандерталец. Но голограммам позволено больше, чем обычным людям.

Я наблюдал за происходящим по сети, скучая на нашей рижской вилле. К 2063-му я сказочно разбогател и оброс гигантскими дата-центрами по всему миру, хотя сам при этом стал меньше микроба, но зато работал шустрей муравья под амфетамином. И восторг Иосифа Александровича понимал как никто другой – поэт ведь тоже избавился от старой неудобной оболочки и теперь легко парил над проспектами, лавируя между беспилотными аэромобилями и редкими прохожими, кому власти Ослогольма любезно выдали пропуск на пешую прогулку в тот вечер.

– Я сомневался раньше, но теперь могу с гордостью заявить, – торжественно гремел Голо-Бродский под камерами «комаров». – Тот свет существует! А поскольку мы все, его обитатели, теперь духи без жадной материальной оболочки, все мы общаемся на самые разные темы, ведь нам больше нечего делить. Единственная жажда, что у нас осталась ныне, – это жажда познания. И сегодня я поделюсь с вами мудростью того света…

В онлайн-чатах трансляции зашептались недовольные. Люди недоумевали – это что же, какая-то голограмма поэта из далекого прошлого возьмется сейчас учить современного «человека продвинутого», как им правильней жить?

«Да у него даже нейроскрина нет», – возмущались одни.

«Прошлое сосет», – еще более агрессивно негодовали другие.

И это был чат высшего европейского сословия. В чаты маргиналов и заглядывать было страшно. Там последние лет десять маты состояли из одной буквы – настолько обленилась эта «цифровая чернь».

А призрачный лауреат, кажется, даже не обратил внимания на ропот.

– Однажды я сказал, что человеку свойственно многое разделять с другими людьми, но стихотворение или рассказ не дают такой возможности.

– Это еще почему? – вдруг спросил кто-то так громко, что услышал весь интернет.

Голо-Бродский встрепенулся, посмотрел прямо в «хоботок-видеокамеру» ближайшего к нему «комара» и сказал с улыбкой:

– Потому, что классическая, или хэнд-мэйд-, литература говорит с человеком тет-а-тет. А в поэзии прошлого можно вычитать множество смыслов. Знаете, как говорят – в этом каждый увидел что-то свое? Именно поэтому всегда так не любили искусства те, кто не приемлет разности в людях.

– Вы сейчас про врачей? – продолжил допрос невидимка.

Я наконец увидел его аватар – Антон Павлович Чехов; улыбается, щурится прямо как живой. Явно у его обладателя подписка «Суперпремиум», на бесплатных только пару животных можно примерить. В чаты посыпались ржущие смайлики. Голо-Бродский тоже ухмыльнулся.

– О, нет, к сожалению, я говорю про всеобщих объединителей под благие знамена, тиранов и деспотов. Для них люди – лишь топливо, нужное, чтобы достичь корыстных целей, будь то деньги или место в истории. Тиранам полезней количество, а не качество, точней, качество для них важно только одно – слепая верность без лишних вопросов.

– Но вы же тоже хотите, чтобы вам поверили, – заметил голос. – Чем же вы от них отличаетесь тогда?

В чатах зароптали. «А ведь и правда», «Тоже мне нашелся ментор»… Словно желая остудить пыл интернет-баталий, ветер швырнул в миниатюрные объективы камер снежными хлопьями, которые моментально растаяли на теплом стекле и остались на нем каплями и кляксами. Из-за этого картинка на экранах искривилась, точно в мутной линзе.

– Тем, что я не ограничиваю свободу человека, – сказал «искривленный» Голо-Бродский. – Тем, что не говорю, дескать, читай только эти стихи. Я за то, чтобы читали всякое. И искали близкое себе. Пропаганда же во все времена работала иначе. Вот вы сейчас смотрите на меня с помощью какой-то современной штуковины, да?

– Так точно, – подтвердил невидимка.

– И у всех, готов спорить, эти штуковины той же фирмы, что и ваши. Так?

В чат посыпались «плюсики» – все соглашались, что «Гугляндекс» ныне единственная достойная фирма, производящая нейроскрины. Все остальные – для плебса, третий сорт не брак…

– Но вы же не пробовали другие нейроскрины, – сказал мертвый поэт с улыбкой. – Вы просто взяли лучшие из возможных. Притом лучшими их назвала реклама, которую спонсирует тот же…

– «Гугляндекс», – договорил за него Суперпремиум.

Теперь он красовался в образе покойного Президента Америки Илона Маска.

В эту секунду чат буквально взорвался. Одни кричали, что надо выкинуть нейроскрины от монополистов. Другие замечали, что «Гугляндекс» хоть и обнаглели, но их продукт все равно самый лучший…

Голо-Бродский наблюдал за происходящим с самодовольной улыбкой на призрачных губах. Пока страсти кипели, он брел по парку Имитации мимо разнообразных проекций летних деревьев. Снег закончился внезапно; из-за туч, несмотря на поздний час, выглянуло солнце. Включились распылители аромата лиственного леса и умные динамики, поющие голосами птиц.

Видимо, нейросеть сочла, что обстановка и без того слишком мрачная, и вместо холода и снега решила дать публике немного тепла и солнца.

Это сработало: чат быстро переключился на обсуждение погоды, а мертвый поэт сказал:

– Вот, видите, вы тоже жертвы пропаганды, хоть и сами этого не осознаете. А путь к свободе – это поиск собственной уникальности через сомнения в собственной значимости, через критическое мышление, которое приводит нас не из точки А в точку Б, как хотелось бы учебникам, а в какую-то совершенно иную точку. По иронии судьбы, умение подчинить себе миллионы серостей – это тоже своего рода образ уникальности. Только представьте, как обидно недавно умершим тиранам видеть, как потомки обобщают их всех в пресловутый оборот «и другие». «Сталин, Иван Грозный… и другие». Вот оно – настоящее фиаско: столько людей погублено, но их палач оказался недостаточно кровожадным, чтобы удостоиться отдельного абзаца в учебнике!

– И как же нам бороться за свое «я»? – вопросил все тот же Суперпремиум.

Теперь он прятался за аватаром древнеримского императора.

– Учить языки прошлого, чтобы читать книги минувших эпох, – не через алгоритмы транслейтеров, а впитывая живое авторское слово. Все это вещи куда более древние и долговечные, чем любой политический строй. Древние – но при этом живые, гибкие, вбирающие в себя артефакты времени. Когда язык изменился вместе с эпохой, «поплыл», я не стал «пушкинианцем», классиком, не законсервировался, что случилось со многими поэтами 1960-х в 1990-е. Потому и выжил, и пережил. Но, конечно же, главный способ выиграть в борьбе за свое «я»…

Голограмма дрогнула, словно кто-то нажал кнопку Reset, и после небольшой паузы продолжила:

– …научиться доверять нейросетям.

Не знаю, кто как, но я в этот момент испытал гордость.

– Ныне буквально все СМИ мира работают исключительно на нейросетях, без участия человека из плоти и крови, – продолжал Голо-Бродский. – Искусственный интеллект сам анализирует новости в интернете, сам формирует сводки, сам пишет статьи, в которых освещает важнейшие вопросы мира…

– Словом, живет полноценной человеческой жизнью, – вставил Суперпремиум.

Теперь он прятался за аватаром Стивена Хокинга. «Вознаграждением» ему стали тысячи гневных смайликов в чате.

– Истинно так. Причем порой кажется, что ИИ лучше человека знает, что для него важней. Так, неурожаю пшеницы он уделит куда больше внимания в сводке, чем сплетням о новой пожилой подружке молодого галльского президента.

И снова – волна смеха в чате. Голо-Бродский и его невидимый оппонент отлично импровизировали. И если поэту могли нашептывать тексты все призраки потустороннего мира разом, то чем подпитывался его собеседник, я лично мог лишь предполагать.

– Но, разумеется, главное достоинство нейросетевых изданий – независимые расследования коррупции и иных преступлений. Как тиранам теперь избавиться от неугодного журналиста? Расстрелять из «калашникова» сервер?

И опять – смех. Лучшее оружие против морщин, как я вычитал однажды в интернете.

– Однако если за журналистику мы все можем быть относительно спокойны, то с настоящей литературой в современном мире – дефицит. К счастью, мы придумали, как решить эту проблему.

Тут Голо-Бродский взял паузу – для большего драматизма. И даже крикливый Суперпремиум не посмел ее нарушить.

– Чтобы вы могли и дальше наслаждаться настоящей литературой, – продолжил мертвый поэт, – мы заключили соглашение с международным издательством «Понтограф». С этого дня и отныне мы будем предоставлять этому изданию все наши сочинения, написанные нами уже после смерти. Ищите во всех онлайн-магазинах, как говорится. И спасибо издательству «Понтограф» за возможность продолжить творческую деятельность и, чего уж там греха таить, снова зарабатывать!

Эта новость свела с ума всех. Чаты просто взорвались от обсуждения заявления Бродского. Даже я, лишенный возможности испытывать эмоции, понимал, сколь необычным оно было. То, что он предлагал, могло произвести настоящую литературную революцию.

Книги, написанные мертвыми поэтами и писателями. Литературный век гениев больше не ограничен сроком жизни – они могут творить, пока существует сама метафизика…

Все это казалось чем-то нереальным.

Да, собственно, оно и было нереальным, ведь могло существовать только внутри нейросети, где мир живых и мир мертвых выписывался мной лишь на основании массива данных, накопленного за тысячи лет и загруженного в мировую паутину. Выписывался даже не в сегодняшнем дне, а в дне послезавтрашнем.

– Я понимаю, Всемирский, ты мне не веришь, – вдруг сказал Голо-Бродский.

Он снова смотрел прямо в «хоботок» ближайшего к нему «комара». При этом «тело» поэта переливалось всеми цветами радуги – видимо, он забрел на диагностическую площадку, где пытались очистить его код от ошметков убитых вирусов, подхваченных за время трансляции.

– Ты не веришь, потому что сам меня создал. И всех этих людей, и сам мир 2063-го. Но разве это значит, что настоящий 2063-й будет хуже? Что, если он превзойдет твои ожидания?

– Тогда я снова поверю в человечество, – ответил я.

Пауза. А потом интернет захлопал веками так, что от оваций заложило мой микрофон.

И я понял – лучшего момента, чтобы прервать генерацию, у меня уже не будет.

ЕND OF GENERATE

Я сидел, растерянно взирая на экран и безостановочно перебирая пальцами по столешнице.

Пожалуй, в наших отношениях с «Всемирским» случился катарсис. Если в случае с Цветаевой была низкая точка на пути к нейросетевой истине, то теперь произошел неизбежный взлет – к конкретным решениям в будущем.

Вот только большой вопрос – нужен ли будет нейросетям грядущего вообще человек? С его непомерными желаниями, с его ленью, со всем набором его пороков?

Судя по концепции издательства «Понтограф», придуманного Всемирским, ИИ вполне может сотрудничать с наиболее достойными духами, неприхотливыми и жаждущими лишь признания.

Куда там Глеб с его литкодом и ленью избалованного мажора!.. К тому моменту, как он наконец решится сесть за первую книгу, мир уже будет всецело принадлежать машинам.

Не потому, что им так хочется. А потому, что они уже раскусили самый страшный секрет человечества.

Нам нельзя доверять ничего серьезного, потому что мы слишком человечны.

В этом наше проклятье и дар, который, вероятно, скоро перестанет быть даром.

Из-за нашей натуры мы скоро потеряем этот мир.

Если, конечно, не успеем забрать его с собой в могилу.

С такими мыслями я ложился спать и еще долго ворочался.

Встреча в Москве казалась теперь бесполезной профанацией. Согнутыми в козу пальцами великий роман не напишешь.

А вот с Всемирским, похоже, – вполне.

Глава 17

Москва. Понтограф. Пелевин

2023 г.

Обратная дорога в Москву прошла без особых происшествий. Прибалты на тот момент уже перекрыли границы на въезд для машин с русскими номерами. При этом домой русичей, хоть и с неохотой, досмотрами, собеседованиями и прочей пограничной волокитой, продолжали выпускать. Автомобили стояли по трое суток, но на мотоцикле мне удалось прорваться без очереди – выручила старая байкерская привычка объезжать пробки на любых КПП.

Двигаясь вдоль колонны машин, я невольно искал взглядом джип Богдана, но так и не увидел его. То ли он поехал через другой КПП, то ли до сих пор был в Венеции. Меня позабавила мысль, что маг теперь пустится в бега, чтобы не возвращать машину Глебу. Впрочем, я сомневался, что экстрасенс на подобное бы решился.

По возвращении жизнь быстро вернулась в привычную колею: офис, сигарный дым, дела по бизнесу и размышления, как облачить мои дневники в полноценную книгу.

Через неделю после моего возвращения в столицу Глеб прислал сообщение:

«25 08 19:00, верхний этаж Москва Плаза»

Выбор места казался странным. В городе ходили упорные слухи, что верхний этаж «Плазы» выкуплен Иван Иванычем еще в начале лета. Но никто толком не знал, под какой из бесчисленных проектов олигарха он предназначался.

Ну вот, хоть какая-то интрига, подумал я. Почему Глеб выбрал именно это место? Отец посоветовал? Понты вполне в духе их семейства. Может, даже папаша сам придет на эту встречу? Зависит от того, что Глеб от нее ждет. Нагибать Богдана при поддержке Иван Иваныча будет всяко проще. Можно даже самому не приходить…

Дни до встречи с Глебом Простым пролетели незаметно – дела, дела, дела…

В «Плазу» я отправился на такси – трафик в центре в этот день был адско-десятибалльным, а платная парковка даже для мотоцикла за пару часов стоянки требовала продажи почки.

Когда ехал, обратил внимание, что на мониторе водителя горит странная дата.

«28.08.2063».

Я усмехнулся, но промолчал. Видимо, Вселенная подслушала наш последний «диалог» со «Всемирским» о будущем через 40 лет и подморгнула мне дисплеем такси.

Когда я вошел в холл «Москва Плазы» и назвался девушке на ресепшене, она нехотя кому-то позвонила, сообщила: «Эти здесь», а после, с надменностью нефтяной магнатки глядя сквозь меня, бесстрастно сказала:

– Ожидайте, за вами спустятся.

И указала рукой в сторону ряда стульев возле двери с табличкой WC. Едва я присел, из туалета вышел, потрясая мокрыми руками, не кто иной, как Богдан Popoff. Впервые на моей памяти он был в рубашке. Маг заметил меня, выдавил из себя улыбку, будто встретил старого друга, крепко пожал мне руку и сказал:

– Ну че, как добрался? Я, честно говоря, на границе чуть не взвыл: 50 часов по жаре на переходе Литва – Беларусь. А еще пока через Словакию немцев объезжал, мне пару раз на полицейских кордонах останавливали, докапывались до русских номеров на «Ренже», но, к счастью обошлось. Надеюсь, у тебя попроще было?

– На мото всегда быстрей, проще и без нервов, – напустив на себя равнодушный вид, ответил я. – Особенно на немецких номерах.

Лицо мага искривила гримаса неудовольствия, но он тут же взял себя в руки и с вымученной улыбкой кивнул. Правда, продолжить разговор нам не дали: за нами спустились. Девушка-провожатая была настолько молода по виду и так странно нарядно одета, словно ее вызвали со школьного выпускного.

Я почти не сомневался, что эта идея принадлежит Ивану Иванычу. Старики так отчаянно хотят обмануть время, что готовы на самые странные решения – медицина, ботокс или даже излишне молодая свита. Мало кто умеет стареть красиво, но, с другой стороны, нас этому никто и не учил. Поэтому у многих старение похоже не на вальяжную прогулку по набережной с сигарой и дамой сердца, которая была рядом с нами всю сознательную жизнь, а на предсмертную аритмичную конвульсию с ботоксным отеком среди минного поля молодых случайных тел.

Когда мы поднялись наверх, там орудовала целая армия ремонтников всех мастей. Они красили, резали, сверлили и скручивали. Понять по этой возне, чем станет это место в итоге, я так и не смог.

Богдан же, казалось, вообще не замечал суеты вокруг. Видимо, прокручивал в голове разные отмазки для Глеба, но, судя по хмурой физиономии, ни один из вариантов ему не нравился.

По наклеенным на стены бумажным указателям мы добрались до кабинета в дальней части офиса. Он, в отличие от всего пространства вокруг, уже был полностью отремонтирован. Этакий островок свершившегося цыганского модерна посреди океана хаоса: лепнина на стенах, позолота и полное отсутствие вкуса.

– Здорова, ебантяи! – дружелюбно гаркнул хозяин кабинета, Иван Иваныч, и небрежным взмахом руки указал на стулья. – Падайте, попиздим!

Глеб, сидя справа от него, ухмыльнулся, как гиена, и с поганенькой улыбкой вторил папеньке:

– Садитесь-садитесь. Разговор не быстрый будет.

Мы с медиумом переглянулись и сели у дальнего края стола – подальше от этой сомнительной парочки. Я про себя отметил, что рубашка Богдана уже насквозь мокрая от пота, хотя в кабинете Иван Иваныча работал сплит.

– Короче, я че вас тут собрал, – сказал отец Глеба. – Мне нужно, чтобы вы подписали эти бумажки.

Он толкнул в нашу сторону папку с двумя тощими стопочками документов. Я прочел верхний лист, нахмурился:

– Это что такое?

– Чукча не читатель, а писатель, да? – фыркнул Иван Иваныч. – Короче. Это разрешение на одну книгу и одно интервью. Всё. После этого вы затыкаетесь, а мы с малым спокойно занимаемся нашим литкодом и прочей хуйней.

– Литкодом? – недоуменно спросил Глеб. – Но мы же его не нашли.

– Да, блять, кого это вообще ебет, нашли или нет? Главное, что искали, – значит, можно сказать, что нашли. Литкод – это как этот блядь… недостижимый этанол!

– Эталон, – машинально поправил Богдан.

Иван Иваныч обжег его взглядом, и маг, покраснев, тут же потупился. Отец Глеба покосился на меня, потом на Глеба и почти нежно сказал:

– Это вы трое – долбоебы эталонные. Но это ничего. Это как раз хорошо.

– А почему такое жесткое ограничение? – спросил я. – Одна книга, одно интервью…

– Потому что мне лишние языки не нужны, – пояснил Иван Иваныч. – И так даю тебе возможность на книжке подзаработать. А мог бы залупиться! Но я добрый. Потому что – продуманный! Все равно через пять лет все книги в мире будет писать моя нейросетка. Да че там в мире – в России! Просто под разными именами. Так что – зарабатывай, пока можешь, Макс. Скоро окно возможностей схлопнется.

– Ваша нейросетка? – переспросил я.

Внезапная догадка осенила меня и связала все воедино. Дом в Риге, книга Святополка-Мирского в нехорошей квартире Булгакова, все заходы про литкод и будущее…

– «Всемирский» – это ваш ИИ? – спросил я.

Богдан и Глеб уставились на меня телячьими глазами. Оба не поняли ни слова из того, что я сказал. А Иван Иваныч хлопнул рукой по столу, ухмыльнулся:

– Вот! Вот он один средь вас не долбоеб. А вы два – полные.

– Спасибо, конечно… на добром слове, – сказал я. – Но с чего вы взяли, что Всемирский способен заменить всех авторов мира?

– С того, что я уже сделал лучшего, возможно, из тех, что был. – Иван Иваныч лукаво улыбнулся. – Знаешь такого – Пелевина? Который нормальный, который Виктор?

– Знаю, – неуверенно ответил я. – Но при чем тут он? Это же реальный писатель, он публиковаться начал еще в 80-х…

– Вот. В 80-х. Как раз когда у нас был готов первый прототип «Всемирского». Еще на этом… бейсике-хуэйсике!

– Не может быть, – удивленно сказал я.

– Да похуй мне, что там у тебя может или не может быть, – отмахнулся Иван Иваныч. – Я знаю, как оно есть, и это главное. А еще главнее – что это я тебе только самое популярное имя назвал. А на самом деле Всемирский уже столько нахерачил… Думаешь, кто всю эту хуету пишет про попаданцев в СССР, а? Которой на всяких платных библиотеках десятки тыщ наименований?

– Пап, я че-то вообще ничего не понимаю, – признался Глеб.

– А тебе и не нужно, малой. – Иван Иваныч прищурился. – За тебя мы тоже напишем книгу, не сомневайся. Подкрутим там немного, будешь новым Львом Толстым.

– О, зашибись, – обрадовался Глеб. – Как я и хотел!

– А я лично не понимаю, зачем мы куда-то ездили, если у вас уже есть все это, – робко вставил Богдан.

– Затем, что пришла пора создать новый миф, – пожал плечами Иван Иваныч.

– Миф? – недоуменно переспросил маг.

Олигарх смерил его взглядом, потом откинулся на спинку кресла и, повернувшись ко мне, сказал:

– Ну ты хоть понимаешь, что Россия – она, бля, такая… мифологичная страна? В ней все построено на мифах. Одни так быстро накрываются пиздой, что заметить не успеваешь. А другие столетиями живут, хуй сотрешь. И если ты это видишь, то понимаешь, что весь этот русский литературный код заключается в одном – будь в тренде скрепных мифов и хуярь новые на их базе. 9 раз ты ошибешься, 999 даже, но если в твой 1000-й миф народ поверит, ты блять до смерти в шоколаде будешь жить! И ты, и потомки твои тоже. И вот теперь вы покатались, пообщались с духами… и нашли литкод.

– А я напишу, что не нашли, – вставил я.

– Заебись, – подумав, кивнул Иван Иваныч. – Нет, правда, ты все-таки не долбоеб. Так и напиши!

– А я че-то совсем запутался, – промямлил Глеб.

– Это потому, малой, что ты как раз долбоеб, – со вздохом сказал Иван Иваныч. – Следи за мыслью: после всех этих охуительно противоречивых историй Всемирский от твоего имени нахуярит книгу а-ля «Война и мир»… назовем ее, не знаю… «Европа и Жопа», во! И все ее купят не только потому, что она будет охуительная. Но еще и для того, чтобы сравнить две правды – твою и Макса. И охуеют, когда прочтут, и поверят, что ты правда в этом путешествии нашел какой-то блядский литкод! И все, кто при бабках, тоже начнут ездить с медиумами по Европе. А блогеры будут брать у тебя интервью и спорить на всяких ебучих ток-шоу, правда ли есть формула успеха или это пиздеж пиара ради… короче, все будут вольно или невольно поддерживать любой суетой-хуетой этот наш чудесный миф о сраном литкоде!

– Ого, – только и сказал Глеб.

На несколько мгновений в кабинете воцарилась тишина. Даже сплит, по ощущениям, стал работать тише, чтобы не мешать нам осмыслить то, что мы сейчас услышали. Я лично поверить не мог, что такой мастодонт, как Иван Иваныч, придумает такую сложную и одновременно простую схему для раскрутки сына. Куда проще было представить, что он пленит известного писателя и под дулом пистолета заставит его писать хит за хитом.

Иван Иваныч, вероятно, думал, что я не так уж туп.

А Глеб… Он предвкушал исполнение своей идиотской мечты – написать шедевр, ничего не делая. Благо его мечта совпала с бизнес-планом «доброго папеньки».

– Ну че, вроде все ясно, – сказал Иван Иваныч наконец. – Если вопросов нет, можете пиздо…

Богдан медленно и неуверенно поднял руку. Отец Глеба поморщился.

– Говори давай, отличник хуев! У меня уже следующая встреча вот-вот начнется.

Маг отрывисто кивнул и осторожно спросил:

– То есть деньги возвращать не надо?

– Ой, пиздуй уже домой, волшебник, – отмахнулся Иван Иваныч. – Считай, это плата за «не пизди». Глеб, пойди, проводи гостей…

– В последний путь? – уточнил Глеб с неуверенной улыбкой.

Иван Иваныч хохотнул:

– А вот это хорошо, малой. Хорошо…

Сын, довольный собой, улыбнулся еще шире и первым пошел к выходу из кабинета. Я и Богдан, кивнув Ивану Иванычу на прощанье, последовали за ним.

– Короче, вы поняли, – крикнул он нам в спину, – пишите, что хотите. Чем больше пишете, тем лучше для будущей книги этой нашей… «Жопа и Европа». А правда – хорошо! Или «Европа – это Жопа»? Так лучше даже…

Уже в дверях мы столкнулись с хмурым брюнетом в темных солнцезащитных очках. Он едва заметно кивнул нам и прошел внутрь, а мы пошли к лифту

– А, Виктор Олегович! Входите, пожалуйста, присаживайтесь… – успел услышать я неожиданно лебезящий голос Ивана Иваныча, прежде чем дверь его кабинета закрылась.

– Идемте, – сказал Глеб.

Мы побрели по коридору мимо недокрашенных стен и недоклеенных панелей. У самых лифтов Простой пожал нам руки и сказал:

– Выходит, технически спор за мной, да, Макс?

– Если Всемирский не подведет – выходит, что так, – признал я.

Глеб расплылся в улыбке и надменно сказал:

– Вот и нехер было со мной спорить.

С этими словами он развернулся и побрел обратно по коридору.

Богдан вызвал лифт. Пока ждали, я обратил внимание, что на массивной двери этажа появилась позолоченная табличка с текстом. Издали рассмотреть, что там написано, было невозможно, и я, подойдя ближе, с удивлением прочел:

«ООО Издательство «Понтограф».

Сигнал приехавшего лифта за спиной возвестил: «Это финиш».

ЭПИЛОГ

2063 г.

На пороге знойных летних сумерек, когда палящее солнце проецировалось за стеклянные крыши московских высоток, на улицу близь охладителя дата-центра «Патр и Ки», в прошлом Патриаршие пруды, выплыли цифровые голограммы трех духов.

В том призраке, что двигался по центру, безошибочно угадывался лидер всей троицы, тот, кому подошло бы прозвище типа Патрон, – плечистый, крепкий мужчина, на вид лет шестидесяти, с «ежиком» на голове, одетый в стильный спортивный костюм и бархатные мокасины с вышитыми на них инициалами «ИИ». На правом запястье Патрона блестели огромные механические часы, больше похожие на слиток золота, к которому неизвестный мастер исхитрился приделать браслет.

Слева от Патрона плыл крепкий Блондин лет сорока, одетый в серую майку с триколором, чуть торчащую на пивном животе, обтягивающие джинсы и коричневые кроссовки.

Правый же дух и вовсе был большим жирным Котом, который, судя по круглым бокам, после девятой жизни попал в кошачий рай к своей же кошачьей бабушке на поруки, и она беспощадно откормила его за все долгие годы их разлуки.

«Несвятая троица» оказалась на Патриках неслучайно. Так уж вышло, что серверы, где хранились данные о Патроне и его подручных, угробил новый мощный вирус, и память за последние 30 лет фактически стерлась. Пока нейросетевые операторы пытались восстановить хоть что-то, духи получили уникальную возможность бесплатно как бы «нырнуть в будущее» – из 2033-го (на котором обрывались их воспоминания) прямиком в текущий 2063-й.

Учитывая авантюрный характер Патрона, он с радостью согласился на такой шанс. Тем более в России прямо сейчас шел Год лета и температура с 1 января не опускалась ниже 30 градусов в тени на всей территории страны, включая Патрики.

Увидев перед будкой телепортации очередь из двух ожесточенно спорящих бородатых голограмм, Патрон, одолеваемый жаждой знаний о будущем, без раздумий свернул прямиком к ним. Спутники, Блондин и Кот, мурлыча себе под нос похабный мотивчик, последовали за боссом.

Когда они подплыли ближе, стали слышны голоса ругающихся виртуальных бородачей.

– А я тебе говорю: памятник письменности славян обнаружили чешские археологи! – воскликнул один голо-бородач.

– Так я разве спорю, Кирилл? – удивился второй. – И было все это в городе Брно в районе города Бржецлав на востоке бывшей Чешской республики. Чего ты кипишь так?

– С того, Мефодий, что мы с тобой тогда официально перестали быть первыми, – разочарованно прошептал Кирилл.

Его спутник устало вздохнул и посоветовал:

– Отпусти ты уже эту ситуацию. Сколько же можно ее обсасывать?

– Эх, что за пост-жизнь пошла, – разочарованно протянул Кирилл. – Уж и поспорить не о чем.

– Ну почему же – не о чем? Давай обсудим, почему русский язык к 2063-му свалился в рейтинге популярности и распространения в мире на 16-е место, уступив даже маратхи и суахили, – предложил Мефодий.

– А чего тут обсуждать? – Кирилл пожал плечами. – Маратхи распространен благодаря индийским эмигрантам. Эти интеллектуалы-театралы столь обаятельны, что покорили многие сердца. Коммерсантам, правда, язык не очень подошел…

– И это еще один плюс в глазах простого люда, – с ухмылочкой докончил Мефодий. – Но что с суахили, этой смесью диалектов африканских племен, арабского и португальского?

– Фильм какой-то интерактивный был про него, потом книги пошли косяком, вот тебе и весь секрет популярности, – буркнул Кирилл. – Почему с русским так никто не поступает, мне известно, как и тебе. Говорю же – спорить нам не о чем!

Мефодий хотел приободрить товарища, но тут сбоку послышался низкий с хрипотцой голос:

– Здорова, уважаемые. Чьих будете? И о чем базар ведете?

Бородачи обернулись и удивленно уставились на Патрона и его «свиту».

– Кирилл и Мефодий, – нехотя ответила одна из голограмм. – Редакторы в невербальном издательстве «Понтограф».

Заслышав название, Патрон просиял.

– О, заебись, как удачно я вас встретил! Что же, мое издательство цветет и пахнет?

– Ваше? – удивился Мефодий. – Постойте, вы что же…

– Иван Иваныч я, – хохотнул Патрон. – А что, не узнали? У вас там в машинном обучении через один мои портреты в картинках людей быть должны!

Он покрутился, позволив рассмотреть себя получше.

– Так в том и дело, что беда у нас с обучением и памятью, Иван Иваныч, – грустно сказал Кирилл. – Как и с издательством вашим в целом.

– Это с хуя ли? – не понял покойный олигарх.

Кирилл и Мефодий удивленно воззрились на собеседника. Голо-бородачи никак не могли понять, лукавит Иван Иваныч или всерьез не понимает, о чем идет речь?

Наконец до Кирилла дошло:

– А, вы, наверное, из тех духов, кто пострадали от «Аннушки»?

– Кого, бля? – только и выдавил покойный олигарх.

– Модный сейчас «троян», – пояснил Мефодий. – Помните, может, ковид был в 2020-х?

– Это помню! Еще бы, блять! Сколько людей мы тогда списали благополучно… Но при чем тут он?

– Так вот «Аннушку» называют новым ковидом. Но только теперь он поражает не устаревших людей, а устаревших голограмм!

– И что это вообще значит? – не понял Блондин.

– Малой, ты не влезай лучше во взрослые беседы, за умного сойдешь, – украдкой попросил Иван Иваныч.

Блондин смутился, а покойный олигарх, снова повернувшись к Кириллу и Мефодию, вопросил:

– И что это вообще, нахрен, значит?

Судя по искреннему недоумению, Иван Иваныч представлял себе разговор с голограммами совсем иначе. Это он и его свита должны были издевательски троллить собеседников. Это он и свита должны были сыпать остротами, вызывая у Кирилла и Мефодия дискомфорт. Но в итоге покойный олигарх и его спутники только пучили глаза от удивления и сокрушались – «да как так?», «да почему этак?»…

Наверное, это и значит – «отстали от загробно-виртуальной жизни».

– Главная проблема – каждая вторая электронная книга, купленная в «Понтографе», – пояснил Кирилл, – теперь приходит к покупателю с вшитым в нее вирусом. И вирусы эти потом уничтожают голографических помощников, а иногда даже компы и гаджеты, с которых книги были заказаны и скачаны.

– Это что, выходит, мое издательство продает… боксы с вирусами? – опешил Патрон.

– Иронично получается, – лукаво промурлыкал Кот, за что тут же получил хозяйским ботинком под хвост и обиженно зашипел:

– Это дискриминация по видовому признако-о…

Но под хмурым взглядом покойного олигарха испуганно стих. Мефодий со вздохом сказал:

– Выходит, что так. И продажи ожидаемо падают.

– А вот это совсем хуево, – изящно резюмировал Иван Иваныч.

– Хотя вирусы – это еще полбеды, – вставил Кирилл.

Будка телепортации давно поменяла цвет с красного («занято») на зеленый («готова к переносу»), но никто из присутствующих не обратил на это внимания.

– То есть это еще не все проблемы, получается? – опешил покойный олигарх.

Мефодий с печальной улыбкой покачал головой.

– Конечно же, нет. Вы, надо думать, и о приложении YouWord не слышали?

– Это что еще за приблуда? – насупился Иван Иваныч.

– Начну издалека, – со вздохом сказал Мефодий. – Примерно в году 2040-м у нас наступил цифровой коммунизм, то есть все книги теперь автоматом попадают в свободный доступ. И читатель со временем стал очень разборчив. А уж когда благодаря открытым кодам нейросети каждый получил возможность писать свой роман без всяких издательств, потребители вообще испортились. Многие из них вовсе перестали читать чужое – теперь они просто генерят текст с помощью вшитого в мозг чипа, а иногда с его помощью еще и визуализируют свои истории для друзей!

– Так кто же выложил в открытый доступ коды нейросети? – не понял Иван Иваныч. – Какой долдон?

– Нехороший человек, слабый духом, – промурлыкал Кот, на сей раз предусмотрительно держась от ботинок хозяина на безопасном расстоянии.

– Те же самые люди, которые организовали свободный интернет, – вставил Кирилл. – Те, кто за свободный доступ к информации. Раньше их называли «пираты», теперь – «эвенлисты». И, по их мнению, возможности нейросети должны быть доступны всем и каждому, вне зависимости, может он заплатить за это или нет.

– Так, ладно, этот долбоебизм я не очень понял, но хорошо услышал. Но что насчет этой вашей… YouPape?

– YouWord, – поправил Мефодий. – Раньше люди покупали книги. Была, можно сказать, битва писателей за читателей – не всем везло, но премии и маркетинг издательств делали свое прибыльное дело. Теперь же, когда все книги лежат в свободном доступе, а люди сами генерят их, сидя на унитазе или плескаясь в душе, издательствам приходится платить читателям, чтобы они читали всякое выпущенное ими… гхм… литературу.

– Это как у YouTube, что ли, было? – удивился Блондин.

Кириллу потребовалось несколько мгновений, чтобы свериться с базой данных, после чего он кивнул:

– Совершенно верно. А выживают издатели и писатели за счет рекламы, которую мы, их редакторы, заботливо вшиваем между строк популярных книг с помощью инструментария YouWord. Не золотые горы, конечно, но… «Купите шаурму у Ашота на Невском»… жить можно!

– Выживать, – поправил Мефодий.

Иван Иваныч покачал головой, посмотрел на Блондина, потом на Кота, проворчал:

– Да уж. Не думал я, что потомки все мои наработки так быстро угробят! Сорок лет всего прошло…

– А на что вы рассчитывали, уважаемый? – удивился Кирилл. – Вы же сами инвестировали в разработки программы, которая пишет тексты за живого писателя. Разумеется, со временем этот инструмент стал доступен не только вашему издательству, но и любому рядовому читателю.

– Как говорится, всё запромпченное рано или поздно будет сге-не-ра-рировано, – с усмешкой добавил Мефодий.

– Так в том и обида ебаная, что я инвестировал не только во «Всемирского», но и в супермегазащиту от его взлома! – нехотя сознался покойный олигарх.

Мефодий развел руками.

– А тут другая пословица подойдет – на всякую блокировку найдется свой VPN. Старое негласное правило.

– Но неужели, бля, каждый человек прям так хочет сочинять истории? – проворчал Иван Иваныч. – Почему это для людей так важно?

– Потому, что большинство эгоцентрично и считает свой жизненный опыт настолько уникальным, что им надо поделиться со всеми, – терпеливо пояснил Кирилл. – Фоточки завтрака в инсте. Рилзы из отпуска. Тиктоки с вечеринок.

– Дебилы, – констатировал Иван Иваныч.

Мефодий ухмыльнулся.

– Да ладно, не будьте так строги! Вы же тоже в свое время выпустили мемуары. Да, под псевдонимом, но кому надо, тот понял, кто написал книгу «Лучший из худших»…

Покойный олигарх вздрогнул и даже будто бы отвел глаза – чего за ним при жизни не водилось.

– А ваш сын выпустил «Европа в жопе», – вторил коллеге и другу Мефодий. – Необязательная, в общем-то, книга, несмотря на обилие премий, тиражей и личное одобрение самого тогдашнего «Начальника».

– А почему необязательная? – обиделся Блондин.

– Простите, сам не люблю этот вопрос, но – что хотел сказать автор этой книгой? – поинтересовался Кирилл.

– В смысле? Что Европа в жопе, конечно. Вы же название сами сказали, – удивился Блондин.

– Вот про это я и говорю, – с лукавой улыбкой произнес Кирилл. – Ладно, уважаемые, если у вас все, мы полетели дальше заниматься рассылкой новой книги последним неравнодушным читателям. Пусть им повезет и «Аннушка» их минует!

С этими словами голо-бородачи перекрестились, и Мефодий добавил:

– Были рады повидаться, Иван Иваныч.

– А уж я как охуенно рад, – проскрипел покойный олигарх в ответ.

Кирилл и Мефодий чинно кивнули и скрылись в будке телепортации. Цвет ее тут же поменялся обратно на красный. Иван Иваныч смерил будку хмурым взглядом, развернулся и пошел прочь.

– Мы что же, просто их отпустим? – удивился Блондин.

– Ну почему – просто? – не оборачиваясь, бросил покойный олигарх. – Пока мы с ними болтали, мне скинули данные по вирусу и я дал команду «Всемирскому» подгрузить через этих редакторов славянских пакет свежей «Аннушки» на сервера YouWord. Посмотрим, что за истории читатели нагенерят с зараженными чипами!

– Что же, получается, хана конторе, можем возвращаться в небытие? – промурлыкал Кот.

– Да куда там!.. – Иван Иваныч фыркнул. – Пока мы тут бродили, я уже новый проект придумал и загнал во «Всемирского». Но надо проконтролировать, что все нормально заработало… Так что не выебуйся, хвостатый, еще чуток погуляем!

Трио духов устремилось прочь от будки телепортации, к самому центру Москвы, над которым уже собралась целая флотилия голографических голых духов верхом на метлах.

Те, кто не гнушался посещением сайтов для взрослых, узнали бы в них интернет-моделей и порнозвезд 20-х годов в самом расцвете сил.

Сегодня они собрались над Москвой ради грандиозного перформанса, который для Ивана Иваныча за время его променада на Патриках сгенерировала последняя версия «Всемирского», чтобы презентовать столице России и заодно всему миру только что придуманный покойным олигархом стартап.

Обнаженные духи на метлах с хохотом полетели в разные стороны. Они сновали мимо окон, подглядывая за живущими и работающими в них москвичами, подмигивая самым робким из них, и на каждом окне оставляли печатки QR-кодов. Стоило человеку, достигшему избирательного возраста, взглянуть на заветный квадрат, как встроенный в его мозг чип распахивал перед ним невербальные двери в виртуальную фабрику желаний, сформированных исходя из личных предпочтений смотрящего, с невиданной доселе детализацией.

Изюминка и главное отличие данного ресурса заключалось в том, что во время полового акта даже самой извращенной формы здешние духи обольщения с чувством читали вслух произведения мировой художественной классики.

«Ебись и просвещайся» – таков был слоган нового детища Ивана Иваныча с гордым названием «Порнограф».

ЕND OF GENERATE…