Читать книгу: «Эразер»

ПРОЛОГ

Если бы кто-то спросил меня, каким цветом бывает боль, я бы ответила: она прозрачная. Как стекло. Ты не видишь её, пока не упрёшься в неё лбом. А потом уже поздно – по лицу течёт кровь, в глазах темнеет, а в памяти навсегда остаётся трещина.

Моя боль была другого рода. Она не оставляла шрамов на коже. Она выжигала память. Не мою – чужую.

Одно прикосновение. Всего одно дурацкое, мимолётное прикосновение кожи к коже – и я могла стереть всё. Страх, горе, предательство, потерю. Всё, что причиняло боль. Я думала, что несу облегчение. Я не понимала, что творю. Я была слепым хирургом, который, пытаясь удалить опухоль, вырезал душу.

Главное – не забывать. Не забывать, каким был Алекс Лейн до того дня. Озорным, громким, с улыбкой до ушей. Он мог рассмешить кого угодно. даже меня. Особенно меня.

А потом умерла его собака. Он плакал три дня. Его боль была таким живым, дышащим существом, что я не выдержала. Я прикоснулась к его руке. «Всё будет хорошо», – прошептала я.

Всё стало «хорошо». На следующий день он отнёс ошейник своей собаки на помойку. А когда его отец спросил, зачем, Алекс просто пожал плечами. В его глазах была чистая, бездонная пустота. Он забыл не только боль. Он забыл, что вообще когда-то любил.

Именно тогда я надела первые перчатки. И поняла, что мой дар – это проклятие. А я – палач, который казнит прошлое.

Но у каждого палача есть свой призрак. Моего призрака зовут Адам Райс. Он – единственный, кого я не смогла «исцелить». Его боль оказалась сильнее моего проклятия. Он не просто помнит всё. Он помнит меня. Такой, какой я была до того, как стёрла саму себя.

И он пришёл за мной.

ГЛАВА 1

Последний школьный звонок прозвенел, как приговор. Для других он означал свободу, для меня – лишь переход из одной клетки в другую. Большую и более опасную. Толпа учеников хлынула из дверей, их крики и смех бились о стены коридора, отдаваясь в висках тупой болью. Я прижалась к стене, давая им пройти, стараясь стать невидимкой. Мои руки в чёрных кожаных перчатках сжимали ремень рюкзака так, что пальцы затекали.

Я почти была у выхода, уже чувствовала запах нагретого асфальта и сирени, когда увидела её. Тень. Длинную, искажённую низким солнцем, она лежала на полу вестибюля, перечёркивая путь к двери. Сердце упало куда-то в ботинки, а затем выпрыгнуло в горло, яростно и громко стуча.

Не надо было оборачиваться. Я знала, чья это тень. Она преследовала меня последние недели, появляясь в самых неожиданных местах. У булочной. У остановки. А теперь вот здесь, у порога школы, нагло стирая грань между моей жалкой попыткой нормальной жизни и кошмаром, в котором я жила на самом деле.

Я замерла, глотая воздух. Могла бы развернуться, пойти через учительскую. Но это было бы бегством. А он бы всё равно нашёл меня. Бегать было бесполезно.

– Вейла.

Его голос был низким, без единой нотки угрозы. Именно это и пугало больше всего. В нём была усталая, почти механическая уверенность.

Я медленно обернулась, по-прежнему сжимая ремень рюкзака. Он стоял в трёх шагах, прислонившись к косяку двери. В чёрных джинсах и такой же чёрной куртке, расстёгнутой нараспашку. Тёмные волосы падали ему на лоб, почти скрывая глаза. Но не скрывая взгляд. Взгляд, в котором жила вся его боль, собранная в одну точку, отточенную, как лезвие.

– Райс, – выдавила я. – Иди к чёрту.

– Я уже там, – он оттолкнулся от косяка. Его движения были плавными, экономичными. Как у хищника, который знает, что добыча уже в клетке. – Был сегодня у Алекса.

Сердце сжалось в ледяной ком. Я попыталась сделать безразличное лицо.

– И что? Передавал привет от меня?

– Принёс ему наш старый футбольный мяч. Тот, с которым мы гоняли во дворе всё лето. Он повертел его в руках. Улыбался. Потом спросил: «А мы во что играем?»

Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Меня затошнило. Я отвела взгляд, глядя на трещину в кафельном полу.

– Я… я не хотела, – прошептала я. Это была самая дешёвая, самая жалкая ложь на свете.

– Хотела, – поправил он мягко, почти с сочувствием, от которого стало ещё хуже. Он подошёл так близко, что я почувствовала запах его кожи – холодный ветер, дым и что-то горькое, почти лекарственное. – Ты хотела сделать ему хорошо. Как делаешь всем. Ты думаешь, боль – это мусор, который надо вынести? Она – фундамент. Ты вырываешь из-под людей почву и удивляешься, почему они падают в пустоту.

Его слова впивались в меня, как иглы. Я попятилась, наткнувшись спиной на стену. Бежать было некуда. По периметру вестибюля замерли несколько одноклассников, стараясь не смотреть прямо, но впиваясь взглядами в спину. Зрелище.

– Отстань от меня! – мой голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. – Что тебе от меня нужно?!

Он склонил голову набок, изучая моё лицо, как интересный экспонат. Его взгляд скользнул по моим перчаткам, задержался на тонкой коже между краем перчатки и рукавом куртки.

– Хочу посмотреть, как ты боишься, – сказал он тихо. – Хочу увидеть, дрожат ли у тебя руки, когда ты понимаешь, что тебя не спасти. Хочу быть тем, кто напоминает тебе, кто ты на самом деле.

Язык прилип к небу. Гнев, острый и неожиданный, ударил в виски. Я не помнила, как моя рука в перчатке рванулась вперёд, чтобы оттолкнуть его, ударить, заставить замолчать.

Он поймал моё запястье. Мгновенно, с рефлексами кошки. Его пальцы – голые, тёплые, живые – сомкнулись вокруг тонкой кожи поверх перчатки. Я почувствовала жар его ладони, удар пульса.

Я зажмурилась, инстинктивно готовясь к щелчку, к волне пустоты, которая должна была хлынуть из меня и смыть его ненависть, его боль, его самого. Я ждала тишины. Безразличия. Облегчения.

Ничего не произошло.

Я открыла глаза. Он всё так же держал меня. Его взгляд не потускнел. В нём не появилось ни капли забывчивости. Только та же ярость. Та же неизбывная скорбь. Его память стояла несокрушимой скалой против моего цунами.

– Видишь? – он прошептал так тихо, что это было похоже на ласку. Его пальцы сжали моё запястье чуть сильнее. – Для меня ты – просто девчонка. С трясущимися руками и дурацкими перчатками. Твоё оружие против меня – пшик. Я – твоя личная стена плача, Вейла. И я буду стоять здесь, пока ты не разобьёшься об меня вдребезги.

Он отпустил мою руку. Я прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. На запястье, под перчаткой, пылал огненный след от его пальцев.

– До завтра, – бросил он через плечо, разворачиваясь и выходя на улицу, в солнечный свет, который вдруг показался мне враждебным.

Я осталась стоять, дрожа мелкой, предательской дрожью. Он был прав. Он был моим наказанием. Но в тот миг, когда его пальцы сжимали мою руку, я впервые за долгие месяцы не чувствовала себя прокажённой. Я чувствовала себя живой. Ощущала жар чужой кожи. Слышала чужой пульс.

И это осознание было самым ужасным из всех.

ГЛАВА 2

Дверь в мою квартиру была единственным порогом, который я переступала без страха. Здесь пахло пылью, старой бумагой и тишиной. Идеальная стерильность. Никаких фотографий на стенах, никаких безделушек на полках – ничего, что могло бы вызвать случайное воспоминание, прикоснуться к чему-то болезненному. Даже для меня одной.

Я щёлкнула замком, задержав дыхание, как всегда, пока не услышала тихий щелчок. Только тогда выдохнула. Бросила рюкзак на пол в прихожей и, не включая свет, прошла в свою комнату. Перчатки я снимала в последнюю очередь, только когда уже сидела за своим столом, убедившись, что дверь закрыта, а окно зашторено.

Сегодня пальцы дрожали. Я не могла стянуть тонкую кожу с правой руки. Запястье всё ещё горело. Я закрыла глаза и снова увидела его. Адама. Его взгляд. Его голос. «Я – твоя личная стена плача».

Чёрт возьми. Он был прав. Я с силой дёрнула, и перчатка наконец соскользнула, обнажив бледную кожу. Я ждала, что увижу синяк, красный след от его пальцев. Но кожа была чистой. Немой. Как всегда.

Я потянулась к нижнему ящику стола, вытащила толстую папку. На ней не было надписи. Внутри – мои отчётные документы. Моя вина, разложенная по полочкам.

Вот вырезка из газеты за три года назад: «Чудо-исцеление: местный житель полностью забыл о хронической фантомной боли после несчастного случая». Мистер Элбан. Милый старичок, который после моей «помощи» перестал узнавать собственную дочь. Он улыбался ей, как приветливой незнакомке.

Вот распечатка из школьного чата. «Вы видели Сару? Она будто светится после той истории с парнем. Говорит, будто кошмарный сон забыла». Сара перестала бояться темноты. А заодно – и своей младшей сестры, над которой когда-то издевался тот парень. Теперь она просто игнорировала девочку, не понимая, почему та к ней так привязана.

И последнее. Самое свежее. Самое страшное. Фотография Алекса Лейна. Не та, что была «до». А та, что я сделала две недели назад, тайком пробираясь в частную клинику «Кедр». Он сидел в кресле у окна, укутанный в плед, и смотрел в сад пустым, стеклянным взглядом. Красивый, здоровый парень с глазами выцветшего неба.

Я провела пальцем по холодной фотобумаге. Боль. Я чувствовала её сейчас, острую, режущую. Она сжимала горло, жгла глаза. Но это была моя боль. Единственное, что у меня осталось. То, что я не могла стереть самой себе.

Я ненавидела Адама за его правду. Но ещё больше я ненавидела себя за то, что в его присутствии эта моя боль оживала. Она становилась реальной, осязаемой. Он был зеркалом, в котором я видела не монстра, а изуродованную девчонку. И это было невыносимо.

В кармане куртки завибрировал телефон. Сообщение от Джесс, моей единственной подруги, которая цеплялась за меня из жалости или по привычке.

«Привет! Ты куда пропала после уроков? Ходили в кафе без тебя. Всё в порядке?»

Я посмотрела на свои голые руки, лежавшие на столе. Беззащитные. Опасные.

«Всё ок, – быстро набрала я. – Просто голова болела. Пошла домой».

Ложь шла так же легко, как дыхание. Я жила в коконе из лжи. Лжи себе, что всё под контролем. Лжи другим, что я нормальная.

Я отодвинула папку с «документами» и потянулась к книжной полке. Старая, потрёпанная книга по когнитивной психологии. Ещё одна моя попытка понять, что со мной не так. Я открыла её на случайной странице. И замерла.

На полях, рядом с абзацем о посттравматическом стрессовом расстройстве, чьим-то неряшливым почерком было написано всего одно слово: ТОРН.

Я никогда не делала таких пометок. Я вообще почти не писала в книгах.

Сердце снова застучало, но на этот раз по другой причине. Кто это написал? Когда? И главное – кто такой Торн?

Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть и уронить книгу. Я застыла, прислушиваясь. Не Адам. Он стучал бы иначе. Твёрже. Настойчивее.

– Вейла? Ты дома? – донёсся голос Джесс. – Я видела свет в окне! Открывай, я с круассанами!

Чёрт. Чёрт! Я лихорадочно натянула перчатку на правую руку, судорожно проверяя, закрыта ли папка. Паника, тупая и липкая, подкатила к горлу. Быть нормальной. Надо было просто быть нормальной несколько минут. Улыбнуться, взять круассан, поболтать о ерунде.

Я сделала глубокий вдох, подошла к двери и приложила ладонь к дереву. Просто будь нормальной.

– Иду, Джесс! – крикнула я, и мой голос прозвучал подозрительно бодро.

Поворачивая ключ, я поймала себя на мысли, что единственным человеком, перед которым мне не нужно было притворяться, был Адам Райс. Потому что он уже всё знал.

И это было хуже всего.

ГЛАВА 3

Глухой удар кулака о боксерскую грушу отозвался эхом в пустом спортзале. Еще один. Еще. Мускулы на руках горели, дыхание сбивалось, но он не останавливался. Каждый удар был попыткой выбить из головы её лицо. Испуганное. С тёмными глазами, в которых плескалась вина, отчаяние и… что-то ещё. Что-то, что заставляло его сжимать кулаки с новой силой.

Адам Райс ненавидел Вейлу Морган. Это было просто и понятно, как таблица умножения. Она уничтожила его лучшего друга. Она украла Алекса у этого мира, оставив вместо него красивую, пустую куклу. Он должен был её остановить. Должен был заставить её заплатить.

Почему же тогда, когда он держал её тонкое запястье в своей руке, он почувствовал не торжество, а что-то другое? Хрупкость. Дрожь птицы, попавшей в капкан.

«Я – твоя личная стена плача». Чёрт. Это прозвучало слишком пафосно. Почти как в каком-то дешёвом романе. Он с силой врезал в грушу, и та, отлетев, жалобно заскрипела на цепи.

Его телефон завибрировал, прерывая ритм. Отец. Адам проигнорировал звонок. Он знал, о чём будет разговор. «Двигаться дальше». «Перестать жить прошлым». «Алекс бы этого не хотел». Легко говорить, когда твой сын не превращён в овощ чужой прихотью.

Он снял перчатки, вытер лицо полотенцем. В раздевалке, у зеркала, его взгляд наткнулся на шрам. Тонкая белая линия на шее. Память о той ночи, когда он чуть не умер. Память, которую Вейла не смогла стереть. Иногда он ловил себя на мысли, что почти благодарен ей за это. Эта боль была его. Последнее, что связывало его с тем парнем, которым он был до того, как мир рухнул.

Он вышел из спортзала на вечернюю улицу. Город жил своей жизнью – огни, голоса, смех. Он шёл сквозь всё это, как сквозь призрачный лес. Его путь лежал в одно место. Его личный мавзолей.

Клиника «Кедр» была похожа на дорогой отель, если не считать решёток на окнах нижних этажей. Здесь пахло антисептиком и тишиной. Медсестра за стойкой кивнула ему – он был здесь частым и нежеланным гостем.

Комната Алекса находилась в конце коридора. Адам приоткрыл дверь и замер на пороге. Алекс сидел в том же кресле, у того же окна, укутанный в тот же плед. Он смотрел в сад, где уже спускались сумерки. Его лицо было абсолютно спокойным. Пустым.

– Привет, брат, – тихо сказал Адам, подходя ближе.

Алекс медленно повернул голову. В его голубых глазах не было ни узнавания, ни любопытства. Лишь лёгкий интерес к новому объекту в поле зрения.

– Привет, – ответил он вежливым, безличным тоном.

Адам сглотнул ком в горле. Он достал из кармана старую фотографию – они с Алексом на пляже, загорелые, смеющиеся, обнявшись.

– Смотри, Алекс. Помнишь? Это мы, на озере. Ты тогда чуть не утонул, пытался доплыть до плота.

Алекс взял фотографию, внимательно рассмотрел. На его лице на мгновение мелькнула тень чего-то – может, смущения.

– Весёлые ребята, – произнёс он и вернул снимок. – Они твои друзья?

Что-то острое и холодное кольнуло Адама под рёбра. Он судорожно сунул фотографию обратно в карман.

– Да, – хрипло сказал он. – Один из них – мой лучший друг.

Он просидел с Алексом ещё полчаса, рассказывая ему в пустоту о прошедшем дне, о старых шутках, о планах, которые они строили. Это был ритуал. Попытка достучаться до того, кто ушёл в самый дальний угол собственного сознания. Единственный ответ – ровное, спокойное дыхание.

Уходя, Адам почувствовал знакомую тяжесть на плечах. Ненависть к Вейле была единственным, что не давало этой тяжести раздавить его. Она была его топливом. Его смыслом.

Но сегодня, спускаясь по лестнице, он поймал себя на странной мысли. А что, если она и правда не хотела? Что, если она так же испугана и проклята, как и он? Что, если её «дар» – это такая же тюрьма?

Он отбросил эту мысль, как отбрасывают окурок. Неважно. Она – оружие. Опасное, слепое оружие. И его работа – обезвредить его. Даже если для этого придётся сломать руки той, кто за него держится.

Он вышел на улицу и посмотрел в сторону её дома. Окно её комнаты было освещено. Вейла Морган была дома. И он знал, что завтра снова будет ждать её. Не потому, что хотел её мучить.

А потому, что в её испуганных глазах он видел последнее напоминание о том, что он ещё чувствует. Что он ещё жив.

ГЛАВА 4

Круассан от Джесс застрял в горле комом сладкого теста и притворной благодарности. Она болтала о предстоящих выпускных, о планах на лето, о новом парне, который «просто глаз не оторвать». Я кивала, поддакивала, вставляла односложные реплики, а сама видела только одно: слово «ТОРН», выведенное на полях книги неряшливым почерком.

Кто это мог быть? Может, я сама когда-то написала и забыла? Но почерк был чужим – угловатым, мужским.

– Вейла, ты меня вообще слушаешь?

Я вздрогнула. Джесс смотрела на меня с притворным упрёком, но в её глазах плескалась искренняя тревога.

– Прости. Голова всё ещё раскалывается, – соврала я, потирая виски. Движение было отработанным, привычным.

– Может, к врачу сходить? Ты последнее время какая-то… бледная. И эти перчатки… Жарко же уже.

Мой желудок сжался. «Эти перчатки» были моим щитом, моей униформой, моей тюрьмой.

– Это… аллергия. На солнце. Фотодерматоз, – выпалила я первую пришедшую в голову медицинскую терминологию.

Джесс покачала головой, но, к счастью, отступила. – Ладно, ладно. Ты же знаешь, я всегда тут. Если что – звони. Хотя бы в три ночи.

Когда дверь за ней закрылась, я прислонилась к косяку и закрыла глаза. Обман давался мне всё тяжелее. Каждая ложь была ещё одним кирпичиком в стене, которая отделяла меня от всего мира. Стена росла, и скоро за ней должно было остаться всё.

На следующее утро я шла в школу с ощущением, что иду на эшафот. Каждый угол, каждый подъезд мог скрывать его. Адама. Я ловила себя на том, что вглядываюсь в тени, прислушиваюсь к шагам сзади. Это было изматывающе.

Он появился именно там, где я его не ждала – прямо у входа в школьную столовую, в самой гуще одноклассников. Не скрываясь. Как будто имел на это полное право.

– Морган, – окликнул он меня через весь коридор. Голос был ровным, без вызова.

Все замерли. Шёпоток пробежал по толпе. Адам Райс, мрачный красавец из колледжа, который появлялся только чтобы повидать учителей, обращался ко мне. К серой мышке Вейле Морган.

Я застыла, чувствуя, как десятки глаз впиваются в меня. Мои перчатки вдруг показались кричаще яркими, неестественными.

– Райс, – кивнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Что тебе?

Он подошёл ближе, игнорируя любопытные взгляды. В руках он держал старую, потрёпанную библиотечную книгу.

– Ты вчера в библиотеке это забыла, – он протянул её мне. Это был том по клинической психологии. Не тот, что лежал у меня дома. Другой.

Я не брала вчера никаких книг. Это была ловушка. Но отказаться – значит вызвать ещё больше вопросов. Мои пальцы в перчатках судорожно сжались.

– Спасибо, – прошептала я, принимая книгу. Наша кожа не соприкоснулась. Он был осторожен. Или это была насмешка?

В этот момент кто-то из старшеклассников, проходя мимо, неловко толкнул меня в спину. Я потеряла равновесие и сделала шаг вперёд, прямо на Адама. Моя левая рука, без перчатки, которою я в этот момент подняла, чтобы удержаться, чиркнула по его обнажённому запястью.

Мгновение. Одно короткое, бесконечное мгновение.

Я зажмурилась, ожидая провала, пустоты, щелчка. Но вместо этого в голову ударила волна. Не его памяти. А его чувств. Не образов, а ощущений. Глухая, привычная боль где-то под рёбрами. Горьковатый привкус ярости на языке. И… одиночество. Леденящее, космическое одиночество, как в пустой комнате с глухими стенами.

Ничего не стёрлось.

Я отшатнулась, как от удара током. Книга упала на пол с глухим стуком. Вокруг стояла мёртвая тишина.

Адам смотрел на меня. Не с ненавистью. С… изумлением? Он тоже что-то почувствовал.

– Извини, – выдавила я и, не поднимая книги, бросилась прочь, оставляя за собой шепотки и недоумённые взгляды.

Я добежала до женского туалета, захлопнула за собой кабинку и, прижавшись лбом к холодной двери, пыталась отдышаться. Что это было? Почему я почувствовала его боль, но не стёрла её? Что-то изменилось. Что-то сломалось. Или, наоборот, включилось?

Снаружи послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Я замерла.

– Вейла, – его голос прозвучал прямо за дверью. Тихо, почти интимно. – Что это было?

Я не ответила. Я не могла.

– Ты что-то почувствовала, да? – он не уходил. – Я тоже.

Его слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как сироп. Это была уже не охота. Это было что-то другое. Неизвестное. И от этого – ещё более страшное.

Я сжала кулаки, чувствуя, как бьётся сердце. Он ждал за дверью. А я поняла, что бежать мне больше некуда. Потому что самая большая тайна была теперь не только внутри меня. Она была там, снаружи. И её звали Адам Райс.

ГЛАВА 5

Его дыхание было слышно даже сквозь дверь. Ровное, намеренно спокойное. Он ждал. Как хищник у норы, знающий, что добыча уже в ловушке и силы на исходе.

Я прижалась спиной к холодной стене кабинки, пытаясь загнать обратно дикое, паническое сердцебиение. «Ты что-то почувствовала, да? Я тоже.»

Что он почувствовал? Отголосок своей же боли? Или мою? Эта мысль была чудовищной. Что, если мой «дар» мутировал? Что, если я теперь не стираю, а… заражаю? Делюсь своей болью, как вирусом?

– Уйди, – прошептала я, и голос мой сорвался на шепот. – Пожалуйста.

Снаружи наступила тишина. На несколько мучительных секунд. Потом я услышала, как его пальцы медленно провели по поверхности двери. Скрип кожи по металлу заставил меня вздрогнуть.

– Я не могу, – его голос прозвучал устало. И в этой усталости было больше правды, чем во всей его предыдущей ярости. – Раньше я мог. Раньше всё было просто. Ты – монстр. Я – твой судья. А теперь… Что это было, Вейла? Ты коснулась меня. И ничего не произошло. Вернее, произошло что-то другое.

Он умолк. Я слышала, как он переводит дух.

– Я почувствовал, как ты боишься. Не меня. А себя. Это… это было странно.

Внезапно дверь в туалет распахнулась, послышались взволнованные девичьи голоса. Одноклассницы. Я замерла, боясь пошевелиться.

– Ой, извините! – послышался голос одной из них, смущённый. Они увидели Адама.

– Ничего страшного, – ответил он, и его тон мгновенно изменился. Стал светским, отстранённым. – Жду сестру.

Ложь прозвучала так естественно, что у меня похолодело внутри. Он был слишком хорош в этом. Слишком легко носил маски.

Шаги удалились. Туалет снова погрузился в тишину.

– Они ушли, – тихо сказал Адам. – Выходи. Давай поговорим. Как… цивилизованные люди.

В его голосе снова появились стальные нотки. Но теперь в них слышалось не только преследование, но и любопытство. Опасное, ненасытное любопытство учёного, нашедшего новый, невиданный штамм.

Что мне было делать? Сидеть здесь до конца уроков? Это лишь отсрочило бы неизбежное. Он бы нашёл меня. Всегда находил.

Собрав всю свою волю в кулак, я нажала на защёлку. Дверь открылась с тихим щелчком.

Он стоял напротив, прислонившись к раковине. Его руки были в карманах, но я видела напряжение в его плечах. Он был настороже. Как и я.

– Говори, – сказала я, не двигаясь с места. – Что ты хочешь?

– Правду, – он внимательно смотрел на меня, его тёмные глаза сканировали моё лицо, словно пытаясь прочитать скрытый код. – Всю. Почему я? Почему моя память не стирается? И что случилось только что?

– Я не знаю! – вырвалось у меня. И это была чистая правда. – Я никогда… раньше такого не было. Обычно просто… тишина. Пустота. А тут…

– Боль, – закончил он за меня. – Ты почувствовала мою боль.

Я молча кивнула, не в силах выдержать его взгляд.

– И я почувствовал твою, – он произнёс это тихо, почти про себя. – Это меняет правила игры, Вейла. Раньше ты была снайпером с ослепляющим лазером. А теперь… теперь ты граната с выдернутой чекой. Непредсказуемая. Ещё более опасная.

– Я не хочу никому причинять вред! – в моём голосе зазвучали слёзы. Я ненавидела себя за эту слабость.

– Не хочешь? – он оттолкнулся от раковины и сделал шаг ко мне. – А Алекс? А все остальные? Ты думаешь, они хотели забыть всё, что было им дорого?

Это был удар ниже пояса. Справедливый и смертельный.

– Я пыталась помочь, – прошептала я, и слова звучали жалко и глупо.

– Перестань, – его голос внезапно смягчился. К моему удивлению, в нём не было насмешки. Была усталость. – Перестань врать себе. Ты не помогала. Ты бежала. Бежала от их боли, потому что не могла вынести её. Как бежишь сейчас.

Он был прав. Чёрт возьми, как же он был прав.

– Что же нам теперь делать? – спросила я, и впервые за долгое время это был не риторический вопрос, а крик о помощи.

Адам внимательно посмотрел на меня. В его глазах шла борьба. Ненависть с любопытством. Жажда мести с зарождающимся интересом к загадке, которую я представляла.

– Тебе нужно научиться это контролировать, – наконец сказал он. – Прежде чем ты навредишь кому-то ещё. Или себе.

– А ты поможешь? – прошептала я, сама не веря в то, что говорю.

Он усмехнулся. Беззвучно, горько.

– Я не помощник, Вейла. Я – сдерживающий фактор. Твоя система безопасности. Если ты снова сорвёшься… я буду там. Чтобы остановить тебя. Любой ценой.

Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге он остановился.

– И найдите эту книгу. Ту, что я вам дал. Там есть кое-что интересное.

Дверь закрылась за ним. Я осталась стоять одна в холодном, ярко освещённом помещении, пахнущем хлоркой и чужими парфюмами. Всё изменилось. Враг предложил перемирие. Тюремщик стал надзирателем.

Я подошла к раковине, включила ледяную воду и судорожно плеснула себе в лицо. Вода стекала с подбородка, смешиваясь с предательскими слезами.

Потом я подняла взгляд на своё отражение в зеркале. Испуганная девчонка в мокрых перчатках. И где-то там, за стенами школы, шёл парень, который знал о ней страшную правду. И теперь, по какой-то извращённой иронии судьбы, он был единственным, кто мог её спасти.

От самой себя.