Читать книгу: «Туда и обратно»

Посвящается моей семье.

«Не все потеряно и жизнь не кончена, пока у тебя есть история и друг, которому ее можно рассказать»

LA LEGGENDA DEL PIANISTA

Ироничная книга воспоминаний для широкого круга читателей.

Рекомендуется людям с развитым чувством юмора.

И не путайте туризм с эмиграцией! (Выражение)

Пролог

Мне никогда не нравилось ходить в школу, но больше всего я не любил писать сочинения. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что в возрасте примерно 10–13 лет я увлекался написанием писем в редакции газеты «Пионерская правда» и журнала «Знание-сила» с научно-техническими вопросами. И я даже получал ответы на них. Это был, можно сказать, мой первый опыт научных дискуссий. Но если бы мне тогда сказали, что я напишу книгу, это звучало бы невероятно. Нет, у меня, конечно, есть немало научных публикаций, статей, но они появились по роду службы, так сказать. Но чтобы вот так вот, пребывая в здравом уме и доброй памяти, взять и написать мемуары…

Взяться за перо (а вернее за клавиатуру – в духе времени) меня заставил мой большой жизненный опыт, связанный с многолетней работой за рубежом: в Германии, Франции и Канаде. И ладно бы просто опыт – он есть у многих, иногда и побогаче моего. Но я заметил одну особенность нашего общественного сознания: почему-то считалось и до сих пор считается, что если человек попал за границу, это автоматически означает крупное везение и dolce vita forever. Наверное, потому, что советские, а сейчас постсоветские граждане всегда считали «западную» жизнь более качественной и достойной, несмотря ни на какие внешние идеологические позиции. Все разговоры и публикации на миграционные темы освещали преимущественно только успешную часть жизни эмигрантов, оставляя в тени или вовсе не упоминая об обратной стороне медали, не говоря уж о тех, кто вернулся (даже такие есть, представьте!) или не смог вернуться по каким-то причинам. И речь не о сезонных рабочих, разумеется. Наши люди рассуждают следующим образом: это немыслимо – вернуться СЮДА, будучи уже ТАМ! Чего, спрашивается? Как там может не повезти?

Во время своей жизни и работы в упомянутых странах в течение 7 лет (с 1996 по 2003) я, во-первых, на своей шкуре испытал многие вещи, с которыми приходится сталкиваться переселенцам, а во-вторых, мне довелось общаться там со многими иммигрантами, наблюдать за их жизнью. Я был свидетелем не только их успехов, но и поражений, а также той цены, которую приходилось платить этим людям в любом случае – и за успех, и за поражение. Эта тема, на мой взгляд, совершенно не раскрыта, и я решил восполнить этот пробел. Кроме того, очень важным аспектом, который затрагивается в моих мемуарах, является вопрос о том, как именно украинцы, а также представители других стран ведут себя в условиях иммиграции, в том числе и по отношению к соотечественникам.

Задумал я эту книгу, в принципе, очень давно, еще в период своего пребывания за границей. Но любая мысль должна вызреть, впечатления осесть – одним словом, должно пройти время. Как говорилось в фильме «Мертвый сезон»: «Если собрать вместе 9 беременных женщин, ребенок все равно не родится через месяц». Пришло время и для моих воспоминаний, которыми я с удовольствием делюсь (пока не забыл).

Книга мемуаров состоит из трех частей – по количеству стран, в которых мне довелось жить и работать. Это ни в коем случае не путеводитель и не сборник советов для тех, кто собирается за границу. Это мои личные воспоминания и одновременно размышления о превратностях судьбы эмигрантов 90-х годов. Ведь поток был не только туда, но и обратно. Однако обратное движение было не таким заметным и никем не афишировалось. Мне довелось не только наблюдать оба эти направления, но и принимать в них непосредственное участие. Об этом и книга.

Большинство имен людей, упоминаемых здесь, изменено по этическим соображениям – увы, далеко не все проявили себя с лучшей стороны, да и не многие, думаю, хотели бы, чтобы широкая публика была посвящена в детали их судеб. Дело ведь, в конце-концов, не в конкретных именах или местах – все это могло произойти с каждым и где угодно. Я написал эту книгу не для того, чтобы кого-то осудить или оправдать. Герои и события не вымышлены, ни один эпизод не придуман, но любые совпадения считать случайными. Если кто-то себя узнает, я не виноват.

Часть 1
Германия

Можна все на світі вибирати, сину, вибрати не можна тільки Батьківщину.

Василь Симоненко

Добродетель родителей – большое приданое.

Гораций

Глава 1. Начало большого пути

Я долго не знал, с чего начать эту книгу. Она вроде бы о 90-х, в основном. Я даже сначала написал часть о Канаде, последней моей зарубежной командировке, – вопреки хронологии событий. Просто почему-то захотелось начать работу оттуда. Но я по-прежнему не знал, как подойти к теме. Сел все же за компьютер и даже набрал «Глава 1». А что дальше? И вдруг появилось четкое ощущение: надо начинать с самого начала. Очень просто – ведь мы все родом из детства. Все, что с нами происходит – оттуда, из розовых снов. Итак, поехали!

1.1. Детство

Я родился и вырос, как тогда говорили, в семье служащих, т. е. мы были советской интеллигенцией: мама работала учителем английского языка в спецшколе, была несколько лет завучем, а отец был ученым, прошел путь от аспиранта до доктора технических наук, профессора, заведующего отделом технологии сахара и сахаристых веществ в одном из институтов Академии наук Украины. Причем он именно был ученым, а не «работал» им: наука была стилем и смыслом его жизни, образом его мышления. Мама же никогда и никем себя не видела, кроме как учительницей – и она ею стала. Так что у моих родителей не было проблем и шатаний с выбором профессии, они знали, кем хотят быть.

Мое рождение было не совсем обычным. Во-первых, беременность мамы имела резус-конфликт, который бывает при резус-отрицательной маме и резус-положительном отце. Из-за этого мама чуть не умерла при первых родах, когда появился мой старший брат. Теперь, во время второй беременности, ее направили на консультацию к знаменитому в то время врачу-гинекологу Пиоро. Во время обследования светило задумчиво сказало:

– Что-то я не пойму: у вас много лишних мелких частей.

– Каких еще частей? – испугалась мама.

– Не знаю, но они лишние. Баланс не сходится. А у вас в роду двойни были?

– Да, у моего отца есть сестры-близнецы, то есть это мои тетки.

– Ага, – обрадовался доктор, – тогда я понял: у вас двойня!

У знаменитого доктора сошелся баланс. Его честь была спасена неожиданной догадкой из разряда «мистер очевидность».

Из-за резус-конфликта мама хотела рожать в Охматдете, как самом нашем авторитетном заведении по родовым патологиям. Но тамошнее родильное отделение оказалось закрыто на санитарную обработку. А двойня ждать не хотела. Поэтому мы появились на свет в Октябрьской больнице 29 марта 1967 года – первым мой братик Димочка, а за ним и я через 15 минут. По воспоминаниям мамы, врачи все время говорили: «Второй хороший, а вот с первым плохо». Что плохо? Почему плохо? Тогда никто ведь ничего толком не знал, не было не только интернета, но и нормальной популярной литературы на эту тему. Считалось, что это удел врачей, а рядовому человеку много знать не положено. В общем, у Димочки на фоне резус-конфликта началась ядерная желтуха, ему сделали переливание крови. Хотя, как уже потом объясняли маме знающие люди, это необходимо было сделать сразу же после рождения при наличии такого риска. Возможно, в Охматдете так бы и поступили, кто знает. Но история не терпит сослагательного наклонения. Мой братишка так и не поправился. Ужасно промучившись 10 месяцев, он покинул нас в январе 1968 года.

Бытует мнение, что близнецы/двойняшки тоскуют при утрате пары. Ничего не могу сказать об этом, поскольку мы расстались в бессознательном возрасте. Я знаю только, что являюсь интровертом, люблю быть один, мне совершенно не нужны компании, но при этом я очень привязчив к какому-то одному-двум людям, очень ценю настоящую дружбу (не путать с понятием «друзья» в соцсетях) и очень тяжело переживаю расставание с такими людьми. Связано ли это с потерей брата-близнеца, не знаю. Вряд ли, я думаю.

Меня с самого раннего детства окружала интеллектуальная атмосфера: английские и французские словари (у мамы в университете вторым языком был французский), учебники, технические справочники, энциклопедии (это уже литература отца), ну и соответствующие разговоры. Кстати, я всегда просто обожал слушать взрослые разговоры. Отец очень любил компании, он был прекрасным тамадой, играл на гитаре и хорошо пел, друзья даже вручили ему шуточное удостоверение «Лучшему тамаде». Так вот, когда у нас дома собирались по какому-нибудь поводу друзья семьи и родственники, я сидел и внимательно слушал их разговоры: ну куда мы катимся?; мясо уже по 5 рублей!; сало уже по 4.50! Скоро сало будет как мясо! Когда такое было? Звучали, конечно, и другие темы, в зависимости от контингента гостей. Но всех людей обычно волновали простые житейские темы, понятно. Я жадно слушал все подряд, мне было все интересно, меня удивляло, как люди так ловко составляют фразы, рассуждают… У меня есть самая моя любимая детская фотография: я, 3-летний, сижу на коленях у отца и слушаю застолье. Думаю, отец пел в тот момент – у него был прекрасный слух, он играл на всех струнных инструментах (домра, гитара, балалайка) и хорошо пел. И даже руководил студенческим оркестром во время учебы в институте.

По семейному преданию, наша фамилия правильно произносится с ударением на первом слоге – Бáжал. Есть версия, что фамилия эта происходит от древнерусского дохристианского имени Бáжен, в котором акцент делается как раз на первом слоге. Эту версию изучал мой кузен, сын брата моего отца, дяди Коли. Мой отец очень строго следил за правильностью произношения нашей фамилии и всегда поправлял тех, кто ставил ударение не там, где надо. По данным сайта ridni.org, в Украине всего 35 носителей этой фамилии – она относится к разряду очень редких. Те несколько Бáжалов, которых я знаю в некоторых других странах, являются нашими родственниками, насколько нам удалось это выяснить.

Удивительно, но я четко помню себя с первого класса школы, т. е. с 7-летнего возраста. Я помню почти все события, встречи, разговоры, фразы, иногда даже вроде малозначимые. Отрывочно всплывают какие-то моменты из дошкольного периода. Родители отца никогда не жили в Киеве (они из города Ромны и села Левандовка рядом – это родовое гнездо Бáжалов). К моменту моего рождения в 1967 году деда Гаврилы уже не было в живых, а бабушка Марфа болела и редко приезжала. Но мне совершенно отчетливо запомнился один момент: рано утром я стоял в своей детской деревянной кроватке и держался за ограждение, когда надо мной склонилась бабушка Марфа. У меня до сих пор стоит перед глазами ее суровое лицо.

Мое детство было счастливым. У меня были родители, старший брат, а также дедушка Петя с бабушкой Катей (родители мамы) и сестра бабушки, мамина тетя Соня. Мы жили в своей квартире на ул. Ереванской, 24, а дедушка с бабушками жили отдельно, но совсем не далеко, в квартире по ул. Уманской. У нас в семье, как принято говорить, «детьми занимались», развивали. Я никогда не ходил в садик. Сколько себя помню, я всегда категорически не воспринимал все, что можно назвать словами «коллектив» и «коллективизм». Сейчас это называется махровый интроверт. Тогда таких слов не знали и говорили просто: он не садиковский.

Поскольку родители были целый день на работах (далеко от дома), то мной занималась бабушка Соня, т. е. сестра родной бабушки, которая к тому времени уже сильно болела. Обычно бабуля Соня приходила к нам с утра, мы завтракали, гуляли, приходил брат со школы, мы обедали. А потом наступал вечер, приходили родители, и бабуля уходила к себе домой через дорогу. Это в мой дошкольный период. А когда я пошел в школу, то после уроков я заходил на квартиру деда с бабушками (она была аккурат на полпути между моей школой № 164 и нашей квартирой) и ждал родителей до вечера. Когда в 3 и 4 классе я учился во вторую смену, то утром я шел к бабулям, делал там уроки, раз в месяц заполнял квитанции по оплате их квартиры (моя обязанность) и шел в школу. В общем, мы жили одной большой семьей на две квартиры.

У бабушки Сони была непростая судьба. Замуж она вышла перед самой войной. Ее муж пропал без вести, а сама она попала в облаву на Лукьяновке, где они тогда жили (ул. Дикая, сейчас Студенческая), и ее угнали в Германию. Как она рассказывала, сначала они работали на каком-то заводе, было очень тяжело, с ними обращались ужасно. Но примерно через полгода ее перераспределили на какую-то ферму, в немецкую семью. По ее словам, с ней обращались на равных. Вместе со всей семьей она выполняла разную тяжелую крестьянскую работу, обедала за одним столом со всеми и ела то, что и все. У нее была своя отдельная комната. Поскольку отопления в доме не было, а на дровах и угле экономили, то в обязанности остарбайтера Сони входило заполнить большие стеклянные бутыли горячей водой и разложить их каждому в постель, в том числе и себе. Спали они все на перинах. За годы, которые она провела в Германии, бабушка выучила немецкий язык и могла общаться на нем (говорить, а не читать и писать), хотя она была малограмотным человеком (1 или 2 класса церковно-приходской школы). Но жизнь, как говорится, учит.

Ферма, на которой находилась бабуля, попала в американскую зону оккупации. Ей предлагали на выбор остаться или же перейти в советскую зону и ехать домой. Там ходили советские агитаторы и говорили: товарищи, вас ждет Родина, Сталин понял, какой у него хороший и преданный народ, война показала это, он все осознал и дико извиняется, поэтому возвращайтесь, вас ждет новая жизнь, все будет по-другому. Но даже и без этих сказок бабуля не сомневалась: конечно, домой, там где-то муж, сестра, своя страна! Вернулась она. Ее муж так и нашелся. Хорошо, что хоть ее саму не тронули, как многих вернувшихся остарбайтеров. Стала она жить со своей сестрой и ее мужем – моими будущими бабушкой и дедушкой. Так она всю послевоенную жизнь и прожила с ними в одной квартире. Замуж она больше не вышла, своих детей у нее не было. В хрущевской двухкомнатной квартире, кто знает, в первой, проходной, комнате была ниша. Вот в этой нише и стояла бабушкина кровать. Ну, а все остальное общее. Так и прожили.

Понятно, что в такой ситуации я стал для бабушки Сони чем-то вроде сына и внука, наверное. Она меня очень любила и называла Чубчиком (он у меня действительно тогда был). И я именно ее воспринимаю как свою бабушку – в большей степени, чем родную бабушку Катю, ее сестру. Поразительно, но через много лет, в 2018 году, в один день с моей бабушкой Соней, 27 мая, в Канаде родилась моя внучка Майка. Вот бы обрадовалась бабуля! Удивительные бывают в жизни совпадения!

Бабушка Катя умерла рано, в 61 год (она много лет страдала сильной наследственной гипертонией). Через пару лет у бабушки Сони случился второй, последний инсульт. И дед Петя за ней преданно ухаживал, хотя это была сестра его жены. Тогда мне это казалось естественным, я не понимал, какая у деда большая душа и что он совершает подвиг. Есть трудовые подвиги, боевые и какие-то еще, но оказывается, что есть и незаметный житейский, бытовой героизм. Эти простые и малограмотные люди прожили очень трудную, но очень достойную жизнь. Когда я слышу, что не бывает народных интеллигентов, для этого надо большой ум, уровень культуры, образование, я отвечаю: чепуха! Мой дед вырос в селе, с 7 лет в поле, с 16 лет и всю жизнь проработал на стройке, имел 2 класса образования, участник трех войн (польской, финской и ВОВ), но это был самый настоящий интеллигент, я редко встречал в своей жизни что-то подобное. Самым его большим ругательством было: «Та ідіть під три собаки!». А когда мы сильно деда раздражали, он говорил: «От нічого вам нє інтєрєсно!». Любил смотреть программу Время. Когда мы ему говорили «Да что там смотреть, одна брехня, опять африканским революциям помогать!», он отвечал: «Та ідіть під три собаки! От нічого вам нє інтєрєсно! Что там помогать? Вот отработаем один субботник да Зыкина с концерта перечислит в Фонд мира – вот и помощь!». И смеялся. Добрым был очень человеком мой дедуля. Кстати, восстанавливал Киев, весь центр после войны. Прекрасным был мастером-строителем.

Кстати, вспомнил яркую черту бабушки Сони. Вскоре после того, как она стала приходить к нам – смотреть за мной – ее сестра, бабушка Катя вдруг сказала моей маме:

– Галя, почему Соня приходит от вас голодная? Вы хоть кормите ее, раз она смотрит за вашими детьми!

– Мама, ты что?! О чем ты?! Да я все выходные на кухне простояла, наготовила на неделю кастрюли еды! А я еще думаю, что это вроде многовато остается?

Оказалось, что раз бабушке Соне прямо не сказали, что она может брать еду, она к ней не прикасалась! Меня и брата кормила, а сама – нет. Высочайшая честность! Мама, конечно, была в шоке. Никто и подумать не мог, что об этом нужно специально говорить да еще кому, бабушке! У нас всегда были гостеприимные дома. Если кто-то заходил, даже случайно, его/их всегда усаживали, угощали. Мы никогда не экономили на еде и никого не ограничивали в ней. В общем, поразила нас бабуля. Подозреваю, что это у нее германская прививка такая осталась на всю жизнь. С тех пор мы с братом следили, чтобы она ела с нами.

Я не помню, чтобы я когда-то слышал в наших обеих семьях слово «любовь». Они жили, как умели, и все. И уж точно никогда никто не говорил и даже не думал, что хватит женщине быть кухаркой, пора искать себя. Обе бабули и моя мама всегда великолепно готовили и были счастливы этим. И успевали все остальное, неразвитыми или потерянными не остались. Никто моим предкам никогда ничего не должен был. А вот они должны были всегда: пережить трудности, пойти на войну, восстановить разрушенный город, помочь с ремонтом, и вообще помочь, раз люди просят, назвать гостей, наготовить кучу всего вкуснейшего и свежайшего. И никто никогда не искал виновных. Случилось и случилось – сам виноват. Я не слышал в разговорах слова «любовь», но я жил в ней, как я сейчас это хорошо понимаю. Она окружала меня все время. Думаю, что наша преданность семейным ценностям передалась от них моей маме, а от моих родителей мне. Ничто на Земле не проходит бесследно. Я не верю в переселение душ. Мне кажется, что бессмертие человека как раз и состоит в его делах – в том, что он оставляет в этом мире. Другого мира не существует, это миф. Все происходит здесь и сейчас. Поэтому думайте!

В детстве у меня были 2 сильных увлечения: детская железная дорога и коллекционирование моделей автомобилей в масштабе 1:43. Детская железная дорога была сделана в ГДР и продавалась в единственном месте в Киеве – в магазине «Юный техник» на бульваре Леси Украинки. Это было самое дорогостоящее мое хобби. Все эти рельсы, электровозы, вагончики, стрелки стоили недешево: например, двусторонний электровоз – 25 руб, вагоны были на уровне 6-10 руб, цена паровоза 12–15 руб и т. д. Когда мне дарили деньги на день рождения или Новый год, мы с отцом ехали в «Юный техник» и скупались. Бабушки дарили мне, например, по 10 руб или даже 25 руб (на юбилей) со словами: только ж ты купи себе что-то нужное – ботинки, например, или портфель, а не ерунду какую-то! Я приносил очередной вагончик или автоматическую стрелку и они вздыхали: ну вот, опять купил, конечно! Все это добродушно. Они понимали, что у нас разные системы ценностей. Мы с братом Костей соединяли все наши рельсы, раскладывая их на всю комнату, подключали блок питания, формировали составы и отправлялись по разным путям, переключая стрелки. Этой дорогой потом играл мой сын. Сейчас она лежит вся в целости и сохранности в большой коробке на чердаке и ждет внучат. А может и я еще тряхну стариной…

Мой отец купил свой первый автомобиль, Москвич-408 (в кузове 412), в 1974 году. Тогда это было огромное событие, ведь своя машина была редкостью. И естественно, мы с братом бредили автомобильной темой. Тем более, что советские машины не отличались качеством и надежностью – их нужно было постоянно ремонтировать. Чем мы и занимались, помогая отцу в гараже почти каждые выходные. Отец был очень ответственным человеком, к тому же ученым, у него все должно было работать, как положено, он никогда не доводил технику до поломки, делал все необходимые профилактики и чутко реагировал на всякие неправильные звуки, скрипы и свисты в машине. Так что работы нам хватало. В те времена в автосервис попасть было невозможно (блат в нашей семье очень не любили), поэтому абсолютное большинство автовладельцев ремонтировали своих железных коней сами. Гаражи в те времена были мужским клубом, где проводили много времени, общались, делились техническими хитростями.

Помню, у нас на кухне ползимы простояла коробка передач от нашего Москвича. Что-то с ней случилось. Отец ее полностью разобрал: все детальки, винтики, болтики, шестеренки и штифты заняли место в многочисленных выдвижных ящичках кухонного буфета (были тогда такие польские буфеты), в которых обычно хранились всякие сыпучие продукты типа перца, соли, горошка и т. д. Но машина – это святое, поэтому кухонный буфет «ушел» под детали коробки передач, чтобы не потерялись. Все это мы перебрали, промыли в бензине/керосине, износившиеся детали заменили новыми и собрали все назад. Поставили на Москвич и наступил день испытаний. Поскольку аккумулятор давно разрядился за время простоя из-за ремонта, то решили завести машину «с толкача». Толкали-толкали – не получается. Тогда попросили соседа, он взял нас на буксир и потянул. Москвич ползет как сани: колеса идут юзом и не вращаются. Что за ерунда? Оказалось, что мы в коробке передач, когда ее собирали, перепутали шестеренки и теперь у нас получилось 4 передачи назад и 1 вперед. Включили заднюю передачу, потянули машину вперед и она завелась! Гипотеза подтвердилась, но это же не дело, так не годится. Пришлось опять снимать коробку передач, нести ее на кухню и перебирать. Хорошо, что соль с перцем мама не успела назад в буфет засыпать. Благодаря этому Москвичу мы с братом разбирались в автомобилях лучше, чем в велосипедах.

Конечно, отец выписывал журнал «За рулем» и мы знали все правила дородного движения и сдавали все тесты по ПДД, которые печатались в номерах этого журнала. Когда мне было лет 12–13, отец разрешил мне сесть за руль и я научился водить машину. Потом, в 18 лет, я легко закончил автошколу и получил права. Инструктор по вождению отдыхал со мной.

Автомобильная тема в нашей семье пробудила также во мне еще одно сильное увлечение – коллекционирование масштабных машинок (1:43). Они тогда продавались в сувенирных отделах универмагов, а также в игрушечных магазинах/отделах. Ну, как продавались? Тогда ничего просто так не продавалось. То были времена сплошного дефицита, поэтому товары не продавали, а «выбрасывали». Вот появилось что-то где-то (говорили «выбросили») и надо было спешить купить. Конечно, масштабные машинки не были острым дефицитом, но поискать их надо было. В этом и состоял основной интерес коллекционирования – надо было «достать» модель. Если можно просто пойти и купить их, то в чем интерес? Стоили эти машинки в среднем 3.50 руб, были чуть дешевле и дороже (5–8 руб, редко 10–12). В основном я их покупал в Киеве, конечно, но иногда отец привозил модели из командировок в Москву, например. А однажды к нам в гости приезжала тетя Мария из Тбилиси (сетра отца), так она привезла в подарок очень интересную модель автомобиля Панхард 1927 года. Эта масштабная модель выпускалась на грузинском заводе игрушек Сихарули. У меня была картотека моей коллекции: в карточках я записывал название модели, основные технические характеристики автомобиля-оригинала, годы его выпуска. В общем, это было серьезное и полезное увлечение. Я собрал неплохую коллекцию. И она тоже лежит на чердаке (очень полезное помещение в доме). Когда времена дефицита прошли, мой интерес к коллекционированию постепенно угас.

Еще у меня был шикарный ГДР-овский механический конструктор, в котором были разные металлические детальки с дырочками, винты, гайки, отвертки, колеса, шкивы и оси. Конструктор был «двухэтажный»: большая коробка с двумя секциями – одна над другой. Из всего этого мы собирали различные конструкции: подъемные краны, лебедки, тачки, машины, мосты… Сказка, а не конструктор! Он очень долго нам служил, его хватило и моему сыну; остатки былой роскоши лежат до сих пор на том же чердаке. Внуки, где вы?

Я очень любил мастерить руками все подряд. Моей самой лучшей книгой в детстве был «Незнайка на Луне» Николая Носова. Я ее перечитал раз десять, наверное. Это была не книга, а кладезь технических штучек. Особенно меня поразил вездеход, который собрали Винтик и Шпунтик в своей мастерской. Одним из моих любимых занятий было рыться в кладовке с инструментами. Тем более, что их у нас было две: в нашей квартире и у деда Пети. Я до сих пор обожаю инструменты. Если хочу отдохнуть душой, то иду в Эпицентр и могу бродить там часа два среди полок, щупая все это богатство. Очень помогает!

Я всегда был весьма послушным, но любознательным ребенком. По сей день помню два ярких момента. Однажды (еще до школы, когда бабушка Соня возилась на кухне) я засунул пинцет в розетку. Пробки выбило и мы сидели без света, пока с работы не пришел отец. Больше всех переживала бабуля – не усмотрела! Но мама-педагог «отмазала» нас обоих: ребенок развивается! Примерно в тот же период мне стало интересно, как устроен вентиль воды в туалете (тогда все трубы и вентили с ржавыми подтеками были предметом интерьера советских санузлов и кухонь – все должно было быть на виду). Бабуля разогревала обед на кухне, а я взял в любимой кладовке трубный ключ (его называли «попка» за внешнюю схожесть с попугаем), пошел в туалет и крутанул вентиль… Бабуля помчалась в ЖЭК и воду перекрыли. На этот раз с работы пришел дед Петя с паклей и краской, и запаковал вентиль на место. И снова нам с бабулей ничего не было – списали на мое буйное развитие.

Также мой отец еще со студенческих лет увлекался фотографией и киносъемкой. Разумеется, у нас дома был бачок для проявления пленки, ванночки, пинцеты, проявители и закрепители, фотоувеличитель и красный фонарь. И опять же мы с братом и отцом (а потом я уже и самостоятельно) все это проявляли и закрепляли, печатали фотографии и составляли альбомы. Правда, только черно-белые пленки и фотографии. Цветные фото тогда как-то никто не делал, а вот цветные слайды делали. И если фотографией в те годы увлекались многие, этим было никого не удивить, то киносъемка была большой редкостью. Но не для нас! В семье была кинокамера и киноаппарат для любительских фильмов на пленке шириной 8 мм, без звука. Конечно, мы не снимали художественных фильмов. Была только документальная хроника из наших поездок во время отпусков, а также семейные события вроде 1 сентября и т. п. Даже сохранились фильмы времен аспирантуры отца. Сначала фильмы были черно-белые, а потом мы уже снимали цветные с конца 60-х. И фильмы, и цветные слайды мы относили проявлять в специализированное фотоателье на улице Ивана Кудри (сейчас Маккейна) – по-моему, оно было единственным в Киеве, где можно было проявлять кинопленку.

Кроме этого, мы с братом снимали мультфильмы на автомобильные темы: рисовали на бумаге дорогу, а на роль автомобилей и поездов брали масштабные модели из нашей же коллекции и нашу же детскую железную дорогу. Мы быстро освоили технологию съемок и сделали несколько мультиков. У нас даже была брошюра (она у меня есть до сих пор) о том, как снимать любительские кинофильмы.

Вообще, у отца была одна любопытная черта: он ко всему подходил основательно и если чем-то увлекался даже кратковременно, то неизменно покупал все необходимые для этого инструменты и справочную литературу (Гугла тогда не было, к сожалению). Думаю, будет лишним говорить, что у нас, конечно же, были справочники автомобилиста, фотографа, кинооператора и соответствующее оборудование. Эту черту полностью унаследовали я и мой сын. Очень хорошо, что сейчас есть интернет, который позволяет знать гораздо больше, но при этом ничего не надо хранить на полках. И все справочники отца на месте, конечно, хотя это уже скорее раритет, чем полезная вещь. Ну, а инструментарий… Да, его мы покупаем, повинуясь зову предков J. Всю семейную документалистику (фото и кино) я уже оцифровал. Хотя киноаппарат тоже есть и всегда можно посмотреть «живое» кино со стрекочущей пленкой. Правда, пленка часто рвется – время берет свое. Это уже вчерашний день, но такой дорогой и теплый – день детства.

Кроме этого всего, мы с братом клеили сборные пластиковые модели самолетов. Продавали тогда такие немецкие (ГДР) наборы. Клеил их, в основном брат, а я был на подхвате. Собирали мы ТУ-134, ИЛ-62, Союз-Аполлон и другие модели.

Из всего вышесказанного у читателя может возникнуть ощущение, что мне и в школу некогда было ходить из-за всех этих увлечений. Ничего подобного! На все хватало времени – и на школу, и на уроки, и на велосипед, и с ребятами погулять по улицам. А еще и самодельные игрушки мастерили: рогатки, танки из пластилина и троллейбусных угольных контактов (по Ереванской их полно валялось, где ходили маршруты 17 и 19), всякие кораблики с резиномотором и парусники… Ну и много книг читал (кроме школьной программы): Николай Носов, Николай Трублаини, Жюль Верн, Конан Дойл, Фенимор Купер, Луи Буссенар, Дюма. Книги Перельмана по занимательным наукам (Занимательная физика, Занимательная механика) были и остаются моими любимыми, все время их перечитывал. Еще мы читали журналы «Наука и жизнь» (очень интересный) и «Знание-сила» (скучноватый для детей, поскольку он предназначался для ученых), которые выписывал отец. А кинотеатр Спутник! Все фильмы того времени там пересмотрели (Фантомас, Зорро, Приключения неуловимых, Анжелика и масса других). Причем такой образ нашей жизни вовсе не был уникальным. В круг наших знакомых входили семьи ученых и преподавателей, где подобное (плюс-минус) насыщенное детство было нормой. Да и в так называемых «простых» семьях дети тоже много читали, ходили в кино, собирали конструкторы и клеили самолеты, не говоря уже про велосипеды, секции во дворцах пионеров и самоделки.

В общем, в детстве мы не скучали. Родители не жалели денег и времени на наше с братом развитие. И мы благодарны им за это. И вообще за прекрасное детство. Кстати, отец был строгим человеком, но очень любящим. Он не любил говорить о любви, а просто любил – своими делами, поступками, отношением. И весь мой личный жизненный опыт убедил меня в одном: кто много говорит, тому веры нет, там нет дел, это пустой человек.

Был у отца и один «пунктик» – он страшно хотел, чтобы я закончил школу с золотой медалью. Он сам закончил после войны школу с золотой медалью, у мамы была золотая медаль, у всех его друзей были медали, у их детей были медали, у моего брата была медаль – «все люди» закончили школу с золотой медалью, значит и я должен. Если я приносил из школы четверку (самую обычную, в дневнике в какую-нибудь среду появлялась 4 по математике, например), то все, это было нытье на целый вечер: «Ты что, хочешь в дворники пойти? Улицы подметать? Почему все могут, а ты не можешь?». Если четверка появлялась в табеле за четверть, это был скандал с теми же словами, но на два дня. Однажды в четвертом классе мне за вторую четверть по математике учитель поставила тройку… Не знаю, как так получилось, но вот так. Мама дорогая! Я пошел домой кружным путем. Сначала зашел к бабулям, рассказал им. Они накормили меня, налили рюмку пива для храбрости и стали ждать деда. Бабушка Катя вообще никогда не понимала, как можно переживать из-за какой-то учебы. Она всегда говорила моей маме: «Ну что ты сидишь за теми уроками? Оно тебе надо? Пятерка, четверка, какая разница? Иди погуляй лучше, как все дети!» Но мама училась. Она ничего не понимала в физике, но зубрила ее наизусть и рассказывала, как стихотворение. Медаль получила. Такое вот стремление. Да, ну вот, пришел дед. Мы сообща решили, что моя тройка – это ерунда. Но домой они меня не отпустили, стали ждать маму. Отец меня никогда не бил, этого как раз не боялись. Но все знали его отношение к вопросу учебы. Поэтому больше думали не обо мне, а о том, как отца успокоить. Пришла мама за мной. Еще посидели. Мама пошла домой сама. Поговорила с отцом (ребенок развивается) и вернулась потом за мной. Я пришел, отец ухмыляется. Мне было ужасно стыдно. Потом я уже подтянулся по математике, конечно.

Вообще, я учился всегда хорошо. Но никогда не понимал этого странного стремления к золотым медалям. Возможно, во времена школьной учебы родителей это было более честно и открыто. Но в мое время получение золотой медали превратилось в полную профанацию. Родители, классные руководители бегали к учителям и напоминали: это же «медалист», так вы уж не портите ему/ей оценки! Ребенка «заряжали» на медаль и он становился «священной коровой». Это был какой-то кошмар. Нет, это были умные, способные дети, они действительно заслуживали «золотую» медаль. Но система ее получения была чудовищно бюрократической. К тому времени, когда я учился в школе, серебряные медали отменили, оставив только золотые. Нужно было последние два года иметь в табеле за все четверти по всем предметам только пятерки, за предыдущие годы тоже должны были быть высокие оценки. Плюс образцовое поведение, участие в олимпиадах… Ну разве это мыслимо? Кто это придумал и зачем? Разве может ребенок, да еще в сложный подростковый период полового созревания, действительно вот так отлично везде успевать? Ведь обычно тот, кто хорошо знал языки или историю, не проявляли особых способностей в физике, например, и наоброт. Это нормально, но неправильно с точки зрения чиновников, придумавших нелепые требования для получения золотой медали. Поэтому оценки завышали, «тянули» тех «медалистов» на медаль. Я тем более хорошо все это знал, потому что мама ведь работала учителем в школе. И поэтому я искренне не понимал, зачем нужна та притянутая за уши медаль. Ну сдам в институте на один вступительный экзамен больше, зато не буду позориться из-за этого «золота». В чем проблема? Я всегда был очень чувствителен к фальши и не переносил ее на дух. А если мне что-то не нравилось, то я этим не мог заниматься. Поэтому за медаль я не боролся и не получил ее, хотя выпускной табель у меня был весь в пятерках (даже по пению), кроме физкультуры – там была твердая четверка.

Вот с таким «бэкграундом» я выходил из детства и вступал во взрослую жизнь.

1.2. Выбор профессии

Свою будущую специальность – промышленная теплоэнергетика – я выбрал, в общем-то, случайно. Я не могу сказать, что с детства мечтал стать инженером-теплоэнергетиком. До школы я сначала хотел быть постовым – регулировать движение. Дедушка Петя (отец мамы) где-то у себя на стройке изготовил на токарном станке круглую деревянную палку и наклеил на нее полоски изоленты, чтобы получился полосатый жезл. Я им регулировал движение: мы с братом натирали мастикой паркет путем интенсивного движения по полу на коленках на половых тряпках, воображая себя водителями автомобилей. Вот мы и регулировали этим жезлом движение друг-друга по очереди. Вообще, у моего дедули было 7 строительных специальностей (маляр, штукатур, каменщик, столяр, плотник и еще какие-то, я точно всех не знаю, но все высшего разряда), так что он не только жезл мог изготовить, но и те полы, которые мы натирали, или гараж, например, чем активно пользовался его любимый зять – мой отец. Потом я хотел быть водителем пожарной машины – героически мчаться по городу и прибывать на пожары под взгляды восхищенной публики, желательно девочек. Позднее, по пути в школу ранним утром между сугробами, которые были выше меня ростом, я мечтал быть пенсионером – ничего не делать, спать сколько влезет да еще и получать за это деньги! Это же предел мечтаний! И не смейтесь, а лучше признайтесь честно: вы ведь грезили о том же самом, не так ли? Уже гораздо позже я узнал, что спать пенсионерам почему-то совсем не хочется. Вот так всегда в жизни получается: наши желания часто не совпадают с нашими возможностями. Так выпьем же за то… Впрочем, мы отвлеклись.

Мои родители всю жизнь проработали на одном месте: мама – в английской спецшколе (45 лет стажа), отец – в институте коллоидной химии и химии воды Академии наук Украины. В СССР было стыдно часто менять работу, таких людей называли «летуны» и относились к ним с подозрением. Исключение составляли разве что жены военнослужащих. Учился я хорошо и мой путь был предопределен – вуз и наука. В советское время очень поощрялись профессиональные династии, особенно рабочие. Но, как говорится, чем богаты, – служащие так служащие, тоже пусть будут. Я был точно технарем, а не гуманитарием, мне нравились физика, химия, математика. Особенно физика и особенно тепловые процессы и гидравлика. Поэтому когда встал вопрос выбора профессии, то мне было совершенно ясно, что надо идти в инженеры и в киевский вуз (куда ж я от мамы?). Что касается конкретной специальности, то мне, как и брату, друзья семьи посоветовали промышленную теплоэнергетику: профессия хорошая, знания дает универсально-инженерные, везде пригодятся. Особенно меня подкупило, что там основными дисциплинами были как раз тепловые процессы и гидравлика. И, забегая вперед, скажу точно, что я никогда не жалел и не жалею о том, что пошел на эту специальность.

Кстати, когда там же учился мой брат (он старше меня на 6 лет), заведовал нашей выпускающей кафедрой промтеплоэннергетики профессор Назар Юрьевич Тобилевич – легендарная личность, родственник знаменитого украинского писателя Ивана Карпенко-Карого (Тобилевича), который, в свою очередь, был братом П. К. Саксаганского и М. К. Садовской-Барилотти. В общем, там чувствовалась настоящая порода – пробы негде ставить! В мое время Назар Юрьевич уже находился в почтенном возрасте. Как говорят в западных университетах, он был профессором-эмеритусом, т. е. почетным профессором. У него было аристократическое лицо, благородная осанка – настоящий интеллигент! Говорил только по-украински, на красивом языке. Я учился по двум его учебникам (расчеты парогенераторов и расчеты выпарных станций сахарных заводов), оба они были написаны по-украински. Все остальные учебники в библиотеке нашего института были на русском.

1.3. Перестройка

Очень хорошо помню, какие большие надежды возлагались на горбачевскую Перестройку, начавшуюся в 1985 году. Отпустили зарплаты, вернее разрешили получать больше за счет всяких надбавок (1.5–2 ставки), хозтем и кооперативов. А цены оставались прежние.

Я в то время как раз уже учился в вузе – в 1984 году я поступил в киевский технологический институт пищевой промышленности (КТИПП), на энергетический факультет (специальность промышленная теплоэнергетика). Преподаватели активно заключали хозтемы с заводами и получали 0,5 ставки надбавки к своей зарплате. Я, будучи еще студентом, как раз в то время уже начал приобщаться к научной работе. И вдобавок к стипендии получал небольшую зарплату с хозтем. В общем, во второй половине 80-х можно было хорошо зарабатывать официально, тем более, что цены оставались советскими.

В нашей семье деньги никогда не играли главной роли. Безусловно, они были важны и нужны, спору нет, но они всегда оставались точно не на первом месте. Вообще, у нас в семье было кредо: нужно заниматься только тем, что тебе нравится. Только любимое дело может принести успех. Это главное. А вот уже занимаясь любимым делом, нужно стараться хорошо зарабатывать, конечно. Но никак не наоборот! Иначе счастья не будет.

Для нас важно было здоровье, любимое дело, учеба, развитие, отдых. У обоих родителей отпуск был почти два месяца, его тогда обычно брали целиком. Да и кто даст отпуск маме-учительнице не летом? И мы всегда куда-то ездили в отпуск: под Одессу на Золотые пески в Каролино-Бугаз, а потом на ЮБК – в Дом творчества ученых Кацивели. Также любили отдыхать в палатке на берегу реки Десна в районе села Пуховка. Отец даже оттуда на работу ездил в тот период, когда мы жили в палатке не в период отпуска или не только в отпуске. Помню, как мы в палатке под дождем смотрели все серии «Семнадцать мгновений весны» по маленькому черно-белому телевизору Электроника. Штирлиц забрасывал провод-антенну для рации где-то в лесах под Берлином, а мы забрасывали провод-антенну для телевизора на кусты под Киевом. Романтика!

Родители неплохо зарабатывали, по советским меркам, но больших накоплений никогда не делали. Все уходило на интересную жизнь сейчас. Как я уже говорил, у нас материальное никогда не было фетишем и самоцелью. Всего должно быть в той мере, чтобы приносило пользу. У мамы всегда был главный девиз: протягивай ножки по одежке. Не можешь заработать на что-то такое-эдакое, ну и не надо, проживем и без него!

Поэтому, становясь на научную стезю, я точно знал, что мне нравится это занятие, и что этим больших капиталов не наживешь. Для этого есть другие способы, которые мне не нравились. Либерализация доходов, начавшаяся с Перестройкой, внушала уверенность в том, что и в науке можно будет вполне достаточно зарабатывать на достойную жизнь. В наш институт с удовольствием шли работать молодые люди, видя для себя хорошие перспективы. И я настроился на оптимистичный лад.

1.4. Последний курс

Мой последний курс института (1988-89 г.г.) получился очень насыщенным по разным причинам – личным и общественным.

1.4.1. Рождение сына

Я всегда ощущал себя мудрым и взрослым не по годам, поэтому женился рано – в 1987 году, когда нам с женой было по 20 лет (мы одноклассники). По нынешним временам это считается, конечно, очень рано, а тогда, в СССР, это было вполне в порядке вещей: родители помогают детям, дети потом родителям, карьера была предсказуемой, будущее было расписано с детства – плановая экономика. Так чего тянуть? Вскоре жена забеременела и мы ждали рождения ребенка в сентябре 1988 года.

Как ответственный семьянин, я думал о дополнительных заработках. После школы с ее душной атмосферой, в институте я попал в совершенно иную систему организации учебного процесса. Там я учился легко и свободно, и закончил институт с красным дипломом. Поэтому у меня всегда была повышенная стипендия, но этого было мало, конечно. Выручали подработки на хозтемах.

И вот как раз в мае месяце меня и еще одного отличника учебы из моей группы, Владислава Тернавского, вызвал к себе заведующий нашей кафедрой Николай Алексеевич Прядко. Замечательный педагог, он очень интересно подавал материал, с большим уважением относился к студентам и мы очень любили его лекции. Наследуя традиции профессора Тобилевича, Николай Алексеевич тоже говорил исключительно по-украински, причем настоятельно. Он требовал, чтобы с ним говорили по-украински и был прав, конечно. В разговоре с ним я всегда спокойно переходил на украинский, хотя основным моим языком был все же русский. Без никакой политической подоплеки, а просто тогда так было принято.

К сожалению, исторически так сложилось, что отношение к украинскому языку было скорее «музейным», т. е. к нему относились, как к чему-то отживающему и не слишком актуальному. Такое отношение уходит корнями в глубокое прошлое, во времена ликвидации Екатериной II Запорожской Сечи. Вот с тех пор и стало навязываться мнение, что русский язык является единственно правильным, передовым, а все остальные языки – местечковые. Он стал языком общения в пределах Российской империи, на нем издавалось подавляющее большинство научной литературы, в том числе и технической. Поэтому в Киеве, где проживало множество национальностей, основным языком общения стал русский (особенно он стал активно доминировать с 70-х годов). Это было плохо (с национальной точки зрения), но это было так. В семье у нас было принято больше говорить по-русски, хотя иногда переходили на украинский. Дедушка и бабушки говорили на суржике. Ну и песни, конечно, отец пел и украинские, и русские. Вообще, у нас никогда национальные темы как-то не обсуждались особенно. Такие были времена.

Так вот, вызвал нас профессор Прядко и говорит:

– Мой одногруппник, он сейчас заведующий отделом в Государственном институте проектирования в сахарной промышленности (ГИПроСахар), ищет к себе в отдел на лето толковых студентов-помощников. У них большой объем работ и сами они не справляются. Завал, одним словом. Не хотите ли поработать там? Это вам будет засчитано вместо обязательной летней практики на заводе.

Ну, кто же от такого откажется?! Разумеется, мы с радостью согласились. Нам назначили минимальную зарплату, как молодым инженерам, – 140 руб. Но в то время, как я уже говорил, вовсю расцвели хозтемы. Например, в нашем случае, сахарные заводы активно заказывали много проектов реконструкции на хоздоговорной основе. А поскольку головной проектной организацией в сахарной промышленности был как раз ГИПроСАхар, то они были завалены работой. Из вечно полунищих инженеров-проектантов из советских анекдотов они в одночасье превратились в уважаемых людей. К своим зарплатам инженеров проектанты получали премии по хозтемам, которые достигали 1–3 тысяч рублей в месяц! Каждому! К некоторым даже вернулись сбежавшие жены – Перестройка творила чудеса.

К концу августа нас с Владиком даже стали уговаривать остаться у них работать дальше на полставки, а потом и на полную ставку – после окончания института весной 1989 года. Но мы отказались. Нам не очень нравилась нудноватая проектная работа, а главное не понравился режим работы: на входе стояла вахтерша, как в концлагере; проверять и «не пущать» было, похоже, смыслом всей ее жизни; начало и конец рабочего дня, а также обеденного перерыва отмеривались школьным звонком, висевшим на этажах; главный инженер проектов все время торчал у окна своего кабинета и выслеживал тех, кто выходил из института на 2 минуты раньше или приходил на 3 минуты позже звонка, «сливал» нарушителей начальникам их отделов и те уже принимали дисциплинарные меры, ну и все в таком же духе. Царила атмосфера слежки и клетки в зоопарке. Даже если кто-то в туалет выходил больше трех раз, то начальник группы язвительно спрашивал, что случилось, не перегрузились ли мы работой. Люди думали не о результате, а о внешних половых признаках проявления дисциплины – звонках, количеству походов на перекуры и создании видимости работы. А мы с Владом были вольными хлопцами, нам это все было не по душе. И мы отказались. Мы уволились 9 сентября, забрали свои трудовые книжки и разъехались по домам. Причем гораздо раньше школьного звонка – вот радости-то! А вечером того же дня в нашей квартире зазвонил телефон и мама радостно закричала мне: у тебя родился сын!!!

Поскольку по вечерам, после ГИПроСахара, делать мне было нечего, то я решил найти еще какую-то подработку. А когда чего-то хочешь, оно появляется. Я увидел на столбе объявление, что в школу № 200 возле нашего дома требуется вечерний дворник на полставки. Отлично! Ставку я получал в ГИПроСахаре, а здесь еще полставки. Итого 1.5 ставки, а больше не разрешалось по КЗОТу. Я пошел в школу и устроился у них дворником. Нужно было по вечерам поливать цветы (лето, жара) и немного подметать школьный двор, по необходимости. У меня даже был свой кабинет: отдельный сарайчик с метлами, лопатами и шлангами. Жена приходила меня проведать и мы прогуливались: я подметал, а она поливала. Завхоз как-то сказала мне: «А чего вы свою жену бережете? Беременность – не болезнь! Женщинам в положении надо двигаться. Движения метлой прекрасно подходят для этого!». Но я ее не послушал, конечно, и продолжал «беречь» будущую маму.

Угрозы и кошмарные сны отца осуществились – я пошел в дворники, учась при этом на одни пятерки. Мы долго еще потом смеялись, вспоминая этот страх отца. Жаль, что он не дожил до этого момента. И вообще очень жаль.

1.4.2. Перепись населения 1989 года

Это была последняя перепись населения в СССР. И вообще последняя перепись, которая производилась традиционным способом: переписчики ходили по квартирам и заполняли анкеты. Для этого привлекались прежде всего студенты. А поскольку перепись проводилась как раз период зимней сессии, то в деканаты в декабре 1988 году вызывали отличников учебы, претендентов на «красные» дипломы, и говорили им: «Вам доверяют дело государственной важности! Нужно провести перепись населения. Поскольку вы все успеваете в учебе, то сессию сдадите досрочно по «бегункам», преподаватели уже предупреждены. Верим, вы справитесь!».

Я тоже попал в отряд переписчиков. Прошелся по преподавателям, сдал зачеты и экзамены. В институте я их всегда сдавал легко, а в этот раз было еще проще. Особенно запомнился мне экзамен по марксизму-ленинизму. Технари, конечно, не любили всех этих историй КПСС, философий и политэкономий как по отдельности, так и оптом в виде лженауки под названием научный коммунизм. Все понимали, что это бред, искаженная мифология, а не наука, а главное, никто не знал, зачем это все нам нужно в нашей профессии. Но надо, так надо, учили. По всем этим дисциплинам у меня были «пятерки», конечно, но я в них особо не вникал. Надо заметить, что у меня есть одна особенность: я могу не сразу воспринимать новый материал, но по прошествии времени, когда сформируется целостная картина предмета, его логика, у меня количество переходит в качество и происходит скачок знаний. Так вот, прихожу я сдавать научный коммунизм. Отдал «бегунок» и зачетку преподавателю, вытащил билет и сел готовиться. Вспомнил материал по билету и начал отвечать. И тут у меня произошел тот самый скачок! Из меня так поперли вдруг все эти первоисточники, все три источника и три составных части марксизма, что я остановиться не мог! Преподаватель послушал меня две минуты и кричит: «Стойте, подождите, я сейчас!». И убежал. Вернулся с заведующим кафедрой и усадил его рядом со словами: «Вы только послушайте, как прекрасно отвечает студент!». И меня опять понесло. Эти двое слушали, как завороженные. Видимо, им не приходилось слышать ничего подобного ни до, ни после этого. Я и сам был в шоке! В общем, они поставили ОЧЕНЬ ОТЛИЧНО большими буквами и чуть ли не целовали на прощание. В деканате потом на меня смотрели с подозрением – как можно по такому предмету получить ТАКУЮ оценку?

Сама перепись населения прошла спокойно. Мой участок охватывал несколько домов по улице Петропавловской и каким-то прилегающим улочкам. Люди очень по-разному реагировали на наши визиты. Одни усаживали сразу за стол и кормили до отвала. Другие с большой неохотой принимали нас. Особенно пикантно звучал вопрос «женаты ли вы», на который надо было отвечать по факту своих отношений, а не по паспорту. Многих этот вопрос смущал и они мило краснели, но признавались. Забавно было. Вообще, большинство людей относились к переписчикам, как к представителям каким-то органов, поэтому им даже в голову не приходило соврать – правду и ничего, кроме правды!

В общежитии какого-то предприятия (по-моему, мебельной фабрики) набрел я на одну пару, которые только недавно, видимо, начали жить вместе. Парень дико ревновал свою девушку, а она только хлопала глазами. Я их застал дома, когда Отелло как раз уходил на смену делать табуретки, поэтому он сказал мне приходить завтра в 15:00. Ну, ладно, перепись все равно длилась несколько дней – всех ведь невозможно застать в один день. Делаю я обход этого общежития на следующий день и позвонил в дверь ревнивца около полудня. Мне было все равно, я ходил по всем подряд квартирам. И вот дверь открывает тот же парень и с угрозой спрашивает меня:

– Чего пришел раньше? Я же сказал к 15:00!

– Да я подряд прочесываю все двери, у меня сотни квартир, а не только ты!

– Ну ладно, заходи!

В общем, еле переписал их. На все вопросы, даже касательно девушки, отвечал только Отелло. Они даже чем-то накормили меня, но девушка ни разу так не взглянула на меня, а только накрывала на стол. Парень все время пытался понять, почему же я пришел раньше 15:00. Главный аргумент был: «Мы могли не успеть приготовить обед». Но на самом деле его волновало другое, конечно, и он пытался вдолбить мне правильную мысль: «А если бы ты меня не застал, вот она бы тебе никогда не открыла, если бы меня не было дома, понял? Нет, ты хорошо понял?». Комедия, короче.

В другой квартире оказалось две сестры. Взрослые уже, работали на фабрике. На вопрос о месте рождения одна говорит: «Я народилась у Великих Єрчиках». На тот же вопрос вторая сестра сказала: «А я в іншому місці народилась але поруч». Я спрашиваю: «Ну, тогда, наверное, у Малих Єричках?». Они обе чуть в обморок не упали: «Да! А кто вам сказал?!». Отвечаю: «Так а что тут говорить? Простая логика – раз рядом, то названия обычно такие и есть: Малые и Большие». Они мне не поверили и решили, что я или шпион, или ясновидящий.

В другой семье трагедия. В квартире молодая, очень красивая женщина, моя ровесница, год как замужем. Ее мама там же, хлопочет, чай готовит. Оказалось, что где-то через полгода после свадьбы у молодого мужа обнаружилась шизофрения или что-то в этом роде. Лежит в психиатрической клинике, которая как раз через дорогу, рядом. И молодая в шоке, бедная, не знает что и делать. Ее мама хлопочет, чай заваривает, чтобы угостить гостя. Ну, теща, понятное дело, намекает на развод: «Они нас обманули, не сказали, такая болячка не возникает на ровном месте». В общем, беда. Очень надеюсь, что как-то решили проблему нормально. Люди хорошие, сразу видно.

Мой участок был рядом с территорией еще одного переписчика – моего одногруппника Саши Кулеева. В последний день переписи мы договорились с ним встретиться после окончания нашей работы и отметить немного это историческое событие. В условленное время Саша пришел, но какой-то грустный. Я его спрашиваю:

– Ты чего такой задумчивый? Что случилось?

– Да понимаешь, прихожу к одной барышне, она меня угостила гранатом и пошла на кухню за паспортом, а я в комнате сижу и достаю анкету. Тут грант упал на пол и закатился под диван. И я не знал что делать! Вариант1: если полезу под диван, хозяйка как раз вернется и увидит меня под диваном. Вариант 2: если скажу, что гранат закатился, она это может не так истолковать и воспринять как намек, а я верный муж, оно мне не надо. В общем, переписал я ее и так ничего и не сказал. Вот завоняется под диваном, она найдет гранат и решит, что я его выбросил, побрезговал. И будет у меня карма кривая.

– Ладно, Саша, забудь! Пошли лучше накатим грамм по 200!

Так и сделали. Но Саша еще долго не мог забыть тот гранат. А мне перепись как раз и запомнилась забавными встречами с разными людьми. Хорошая школа жизни оказалась. Особенно для меня, домашнего ребенка.

1.5. Начало моей научной деятельности

Как уже говорилось выше, еще студентом я начал приобщаться к научной работе – преподаватели охотно брали студентов на хозтемы. Направления, которыми мне приходилось заниматься, были разными: разработка теплометрического уровнемера для резервуаров с нефтепродуктами и газовых хранилищ (кафедра теплотехники), пленочные вакуумаппараты (моя родная кафедра промтеплоэнергетики), расчет спиральных нагревателей первого корпуса выпарной станции (кафедра прикладной математики), электрообработка сахарной свеклы с целью интенсификации извлечения диффузионного сока. В общем, это был период «детства» в науке, когда занимаешься всем подряд и набираешься опыта. Именно тема электрообработки (электроплазмолиза) растительных тканей и стала основной в моей дальнейшей научной деятельности. О том, что такое электроплазмолиз, можно прочитать в Приложении 1 в конце этой главы.

Благодаря студенческому «детству» я точно понял, что меня привлекает именно научно-исследовательская работа. Преподавательская деятельность меня мало интересовала. Поэтому сразу после окончания КТИПП я остался в этом же институте работать в проблемной научно-исследовательской лаборатории (ПНИЛ). Это обобщенное название структурного подразделения института, в которое входили несколько научных групп (лабораторий), каждая из которых занималась своей тематикой. Также многие из сотрудников подрабатывали на кафедрах. Я вел занятия по математическому моделированию на кафедре процессов и аппаратов пищевых производств. А основной моей работой было проведение научных исследований в области электрообработки сахарной свеклы. Я занимался как созданием опытных установок, так и разработкой математических моделей электроплазмолиза растительных тканей. Приходилось ездить в командировки на сахарные заводы в Яготин (там их было два) и в Згуровку – мы там испытывали наши промышленные установки. Математические модели мы разрабатывали совместно с сотрудником академического института, на то время кандидатом физ. – мат. наук Шуриком. Такое прозвище он получил за внешнее сходство со знаменитым героем комедий Леонида Гайдая. Так я его и буду называть в дальнейшем.

1.6. Лихие 90-е

Работа шла, все было хорошо, но наступили 90-е годы. Я начал работу над диссертацией и в 1992 году поступил в аспирантуру нашего института. Как многие из вас знают и помнят, в то время как раз наступило резкое ухудшение экономической ситуации в Украине, как и во всем бывшем СССР. Зарплату мы стали получать один раз в 2–3 месяца (при ежедневно растущей инфляции!). У меня она составляла тогда примерно 15–20 долларов в месяц. Собирались огромные очереди в сберкассу (никаких карточек тогда не было) и начиналось сакраментальное: вас тут не стояло, а я занимала за Светой (оказывалось, что за Светой, Лерой или Петей очередь занимало полкафедры), мне надо быстрее, я в командировку уезжаю и т. д. В общем, научные регалии никак не мешали проявлению животных инстинктов – пирамида Маслоу, ничего не попишешь.

Вспоминается один забавный момент. Работа в нашей проблемной лаборатории всегда считалась вредной (химия, реактивы, вытяжные шкафы, горелки Бунзена), особенно после Чернобыля, поэтому нам за вредность выдавали молоко. Не помню сколько, но вроде 1 л в неделю на сотрудника или что-то в этом роде. Однако молоко в 1991 году закончилось. Поэтому начали выдавать спирт. Ведь при умелом с ним обращении пищевой спирт тоже хорошо выводит вредные радионуклиды J. Но вскоре закончился и спирт. При этом в стране начались жуткие перебои с сигаретами. Кто помнит, тогда бабульки возле метро вместо или вместе с семечками продавали баночки с окурками-бычками, собранными на улицах и возле остановок. Многие покупали, вытряхивали остатки табака на папиросную бумагу, а то и просто газету, и курили самокрутки. Но мы-то пищевики! Связи ведь были с пищевыми предприятиями! И вот за вредность нам стали выдавать сигареты – типа, чтобы поправлять здоровье. И это чистая правда, если разобраться: ведь курить нормальные сигареты вместо бычков с тротуара было действительно гораздо полезнее! Таким образом, наша честь была спасена и мы так и не опустились за все время табачного дефицита до окурков у переходов (была такая песенка со словами «А старый Чарли Чаплин окурки собирал»). Я тогда очень активно курил (а вообще я увлекался табакокурением с 15 до 25 лет). Нам раз в месяц выдавали по два блока сигарет Прима (30 красных пачек) на каждого сотрудника. Кто сам не курил, тот относил домой жаждущим родственникам. Конечно, это были ужасные сигареты – грубый влажный табак с примесями или отсевом и к тому же без фильтра, – но в то время это было счастье. Целый месяц мы экономили, курили по половине или даже трети сигареты, гася окурок перед входом в метро (перед обедом, лекцией, ужином…) и раскуривая его после выхода из транспорта (после обеда, лекции, ужина…). Вонь от бычка из кармана стояла жуткая, но все понимали. Зато когда в день «икс» нам выдавали 2 блока Примы (целых 2 блока!), это был праздник! Мы вдыхали никотин полной грудью и весь этот день курили целые сигареты, не бычкуя их. Один наш сотрудник в таких случаях обычно говорил, смачно затягиваясь: «Сегодня мы чувствуем себя мужчинами!!!».

Кстати, этот же сотрудник много времени проводил в мастерской нашей Проблемной лаборатории вместе с мастером Матвеичем. Такие мастерские, больше или меньше, были в каждом институте и почти каждом отделе/кафедре. Они необходимы были для изготовления всяких экспериментальных научно-исследовательских установок. Атмосфера там царила своеобразная: наряду со своим прямым назначением мастерские часто использовались в личных целях для создания каких-то приспособлений и инвентаря для дач, квартир, гаражей и т. д. Обычное для СССР дело. В связи с этим вспоминаю один забавный эпизод. Как-то у Матвеича образовался на шее большой болезненный фурункул. А надо сказать, что Матвеич наш был уже весьма пожилым человеком, 60+, старой закваски, из тех, кто по врачам никогда не ходит. Он говорил: «Зачем я буду врача отвлекать на такую ерунду, как фурункул?». При этом он прекрасно понимал, что давить эту штуку ни в коем случае нельзя – можно получить заражение крови. Хирургический путь тоже не годился, поскольку наш мастер не был врачом, а идти в поликлинику он не хотел по принципиальным соображениям. А тут Матвеич как раз наткнулся на старый нерабочий вакуум-насос, который валялся в нашей мастерской с незапамятных времен. Когда-то его использовали для исследований кристаллизации сахара в условиях вакуума. Диссертации по этой теме давно защитили, а вакуум-насос забросили. Матвеич его разобрал, дал ему ремонт, выточил какие-то необходимые детали, смазал и собрал назад. Возился он с этим примерно недели две, если не больше. И ему во всем помогал наш сотрудник-курильщик, который иногда чувствовал себя мужчиной в день выдачи пайки сигарет. И вот наступил час икс! Когда вакуум-насос был готов, Матвеич вымыл шею спиртом (который выдавался после молока, но до сигарет), включил насос, его верный помощник приложил к фурункулу резиновую вакуум-трубку и все это дело переместилось из шеи мастера в вакуум-насос. Излечившийся Матвеич потом разобрал насос, промыл его, собрал и забросил в дальний угол мастерской до лучших времен. Этот случай типичен для обстановки в советской экономике вообще и советской науке, в частности. Тогда была популярна такая поговорка: мы делаем вид, что работаем, а государство делает вид, что платит нам зарплату. Во второй и третьей частях этой книги я описываю, как работают подобные мастерские в университетах Франции и Канады. Как говорится, почувствуйте разницу. Ну, всему свое время.

А пока вернемся к Перестройке. Тогда буйным цветом расцвели частные портные. Им уже не надо было прятаться, как в советские времена, теперь они работали легально. С ними у меня связаны два интересных эпизода. В СССР во все времена (да и после него в 90-е годы) купить готовую одежду было очень проблематично – ни ассортимент, ни его качество людей не устраивали. У портных шили все: платья, юбки, брюки, пиджаки, костюмы, куртки, пальто…

Эпизод 1. Перед нашей свадьбой моей невесте посоветовали какого-то необыкновенного мастера по мужским костюмам в ателье на ул. Жилянской. Я пошел туда и этот мастер действительно пошил мне прекрасный костюм частным образом. Фамилия этого портного была Воронин. Кто не знает, через несколько лет он станет знаменитым портным и откроет свою фабрику мужских костюмов. А его фирменный магазин будет находиться на месте того самого ателье на Жилянской.

Эпизод 2. Когда я закончил институт и начал работать в проблемной лаборатории, мне нужно было пошить брюки (эта потребность возникла примерно в 1990 году). Нам рекомендовали мастера, который жил на Теремках. Я поехал туда автобусом от Академгородка по всей Окружной и вышел на остановке после Одесской площади. Стою на этой остановке, раздумываю о своем дальнейшем маршруте. И тут подъезжает другой автобус, из которого прямо на меня выходит Татьяна Алексеевна, наша преподавательница из пищевого института. Пикантность ситуации заключалась в том, что она преподавала теорию вероятности! Вот это был сюрприз! Оказывается, она жила на Теремках и возвращалась домой с работы. Мы с ней посмеялись и согласились, что хоть вероятность нашей встречи была очень низкой, но она все же была. Поэтому теория вероятности верная, потому что правильная. Татьяна Алексеевна подсказала мне дорогу к нужному дому, где жил и творил портной, на том мы и расстались. Брюки получились в результате хорошие. Об этом эпизоде я вскорости уже почти и забыл. А зря! Вспомнить о нем пришлось через много лет. Вернемся к нему во второй части книги. Терпение, мои юные друзья!

В общем, материальное положение семьи приобретало тревожный характер. Нас, советских людей, трудностями не испугаешь. И, как уже говорилось выше, когда я шел работать в науку, то не рассчитывал на золотые горы, конечно. Но то, что происходило в 90-е годы, вынуждало просто выживать. К тому же занятия наукой часто требовали вложения личных средств. Например, приходилось платить из своего кармана за проведение химических анализов, покупку некоторых инструментов, дисков с программами для компьютера, бумаги, чтобы напечатать статьи или ту же диссертацию, и т. д. Даже за пропуск в библиотеку им. Вернадского взимали какие-то деньги. Небольшие, но в тех условиях и это имело значение, а главное, что все это становилось уже каким-то абсурдом.

Абсолютное большинство тех молодых сотрудников, которые пришли работать к нам в институт в период перестройки, стали активно разбегаться в начале 90-х. Они уходили в лучшем случае в научно-производственные фирмы, но чаще всего вообще в другие сферы, обычно коммерческие, где можно было более-менее нормально зарабатывать на жизнь. Кстати, именно тогда пошли в гору новые направления – например, торговля компьютерной техникой, ее обслуживание и программирование.

Некоторые наши ученые (среди них были и мои знакомые) пошли директорами/заместителями директоров в совместные предприятия и компании с иностранным капиталом в Украине. Они тогда начали заходить на наш рынок и остро нуждались в местных специалистах со знанием иностранного языка (прежде всего английского). И если хороших специалистов у нас хватало, то с языками были большие проблемы. Поэтому как раз в те годы стали бурно развиваться языковые курсы. В большинстве случаев иностранные предприятия (особенно пищевые) располагались не в Киеве, и нашим новоиспеченным руководителям таких компаний приходилось переезжать жить в регионы. В те годы это был героический поступок, так как жить в Киеве считалось очень престижным делом. Но голод – не тетка. На таких предприятиях платили не просто хорошо, там условия труда во всех смыслах были несравнимо лучше, чем на любом украинском предприятии. Я себя в такой роли не видел, поскольку был слишком молод и только-только начинал работу над диссертацией, а на упомянутые мною должности нанимали людей старше 30 лет, многие из которых были кандидатами наук. Так что этот вариант для меня отпадал.

Многие мои знакомые преподаватели занялись бизнесом по своей инженерной специальности. Например, один доцент кафедры электротехники подвизался (и весьма успешно) электрифицировать торговые киоски, которые в то время как раз плодились, как грибы. В перерывах между киосками он закупал хлеб в Киеве и вез своей машиной в села, где успешно перепродавал его. Это уже как бы не по его инженерной специальности, но он ведь пищевик все же, так что род деятельности соответствовал, можно сказать. Другого нашего преподавателя с кафедры Прикладной математики я случайно встретил в электричке во время командировки в Яготин на сахарный завод. Он ходил по вагонам и продавал ручки, карандаши, фломастеры, батарейки и прочий крам. Таких коробейников тогда множество было в транспорте. Среди них, думаю, не один доцент был. Многие занялись ремонтами квартир, торговлей, еще чем-то… Наука совершенно перестала кормить.

В эти же годы наметился резкий рост эмиграции. Люди разуверились в Перестройке и быстро убедились на примере даже бывших европейских соцстран, что наладить нормальную экономику и жизнь не так просто, как казалось, – это требует много времени и усилий. Тем более, что во власть полезли бывшие партийные функционеры и откровенные бандиты, поэтому особых надежд на хорошую жизнь в нашей стране никто не питал. Для многих реальным выходом успеть нормально пожить казался исход в развитые страны.

На то время лично я не видел себя ни директором компании, ни предпринимателем, ни эмигрантом. Я хотел заниматься наукой и, как и многие, надеялся на то, что переходный период займет 5-10 лет, а потом начнется улучшение. Поэтому для меня тактической задачей было продержаться на плаву и переждать смутные времена, занимаясь наукой. Но прожить на зарплату научного сотрудника (15–20 долларов в месяц), имея семью, было немыслимо. И я решил подрабатывать любимым делом, т. е. какими-то ремонтно-строительными работами. Мне казалось, что как раз будет хорошо чередовать умственный труд с физическим. И я стал думать, чем бы конкретно заняться. Я понимал, что делать какой-то большой объем работ (например, клеить обои), требующий много времени, у меня не получится. Днем я должен был работать в институте, а на подработки оставались вчера и выходные дни. Поэтому мне нужно было предложить на рынке то, что занимало бы не больше нескольких часов.

Идея лежала на поверхности. В те времена огромной популярностью пользовалась услуга по укреплению входных дверей. Подавляющее большинство советских квартир имели хлипкие входные двери: они открывались внутрь, в квартиру, замки были слабые, и дверное полотно легко выбивали из коридора. К тому же петли у них находились снаружи, со стороны коридора, их можно было легко срезать (как вариант взлома), и после этого дверь выпадала. Поскольку в описываемый период квартирные кражи приобрели характер эпидемии, а бронедверей еще не было (или они были баснословно дорогими), то проблема укрепления входа встала во весь рост. А раз есть спрос, то есть и предложение. Я не боялся конкуренции, т. к. спрос был огромным. При этом затрат времени и материалов много не требовалось.

Технология укрепления была простой. Необходимо было в дверной коробке со стороны петель просверлить 2–3 сквозных отверстия с заходом в стену на 8-12 см. В эти отверстия плотно вбивали стальные штыри (обычно из арматуры) так, чтобы они выходили на пару сантиметров из коробки. Напротив штырей в торце дверного полотна сверлятся ответные углубления, в которые и входят штыри при закрывании двери. Для усиления этих углублений в них плотно вставлялись стальные кольца. Со стороны замков я сверлил отверстия через ответные планки (накладки) замков и коробку в стену, и вгонял туда такие же штыри, но заподлицо с коробкой. После таких мероприятий дверь выбить было уже практически невозможно – штыри надежно удерживали полотно со стороны петель и не давали сорвать ответные планки (накладки) замков. Срезание петель в этом случае также становилось бесполезным по той же причине. В общем, это было то, что мне нужно – простой и надежный метод, не требующий много времени и материалов. К тому же весь инструмент помещался в небольшой сумке, а значит, не нужен был даже автомобиль, которого у меня не было, конечно. Теща подарила мне болгарскую дрель-перфоратор, я купил соответствующие сверла, набрал на свалке возле стройки остатки арматуры для штырей и водопроводных труб для ответных колец (тогда еще были свалки). Я заранее подготовил штыри и нарезал на токарном станке кольца, дал рекламу в газете «Експрес-об’ява», расклеил объявления с нарезанной «бахромой» номера своего телефона и стал ждать. Ждать пришлось недолго – от желающих не было отбоя. Уже точно не помню цену за такую услугу, но думаю, что она была в пределах 10 долларов, не меньше, т. е. половина моей месячной зарплаты в институте.

Вскоре после этого я увидел объявление о том, что некая фирма продает специальные замки для усиления защиты входных дверей. Я заинтересовался, позвонил по указанному номеру и встретился с продавцом. И действительно, замок оказался интересным. Он был длиной сантиметров 80, т. е. накладывался по горизонтали на всю ширину дверного полотна. При повороте ключа из замка слева и справа выдвигались ригели, которые заходили в стену через дверную коробку. То есть идея была как бы та же: удерживать дверь при попытке ее выбить. Этот замок был недорогим, его выпускала фирмочка, которая арендовала помещение в одном академическом институте неподалеку от моего дома. Это был новый этап в развитии моего «бизнеса». Теперь я уже предлагал не только стандартное усиление дверей, но и дополнительную установку специального замка, на котором я также зарабатывал (фирма продавала замок мне, как установщику, по низкой цене). Благодаря этому я приобрел на рынке конкурентные преимущества и стал зарабатывать намного больше, чем в институте. Но, как и в любом бизнесе (особенно в те временя), такая «лафа» длилась не очень долго. Через пару лет уже вовсю стали устанавливать бронедвери и все эти усиления с укреплениями быстро сошли на нет. Я еще продолжал ставить обычные замки и делать другие мелкие работы, но было понятно, что надо искать что-то другое, более стабильное и прибыльное.

В тот период некоторые разбогатевшие люди стали активно покупать и перестраивать вторичное жилье. Большую популярность приобрела обшивка балконов деревянной вагонкой и устройство там деревянных полов-настилов. Я решил заняться этим. Для этого купил подержанный Запорожец ЗЗА-968М («мыльница»), свою первую в жизни машину, и переносной универсальный станок-циркулярку. Сначала использовал магазинные вагонку и доски пола, но вскоре увидел объявление, что некая фирма предлагает пиломатериалы под заказ гораздо дешевле, чем в магазине. Это оказались, как тогда говорили, «цеховики». Они арендовали в ночное время цех на государственном ДОКе (дерево-обрабатывающем комбинате) на Отрадном проспекте. То есть вечером я им звонил, называл необходимое мне количество вагонки и/или доски пола, а утром ехал получать свой заказ. Объемы дерева были не очень большими, мой Запорожец обычно вполне справлялся с его перевозкой. Таким образом, я утром завозил материал на объект, ехал на работу в институт, писал диссертацию, а вечером или в выходные трудился на объекте. Вполне получалось совмещать, заниматься наукой и неплохо зарабатывать.

Диссертацию я защитил в 1995 году и стал кандидатом технических наук. Поскольку у меня уже был достаточный стаж научной работы, публикации, авторские свидетельства и внедрения, то уже через год я получил ученое звание старшего научного сотрудника (аналог доцента). Но переходной период в стране затягивался, кризис никуда и не думал уходить, свет в конце туннеля даже не просматривался. Положение в академических институтах и вузах продолжало ухудшаться. Все больше помещений сдавалось в аренду различным фирмам, зимой в институтах начались перебои с отоплением. У нас в семье появились сомнения насчет несгибаемости выбранного курса на научную деятельность. Но и выбора большого не было.

Приложение 1

Популярное объяснение сути электроплазмолиза

Любая биологическая клетка окружена клеточной мембраной. Через мембрану происходит обмен веществ: в клетку заходят свежие элементы, а выходят продукты жизнедеятельности клетки. Есть различные механизмы транспорта веществ через мембрану, которая является в этом смысле барьером. То есть, образно говоря, клетка напоминает мыльный пузырь или воздушный шарик, окружённый мембраной. Но клетка маленькая и мембрана довольно прочная. Она состоит из липидов, т. е. жиров. Точно так же, как у коронавируса. Собственно, коронавирус и есть одна клетка, окружённая липидной мембраной. Это универсальная биологическая конструкция. Растительная (и животная) ткань состоит из множества клеток. Если бы клетки были лишены мембран, то сок из них вытекал сам собой. Пищевикам оставалось бы просто собрать его и все. Но это не так – содержимое клетки удерживается в ней достаточно прочной липидной мембраной-барьером. Чтобы извлечь из клетки сок, необходимо разрушить мембрану. Процесс разрушения биомембраны (образование в ней крупных пор) называется плазмолизом. Существует много способов плазмолиза. Самый известный нам всем – термоплазмолиз, когда на ткань действует пар или горячая вода. Заваривание чая, шиповника, варка компота, супа – все это термоплазмолиз, на бытовом уровне. А в промышленности, например, при производстве свекловичного сахара свеклу режут на стружку и пропускают ее шнеком через горячую воду. Мембраны разрушаются, сахар переходит в воду (этот процесс называется диффузией, а сам аппарат – диффузионным). Затем диффузионный сок упаривают, из него уходит вода и сахар кристаллизуется. Есть ещё биологический плазмолиз, когда бактерии поедают мембраны. Есть криоплазмолиз, когда лед разрушает клетки. Все бы хорошо, но все эти методы или очень энергоемкие, или сложные технологически. Поэтому всегда идёт поиск новых методов. Одним из таких методов является электрообработка. Это когда растительную ткань располагают между электродами и пропускают электрический импульс или же серию импульсов. Липидная мембрана – это жир, она не пропускает ток, с электрической точки зрения она является диэлектриком, как непроводящий слой в конденсаторе. В электрическом поле во время приложения электрического импульса на мембране, как на конденсаторе, накапливается заряд, растет местное напряжение на самой мембране и в какой-то момент она пробивается, т. е. в ней возникают крупные поры, которые делают клеточную оболочку проницаемой. Этот процесс в первом приближении подобен пробою конденсатора. Вот это явление и называется электроплазмолизом в результате электрообработки тканей.

Мои бабули по маминой линии:

бабушка Катя (слева) и ее сестра София (справа)

бабушка Соня-остарбайтер (справа) на немецкой ферме, октябрь 1942 г.

Мамин отец, дед Петя:

участник польской, финской войн и ВОВ (по центру)

я с дедулей на прогулке

Мама с моим старшим братом на нашей исторической родине – у кинотеатра Спутник

я с отцом на его 40-летии; мое любимое занятие – слушать

С сыном Антошкой на отдыхе в начале 90-х:

приспособил детский столик на велосипед

сельские радости; велосипед чуть позже украли из сарая вместе с алюминиевыми кастрюлями и бидонами, а коз люди пасут по сей день.

Разновидность отдыха в селе: в те времена приходилось выращивать овощи.

Мой отец в период работы над докторской диссертацией.

Свадьба моих родителей

Глава 2. Германский след

2.1. «Мастера европейского дома»

Где-то весной 1996 года в газете «Експрес-об’ява», на весь лист, я увидел большую рекламу. В ней говорилось о том, что некое немецкое общество «Мастера европейского дома» объявляет набор ремесленников для прохождения стажировки на соответствующих частных предприятиях в Германии. Специальности могли быть любые: столяры, жестянщики, кровельщики, сапожники, портные и даже протезисты. В общем, все те, кто владел каким-либо ремеслом и хотел открыть со временем свое дело. Во время стажировки, которая длится полтора года, платят стипендию, а также проводят 2 или 3 семинара по экономике малого бизнеса. После окончания работы стажер возвращается домой, имея базовые знания и опыт работы на немецком малом предприятии. В идеале, если все складывается благополучно, то стажер может открыть со своим бывшим хозяином совместное украинско-немецкое предприятие. Ну, что же, все выглядело весьма заманчиво. Все, что нужно было для участия в предварительном отборе на эту программу, – это написать небольшое письмо-заявку в произвольной форме с краткими сведениями о себе и отправить его по указанному адресу. Я так и сделал.

Примерно через месяц мне позвонил какой-то мужчина, назвался Александром Морозовым, сказал, что он является представителем общества «Мастера европейского дома» в Украине, и пригласил меня на первое занятие в городской Дворец пионеров на площади Славы – там это общество арендовало помещение для проведения семинарских занятий. Я пришел туда в назначенное время. Там оказалось несколько ребят-ремесленников, сам Александр Морозов и немец Отто (не помню его фамилии). Нам объявили, что нас всех собрали здесь потому, что мы прошли предварительный отбор по письмам-заявкам. Не прошли те, кто не смог сформулировать мысль, не вспомнили, когда родились или что-то очень долго делали с теми письмами, в результате чего они обрели непрезентабельный вид (нам продемонстрировали пару ярких образцов). Второй этап отбора состоит в прослушивании трехдневного семинара, на который мы и пришли. За это время к нам еще присмотрятся, в конце занятий мы должны будем сдать экзамен и после этого будет решено, кто прошел окончательный отбор, а кто нет. Александр и Отто заверили, что все честно, это не ловушка, никто не собирается продавать нас на органы, а тем более в сексуальное рабство. Этот пассаж оставался нашей главной шуткой на протяжении всех трех дней семинара.

Начался семинар. Проводил его Отто. Выяснилось, что он родился в ГДР, учился в каком-то экономическом вузе в Ленинграде, там же защитил кандидатскую диссертацию по экономике. Поэтому он вполне хорошо говорил по-русски. После объединения двух Германий в бывшей ГДР стали активно возникать малые предприятия. Но поскольку никто ничего толком не понимал в экономике, а одного желания зарабатывать оказалось мало, то у этих фирм стали часто возникать различные проблемы, многие из них банкротились. Чтобы научить новых предпринимателей вести бизнес и помочь им в ранней диагностике состояния их дел, на законодательном уровне было введено требование об обязательном проведении периодических экономических аудитов таких фирм в течение нескольких лет после их открытия и далее по желанию. Это была хорошая ниша для аудиторских компаний. Поэтому Отто со своим партнером открыли аудиторскую фирму и оказывали популярные услуги начинающим предпринимателям. Общество «Мастера европейского дома» подписало контракт с фирмой Отто на проведение семинарских занятий.

В ходе этого семинара Отто поведал нам об одной интересной особенности расчетов за выполненные услуги в Германии. Оказалось, что услуги и товары оплачивались через 60 дней после их предоставления. Например, столяр сделал мебель и отдал заказчику, который заплатил ему за нее только через два месяца. Правда, и столяр своим поставщикам произвел оплату за дерево, краски, петли, замки и прочее тоже через два месяца. Конечно, все хотят получить деньги быстрее, но ничего не попишешь, – расставаться с ними никто тоже не спешит. И вот один предприимчивый молодой человек сообразил, как на этом заработать. Он стал предлагать поставщикам товаров и услуг оплатить заказ из своего кармана сразу, но в несколько меньшем размере, а полную стоимость заказа уже получат не они, а он. Например, тот же столяр сделал мебель заказчику за 1000 марок, которые он ожидает получить через 60 дней. Но молодой человек предлагает заплатить столяру прямо сейчас, например, 900 марок, а через два месяца заказчик заплатит 1000 марок уже не столяру, а молодому человеку. Разница и является его доходом. Особенно интересно такое предложение было тем, у кого много заказов, кто работал на потоке – ведь ускорение денежного оборота снижает себестоимость продукции и поэтому изготовитель на самом деле ничего не теряет. Именно поэтому величина предлагаемой разницы при мгновенной оплате берется не с потолка, а вычисляется по снижению себестоимости изделия в каждом конкретном случае. Зависимость себестоимости товара от оборота денег является одной из основополагающих экономических закономерностей. Отто рассказал нам эту историю, чтобы показать, как знание законов экономики помогает правильно вести бизнес, а иногда и создавать на этой основе новый бизнес.

На семинаре Отто высказал также очень важную мысль, которую я запомнил навсегда. Он сказал примерно следующее: чтобы заниматься бизнесом, вы должны уметь жить с проблемами, потому что в бизнесе не получится в 9:00 прийти, а в 18:00 уйти и выбросить все из головы; свой бизнес связан с постоянным наличием каких-то проблем, больших и маленьких; если вы умеете психологически справляться с ними, жить с ними параллельно, решать проблемы без ущерба для нервной системы и других радостей жизни, то вы сможете заниматься бизнесом без вреда для здоровья, иначе вы просто заболеете, и все это закончится печально; в таком случае лучше не беритесь за бизнес, а занимайтесь тем, что не вредит вам. Очень хорошая и правильная мысль, надо сказать.

Также Отто поведал нам предысторию возникновения общества «Мастера европейского дома». Жил-был в ГДР некто Николаус Кун. Он был ремесленником-столяром. После падения «железного занавеса» Николаус отправился в путешествие по европейской части СССР. Он побывал в Москве, Ленинграде, Литве, Латвии, Эстонии, Киеве, Минске и Кишиневе. Очень быстро Николаус убедился, что у нас полно талантливых ребят-ремесленников, которые владеют профессиональным мастерством, но они не имеют ни малейшего представления о том, что такое малое предприятие и как оно должно работать. И во время этого путешествия у Николауса родилась гениальная идея: необходимо организовать обучение-стажировку молодых бывших советских ремесленников на частных фирмах в Германии, чтобы они могли там поработать, все увидеть своими глазами, почувствовать и понять изнутри, на практике, как все это устроено.

После возвращения в Германию Кун договорился с министерством труда об открытии новой программы стажировки для ремесленников из стран СНГ. Для этого организовывалось общество «Мастера европейского дома», которое возглавил Николаус Кун. Офис этого общества располагался в городе Йена, где жил Кун. К слову, хочу отметить, что Кун не признавал достижений цивилизации и жил с женой в доме, три стены которого и свод/потолок размещались в скале. У них в доме не было холодильника (продукты хранились в скале), кондиционера, отопления и автомобиля. В свой офис Николаус добирался на велосипеде. Такой вот оригинал.

В офисе общества Мастера европейского дома» работали репатрианты – этнические немцы (в основном из Казахстана), которые до этого жили в СССР и переехали в Германию по известной немецкой программе. Они хорошо знали оба языка – русский и немецкий. Для проведения семинаров по экономике малого бизнеса, как я уже говорил, общество наняло фирму Отто.

Система была такая. Ремесленники из бывших республик СССР (России, Украины, Белоруссии, Молдовы и стран Балтии) проходят предварительный отбор и едут на стажировку в Германию на 18 месяцев. Перед поездкой в Германию будущие стажеры у себя на родине проходят семинар «Экономика малого бизнеса», а также ходят в течение 1–2 месяцев на индивидуальные курсы немецкого языка. После приезда в Германию группа стажеров еще месяц живет в арендуемом жилье и посещает групповые курсы немецкого языка. И только после этого ремесленники разъезжаются по предприятиям, согласившимся их принять. Эти предприятия не только не платили ребятам зарплаты, но и получали от министерства труда Германии доплату за их стажировку. Зарплату (стипендию) стажерам платило общество. Тогда это было что-то порядка 300 долларов (600 дойчмарок). Во время прохождения стажировки ремесленники должны были приехать в Йену еще на два семинара. Это был своего рода отдых для стажеров и контроль состояния их дел. Всю организацию по отбору стажеров, проведению семинаров, языковых курсов, аренде помещений, поиску предприятий-аксепторов брало на себя общество «Мастера европейского дома». В каждой из стран бывшего СССР общество имело свое представительство, которое занималось отбором ремесленников и оформлением виз. Абсолютно все затраты, включая стоимость виз, аренды жилья на период языковых курсов в Йене, стипендию стажерам, доплаты предприятиям и даже проезд из Йены до будущего места стажировки оплачивалось программой министерства труда Германии.

На семинаре Отто рассказал нам об интересной ситуации, которая сложилась в Германии после ее объединения. Дело в том, что тогда было принято решение вернуть земли в бывшей ГДР их владельцам по состоянию в реестрах на 1 сентября 1939 года. Немцы – люди очень пунктуальные и четкие, у них все записано. Они достали из архивов гроссбух по земельным участкам и стали возвращать земли законным собственникам или их наследникам. Причем в Германии (и во многих других странах) есть закон: земля – это первостепенное; если владельцу сооружения не принадлежит участок, на котором оно стоит, первое право закреплено за владельцем участка. Это привело к множеству тяжб и разборок, но в конце-концов все уладилось и справедливость была восстановлена. Иногда доходило до анекдотичных ситуаций. Например, оказалось, что телевышка в Берлине стоит на участке, который в 1939 году принадлежал частному лицу. И наследник этого частного лица не пожелал иметь у себя на участке телевышку. Убирайте, говорит, она для меня слишком высокая. Разумеется, он прекрасно понимал, что никто ее переносить не будет. Он долго судился с властями (они не хотели брать эту площадку в аренду) и в конечном итоге отсудил очень приличную сумму за продажу своей земли. В других случаях кто-то тоже получил хорошую компенсацию или сдал свой возвращенный участок в аренду. Было также немало случаев, когда не удавалось договориться, и объекты переносили в другое место. Закон есть закон!

Но главный итог всей этой истории для нас, стажеров, состоял в том, что в Германии в тот период разразился настоящий строительный бум. Все что-то строили, ремонтировали и перестраивали. Строительные фирмы росли, как грибы после дождя. Потребность в рабочей силе была колоссальная. Туда ринулись заробитчане из всех европейских стран и прежде всего из бывших соцстран. И в этот момент программа стажировки «Мастера европейского дома» оказалась как нельзя кстати. Когда она только начиналась, продолжительность стажировки составляла 18 месяцев. Но любой бум, как известно, имеет свойство спадать со временем. Так произошло и с новым строительством в Германии, объемы которого стали постепенно уменьшаться. По этой причине, как нам объяснили на семинаре, министерство труда Германии сократило эту программу с 18 месяцев до полугода, т. е. участникам нашей группы первым предстояла стажировка только 6 месяцев. Но мы и этому были рады. Это была возможность! Забегая вперед, скажу, что после нас ремесленники еще несколько лет ездили на стажировку по полгода, а затем эту программу закрыли совсем. Было решено, что свою задачу она выполнила за около 10 лет ее существования. Наступили уже другие времена, появилось новое поколение молодых предпринимателей.

Меня часто спрашивали, зачем это все нужно было рачительным немцам? Они точно не те люди, которые бросают деньги на ветер. Какая же у них цель? Ведь никакой видимой выгоды для них нет. Даже мы, стажеры, сами не понимали этого поначалу. Но как объясняли нам немцы из общества и Отто, все дело в том, что мы искали какую-то прямую, сиюминутную выгоду Германии от этой программы. Которой, конечно же, не было. Вся немецкая «хитрость» заключалась в том, что они смотрели на перспективу. Они прекрасно понимали, с чем сталкиваются бывшие советские люди, которые ничего не понимали в капиталистической экономике, и сколько они ошибок делают при этом. А Германии не нужны слабые, нищие соседи. Помогая им быстрее стать на ноги, подняться в экономическом плане, Германия быстрее получит рынок для своих товаров и технологий, имея соседей с высокой покупательной способностью и развитым рынком труда. Это стратегический интерес немцев. Но и на этом пути они имеют вполне определенные выгоды. Они дают работу людям из того же общества «Мастера европейского дома» и связанным с ними партнерам (аренда жилья, помещений), дают вполне ценных работников своим предприятиям, лишний раз поднимают имидж своей страны и т. д. Причем все это за весьма скромные деньги, по меркам Германии.

Кстати, «Мастера европейского дома» – не единственная программа такого рода. Министерство труда Германии развивало и другие подобные программы стажировки для выходцев из бывших европейских соцстран, и не только ремесленников. Все эти программы имеют под собой прежде всего миссионерскую цель. Но с дальним стратегическим прицелом на европейское партнерство с достойными соседями. Нужных соседей необходимо выращивать, а не завоевывать и держать в нищете. Некоторым странам это трудно понять, к сожалению.

По результатам семинара экзамен сдали все. Один или два человека отказались от этой стажировки, а нам, остальным, дорога на Германию оказалась открыта. Все это время я напряженно размышлял над тем, что же мне делать. Понятно, что эта стажировка и научная деятельность не имеют ничего общего. Совмещать уже не получится. Поэтому надо было принимать ответственное решение. Посоветовались мы в семье и решили – надо ехать и пробовать новое направление. Тогда я пошел к ректору пищевого института Ивану Степановичу Гулому. Мы хорошо знали друг-друга, он был соруководителем моей кандидатской диссертации. Пришел я к нему, объяснил ситуацию. Надо сказать, что Иван Степанович был очень незаурядным, талантливым человеком с разносторонними способностями, он все прекрасно понимал, поэтому возражать не стал. Сказал только: «Понимаю вас. Очень жаль, конечно. Вот я очень хотел, чтобы мой сын Сергей, который тоже недавно защитился, занимался наукой, он мог бы многого достичь, несомненно, на этом поприще, но не захотел. Его привлекает бизнес, современные тенденции. Хочет там себя попробовать. И это нормально. Так что пробуйте и вы. В добрый час! А если не получится или передумаете, вас всегда ждут в родном пищевом!». Излишне говорить, какая это была важная поддержка для меня! Я за все очень благодарен Ивану Степановичу. В общем, уволился я и стал готовиться к работе в Германии.

2.2. Немецкий язык

В Киеве я учился сначала в СШ № 164 на ул. Уманской, а затем мы переехали в новую квартиру и в пятый класс я уже пошел в другую школу № 82 по ул. Шпака с углубленным изучением английского языка, который преподавали с первого класса. Моя предыдущая школа была обычной, поэтому в плане английского я отставал, конечно. Чтобы уменьшить это отставание, мы с моей мамой занимались английским все лето перед новой школой (она учитель английского языка, причем учитель-методист, было тогда такое звание в школах). И постепенно я догнал ребят своего класса. Тем более, что в моей группе была очень сильная, замечательная учительница Людмила Александровна Павлова.

Хотел бы здесь заметить, что, проработав много лет за рубежом, я убедился, что советские и постсоветские школы совершенно не давали необходимого знания иностранного языка. Да, мы хорошо знали грамматику, все 12 времен, зазубривали тексты на английском языке про Ленина и прочее, но живого, разговорного языка школа нам не давала. Все это было в теории. А говорить выпускники не могли! В жизни для простого общения можно обойтись тремя временами, а не двенадцатью, но необходимо знать практический, живой запас не только слов, но и выражений, ситуаций, где это все применяется и становится языком, а не отвлеченным учебником. Ничему этому школа не учила. Наше владение иностранным языком (как учеников, так и подавляющего большинства учителей) никак нельзя было назвать свободным. Насколько я знаю, в наши школы и вузы никогда не приглашали иностранцев-носителей языка (из-за железного занавеса, идиотской идеологии и боязни шпионажа). По той же причине ни один советский учитель иностранного языка ни разу за свою трудовую карьеру не ездил в страну «своего» языка на стажировку. Как же учителя могли научить нас живому языку, если они сами его никогда не слышали и не знали? Даже наша незабвенная Людмила Александровна, вырвавшись частным образом в 90-е годы в США на заработки, потом, после возвращения, признавалась: да, не тому языку мы учили детей.

Поэтому, несмотря на то, что я закончил специализированную СШ № 82, английский язык я знал так себе – читаю и перевожу со словарем. Была такая популярная формулировка в советских анкетах отдела кадров. В СССР языки попросту были не нужны для большинства людей, поэтому мотивация их изучения практически отсутствовала. А раз не понимаешь, зачем оно тебе, то так и учишь. К тому же язык необходимо поддерживать, постоянно использовать его, а где это можно было сделать у нас в те времена? Потому ситуация с иностранными языками была плохая. Подзабылся и мой английский, который и так не был свободным.

И вот теперь, в 1996 году, когда у меня появилась возможность поехать поработать в Германию, мне предстояло выучить немецкий язык хотя бы на минимально необходимом уровне. Общество «Мастера европейского дома», повторюсь, организовало экспресс-курсы немецкого языка для стажеров в тех городах, где у них были свои представительства. Курсы эти были индивидуальные, т. е. преподаватель занимался со мной персонально и ежедневно в течение примерно полутора месяцев. Это помогло мне быстро «взять» основы языка, понять его принцип, особенно учитывая то обстоятельство, что немецкого я не знал вообще, он был для меня «с нуля». После этого, уже в Германии, находясь в г. Йена, мы продолжили изучение немецкого в течение еще одного месяца уже в группе таких же стажеров, как я. Правда, толку от этих занятий было мало – индивидуальный подход оказался гораздо эффективнее.

Вообще, я считаю, что у меня нет способностей к языкам. Я их изучал по математическому принципу: осваивал структуру языка, алгоритм построения фраз и предложений (в этом как раз отлично помогают индивидуальные занятия с репетитором), а затем зубрил слова и складывал в предложения по освоенному алгоритму. Плюс, конечно, зубрежка популярных, установившихся выражений. Вот и вся методика. Языки я не чувствовал. У меня нет музыкального слуха, поэтому я не ощущал мелодии фраз, а это и есть самое главное в освоении живого, настоящего языка. Но что делать? Приходилось учить, как умеешь.

К тому же у меня есть еще одна особенность: в раннем детстве я перенес скарлатину и в результате осложнения этой болезни у меня развилась тугоухость – я не слышу шепота, далеких звуков, также ухудшилась разборчивость слов. То есть их вроде и слышишь, как звук, но не все понимаешь. Когда дело касается родного языка, то это не есть большой проблемой, поскольку язык знаешь хорошо и если чего-то не дослышишь, то часто догадываешься по контексту, хотя и не всегда, конечно. Совсем другое дело иностранный язык, особенно на этапе его изучения! В этом случае слух становится основным инструментом. А с этим у меня было как раз неважно. Поэтому читал и писал я на изученных иностранных языках хорошо, а вот говорить, а главное воспринимать на слух получалось плохо. Я так и не преодолел этой проблемы, поскольку для того, чтобы иняз стал родным, нужно очень много лет – у меня столько времени не было. Возможно, моя тугоухость – результат резус-конфликта при беременности мамы, но я помню слова, сказанные мне одной женщиной-лором еще в детстве. Мне тогда было лет 10. Я спросил ее о том, является ли моя тугоухость результатом осложнения от скарлатины или это врожденное. И она четко ответила: «Это получилось результате болезни, иначе ты бы плохо говорил по-русски, ты не смог бы услышать нюансов произношения и говорил бы с акцентом даже на родном языке». Вот какую роль играет слух в изучении языков! Маленький двухлетний ребенок на уровне подсознания уже знает правильность произношения, при этом еще не разговаривая толком. Удивительно! И еще раз поражаюсь способности маленьких детей осваивать языки – без всяких методик, естественным путем они свободно болтают уже в 3–4 года:).

Так вот, в Киеве преподавателем немецкого языка был все тот же Александр Морозов, который одновременно являлся и представителем общества «Мастера европейского дома» в Киеве. Личность очень интересная, самородок. Он жил на улице Эстонской в старой хрущевке с двумя проходными комнатами. Работал Александр протезистом на Подоле. О программе общества Александр узнал буквально в первый или второй год ее существования, когда языковые курсы были только в Йене. Он поехал в Германию на полтора года и смог настолько хорошо освоить язык, что после окончания стажировки ему предложили стать представителем общества в Киеве и обучать новичков азам немецкого языка (опыт показал, что групповых курсов в Германии явно не хватало). И надо сказать, у него это получалось отлично! Морозов явно обладал как лингвистическими, так и педагогическими способностями. Заниматься с ним было очень увлекательно и полезно, несмотря на мою «любовь» к языкам – результат был налицо.

Александр рассказывал, как он вез в Германию целые сумки с консервами, крупами, мылом и зубной пастой, чтобы экономить на еде и быте. Ему это удалось. За полтора года стажировки он собрал необходимую сумму для покупки трехкомнатной квартиры по улице Щербакова, недалеко от своей старой квартиры, которую он стал сдавать под офис обществу «Мастера европейского дома». Кстати, удалось ему и создать совместное предприятие с немцами, у которых он работал. Оно выпускало в Киеве хорошие современные протезы. Возможно, эта фирма существует и по сей день, не знаю. В общем, Александр Морозов оказался разносторонне талантливым человеком – «талантливым еврейским мальчиком». Я до сих пор вспоминаю его с благодарностью.

Как я уже говорил, из Киева в Йену должны были ехать несколько человек. Двое язык знали хорошо, поэтому им курсы не нужны были, а остальные двое или трое человек (в их числе и я) ходили на курсы к Морозову индивидуально. Он был занят нами целый день. Параллельно с курсами Александр подал наши документы в посольство Германии на получение визы и разрешения на работу. Оно тогда находилось на улице Гончара возле цирка. Там была большая очередь, но у Морозова, как «представителя», все было схвачено и договорено. Аналогично он легко и просто приобрел нам билеты на поезд Киев-Берлин. Поэтому вся эта бюрократическая возня и вообще подготовка к поездке прошла для нас, как сейчас говорят, в «теплой ванне». Вся моя предыдущая размеренная и предсказуемая жизнь заканчивалась, впереди ждала первая для меня заграничная поездка, командировка.

Глава 3. Первые впечатления. Йена

3.1. Дорога в Йену

Берлинский поезд отходил вечером в самом конце сентября 1996 года. Меня пришла провожать вся семья. Как сейчас помню, мне наскребли 100 долларов на дорогу: 50 дала мама, 50 были у нас. Общество «Мастера европейского дома» обещало выплатить нам авансом стипендию за первый месяц и подъемные в размере половины месячной стипендии сразу же по прибытии в Йену. Но все равно какие-то деньги надо было иметь с собой, конечно. Вот так со 100 долларами, которые опустошили семейные заначки, я и отбыл в Берлин.

Двое или трое других ребят ехали где-то в другом вагоне, а со мной в одном купе находился Петр (не помню фамилию). Ему было около 41 года, он был опытным мастеровым и уже работал одно время в Германии, поэтому язык знал хорошо и на курсы к Морозову не ходил. Он был негласным старшим нашей группы, поскольку для всех остальных это была первая загранка.

По дороге Петр рассказал, что в летний сезон работает вахтовым методом на строительстве подмосковных дач российских генералов, в поселке Архангельском, по-моему. Их бригада специализировалась на возведении так называемого «нулевого цикла», т. е. они заливали фундамент и выводили цоколь под стены дома. И все, после этого переезжали на следующий объект. Такой подход позволял быстро и эффективно зарабатывать хорошие деньги. У них там был местный проверенный прораб, который обеспечивал им постоянные заказы и рассчитывался с ними. Я спросил Петю, зачем же ему тогда эта стажировка в Германии. Он ответил, что она его привлекла прежде всего тем, что приходится как раз на зиму, когда дачи не строятся. Петр рассматривал стажировку как некое развлечение, когда можно прокатиться в Германию за чужой счет и при этом подзаработать, не сильно напрягаясь (работу в Германии он считал легче, чем на дачах). А кроме того, у него начинались проблемы с почками и Петр не был уверен, что сможет еще долго вкалывать в Подмосковье по полгода, работая и питаясь в экстремальных условиях. Поэтому он тоже хотел присмотреться к возможности организовать какое-то совместное предприятие с немцами. Кстати, у него было высшее образование, он начинал свою карьеру инженером-наладчиком, но при Перестройке переквалифицировался в убежденного строителя.

Границы пересекли спокойно, сменили колесные тележки на более узкую европейскую колею и покатили на Берлин. Ярких воспоминаний осталось два. Первое – пересечение границы Украина-Польша, это было для меня в диковинку, поэтому мост, флаги и контрольно-следовая полоса произвели большое впечатление. И второе – меня очень удивила невзрачность немецких пейзажей за окном вагона. В Польше и то было немного повеселее. Хотя и там, и там тянулись серые, унылые железнодорожные пакгаузы, грязные стены и т. д. В общем, все это совершенно не походило на открытки из Германии. Петр успокоил, что все нормально, в самих городах будет красивее.

В Берлин мы прибыли рано утром. Прошли по каким-то полутемным туннелям, дошли до кассы и взяли билеты до Йены. Еще оставалось время до следующего поезда. Мы сдали багаж в камеру хранения и немного побродили по окрестностям, которые нас тоже не впечатлили. Впрочем, сильно далеко мы не ходили, боясь опоздать на свой поезд. До Йены мы доехали с тем же упадочным настроением – ожидали большего.

В Йене нас встретила представитель общества «Мастера европейского дома» и довезла до нашего временного жилья. Для этого общество арендовало комнаты в частном доме. На первом этаже жили сами хозяева, а второй этаж (три комнаты) они сдавали. Одну комнату снимал немец-студент Йенского университета. А в двух комнатах жили мы. В них стояли по три или четыре двухярусные кровати. К нашей группе добавилась еще пара ребят – из Беларуси и Эстонии, так что все места оказались занятыми. Общей для всех комнат была кухня с тремя холодильниками и санузел с душевой.

Мы оставили вещи в своих комнатах, переоделись и пошли пешком в офис общества «Мастера европейского дома». Наша провожатая хотела показать нам дорогу, по которой нашей группе предстояло месяц ходить на курсы немецкого языка. Заодно она подсказала, где находятся ближайшие продуктовые магазины, и вообще сориентировала нас в пространстве. После нашего прибытия в офис там состоялось небольшое совещание, на котором мы познакомились с сотрудниками. Также нам объяснили правила поведения и распорядок дня. Николаус Кун не смог присутствовать в тот раз, поскольку находился где-то в отъезде.

После посещения офиса мы пошли по магазинам, купили продуктов и пришли «домой». Немного освоились, назначили график дежурств – необходимо было кому-то убирать на кухне, выносить мусор и т. д. Кстати, в этот же день нам объяснили, как сортировать мусор и куда его выбрасывать. Это было мое первое знакомство с разделением отходов.

После ужина мы пошли пройтись по городу. Йена – очень симпатичный городок. В нем проживало на то время около 100 тыс. человек, но он вытянут вдоль реки Зале, поэтому центр и промышленные районы отстоят друг от друга на довольно большом расстоянии. На периферию мы, собственно и не ходили, там нечего было делать, а вот по центру, возле которого мы проживали и ходили на языковые курсы, мы гуляли много. Сразу обращало на себя внимание то, насколько тихо двигаются трамваи по узким центральным улочкам. Причина этого стала нам понятна благодаря тому, что по дороге между нашим домом и офисом как раз шла реконструкция трамвайных путей, и мы смогли рассмотреть устройство дорожного полотна. Помимо многослойной подсыпки и трамбовки гравия разной фракции, шпалы располагались на резиновом основании. А сами рельсы как бы утопали в еще одной резине. Вся эта система и гасила столь знакомые нам на родине громкие звуки трамвая, которые мы считали нормальным явлением.

Возвращались мы с прогулки довольно поздно, после 10 вечера, на улицах уже почти никого не было. Нам необходимо было перейти большой перекресток. Нас поразило то, что буквально 2–3 случайных прохожих терпеливо ждали зеленый свет, несмотря на полное отсутствие автомобилей на дорогах. В такой ситуации у себя дома мы бы, конечно, уже пять раз перешли тот перекресток, но… это Германия, детка! Сам ее дух пригвоздил нас к месту и мы стояли, даже не мечтая побежать за поворот. Вот что значит критическая масса! Она перевоспитывает любых хулиганов – как в одну, так и в другую сторону, правда.

3.2. Студенческая жизнь

На занятия в офис мы ходили ежедневно к 9:00 утра. Это были, в общем-то стандартные языковые курсы по интенсивной программе. Целью было научить нас основным полезным выражениям и словам в тех или иных типичных ситуациях: как спросить дорогу, разговор с работодателем, в магазине, в поликлинике, цифры, счет, названия инструментов, бытовых предметов и т. д. Как я уже говорил, эффективность этих занятий была не очень высокой (по сравнению с индивидуальными уроками), но определенная польза от них была, конечно. Отпускали нас часа в 3–4 пополудни. Суббота и воскресенье были выходными днями. Так что свободного времени для прогулок и осмотра местных достопримечательностей мы имели достаточно.

Буквально в первые же дни я набрел на магазин для моделистов. В Киеве подобный магазин был только на бульваре Леси Украинки. Немецкий и наш магазины отличались тем, что в немецком, помимо различных моделей, выбор которых был больше, продавались различные материалы для моделирования: тонкие планочки, сеточки, прутики, проволочки, шпагаты, бечевки, нити, различный алюминиевый и латунный профиль, мелкий крепеж, бензиновые и электромоторчики, колесики, краска самых разных видов и оттенков… А инструменты! В общем, это был рай для моделиста. Я не знаю, где наши моделисты все это доставали – у нас этого вообще нигде не продавали. Кое-что можно было приобрести только в магазине Учтехприлад на пл. Космонавтов по безналичному расчету, т. е. на организацию (школу или Дворец пионеров). Обычный человек не мог вот так взять пойти и купить это все. Нужно было либо записываться в технический кружок, либо что-то как-то изобретать и приспосабливать доступные материалы к модельным нуждам. Ну и конечно спасали несуны, которые охотно тащили с работ себе или своим чадам различные проволочки, прутики, кисточки и крючочки. В Германии же все это можно было просто пойти и купить. Еще одно отличие между нашими магазинами состояло в том, что немецкие покупатели не просто «пришли-увидели-купили», а все время общались с продавцами и друг с другом, обсуждали модели, характеристики материалов, инструменты, методы изготовления или покраски тех или иных деталей моделей. То есть это была не просто торговая точка, а клуб по интересам в эпоху до возникновения социальных сетей. Причем в одном только 100-тысячном городке Йена было несколько таких магазинов (те, что я видел), а на 3-миллионный Киев приходился единственный специализированный магазин моделей, да и тот не совсем полноценный. Не стоит и говорить, что я не прошел мимо ни одного модельного магазина и ходил по ним, как зачарованный и заколдованный.

Причем я обратил внимание, что в этих заведениях было все, кроме столь любимых мною моделей железных дорог. Их или не было вовсе, или они присутствовали в крайне малом количестве – что-то вроде парочки стандартных наборов. Это было более чем странно. Разгадка наступила, когда я наткнулся на очередной модельный магазин – он специализировался только на железнодорожных моделях. И таких магазинов оказалось тоже множество. В них продавались модели тягового подвижного состава, вагонов, рельсов, стрелок, тупиков, пересечений, шлагбаумов, станционных домиков, зданий вокзалов, пакгаузов, железнодорожных переездов, мостов, семафоров, деревьев, клумб, кустов… Причем все это в трех разных масштабах! То есть для каждого масштаба (ширина колеи соответственно 9, 12 и 16 мм) предлагались свои паровозы, вагоны, рельсы, семафоры, домики, мосты и деревья. Общими для всех масштабов были только, понятно, всевозможные краски, имитации-присыпки цветов и травы (их надо было рассыпать на подложки, обмазанные жидким клеем), клеи, блоки питания и управления всем этим хозяйством. Кроме этого, там находились шкафы с железнодорожными каталогами и стояли кресла и столики, где со всем этим сокровищем можно было внимательно ознакомиться и обсудить с коллегами или продавцами. Еще один клуб по интересам: люди эмоционально и увлеченно общались, обсуждали, смеялись и спорили… Это было одно удовольствие, наблюдать за этими ненормальными (в хорошем смысле слова) – счастливые люди!

Новыми для нас были и немецкие строительные супермаркеты. Если продуктовые уже появились в Киеве к тому времени, то строительных еще не было. В этих магазинах мне я тоже очень нравилось бродить, и это до сих пор является моим любимым занятием, особенно когда необходимо восстановить душевное равновесие – вид инструментов и материалов оказывает на меня терапевтическое действие. В Йене я купил большой набор мелких инструментов для ремонта различных приборов или часов: отверточки и гаечные ключики. У нас в то время ничего подобного, конечно же, не продавалось, поэтому я был просто поражен этим набором. Он и по сей день находится в моей мастерской и исправно служит мне, напоминая о тех днях.

Ну и конечно же, я посетил музей оптики компании Karl Zeiss Jena (Карл Цайс Йена). Для тех, кто не знает, напомню, что это лидер в своей отрасли, производитель, пожалуй, лучшей в мире оптики, о качестве которой говорят с придыханием: цайсовская оптика. Это большой научно-технологический музей (единственный музей такого рода в Германии), в котором представлена история очков, история развития микроскопии, телескопов, история фотографии и фотоаппаратов, оптических инструментов и т. д. Не буду долго рассказывать об этом храме одного из важнейших разделов физики – это надо видеть.

Кстати, здесь и далее я буду употреблять немецкое произношение слога «ei» в оригинале: Цайс, Ваймар, Ляйпциг. Сначала это было непривычно для моего уха, но затем я понял, что органичнее в языковой среде звучит именно так. Недаром ведь существует правило в том же русском языке, согласно которому названия не переводятся и не изменяются. Не знаю, почему так произошло, что, например, Ваймар стал у нас Веймаром (скорее всего, из-за невежества), но это неправильно.

Еще мы поднимались с ребятами на холмы, окружающие Йену, откуда открывался великолепный вид на город. Примечательно, что на этих горах лесопарковая зона, предназначенная для прогулок, была отгорожена сеточным металлическим забором от дикого леса, а для прогулок были проложены дорожки с разметкой и указателями направления на каждом шагу, и лавочками. С одной стороны, это, конечно, удобно, цивилизованно, и служит защитой обитателей дикой природы от той самой цивилизации, но само благоустройство, как мне показалось, было уже каким-то чрезмерным. Создавалось ощущение «вытоптанности», возникало чувство, что ты не на природе, на горе, а в каком-то парке в центре города.

В общем, мы довольно быстро освоились и жизнь в Йене казалась нам раем: деньги платили, языку учили, свободного времени оставалось много, и новых впечатлений было в избытке. Уже как-то и не очень хотелось ехать куда-то работать на каких-то фирмах. Тем более, что постепенно до нашего сознания стала пробиваться информация о «злых немцах», которые три шкуры дерут с работников. Первое зерно сомнения в этом плане посеяли как раз на языковых курсах в офисе общества «Мастера европейского дома». Нас настойчиво учили немецким фразам, касающимся отстаивания своих интересов, а также проводили психологические беседы на тему «может быть всякое, но вы не бойтесь» и «вы можете всегда обратиться к нам за помощью, но вы взрослые люди, а мы не детский сад». В общем, готовили нас морально и лингвистически к встрече с чем-то темным и неизбежным.

Второй звоночек прозвенел от одного парня-стажера, который возвращался домой, в Киев, через Йену. Он остановился на ночлег в одной из наших комнат. Самое главное было то, что он «гнал» домой с заработков малопоношенный Форд Омега. Кто помнит, в те годы эта машина была очень популярна у нас и для многих являлась пределом мечтаний. Поэтому этот парень вызвал всеобщую зависть (белую, конечно) и стал на весь вечер и полночи центром внимания. Он не выпускал из рук ключи от своего Форда, все время вертел брелок и ходил с ним на ужин, в туалет, в кровать, на улицу – в общем, везде. Даже если приходилось класть ключи на тумбочку или стол, он все время косил на них глазами. Сбылась мечта идиота в хорошем смысле слова! Вообще, конечно, сейчас смешно вспоминать те наши мечты нищих людей. Для многих простые Жигули казались пределом желаний, а уж подержанная иномарка… Так вот, этот счастливчик не скупился на нелестные эпитеты в сторону немцев и все время приговаривал: «Да, можно заработать, тяжело, но можно. Сволочи они, гоняют нас будь здоров, но порядок. Но заработать можно, вот же купил тачку». И опять взгляд на ключи и из окна на машину. Причем стажер этот работал 18 месяцев, а мы, напомню, приехали по сокращенной программе на полгода. Так что мы приуныли немного, но что делать, уже как будет.

Был в нашем коллективе еще один яркий персонаж – стажер из Эстонии. Звали его Рудольф. Он только жил с нами в одной комнате, но у него был другой режим, поскольку эстонец стажировался на немецкой строительной фирме прямо в Йене. Ему никуда не надо было ехать. После подготовительного периода, как у нас, он продолжал жить в доме, арендуемом обществом для стажеров. Рудольф уходил раньше всех, а приходил позже всех, причем довольно уставший, хотя он был рослым и крепким парнем. От него мы тоже постоянно слышали рассказы про суровых немцев. При этом надо заметить, что Рудольф по-немецки говорил прекрасно. Русский язык он знал очень слабо. Но при этом эстонец был невероятно словоохотлив. Поэтому Рудольф изъяснялся преимущественно матами, иногда вставляя между ними те редкие русские слова, которые он знал. Получалось смешно, но понятно, главное. Поскольку наш болтливый эстонец плохо понимал русский язык, он его не чувствовал, маты вставлял без всякого понятия, поэтому фразы звучали не как лирическая трель в устах умельца, а как ужасная какофония, не слишком приятная для слуха. Надо сказать, что в любом деле есть свои мастера. Я знавал людей, которые так красиво владели непереводимой игрой слов, что заслушаешься. Любой язык имеет свою красоту и гармонию. Без понимания этого он становится набором слов. Кстати, по поводу Рудольфа вспоминаются две забавные истории.

Первая связана с тем, что во время наших прогулок по Йене и поездок на автобусе или электричке мы обратили внимание на то, что немцы совершенно свободно испускают газы в любом месте, не испытывая при этом ни малейшего стеснения. Как-то мы ехали в электричке, где пассажиры сидят напротив друг-друга на трехместных скамьях. Вагон был полный, люди не только сидели, но и стояли. Напротив нас сидел мужчина с краю и две женщины. Они дремали. А нам было не до сна, конечно, мы глазели вокруг. И вдруг женщина, которая сидела посредине, напряглась и издала смачный характерный звук. Ее соседи по скамье и рядом стоящие встрепенулись и громко выразили свое восхищение: «О, гут, зер гут, фрау! Браво!». Она, скромно потупившись, молвила: «Данке!». И вагон опять погрузился в дрему.

Мы спросили Рудольфа, что он думает по этому поводу: как-то не вяжется это явление с образом потомков Шиллера и Гете. Он разразился лекцией примерно на полчаса. В литературном переводе объяснение Рудольфа сводилось к тому, что для немцев это совершенно нормально; у них считается, что образование газов служит верным признаком здоровья, поэтому сдерживать себя никак нельзя. Это как прокашляться или чихнуть, ничего страшного. Тут Рудольф задумался и добавил (в моей литературной обработке): «А откуда вы знаете, как вели себя Шиллер и Гете? Я уверен, что они были самыми большими пердунами!». Забегая вперед, скажу, что диагноз Рудольфа целиком и полностью подтвердился. Во время всего моего пребывания в Германии немцы постоянно демонстрировали свое здоровье на каждом шагу. С учетом того, что они очень любили копченое мясо и всевозможные колбасы, причем с пивом, здоровье у них было превосходным, судя по некоторым проявляемым признакам. Это ощущалось невооруженным носом и невооруженными ушами, даже с моим слухом. Кстати, Рудольф рассказал поучительную историю о том, как ему удалось отучить напарника-немца от этого здорового увлечения еще на заре своей трудовой карьеры в Германии. Привожу ее опять же в моей литературной обработке. Они с напарником переносили носилки с песком на стройке (прямо как в «Операции «Ы»). Рудольф шел сзади и тут идущий впереди напарник не сдержал себя. Тогда в следующий раз Рудольф поменялся с ним местами, дождался встречного ветерка и от души разрядил обойму без лишних слов (что само по себе необычно для словоохотливого человека, и это, безусловно, выдавало масштабы его душевного волнения). До товарища быстро дошло. Клин клином вышибают. И не надо быть Макаренко для этого.

Вторая история с участием Рудольфа произошла во время нашего путешествия в Альпы. Дело в том, что на железных дорогах в Германии существовал (и сейчас существует) так называемый wochenendticket (вохенендетикет), т. е. билет на выходные. Суть его заключалась в том, что купив один билет за 10 дойчмарок (5 долларов США), по нему могли проехать 5 человек с 0:00 субботы до 3:00 утра понедельника на любом пригородном поезде 2 класса (электричке, по-нашему) в любой конец Германии с любым количеством пересадок. На скоростные междугородные поезда это правило не распространялось. Думаю, излишним будет говорить, что этот wochenendticket пользовался огромной популярностью у всех немцев, особенно среди студентов и вообще молодежи. Вот и мы решили (с подачи Рудольфа, кстати) проехаться в Миттенвальд – прелестный городок в Альпах на границе с Австрией. Рудольф откуда-то знал про это местечко и активно агитировал поехать туда. На мое удивление, согласились поехать, кроме эстонца, только два человека – я и еще один стажер Саша. Петр к тому времени уехал работать на фирму, поскольку он немецкий знал хорошо и не хотел терять времени на ненужные ему курсы. Остальные соблюдали режим жесткой экономии и никакие уговоры не помогали. Ведь кроме стоимости билета на выходные, необходимо было еще заплатить за отель. Правда, на компанию это получалось совсем не дорого, но каждый имеет свое мнение на этот счет. Забегая вперед, могу сказать, что лично я никогда не отказывался от интересных поездок, тем более в эконом-варианте. Заработки – это хорошо, но, по моему мнению, путешествия и новые впечатления очень важны в жизни, поэтому траты, связанные с ними, являются хорошим вложением денег. Во всем нужна мера, конечно, но сэкономить 50 дойчмарок и лишиться при этом прекрасной возможности увидеть новые восхитительные места – другая крайность, на мой взгляд.

В общем, рано утром в одну из суббот мы втроем выехали из Йены в Миттенвальд. Поскольку наш интересный билет действовал только на пригородных поездах, то у нас было несколько пересадок. Иногда они происходили на каких-то полустанках, мы даже начинали сомневаться в таких случаях, но немецкая система работала четко. Везде висело расписание движения поездов и мы легко ориентировались. Точно помню Нюрнберг и Мюнхен. В этих городах у нас было примерно по полтора-два часа времени до следующего поезда, поэтому мы быстренько осматривали окрестности вокруг вокзалов и ехали дальше. Интересно было наблюдать за работой контролеров. В отличие от наших, у немецких инспекторов была задача добиться оплаты проезда, а не штрафов. Поэтому в Германии, если пассажир опаздывал на поезд и уже не успевал зайти в кассу, он бежал прямо в вагон и покупал билет у контролера за ту же цену. Точно так же можно было докупить проезд, если пассажир по ошибке купил билет, например, на три зоны, а едет в четвертую. Таким образом, контролер был одновременно и кассиром, почти другом, можно сказать, а не инспектором из-за угла.

Так вот, на одном из таких перегонов, еще в начале нашего пути, мы ехали в практически пустом вагоне. Кроме нас, через несколько рядов сидений впереди находилась одна молодая женщина. И больше никого. Я и Саша молчали, а Рудольф все время порывался что-то говорить, как обычно. Его фразы, напомню, состояли из сплошного мата. Минут через 10–15 сидящая впереди женщина обернулась на нас один раз, потом другой. Я говорю Рудольфу:

– Слушай, ты бы помолчал. Утро, спать хочется, вон женщина на тебя уже смотрит. Ты же знаешь, что здесь можно запросто нарваться на русскоговорящих. Так что помолчи, наконец.

– Что? Кто? Она? Да эта б… них… не понимает, б…! Я ей щас скажу, с…, б…, чтобы она мне своими белыми зубами отсо…ла, так она, б…, и не пошевелится!

При этих словах женщина встала и направилась к нам. Рудольф, не веря своему счастью, настороженно замолчал. Она подошла и сказала:

– Доброе утро! Извините! Ребята, я слышу, вы так прекрасно говорите по-русски. Вы не подскажете, где мне пересесть правильно? Не могу понять.

Оказалось, что ей надо пересесть там же, где и нам, на поезд до Нюрнберга. Мы с Сашей объяснили ей это и договорились, что выйдем вместе. Она поблагодарила и ушла назад на свое место, заверив, что теперь с нас глаз не спустит. Все это время Рудольф вжимался в кресло, красный как рак, и не произнес ни слова аж до следующего поезда. Рекорд для него!

Во время этой нашей поездки в Миттенвальд я сделал еще одно интересное наблюдение. На одном из перегонов (не том, где женщине понравилась наша родная речь, а в другом) к нам в вагон зашла компания борзых юнцов лет 15–17, раскрашенных во все цвета радуги, в широких штанах, держащихся непонятно на чем. Свободных мест было довольно много. Юнцы скакали с одного места на другое, что-то выкрикивали, пытались залезть на багажные полки, подтягивались на них и т. д. В общем, всячески пытались обратить на себя внимание. Все остальные пассажиры сидели с безразличным видом, как утопленники. И вдруг один из этих мелких хулиганов случайно сорвался с полки и слегка чиркнул своим локтем по плечу сидящей у прохода почтенной фрау. Я был поражен, насколько переменился этот персонаж. Он перепугался насмерть! И стал быстро-быстро лопотать извинения и даже погладил фрау по плечу, как бы сметая пыль. А она лишь строго посмотрела на него. После этого он сел и успокоился. А причина простая: в Германии (во всяком случае, в то время) преступления против личности считались самыми тяжкими. Даже любое случайное прикосновение чужого человека могло повлечь за собой самые серьезные последствия. И вообще, личное пространство для немцев (и европейцев, в целом) является священным. Именно поэтому в их общественном транспорте, каким бы он ни был переполненным, даже в самые ужасные часы пик все пассажиры стоят, соблюдая хоть самое минимальное расстояние между собой. Хоть в один палец, но дистанция. Никто ни на ком не лежит и никого не касается. Никогда! Вот потому тот «хулиган» так перепугался. Ведь при желании фрау могла испортить ему всю оставшуюся жизнь. Полиция в Германии реагирует на вызовы мгновенно. Патрульные машины носились с сиренами по всему городу целый день. Это тоже было для нас ново и удивительно.

По мере приближения к Альпам рельеф менялся и вот, отъехав уже прилично от Мюнхена, мы увидели вдали горы! Но до них еще надо было доехать. Кажущаяся их близость являлась обманчивой. В Миттенвальд мы прибыли к вечеру, часов в пять. Рудольф не обманул: городок оказался действительно сказочным, хорошо был виден Монблан в лучах заходящего солнца. Мы поглядели на неработающие подъемники (горнолыжный сезон еще не открылся, хотя там уже лежал небольшой снег) и пошли искать границу с Австрией. К ней нас вывела горная тропинка, которую перегораживала калитка на замке с колючей проволокой. Справа от тропинки возвышалась отвесная скала, а слева начинался резкий обрыв. Нас обступили тесные горы, верхушки сосен, покрытые снегом, и тишина… Даже Рудольф замолчал, ощущая торжественность момента. Мы еще постояли у калитки какое-то время, сфотографировали друг-друга и пошли устраиваться на ночлег. Перед поездкой наш неутомимый эстонец заверил, что сейчас не сезон, мест в отелях полно, поэтому найдем что-нибудь по месту. И он опять оказался прав. Мы немного побродили по сказочному вечернему центру Миттенвальда, зашли в пару-тройку отелей и выбрали подходящий нам по виду и стоимости. Цены в тот период были совсем не большими, тем более, что мы заселились в трехместный номер, а затраты разделили между всеми участниками.

В стоимость номера входила сауна, которая располагалась в подвале отеля. Это было то, что надо после длительного пути. Мы спустились туда и обнаружили, что в помещении парилки уже находилась какая-то семья – по всей видимости, дедушка и бабушка с внучкой-дошкольницей. Они были в купальнике/плавках. Меня и Сашу это остановило, т. к. плавок мы, естественно, не брали, да их у нас и не было изначально, ведь мы приехали в Германию зимой, причем работать, а не моржевать. Но Рудольф уже взял разгон, и его было не остановить. Он сказал (и снова в моей литературной обработке), что в нормальных странах типа Эстонии люди в сауну ходят голыми, а эти аборигены, видимо, не с того села приехали. С этими словами он сбросил с себя последние одежды и нырнул в парную. Нам с Сашей ничего не оставалось, как последовать его примеру. Семейство минуту улыбалось смущенно, мы тоже чувствовали себя неловко, а потом они встали и ушли. Вообще-то я совершенно спокойно чувствую себя на нудистском пляже или в той же совместной бане/сауне, но тут должно быть что-то одно: либо все голые, либо все одетые. При смешанном варианте возникает неловкость. «Вот так вот надо учить людей!» – сказал Рудольф и мы смогли, наконец, расслабиться. Я так понял, у эстонца определенно были некие педагогические наклонности. Правда, в данном случае, по-моему, он (и мы вместе с ним) научил людей только тому, что в бане иногда могут появляться хамы в нашем лице, например. Но вообще, я очень признателен Рудольфу за массу информации, которой он с нами охотно делился, и особенно за инициативу по поводу этой чудесной поездки.

Вот, собственно, и все. Утром мы встали, позавтракали и отправились в обратный путь тем же способом – с пересадками. На этот раз без приключений. По моим многочисленным наблюдениям, обычно настроение на обратном пути опускается. Лично у меня обычно так и происходит: все интересное позади, впереди ждут обычные дела. Хотя, согласен, предаваться унынию – большой грех, во всем можно найти что-то хорошее. Под вечер добрались «домой», в Йену, полные впечатлений. Весь вечер рассказывали ребятам за ужином о своем путешествии. Но, похоже, это произвело на них меньшее впечатление, чем Опель Омега. Ну, каждому свое.

Наше пребывание в Йене приближалось к концу. Настроение стремительно падало. Каждый уже знал, конечно, где и на какой фирме будет работать. Мне предстояло проходить стажировку в семейной столярной фирме. Насколько я понял, она занималась производством и установкой деревянных окон и дверей. Нам на языковых курсах организовали телефонный разговор с будущим работодателем. Каждый стажер имел возможность лично поговорить с «хозяином». Особой радости мы почему-то не ощутили от этого.

Закончились наши курсы и в течение пары дней ребята стали разъезжаться кто куда. По иронии судьбы в доме осталась наша группа лягушек-путешественников: я, Саша и Рудольф. Эстонец продолжал работать в Йене, для него ничего не изменилось, Саша уезжал утром в воскресенье, а за мной изъявил желание заехать работодатель Ганс Тишлер, сам лично, поскольку его фирма находилась в небольшом городке с труднопроизносимым названием всего в 30 км от Йены, в той же земле Тюрингия. Но городок был очень небольшой и располагался в стороне от больших дорог, поэтому общественным транспортом туда можно было доехать только каким-то железнодорожным вагоном-челноком, который курсировал 3–4 раза в день. В общем, проще было, действительно, забрать меня машиной. Сделать это Ганс мог только в выходной день, в воскресенье, поэтому я и задержался на лишний день в Йене.

учу немецкий на ходу

тропинка в сторону Инсбрука – граница с Австрией на замке

Глава 4. Суровые будни

Германия, Германия – прекрасное место. Тут меня кормят, хоть я и пленник, да и еда не такая противная, как английская. Сосиски и сыр такие вкусные! Это собачий рай. Это Германия! Но почему все немцы такие строгие? Местами меня угнетают их угрозы. Мое сердце напугано, и я буду плакать.

Хеталия и страны Оси (Hetalia: Axis Power)

4.1. Работа

И вот наступил день Х. С Сашей мы распрощались часов в 8 утра и я стал ждать своей участи. Настроение было на нуле. Я вообще тяжело переношу вливание в новый коллектив. Например, когда в пятый класс я пошел в новую школу, то это стало очень драматическим событием для меня – я испытал сильнейший стресс. Еще помню случай, когда мне было лет 12, я должен был лечь в больницу в связи обострением экземы. Мы с родителями приехали утром в приемное отделение – с вещами, так сказать. В таких случаях положено измерять температуру. У меня оказалась 37,4 °C. Меня, конечно, не приняли. Вернулись мы домой, перемеряли температуру – 36,6 °C. И лечился я уже дома, родители не стали испытывать мою нервную систему. А здесь предстояло ехать не просто в другой коллектив, а в логово зверя! Думаю, у меня в то утро поднялась температура, но я ее не измерял, конечно, – все равно это не помогло бы.

И вот около 10 часов подъехал Фольксваген Пассат (универсал), из него вышли двое и позвонили в дверь. Оказалось, что за мной приехал не только Ганс, но и еще один работник, бывший стажер Егор. В коротком разговоре в машине выяснилось, что он был из какой-то западной области Украины, давно прошел полуторагодичную стажировку по программе «Мастера европейского дома» и остался на фирме работать дальше. Владельцы платили ему зарплату сами, со своих доходов.

По дороге мы мало общались: сложно было говорить по-немецки на ходу, а по-русски, как я заметил, Егор говорил крайне неохотно. Он объяснил это тем, что немцы не любят, когда не понимают, о чем мы говорим, испытывают из-за этого смутное подозрение и дискомфорт, поэтому требуют, чтобы при них говорили хоть как-нибудь, но по-немецки. Тогда я этому очень удивился, но вся моя последующая многолетняя жизнь в разных странах показала, что нигде не любят, когда рядом разговаривают на непонятном языке.

Время пролетело быстро и мы подъехали к дому, где мне предстояло жить полгода. Дом располагался в самом центре городка, буквально в паре зданий от кирхи на центральной площади. Фасад был зажат между похожими домами вдоль улицы. Здание каменное, на первом этаже располагалась вывеска фирмы и витрина, в которой были выставлены окна, а в глубине стоял стол и факс с компьютером, т. е. это одновременно был и офис. На втором этаже проходил ряд окон. Егор показал на два окна и сказал, что это его и моя комнаты. Были еще окна и на третьем этаже.

Зашли внутрь через боковые ворота. Там оказался О-образный двор. Слева была хозпостройка, служившая сараем, в одной из ниш которого похрюкивала свинка, а справа располагался старый столярный цех. В торце двора был забор с соседним участком, там стоял мангал. То есть это было не одно здание, а имение, можно сказать, в котором жило и работало много поколений немецких столяров. Это и было ремеслом данного семейства. Я так понял, что еще прадед Ганса этим занимался, а может и еще глубже, не помню уже.

Познакомили меня с другими членами семьи: младшим братом Ганса Фрицем, его мамой (в дальнейшем муттер) и папой (в дальнейшем фатер). Мне показали мою комнату, куда я занес свои вещи. Она располагалась на втором этаже рядом с лестницей и комнатой Егора. Далее шли санузел с ванной, кухня, комната Ганса и спальня родителей братьев. На третьем этаже жила сестра фатера (тетка Ганса и Фрица) и там же находилась комната Фрица. Меня удивило, что проход с лестницы на третий этаж был закрыт дверью на ключ. Егор мне охотно объяснил, что сестра фатера страдает каким-то психическим расстройством (не буйным), поэтому она обычно три месяца находится в соответствующей клинике, а три месяца живет дома. Потому и дверь на замке – на всякий случай. День моего приезда пришелся на период, когда тетушка пребывала в надежных руках медиков в клинике. Ну, хоть что-то хорошее в этот день. Веселое начало, однако!

По случаю моего приезда муттер приготовила праздничный обед со своим фирменным блюдом – уткой с яблоками. Мы хорошо пообедали. Разговор был довольно сумбурный, как это часто бывает при первом знакомстве. Егор помогал переводить, спасибо ему, пока я привыкал к местному наречию. Меня все время спрашивали: «ты действительно защитил диссертацию?». Они все время цоколи языками, крутили головами и недоумевали, откуда им такое счастье привалило. По-моему, моя диссертация была для них самым весомым аргументом при выборе стажера для своей фирмы – уж очень им хотелось посмотреть и погонять живого ученого. Почему-то в связи с этим мне вспомнился рассказ моей бабушки Сони о том, что когда в 1941 году поезд с остарбайтерами прибыл в Германию, то немцы, стоявшие на станции, показывали на них руками и все повторяли (в пересказе бабушки): «Ты только посмотри, а они такие же, как мы, у них рогов нет, хотя доктор Геббельс говорил, что славяне с рогами!». Такое вот воспоминание всплыло почему-то.

За обедом мне рассказали, что фатер тоже был столяром, семейное производство находилось в старом цехе, в правом здании во дворе. Здесь же начинали столярничать и братья. Также там трудились первые стажеры, в том числе и Егор. Но пару лет назад молодые хозяева купили участок на окраине городка (в паре километров от дома) и построили там новый просторный цех. Все дела фирмы вели братья, фатер уже был как бы на пенсии.

После обеда мы с Егором пошли пройтись по окрестным кварталам. Наедине со мной, без немцев, он отошел и расслабился – в их присутствии он очень напрягался. Егор все повторял: «Слава Богу, что ты приехал, хоть будет с кем поговорить, а то я уже здесь чуть с ума не сошел». Он объяснил, что на фирме в разные годы были разные стажеры, по 2–3 человека. Сам Егор здесь работал уже года четыре, и обычно он был в компании с кем-то еще. А вот последние месяцы он жил сам, поэтому загрустил. Я был рад, что скрасил его существование. Да и мне без него точно было бы несладко. Как говорится, «гуртом і батька легше бити». Кстати, где-то через три месяца к нам присоединился еще один работник из Киева по имени Миша. Он уже был у них раньше на стажировке полтора года вместе с Егором. Потом он уехал, а Егор остался. И вот теперь братья решили его пригласить на несколько месяцев по своей инициативе, не по программе стажировки – Миша им очень нравился качеством своей работы и вообще как человек. Миша поселился в моей комнате (она была гораздо больше, чем у Егора, в ней стояло две кровати).

Также Егор и Фриц показали мне помещения их большого хозяйства: сарай и старую мастерскую. Мы забрались на чердак сарая, и там я увидел целый ряд колбас, которые сушились в тишине и паутине. Кстати, должен сказать, что я никогда не ел ничего более вкусного, чем та сыровяленая колбаса. Какая-то она была необыкновенная. Также там стояло три гроба. На мой вопрос, почему их три, Егор ответил просто: «Ну, три стажера, значит и гробов столько же!». Посмеялись.

Городок был милым и небольшим (его площадь всего около 16 квадратных километров, т. е. в поперечнике он был 4–5 км). Как я уже говорил об этом в предыдущей главе, выбраться из него было очень сложно (вагон-челнок пару раз в день). Да и свободного времени для этого у нас, собственно, и не было. Как мне объяснили, распорядок дня предстоял следующий: я и Егор должны вставать раньше всех, около полшестого, быстро пить какой-то кофе и ехать на велосипедах в новый цех (старый домашний цех уже вообще не работал); там мы наводим порядок (орднунг махен – самое популярное выражение немцев), начинаем делать задания, поставленные накануне вечером; часам к 8:00-8:30 появляются братья (каждый на своей машине), а к 9:00 приезжает фатер на своем Трабанте и привозит нам завтрак от муттер – бутерброды и кофе в термосах; позавтракав, мы продолжаем работу; на обед едем на велосипедах домой и потом возвращаемся в цех; работаем где-то до 7 вечера и возвращаемся опять же на велосипедах домой к ужину. Проживание и питание брала на себя фирма Тишлер. За это мы работали сверхурочно, больше 8 часов в день и по субботам, а часто и по воскресеньям.

Поскольку я себя позиционировал, как столяр-монтажник, то было решено использовать меня преимущественно на установке окон и дверей. Другими видами столярных работ эта фирма в то время не занималась – не было смысла. В период строительного бума выгоднее всего было поставить на поток производство и установку деревянных окон. Это было основным их занятием. Рамы окон делали в новом цехе из специального клееного бруса (чтобы уменьшить деформации дерева), который поставляла другая, специализированная фирма, красили их, вставляли стеклопакеты от еще одной, стекольной фирмы, навешивали фурнитуру (механизм закрывания, петли, ручки, уплотнители) и везли на монтаж. То есть все точно так же, как это происходит с металлопластиковыми окнами, но только рамы делали деревянными, поскольку в Германии они считались очень экологичными, по этой причине им отдавали предпочтение в абсолютном большинстве случаев. Честно говоря, я даже не помню, видел ли я там вообще металлопластиковые окна…

Фирма, куда я попал на стажировку, также изготавливала филенчатые деревянные двери, но гораздо реже, чем окна. Это были отдельные заказы, которые они брали, чтобы не терять лицо фирмы. Двери никогда не были так востребованы как окна. Чаще всего им заказывали установку готовых межкомнатных дверей из МДФ. Также пару раз мы изготавливали и монтировали ставни на окна – очень красивая и стильная деталь экстерьера дома.

Вообще, как я понял в первые же дни своей стажировки, «нашей» фирме были не очень интересны отдельные частные заказы на 1–2 окна или пару дверей. Забот с такими заказами было много, а дохода мало. Братья брали эти заказы только ради престижа фирмы и «поддержания штанов». На самом деле эта фирма (как и все другие) «гонялась» за большими контрактами на поставку 1–2 десятков окон и дверей для гостиниц и доходных домов. Вот там была высокая прибыль и низкий контроль со стороны заказчика.

Я помню, как мы работали на реконструкции бывшей ГДР-овской поликлиники под доходный дом, т. е. здание с множеством комнат под аренду. В нем демонтировали все окна, двери и даже медные трубы отопления и водопровода. В ГДР все трубопроводы отопления и воды были медными. Их выбрасывали из всех зданий и ставили полипропиленовые трубы – там я их, собственно, впервые увидел и полюбил, можно сказать (они легко и надежно паяются, и не дают конденсата на холодном водопроводе, в отличие от меди). Возле домов очень часто можно было увидеть выставленные холодильники и огромные «клубки» медных труб и старой элетропроводки. Потом все это вывозилось на свалки, где в дальнейшем перерабатывалось. Так вот, в эту бывшую поликлинику мы поставили около тридцати окон и примерно двадцать готовых металлических входных дверей (что-то вроде серых противопожарных). Разумеется, это был отличный заказ.

В Германии никто не мог сделать никакого ремонта (тем более фасадного) без разрешения архитектурных бюро. Это были сертифицированные частные фирмы, которые изучали объект, согласовывали изменения (например, новые окна должны повторять форму и цвет старых, не нарушая сложившейся архитектуры дома и улицы) и нанимали подрядчиков. То есть фактически эти архитектурные бюро выполняли функцию генподрядчиков. Совсем скоро я убедился, что эти бюро были «обвешаны» гроздьями фирм-субподрядчиков, которые мечтали попасть на хорошие объекты, и поэтому заносили откат (по слухам, порядка 10–15 %) «своему» генподрядчику. Увы, в строительном бизнесе этот вид коррупции очень распространен даже в Германии.

Так вот, поскольку я работал преимущественно на монтаже, то в цехе я находился мало. В лучшем случае я успевал позавтракать, но чаще всего брал завтрак, а иногда и обед с собой. Мы загружали машину окнами и уезжали на установку часов в 8–9 утра. «Мы» – это я и старший нашей группы немец Герберт, который по возрасту был на несколько лет младше меня, но у него был большой опыт монтажа и вообще он был способный и «завзятый» парень. Герберт очень ответственно относился к своей работе, и на него всегда можно было положиться. Он был основным работником фирмы. Он же и машину нашу водил (бортовой Мерседес-Бенц). Причем, как истинный ариец, он не мог пережить, что в то время, как он работает, находясь за рулем, я сижу рядом и вроде как отдыхаю. Возмутительно! Чтобы хоть как-то исправить эту очевидную несправедливость, он поручил мне докладывать обстановку справа при подъезде к перекрестку. Он меня спрашивал: «Рехт?» (что там справа?). Я отвечал: «Грюн» (зеленый свет, т. е. помехи нет, можно ехать) или «Рот» (красный свет, стой, нельзя ехать). Такая вот была тупая игра в справедливость. Любой водитель знает, что полагаться можно только на свои ощущения, а не подсказки пассажиров, так что это было бесполезное занятие ради занятия. Как говорил один сержант в армии: «Мне не надо, чтобы вы сделали это, мне надо, чтобы вы устали» (из армейского юмора).

Кстати, мы с Гербертом часто проводили замеры по новым заказам. Он выполнял измерения, говорил мне цифры, а я записывал. Поначалу я робел со своим немецким, но потом так вошел во вкус, что цифры и числа я понимал идеально, и потом еще много лет помнил их названия, несмотря на не слишком хорошее знание немецкого языка в целом. Вот что значит практика и доверие коллеги!

Вообще, поездки на монтаж были для меня спасением. С одной стороны, это хлопотно, еда на ходу, нужно таскать на этажи эти окна и двери, и т. д. Но с другой стороны, это давало возможность не сидеть целый день в цехе под бдительным оком братьев. В редкие рабочие дни, когда не было монтажа, и по субботам (у Герберта было два выходных, как у всех белых людей) я особенно остро ощущал прелесть работы на выезде. Егор мне искренне завидовал по-белому. В цехе происходил тотальный контроль за каждым нашим шагом. А поскольку владельцев было двое, то и контроль был двойной. Причем братья постоянно конфликтовали между собой по поводу того, кто старше на фирме, у кого больше право голоса, кому «принадлежат» те или иные стажеры и т. д. Это, к сожалению, довольно типичная ситуация там, где не один хозяин. После работы в Германии я стал с большим уважением относиться к тем фирмам, которые успешно существуют много лет при двух и более владельцах – уж я-то знаю, каково это.

Ну, а кроме того, поездки на монтажи позволяли увидеть окрестности, другие городки. Мы производили установку окон во многих соседних поселках и городах, в том числе Эрфурте, Апольде и т. д. Да и в нашем «родном» городке мы произвели несколько установок, хотя там находилось аж 4 аналогичных столярных фирмы. Но больше всего заказов мы получали из Ваймара. Это был, пожалуй, самый крупный населенный пункт из ближайших к нам, и в нем также происходил строительный бум, как и везде в восточной Германии.

Дорога из нашего цеха в Ваймар проходила мимо Бухенвальда. Примечательно, что с 1945 до 1950 года этот нацистский концлагерь НКВД использовал для своих нужд. По данным Википедии, за этот период в нем погибло около 7 тыс. из 28 тыс. заключенных (25 %). Для сравнения, за годы нацизма эта цифра составила 56 тыс. из 250 тыс. (22 %). Я это место не посещал, видел только с дороги.

Монтажи также давали возможность общаться с немцами и видеть их жизнь в бытовой обстановке. Я имею в виду заказы в частных домах и квартирах (большинство жило все-таки в домах). Некоторые, особенно дамы бальзаковского возраста, иногда угощали нас чаем и чем-нибудь к чаю. Это было прекрасно: после монтажа посидеть в красивой обстановке, на старых стульях, за большим массивным столом, у старинного тяжелого буфета. Почему-то большинство наших чаепитий (вообще-то их было не очень много) проходили именно в таком вот интерьере.

Как-то в Ваймаре мы делали установку двух окон в квартире у пожилой немецкой четы. Мужчина оказался профессором-экономистом. Они нас, конечно, угостили кофе, а когда узнали, что я тоже ученый и вынужден зарабатывать таким образом, то они стали доставать из шкафа какие-то старые пальто и платья, чтобы отдать мне для моей жены. Я, конечно, вежливо отказался.

Запомнился один монтаж в молельном доме, расположенном в соседнем городке. Это был довольно большой старый дом в три этажа. На первом уровне располагался просторный молельный зал, прихожая, еще какие-то присутственные места. А два верхних этажа занимала семья священника. Ему было около 50 лет, он сам и его мать были греками-иммигрантами. А вот женой священнослужителя стала молодая женщина-немка, красивая и невероятно женственная, что очень редко и необычно для немок.

У них еще до меня фирма братьев заменила много окон, я принимал участие в установке последних трех. Дом, как я говорил, был очень старый, деревянный, причем его стены для защиты от влаги снаружи были покрыты «чешуей», т. е. пластинами из рубероида. Когда мы демонтировали первое окно, то обнаружили, что стены вокруг него были трухлявые – они сгнили под рубероидом, поскольку не было нормального доступа воздуха. Дерево натягивало влагу и не высыхало из-за плотно прилегающей «чешуи». Мы тогда побежали с Гербертом в сарай, нашли мощную колоду, распилили ее двуручной ручной пилой и сделали мощную раму-коробку, которой укрепили стены и вставили в нее окно. Для следующих окон мы уже заранее изготовили в нашем цехе подходящие коробки. В общем, пришлось повозиться с тем заказом.

Молодая хозяйка была мила и приветлива, поила нас кофе и с большим удовольствием общалась с Гербертом – она явно скучала за молодежным коллективом. Да и он совершенно очевидно питал к ней симпатии. Короче говоря, общение происходило к взаимному удовольствию. В спальне у супругов находилось три окна (там было что-то вроде эркера), которые нам необходимо было заменить. Работа эта грязная, поэтому вещи надо было вынести из комнаты. Вещей там и не было особо, из всей мебели только широкий двойной матрац на полу. Окна мы меняли не сразу, а по одному в день. Молодая жена священника вынесла из спальни одежду и какие-то мелочи, а мы понесли матрац, под которым обнаружилась пара использованных презервативов, завязанных узелком. Хозяйка их убрала, ничтоже сумняшеся. Ну, дело такое – молодое. После установки окна матрац вернулся на место. Через пару дней мы приехали ставить второе окно и опять понесли супружеское ложе, под которым оказалось все то же самое. Эта ситуация повторилась и с третьим окном. Мы все понимали, но почему нельзя убирать заранее такие вещи, зная, что придут столяры выносить матрац? И ладно, когда в первый раз (не знала), но это уже какое-то хамство получалось. Хотя немцы, судя по всему, придерживаются правила: что естественно, то не безобразно. Миша прозвал эту особу «девушка с презервативами». Он был парнем образованным, наверняка видел «Девушку с веслом», вот ему и навеяло… Такие у нас были развлечения на рабочем месте. Выживали, как могли. Юмор – наше все!

Между прочим, священник этот, несмотря на свой сан, задолжал Тишлерам – он не платил им даже после того, как прошло 60 дней с момента установки первой партии окон (еще до моего приезда). Но мы продолжали монтаж, заканчивая проект. Братья объясняли это тем, что репутация важнее: у священника был солидный приход и, по их мнению, он мог запросто внушить прихожанам мысль о склочности фирмы Тишлер. А священник не платил и все, объясняя это просто: нет денег. И не боялся греха. Ну, при прямом подключении к космосу можно не бояться, наверное.

А вообще, проблема неплатежей в бывшей ГДР была довольно большой и актуальной. Например, тем же Тишлерам задолжали крупную сумму пару отелей и несколько мелких заказчиков. Братья все спрашивали нас с Егором, не знаем ли мы кого-то из русской мафии, чтобы помогли вернуть деньги, и на полном серьезе обещали выплатить нам процент от возврата. Смешные они были ребята. Как говорил мечтательно Егор: «Если бы у нас были связи с русской мафией, то вы бы нам платили без всякой работы!». И добавлял: «Вот на кладбище у меня есть знакомые, но после их помощи вам точно уже никогда не заплатят». Юмор, повторяю, – наше все, он спасал и помогал.

Еще мне запомнился визит к соседу-окулисту. Это был приятель братьев Тишлер, он имел по соседству собственный магазин-мастерскую очков. Как это часто можно было увидеть в Германии, да и вообще в Европе, на первом этаже размещалась фирма-магазин, а хозяин жил на втором-третьем этаже.

Привело меня к нему следующее обстоятельство. Дело в том, что на стажировке в Германии я впервые в жизни на практике столкнулся с таким инструментом, как угловая шлифовальная машинка, именуемая в народе «болгаркой». То есть я видел такой инструмент в Киеве, но в то время это было очень дорого, я обходился в своей работе без него. И не знал, что во время ее использования необходимо надевать защитные очки. Как ни странно, но немцы ими почти не пользовались. Это считалось малодушием. Поэтому стекла моих очков от близорукости, которые я постоянно ношу с детства, быстро покрылись точками от искр «болгарки». Мне нужны были новые очки. И братья договорились со своим приятелем-оптиком, что он мне поможет. В один из вечеров мы с Егором и Мишей пришли к нему. Оптик оказался компанейским парнем, мы много говорили, он подобрал мне стекла и через пару дней я забрал свои очки. Он наотрез отказался брать с меня деньги. Пришлось что-то придумывать – я ему презентовал какое-то хорошее, крафтовое пиво из местного специализированного магазина.

Помимо стеллажей с очками (естественно), все стены помещения были увешаны различными оптическими приборами: биноклями, подзорными трубами, микроскопами (в том числе антикварными) и т. п. Я спросил хозяина, зачем ему все это. Он ответил, что раз он занимается оптикой, то клиенты должны быть уверены в высоком уровне его квалификации. Проверить ее в буквальном смысле они не могут, понятно, но наличие большого количества оптических инструментов и умение хозяина поговорить о них, рассказать об особенностях их конструкции и применения как бы косвенно свидетельствуют о высоком профессионализме мастера и его материальном достатке – такие вещи стоят совсем не дешево. То есть, безусловно, это маркетинговый ход, в действительности, но ход грамотный, который заставляет хозяина получать дополнительные знания, расти над собой. Насколько я помню, этот приятель стал оптиком в первом поколении, т. е. это был для него новый, а не семейный бизнес, и поэтому он был особенно сильно заинтересован в своей репутации. Ведь, как известно, в сознании людей понятия высокого качества и многолетнего опыта не ходят одно без другого и по этой причине клиенты больше доверяют известным фирмам. Начинающим ремесленникам необходимо было создавать свою репутацию с нуля. Отсюда и большое внимание к второстепенным деталям, помимо, собственно, качества самой работы.

Вообще, я был поражен, насколько уважительно немцы относятся к ремесленничеству и ремесленникам. У нас это определение приобрело какой-то скорее негативный оттенок. Достаточно вспомнить, как в СССР, да и позже, всеми силами тянули своих отпрысков в институты, лишь бы не в техникум, а тем более ПТУ – считалось, что туда идут только те, кто ни на что не способен. В Германии с этим дело обстоит совершенно иначе! Там семейное ремесло всегда являлось предметом особой гордости. Это отражалось на семейных гербах, которые можно часто увидеть на фасадах домов, и в уважении, которое другие жители города оказывают семьям ремесленников. Стать мастером, овладеть каким-либо ремеслом считалось и считается у немцев очень почетным делом. Кстати, у Тишлеров проходили стажировку не только мы, но и еще два немецких паренька, которые учились в местных училищах (ПТУ, по нашему) – для них это была производственная практика. Кстати, и Герберт в свое время проходил здесь практику, после которой его оставили на фирме, как очень толкового столяра. Все эти практиканты были отличными ребятами, развитыми, вполне образованными, любили свою профессию и гордились ею. Часто после работы они оставались в цехе и что-то мастерили для себя – братья разрешали им это.

Один из этих пареньков ездил на машине, которую ему отдал его отец. Это был красный ВАЗ-2105, экспортный вариант, как у нас тогда говорили. За такой машиной в ГДР надо было 5 лет в очереди простоять – плановая социалистическая экономика немыслима без очередей, даже очереди там были запланированы. Ну, а теперь новый хозяин бывшего дефицитного авто изготовил из фанеры большой цилиндр сантиметров 40 в диаметре и 60 высотой, обтянул бархатом, по торцам вставил два больших динамика, положил это все в багажник и получилась дискотека на колесах. По выходным молодежь забиралась в машину и гоняла по улицам с ветерком и музыкой, которая лилась из включенных на всю мощь динамиков. Но обязательно пристегнутые ремнями безопасности – немцы запросто могли сообщить в полицию о нарушении, если видели, например, что кто-то едет в машине непристегнутый или грубо нарушил какие-то правила. На Ганса тоже когда-то сообщил сосед, так все Тишлеры всегда строго пристегивались и даже не особо обижались на соседа. Вся их претензия сводилась к одному: мог бы нам сказать, зачем было в полицию звонить.

Кстати, с немецкими правилами и доносами связана и еще одна история. Дело в том, что в любом столярном цехе (и Тишлеры не исключение) всегда образуется большое количество производственных отходов: обрезки древесины, стружка, банки из-под краски и растворителей, упаковочная лента, пленка и тому подобное. Весь этот мусор мы периодически сортировали, паковали в отдельные мешки, клеили на них соответствующие марки (форма оплаты за вывоз мусора) и выставляли на обочину у дороги для мусорщиков. И если с банками и пленками все понятно – их надо утилизировать как специальные отходы, – то зачем же платить за вывоз древесных отходов, если их можно просто сжечь?! Оказалось, что уже в то время в Европе категорически запрещалось разводить костры, штрафы за это были очень большими. А у нас, как вы помните, даже в Киеве не гнушались этим, а в селах жгут листву и мусор по сей день. В Германии разрешалось жечь дрова и уголь только в мангалах и твердотопливных котлах. Такие котлы и мангалы имелись, конечно, у Тишлеров и дома, и в цехе (дерево бесплатное), но отходов все равно получалось гораздо больше, поэтому приходилось, скрепя сердце, платить за их утилизацию.

К слову, вспомнилось, как братья сажали саженцы деревьев вдоль того участка дороги возле своего цеха, где выставлялись мешки с мусором. То, что они вырыли ямки под саженцы по шнурку, по идеально ровной линии, это понятно. Но сами саженцы они выставляли с использованием столярного уровня – это который с пузырьком воздуха. Я такого метода никогда не видел! Ведь деревце – не доска, ствол его по природе своей неровный. Как в этой ситуации можно применить уровень, я не знаю, но братья применили. Мы с Егором даже пиво расплескали от смеха, наблюдая за всем этим из окна цеха (нам не доверили такую ответственную работу, поручили шлифовать окна, но мы успешно сочетали эту работу с субботним пивом).

Как не вспомнить здесь замечательного Джерома К. Джерома (Трое на четырех колесах): «Немец любит природу, но природа в его представлении – это знаменитая Валлийская арфа. Своему саду он уделяет максимум внимания: сажает семь розовых кустов с северной стороны и семь – с южной, и, если они, не дай Бог, выросли неодинаковыми по размеру и форме, немец от волнения теряет сон. Каждый цветок подвязывается к колышку. Природная красота цветка теряется, но немец доволен: ведь главное, чтобы цветок был на своём месте и вёл себя прилично».

Кстати, шлифовку я очень не любил, несмотря на кажущуюся простоту этой работы. Шлифовать окна надо было перед грунтованием, а также после нее и первой покраски, т. е. минимум три раза каждую раму. Это большая работа. И стажеры, включая Егора, только этим и занимались, в основном. Даже братья подключались в особых случаях. Рамы лежали на козлах, как на столе, и по ним надо было водить шлифовальной губкой или наждачной бумагой, завернутой в брусок. Как будто ничего сложного. Но через пару дней такой работы ощущения в позвоночнике были такие, вроде в него вогнали осиновый кол. Кроме того, от мелкой пыли жутко пересыхали глаза и кожа рук, начинался конъюнктивит, а на руках появлялись болезненные мелкие трещины. Со временем это как бы проходило, вернее, уменьшались проявления – организм приспосабливался. Но все равно Егор все время ходил с красными глазами. Я же спасался монтажами, но и мне перепадало. Я нашел в супермаркете хороший крем Atrix в зеленой баночке и он нас очень выручал. Ну, как нашел, я и не искал, собственно, а просто подошел к продавщице и показал свои руки, тогда она без лишних слов выдала мне этот крем. Он кстати, продается в Киеве тоже, я до сих пор его покупаю, для меня это самое лучшее средство для кожи рук в морозы или после тяжелой работы.

По субботам и воскресеньям мы приезжали в цех позже, чем обычно, и работа там была не такая интенсивная, как в будние дни. Мы занимались, в основном, уборкой, наведением порядка на стеллажах и доведением цеха до кондиции. После постройки нового здания главной задачей было провести электричество, наладить отопление, вентиляцию и запустить станки – надо было как можно быстрее начать получать доход. Все остальные «мелочи» оставили на потом и доделывали их, как водится, годами. Некоторые из таких доделок мы и выполняли по «выходным»: например, покраску стен, установку внутренних дверей и т. д.

Водопровод и санузел «доделывал» приятель братьев, друг детства Фрица, ремесленник-сантехник. Делал он это в свободное от работы время, причем по дружбе, т. е. за пиво, поэтому работа шла крайне медленно. После всяких колбас, пива и вообще нерегулярного питания у нас у всех желудки иногда давали сбой. В таких случаях братья прыгали в машины, мчались домой и через 5 минут сидели на унитазе. А нам с Егором что было делать? Велосипед в этом деле не помощник, санузел не был готов, а «ходить» где-то на территории предприятия строго запрещалось. Хотя за цехом стояли многочисленные паллеты с тротуарной плиткой, и за ними вполне можно было уединиться, но немецкий порядок не допускал этого, при этом вполне допуская отсутствие туалета. Это очень странно, потому что, надо отдать должное, немцы вообще-то очень аккуратные и у них туалетная тема обычно на высоте. Неудивительно, что очень скоро вездесущие братья обнаружили между паллетами следы пребывания человека. Мы им сказали, что это, видимо, снежный человек заходил. И самое удивительное, что они, наверное, недели две искренне не могли понять, откуда ноги растут. У них возник когнитивный диссонанс, основанный на немецком порядке: раз они нам запретили, то значит это не мы, а раз не мы, то чужие, но чужие здесь не ходят, потому что нельзя чужим заходить на частную территорию (порядок ведь такой!). В один из вечеров братья даже устроили засаду возле цеха, чтобы выявить нарушителя. Мы с Егором так смеялись, что даже пропустили одну цветную серию про Гитлера, случайно оказались возле холодильника и нелегально съели лишней сыровяленой колбасы после полуночи, в результате чего наутро возле цеха появились свежие следы снежного человека. Ганс и Фриц бились в истерике полмесяца, пока до них, наконец, не дошло простое решение, лежащее на поверхности рядом с теми самыми следами. И тогда с другом детства состоялся короткий мужской разговор, после чего он за один день (воскресенье) и премиальный ящик пива закончил санузел. Могут же, если захотят!

4.2. Развлечения

Из предыдущей главы читателю понятно, что свободного времени у нас было очень мало – сплошная работа. Некоторое расслабление наступало после 6–7 часов вечера. Братья привозили в цех ящик пива (обычно они это делали по очереди, по справедливости). Часто к ним в это время заскакивали их приятели (например, тот самый сантехник детства) или партнеры по бизнесу. И начиналось светское общение. Мы, стажеры, вынуждены были сидеть с ними и делать вид, что нам сильно интересно. Возможно, это было бы интересно пару раз, но если такие вещи происходят очень часто, то они обременяют. Пиво можно было пить в любом количестве, но главное было не потерять крышечку от бутылки и саму бутылку. Дело в том, что бутылки магазин принимал назад полными ящиками. Если не хватало хоть одной бутылки или даже крышечки на бутылке, весь ящик не принимался, а залоговая сумма была вполне ощутимая, особенно для немецких хозяйственных хлопцев.

После таких вечеринок мы ехали домой на ужин. Братья на своих машинах, а мы с Егором (а позже и Мишей) на велосипедах. Это были древние немецкие велосипеды а-ля наша «Украина», с которых она и была скопирована в свое время. Покрышки были «лысые», да и вообще любой велосипед не очень приспособлен для езды зимой. Поэтому во время снега и гололеда мы обязательно падали по пару раз, тем более после пива. На руле болталась сумка с пустым термосом от завтрака. Часто по прибытии домой я обнаруживал в термосе вместо колбы серебристый песок – колба разбивалась при падении. Я ставил термос на стол на кухне, ничего никому не говоря. Муттер меняла колбу на новую, тоже ничего не говоря, и термос служил дальше до следующих падений. За ужином мы ели божественную сыровяленую колбасу еще с чем-то, иногда с пивом. Я и так не был большим любителем пива, но после стажировки в Германии я не мог на него смотреть года три. Позже немного отошел, но этот напиток так и остался для меня на последнем месте. Я могу выпить пивка в жаркий день, да и то обычно с таранкой. Кстати, в Германии совершенно не было принято пить пиво с рыбой. У них под пиво хорошо шли соленая выпечка и орешки. Ну и колбаса, конечно, братвурст (жареная на мангале колбаса).

От такого питания и нервного напряжения у меня стал болеть желудок, я сильно похудел. Ганс отвез меня в поликлинику, где мне сделали эндосокпию (в народе это называется «глотать кишку»). Врач даже немного говорил по-русски. К счастью, ничего, кроме сильного гастрита, он у меня не обнаружил. Правда, немецкой медицине я не доверял. Поэтому я сказал Тишлерам, что хотел бы досрочно завершить стажировку. В обществе «Мастера европейского дома» нам говорили, что, в принципе, такое возможно. Но братья уперлись и ни в какую не хотели меня отпускать. Возможно, они были правы. Я не стал сильно настаивать. После этого случая наше питание несколько улучшилось, стало регулярнее, появились теплые блюда, а не одни бутерброды. После возвращения домой, в Киев, я, худой и бледный, ходил по врачам, но ничего серьезного они не выявили, к счастью. Нормальное домашнее питание и образ жизни сделали свое дело – я снова похорошел.

Обычно в субботние вечера после ужина в гостиной проходил семейный просмотр телевизора в полном составе: семья хозяев и мы, стажеры. Они развлекались тем, что иногда кто-то из них пукал в диван, это вызывало всеобщий восторг и притворные упреки в адрес виновного – национальные обычаи, ничего не попишешь. Нам это было совершенно не интересно, но таковы традиции. Да и в это время иногда обсуждались какие-то организационные вопросы или семейные истории. Кстати, буквально в первый же или второй такой вечер выяснилось, что у муттер и моей мамы полностью совпадали дни рождения: они обе родились не только в один день, но и год! Удивительное совпадение! Рассказал я им и про свою бабушку Соню-остарбайтера. Муттер даже предлагала помочь разыскать ту ферму, где трудилась бабуля, но я не знал, где это происходило. Да и зачем ворошить далекое прошлое?

Кстати, часто во время этих вечеринок семья обсуждала предстоящий переход на евро. Я так понял, что немцы отрицательно относились к этому, считая, что потеряют при этом переходе. Я тогда особо в это не вникал и не очень понимал, в чем проблема. По моему скромному мнению, одна валюта удобнее, чем множество, не надо менять деньги, переводить цены… Но немцы считали, что все это придумали в противовес этим проклятым американцам и их доллару, хотя все знают, что дойчмарка и так самая крепкая валюта. Это из-за этих европейских соседей-слабаков приходится вводить евро, жертвуя прекрасной маркой, но в этом всем скрывается какая-то хитрость, чтобы забрать трудовые копейки, вернее пфенниги, глупых и доверчивых немцев. Думаю, это был обычный человеческий консерватизм – трудность восприятия всего нового.

К слову, именно в Германии я впервые ощутил махровый патриотизм и отсутствие особого уважения ко всему иностранному. У нас всегда было преклонение перед чужеземцами – комплекс меншовартості. А в развитых странах ничего этого нет именно потому, что они развитые. Когда в разговоре с немцами я пытался говорить Ок (я считал это слово международным и всем понятным), они дико смеялись и резко отрицательно относились к такой практике. Они очень настоятельно советовали мне говорить «гут» и не засорять прекрасный немецкий язык. Очень настоятельно.

У Егора в комнате тоже стоял телевизор, который мы часто смотрели перед сном. Особо интересного там ничего не было, кроме одной передачи: по одному из каналов ежедневно показывали документальный фильм-сериал про Гитлера и нацистов вообще. Многие пленки и фотографии были цветными. Все то время, которое я там находился, показывали этот фильм. По-моему, он демонстрировался целый год по кругу. Основная идея и этого фильма, и вообще настроения немцев: идеология нацизма ужасна и преступна, но в экономическом плане это был лучший период в истории Германии, тогда было высочайшее качество производства, а Гитлер был лучшим менеджером всех времен и народов. Повторяю, это не мое мнение, а немцев, которое они прямо высказывали. Их основной аргумент: в 1932 году в Германии была полная разруха, а в 1939 страна не уже процветала, начала мировую войну и за год захватила всю Европу, а еще через год вермахт стоял под Москвой. В который раз я убедился, что людям тяжело признавать ошибки и отказываться от своей истории, даже самой ужасной. Отношение немцев к Гитлеру напомнило мне отношение у нас к Сталину. Оба преступники, но их народы так не считают.

У муттер была привычка во время еды смотреть нам в тарелки. У Егора, как человека измученного затянувшейся стажировкой, в такие моменты кусок в горло не лез. А я ел, сколько хотел, не обращая на муттер никакого внимания. Мы слишком много пахали, чтобы на нас экономили кусок колбасы, причем своего же производства. К тому же у нас практически не было возможности покупать продукты: ближайший магазин был далеко, без машины туда не доберешься. Тем более, что у нас не было свободного времени как такового. Иногда Ганс или Фриц брали нас с собой за компанию, когда ехали за пивом, только тогда у нас появлялась возможность купить что-нибудь на свой вкус типа сыра, каких-то конфет, печенья, бутылки вина и т. п. В такой день после ужина мы с Егором устраивали свою вечеринку. Садились у него в комнате, разворачивали нашу нехитрую снедь и пили вино под Гитлера. Часто нам хотелось есть перед сном, тогда мы тихонько спускались на кухню к холодильнику и отрезали себе по куску сыровяленой колбасы. На следующий день было смешно наблюдать за муттер, у которой не сходился баланс в холодильнике.

В ходе наших посиделок в кают-компании у Егора он рассказал мне свою историю. Его отец был главным инженером на каком-то сахарном заводе, но это была глухомань. После школы Егор вырвался из своей провинции и поехал искать счастья в Киев. Записался в школу водолазов, хотя жутко боялся воды и тем более погружений, но водолазам хорошо платили. Из-за своей фобии Егор перехотел хорошую зарплату и ушел из этой школы. Стал мыкаться по разным заработкам. Он обладал некоторыми художественными способностями и устроился в какую-то фирму, которая делала ремонты квартир и домов с росписями по стенам и потолкам. Вскоре эта фирма нарвалась на рэкетиров и развалилась – годы были очень крутые. Егор устроился по большому блату на кладбище – набивать портреты на памятниках. Зарабатывал очень хорошо, но деньги эти были дурные: как приходили, так и уходили. Он опять оказался в какой-то строительной фирме. Потом, как и я, увидел объявление общества «Мастера европейского дома» и прошел все те этапы, о которых я рассказал выше. Так он оказался в этой семейной столярной фирме Тишлер много лет назад, где жил и трудился до моего прибытия туда. И после моего убытия тоже.

Кстати, Егор, как художник, обещал нарисовать мой портрет, когда, по его словам, «мы вырвемся из этого дурдома», вернемся домой и станем свободными людьми. И, надо сказать, Егор таки выполнил свое обещание. Мы как-то пересеклись с ним в Киеве возле Бессарабки, он меня сфотографировал и написал портрет (надеюсь, без применения кладбищенских технологий). Теперь его работа висит у меня дома, напоминая о нашей дружбе, сдержанном обещании и том времени.

Рассказал мне Егор и про немецкую медицину. Как-то у него на пальце образовался панариций, т. е. гнойное воспаление под ногтем. Это частое заболевание у столяров, поскольку они постоянно имеют дело с сухой древесиной, кожа трескается, на руках много ссадин и царапин, древесная пыль легко попадает в ранки и вызывает воспалительный процесс. Панариций стал серьезно беспокоить и Ганс повез Егора в поликлинику. Врач осмотрел палец и рекомендовал горячие ванночки (!). Это при гнойном воспалении! Егор один раз сделал такую примочку и обомлел утром от результата. Вечером после работы он сам вскрыл себе нарыв маникюрными ножницами, продезинфицировал рану шнапсом и резко выздоровел.

Похожие истории нам рассказывали и члены семьи Тишлер на основе своего опыта и приключений своих знакомых. Я так понял, что в Германии медицина очень разная. Есть базовая, бюджетная, где тренируются на людях. А вот та, знаменитая медицина – не массовая, она коммерческая и доступ туда лежит через дорогие страховки и прямые платежи от богатых пациентов, в том числе из не совсем развитых стран. Опять же забегая вперед, скажу, что и в других странах, где я жил, точно такая же система: есть базовая медицина, бесплатная, я бы ее назвал парамедициной, с ее долгими ожиданиями по записи, неспешной реакцией и т. д., а есть коммерческая, где все очень хорошо и быстро. Я об этом всем снова вспомнил сейчас, во время написания этой книги, когда в Украине проходит медицинская реформа Ульяны Супрун, и «простой народ» требует коммерческого качества от бюджетной медицины, не понимая, что так не бывает.

К слову, как-то братья отпустили Егора на несколько дней в Вупперталь – он поехал проведать своего приятеля, который там работал на стройке и сорвался с лесов. Приятель этот, как и большинство чернорабочих, работал там нелегально и никаких медицинских страховок не имел. Хозяин его лечил за свой счет по минимуму. И тоже подпольно, естественно (ведь заявлять нельзя было). Тем более поразительно, насколько на германских стройках того времени легкомысленно относились к средствам индивидуальной защиты – тем же очкам, перчаткам и страховочным поясам – их очень мало использовали. Эта история выявила для меня тот факт, что на самом деле масса народу работала тогда в Германии нелегально. Я повсеместно встречал этих людей на стройках, где мы ставили свои окна и двери. Эти люди существовали в ужасных условиях, без всяких прав, жили в каких-то вагончиках, бараках, неведомых квартирах, под страхом выявления и высылки из страны, на все была воля хозяина. Они полностью зависели от степени его порядочности, а это категория такая себе, очень сомнительная.

Я всегда говорил Егору: не настраивай себя, мы живем и работаем легально, можем хотя бы теоретически пожаловаться, у нас даже есть культурная программа, наши работодатели только хорохорятся, а фактически сами боятся, чтобы с нами ничего не случилось, они находятся под контролем министерства труда и общества «Мастера Европейского дома», ну и так далее. А вообще, работа в Германии открыла мне глаза на многое, что мы считали идеальным и правильным в этой стране. Хорошо, где нас нет.

Кстати, как-то мы с Гербертом вешали ставни на какой-то дом. Строительные леса там уже начали разбирать, их открепили от фасада и они оставались стоять «в свободном полете», шатаясь на ветру. Лезть нужно было по ним на третий этаж, со ставнями. С горем пополам залезли, подавая ставни по очереди друг-другу. Леса ходили ходуном. Вообще-то я не из боязливых и высоту переношу достаточно хорошо, но там я реально испугался. Третий этаж – не шутки, внизу, на земле – битый кирпич и остатки арматуры, уголков и других острых и твердых предметов. Под ногами все шатается, а в руках тяжелая ставня. Я пытаюсь поднести ее к стене, чтобы Герберт закрепил, а леса от стены отходят в результате реакции на мое движение (привет моему преподавателю по «Теоретической механике»). Ужас! Ладони самопроизвольно потели так сильно, что ставня выскользала из них. Герберт заботливо вытирал мне ручки тряпочкой (ставню держу одной рукой и ногой, пока он вытирал вторую ладонь), чтобы я мог удержать ставню в нужном месте. Наличие у меня медстраховки как-то не приносило успокоения. Даже опытный Герберт тоже был не очень радостный тогда почему-то. До сих пор вспоминаю тот монтаж с содроганием.

Безусловно, большим событием в нашей серой жизни стала поездка домой на Новый год и Рождество. Заказов у Тишлеров традиционно не было в этот период – все отдыхают – и они согласились нас отпустить. Я тоже очень радовался этому, а Егор тот вообще был на седьмом небе от счастья. Хотя ему, собственно и не к кому было ехать (он был холост), но он радовался возможности вырваться на свободу.

Перед самым Рождеством (где-то 23 или 24 декабря) Фриц отвез нас на вокзал Ваймара, откуда мы поехали поездом до Ляйпцига, где должны были пересесть на поезд до Берлина, а оттуда уже киевским поездом домой. Но случился мороз – целых минус 12 градусов! Надо сказать, что немецкая железная дрога очень комфортная, гладкая, там не услышишь романтического стука колес – благодаря тому, что рельсы сварены без стыков, их нет. Это хорошо для умеренных температур, характерных для той части Германии. Но если случаются аномальные (для них) повышения или понижения температуры, они вызывают опасные напряжения в рельсах (нет компенсации удлинения или укорачивания рельсов из-за их термической деформации по причине отсутствия стыков). В таких случаях все поезда останавливаются и ждут, пока температура не вернется в допустимый диапазон. Вот так и мы остановились в чистом поле перед самым Ляйпцигом и простояли несколько часов.

На следующий поезд мы опоздали, конечно. Когда добрались, наконец, до Ляйпцига, купили билеты на следующий день (железнодорожная компания Deutche Bahn почему-то не компенсировала нам стоимость билетов, хотя в этом опоздании не было никакой нашей вины), сняли номер в отеле и пошли бродить по городу. Ничего особенного не запомнилось как-то. Ну а дальше добрались до Берлина и потом до Киева без приключений. Мы с Егором много говорили и наслаждались свободой, запивая ощущения шнапсом.

Вернулись мы снова вместе с Егором тем же путем примерно 15 января 1997 года. Фриц нас встретил в Ваймаре и отвез домой, где всех ждала утка с яблоками от муттер. Мы вручили семейству какие-то небольшие новогодние подарки, которые приготовили в Киеве. И снова потянулись знакомые будни.

Был у нас и еще один вид развлечений, о котором я и не сразу узнал. Вскоре после своего прибытия на фирму я заметил, что иногда по вечерам Ганс и Егор куда-то уезжают. На второй или третий раз я спросил Егора о причине таких исчезновений. Сначала он отмалчивался, а потом поведал мне, что они посещают пуфы – так немцы называют публичные дома. Надо сказать, что в Германии проституция является совершенно законным занятием и там действуют легальные пуфы. Я уже слышал об этом от Рудольфа и Петра, но никогда там не был, конечно. Ну, а здесь мне стало очень интересно – опять проснулся мой исследовательский инстинкт.

Но первое время меня на эти мероприятия не брали. Как объяснил Егор, Ганс еще мне не доверяет, присматривается. Это было довольно смешно: чему тут не доверять, если вся Германия ходит в пуфы и все об этом знают. Ну, ладно, нет так нет. Но в какой-то из вечеров я, наконец, поехал с ними. Оказалось, что пуфы расположены не где попало, а в специально отведенных для этого довольно пустынных местах за городом. Там, куда мы приехали (под Эрфуртом), стояло крупное здание-коробка в 4 этажа. Вокруг него располагалась большая автостоянка, где мы запарковались, въехав на территорию через шлагбаум. Входной билет стоил 10 дойчмарок. В фойе и на лестничной клетке висело большое количество телевизоров, по которым в режиме нон-стоп транслировали порнофильмы на самые разные темы. Также продавались напитки, вода, соки и даже бутерброды – надо полагать, для подкрепления упадших сил. Везде черные стены и полумрак, звучала фоновая музыка. Лестница вела на этажи, которые представляли из себя длинные коридоры с дверями «рабочих» комнат. Если девушка «занята», дверь в комнату закрыта и над ней горит красная лампочка. Если девушки свободны, они стоят в одном символическом нижнем белье в коридоре у дверей своих комнат и подзывают проходящих мимо клиентов: «Халло! Ком а йя!» (Привет! Подойди ко мне!). Причем это были совершенно нормальные, красивые молодые девушки. Цена услуг 50-100 дойчмарок за классику. За повышенные фантазии цена выше. И так все три этажа (на первом располагается администрация заведения, охрана, кладовые и другие службы). Девушки самые разные, всех рас и национальностей, из разных стран. Много чешек, полек, словачек, негритянок, мулаток и метисок. Ну и наши, конечно. Забавно было встретить их в таком месте. Ну, где бы мы еще встретились, действительно?

Как выяснилось позже, в пуфе в Ваймаре у Егора даже была постоянная девушка из Чехии. Она хорошо говорила по-русски и оказалась чутким человеком, что для Егора было, возможно, важнее самого секса. Как я уже говорил, у него не было семьи, поэтому моральных ограничений по этому поводу у него тоже не было. Когда он пришел к ней в самый первый раз, то что-то пошло не так от волнения. Она спросила его нежно: «У тебя, наверное, прибацаный шеф? Немцы задолбали?». Это произвело на Егора исцеляющее действие, он проникся к ней симпатией и всегда шел к ней, если они с Гансом оказывались в этом пуфе. Помимо основной программы, Егор с этой барышней успевали мило побеседовать за жизнь – сексо- и психотерапия в одном флаконе. Вот так вот, бывает и «така любов».

Честно говоря, хоть я и был в таких местах в роли туриста, мне эта система понравилась, в принципе. В том смысле, что все было четко организовано, налажена охрана, медицинский контроль девушек, нормальные гигиенические условия. Благодаря легализации этих услуг, вокруг них не было никакого криминала, связанного с этим риска и т. д. В конце-концов, мы все продаем себя кому-нибудь и как-нибудь: руки, ноги, головы, физические и интеллектуальные способности. Чем проституция отличается от этого, в принципе? К тому же это честно: девушки работают и платят налоги, имеют социальную защиту, как все граждане. А пользоваться их услугами или нет, дело каждого, как в любом деле. Что касается заявляемого противниками проституции унижения достоинства женщин, то опять-таки, я думаю, этот тезис проистекает от ханжеского отношения к этой профессии. Неужели уборщица, моющая вокзальные туалеты, или тетя, укладывающая шпалы, обладает бóльшим достоинством? Или неужели все ходят на работу, в том числе тяжелую и унизительную, из любви к искусству, а не по необходимости? Очень сомневаюсь.

Среди клиентов этого заведения я заметил мужчин самых разных возрастов – от 18-летних юнцов до седовласых старцев. Секс – один из самых мощных природных инстинктов, его подавление, ложный дискурс вокруг этого вопроса приводит к серьезнейшим негативным последствиям – психологическим, медицинским, личностным, социальным и другим. К сожалению (или к счастью) природа так устроила мужчину, что ему просто необходимо периодически сбрасывать напряжение чисто физиологически и любовь в высоком смысле этого слова здесь совершенно непричем. Это разные вещи – как утоление голода и высокая кухня, например. Сексологи утверждают, что мастурбация в течение длительного времени искажает личность, усложняет затем процесс нормального контакта с реальной женщиной. Поэтому, на мой взгляд, лучше периодически посещать пуф (хотя все хорошо в меру, конечно), чем практиковать все остальные виды замещения. Кстати, для тех же одиноких иммигрантов, оказавшихся в чужой стране с плохим знанием языка и не имеющих возможности частых контактов с женщинами (далеко не на всех работах есть женщины да еще подходящих для этого) такого рода услуга оказывается очень полезной. Думаю, с этим сложно спорить. Конечно, нельзя всех мужчин стричь под одну гребенку, у каждого свои нюансы и потребности в этом вопросе, но это очень важный вопрос для всех мужчин, в той или иной степени. Задача рынка – удовлетворить любой спрос максимально безопасно и цивилизованно.

Общеизвестный факт, что раньше аристократы нанимали проституток или поручали кокоткам провести курс молодого бойца своим мальчишкам, достигшим соответствующего возраста. Так же поступил и известный советский гимнописец в отношении своих сыновей, как утверждал один из них в каком-то интервью. И это очень правильно, я считаю. Обрести корректный опыт в таком тонком деле чрезвычайно важно для молодого человека в смысле всего его последующего бытия во всех аспектах. Сексуальное здоровье накладывает огромный отпечаток на всю жизнь.

Кстати, хорошим примером в этом смысле является сам Ганс. Пуфы, из всей «нашей» семьи, посещал только он, в основном. Фриц это делал крайне редко – при длительных перерывах между постоянными подружками. А у Ганса подруг почему-то не было. По мере того, как я узнавал его больше, мне стало понятно, что ему, по какой-то психологической причине, было очень трудно знакомиться с девушками естественным путем; так бывает. А в пуфах он чувствовал себя орлом. Поэтому визиты туда нужны ему были довольно часто. Он брал нас с собой «проветриться». Мы с Егором обычно отсиживались в фойе (девушкам запрещено приставать к посетителям), пока Ганс «отдыхал», и потом все вместе ехали назад. Эти поездки очень скрашивали нашу серую жизнь даже в чисто эмоциональном плане.

Кажется, в феврале общество «Мастера Европейского дома» провели для стажеров двухдневный семинар. Он состоялся в каком-то живописном городке – забыл название, к сожалению. Семинар опять вел Отто. Цель больше была в том, чтобы дать нам отдохнуть и узнать о нашем состоянии и впечатлениях. Так вот, самый главный вопрос, который мы обсуждали в свободное время, был о том, кто выдержал и не пошел в пуф, а кто «сдался». Помню, много смеялись по этому поводу – дикие люди.

В конце января или начале февраля приехал Миша, о котором я уже писал. У него не было строгой обязательной программы стажировки, он был на положении приглашенного, но, тем не менее, у него была точно такая же работа, как и у нас с Егором. Он то в цехе работал, то со мной на монтажи ездил – в общем, был на подхвате, где нужнее.

Конечно, с приездом Миши жизнь стала немного веселее, но режим нашего существования оставался без изменений: сплошная работа и непрерывное нахождение под наблюдением семьи Тишлер. Если разобраться, то по сути они были неплохими людьми, заботились о нас, как они это понимали. Ведь надо не забывать, что владельцы фирмы несли за нас ответственность, поскольку мы не только работали, но и проживали у них. Но ключевой момент здесь заключается как раз во фразе «как они это понимали». У немцев, в целом, очень специфическое понимание правильности бытия. Немцы на ментальном уровне абсолютно уверены, что только они знают истину и каким должен быть порядок, и у них даже нет тени сомнения в том, что они имеют право насаждать всем остальным это свое понимание. Когда я там жил и полностью окунулся в германскую среду, я совершенно не удивился тому, что у них появился Гитлер и нацистская идеология.

Немцы очень суровы и требовательны не только к другим, но и к себе. Отсюда доносы на соседей и т. п. Они получают удовольствие от правильно организованного процесса и идеально работающей машины. И всеми силами стремятся к порядку. Приведу пару примеров.

Пример 1. Как я уже упоминал выше, сестра фатера страдала психиатрическим заболеванием и периодически находилась три месяца дома, три месяца в больнице, потом опять три месяца дома, три месяца в больнице – и так долгие годы. Так вот, когда тетушка братьев была дома, она обязана была делать уборку во всем доме: подметать, мыть полы, сантехнику, лестницу, протирать поручи, ручки и т. д. Если она где-то халтурила, ее заставляли переделать, без оглядки на ее особенности. Нам объясняли это так: «От всего должна быть польза, и каждый человек должен приносить пользу; никакие болезни и обстоятельства не являются причиной не быть полезным, поэтому каждый должен выполнять посильную работу; мы не заставляем ее готовить пищу или руководить фирмой – она этого не сможет, но черную работу тетя может выполнять, вот пусть и выполняет, даром хлеб никто не должен есть». И вроде бы они и правы, если подумать. Не могу не согласиться, в принципе, с такой постановкой вопроса. Прекрасно помню рассказы своей бабушки Сони о суровости немцев, их сверхтребовательности к себе и ко всем, их сверхэкономности, извлечении выгоды из всего и вся, использовании каждой мелочи, фактической безотходности их хозяйства – все шло на пользу, ничего не выбрасывалось, каждый член семьи вносил свой посильный вклад в общее дело.

Второй пример будет круче. Сам фатер (отец братьев), хоть и считался здоровым человеком, имел водительские «права» и водил машину, все же обладал некими странностями: ему трудно было сосредоточиться, он был рассеян и часто забывал какие-то вещи. Например, он обычно на своем Трабанте привозил нам завтрак в цех к 9 утра (это была его обязанность), но при этом он мог не взять термос или вовсе забыть про завтрак. Его заставляли сделать свою работу, он ехал назад домой и привозил забытый термос. И вот как-то раз, в один из воскресных дней, Ганс поручил отцу отвезти заказчику в Ваймар акты выполненных работ, чтобы подписать их и сразу привезти назад. Это было важно, поскольку после подписания, как вы помните, еще необходимо ждать оплату 60 дней. Фатер уехал, но не смог найти нужного адреса, а телефона-автомата тоже вроде не нашлось, и он вернулся с неподписанными бумагами. Приехал он аккурат к нашему воскресному обеду, мы как раз сели к столу. Что тут началось! Ганс орал на него (и Фриц молчаливо поддержал его): «Ты знаешь, насколько нам важно подписать эти бумаги? Знаешь! Ты мог позвонить из Ваймара и я бы тебе объяснил дорогу! Почему ты не позвонил? Нет телефона-автомата? Так зайди в любое кафе позвони, на любую заправку заедь! Какое право ты имел вернуться без результата? То есть адрес ты не помнишь, а время обеда ты помнишь? Так, все, не получишь обеда, пока не привезешь подписанные документы! Уезжай назад и без подписи не возвращайся!». И фатер таки уехал снова в Ваймар без обеда. И таки привез необходимые подписи к ужину. Сцена была крайне неприятная! Даже муттер встала на защиту мужа и стала совестить сына, но тот был непреклонен: «Я руковожу фирмой так, как считаю нужным! Руководите вы, если такие добренькие! Но фирма тогда развалится!». Конечно, это было чересчур, на мой взгляд. Тем более, что в данной ситуации ошибка фатера не угрожала чьей-либо жизни и здоровью. Того же самого можно было добиться другим путем, более гуманным и результативным. А так вроде и результат получили, но вместе с ним и озлобленность тоже.

Вот такие примеры. Я могу их приводить много и по другим немецким семьям. Более того, в жизни у меня был не один руководитель-немец и я могу с уверенностью сказать, что такие явления и отношения типичны для Германии. Все знакомые мне подобные ситуации являлись хорошим примером того, как требовательность (безусловно, необходимая) легко переходит в издевательство и жестокость, в которых нет никакой необходимости. Немцы стремятся к абсолюту. Изначально такое отношение к работе и вообще жизни возникает не от злобы, а от искреннего желания идеального порядка во всем. И ведь вроде бы хорошее желание! Но поскольку не все разделяют, понимают, могут или дорастают до этого стремления, то благие намерения превращаются в чрезмерную требовательность, жесткость, жестокость и злобу, в конечном счете. А отсюда уже один шаг к желанию принудительно подтянуть до идеального уровня всех непонимающих. Ну, а дальше лагеря и все остальное. Немцы забывают, что люди живут не только для того, чтобы работать, у всех разные способности и понимание счастья. Тем более, что и сами-то они ведь не без греха, позволяют себе лично слабину, не идеальные. А с другой стороны, совершенно очевидно, что без такого уровня самодисциплины и требовательности Германия не стала бы самой сильной экономикой Европы и одной из влиятельнейших стран мира после полного ее разрушения дважды за каких-то 25–30 лет. И немецкие товары, особенно механическая продукция, остается, наверное, лучшей в мире по сей день. Сложный это вопрос. Крайности – плохо, но и без них не получается иногда. Наверное, важно все-таки остановиться и понять, когда нужно применять силу (и в какой степени), а когда нет.

Теперь вы понимаете, в какой обстановке мы жили и работали. Во время наших вечерних посиделок у телевизора в комнате у Егора мы много раз мечтали, как было бы хорошо, если бы мы жили отдельно, на съемной квартире. Но Тишлеры даже слышать об этом не хотели. А напрасно. В таком случае мы прежде всего психологически отдыхали бы от них, у нас было бы два выходных дня в конце недели, мы бы отсыпались и полноценно восстанавливались. Даже Герберт говорил нам, да и самим братьям: почему вы работаете по субботам и воскресеньям, нужно отдыхать, иначе в понедельник вы ничего не соображаете, потому что вы совершенно не релаксируете. Но Тишлеры оставались непреклонными. Городок наш был маленьким, все знали друг-друга и никто бы не взял нас к себе на квартиру без согласия братьев, понятно. Потому так и жили, и ничего с этим нельзя было поделать.