Читать книгу: «Дело о химерах»

© Гаврилов М. А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Пролог

После вечерней грозы, накрывшей накануне город, воздух был свеж и дышалось великолепно. Дени Паскье, префект столичной полиции, сидел, откинувшись в мягком сиденье кареты. Стояла ясная лунная ночь, и на равнине Монруж приветливо гулял теплый ночной ветерок. Барон прикрыл глаза, силясь прогнать раздражение, и крепче сжал рукоятку трости с серебряным набалдашником в виде орлиной головы. Тишину ночи нарушал лишь мерный грохот прикладов, которыми полицейские префектуры пытались выломать дверь дома, стоящего через улицу. Кто бы мог подумать, что все закончится вот так? Ведь поначалу казалось, что арест пройдет гладко и не потребует его присутствия.

Неделю назад префектура получила информацию, что в одиноком особнячке здесь, на окраине Парижа, работает подозрительная мастерская. Мало того что рабочие почти не выходят на улицу, так еще и работают исключительно ночью. Это могли быть роялисты, заговорщики или, того хуже, английские агенты. Паскье решил, что докладывать министру рано, нужно все как можно быстрее выяснить и накрыть этот подозрительный вертеп. Несколько дней ушло на наблюдение, но узнать о тайных делах особнячка не удалось. Под покровом темноты сюда что-то привозили, рабочие бодро разгружали повозку, загруженную деревянными ящиками, и тут же запирались изнутри. Префект нутром чуял, что в доме происходит что-то неладное, агенты докладывали о приглушенном шуме в подвале, резких запахах, появляющихся в воздухе вместе с дымом из печной трубы, и полном отсутствии какого-либо движения в дневное время. Все это очень не нравилось барону. И все это обернулось кошмаром.

Четыре часа назад он приказал отделению жандармов арестовать всех, кого они обнаружат в особняке, и выяснить наконец, чем же они там занимаются. Оправдались его самые худшие опасения, эти канальи были начеку, и, как только жандармы появились на Монруже, вмиг с заднего двора выскочил всадник. Он пустил жеребца галопом, ловко перемахнул через кусты и умчался в сторону монастыря Святого Франциска. Военных, прибывших к дому, встретили мрачные каменные стены и запертые изнутри тяжелые двери. Около часа ушло на бесполезные требования и уговоры запертых внутри, а когда у жандармов лопнуло терпение и они дали ружейный залп по окнам, в ответ также прозвучали выстрелы. Вот тогда-то капитан Мерсен и вернулся в префектуру за подкреплением, и теперь уже сам префект нетерпеливо наблюдал из окна кареты за штурмом особняка.

– Господин префект!

Паскье открыл глаза. Мундир на капитане сидел как влитой, в глазах горели бешеные искры человека, занятого если уж не любимым, то по крайней мере приятным делом.

– Слушаю вас, капитан.

– Господин префект, прикладами мы тут ничего не решим.

– Что предлагаете?

– Я не понимаю, на что они рассчитывают. Дом окружен, уходить им некуда. Они ранили двух жандармов, мои люди нервничают…

– Что предлагаете, Мерсен? – повторил вопрос префект.

– Предлагаю притащить из арсенала пару орудий…

– Вы в своем уме?! – вспыхнул Паскье. – Здесь вам не Тулон и не Марсель!¹ Это Париж! И на дворе не девяносто второй!

При мысли о пушечных залпах в столице и последующей реакции императора барон поежился. Вспомнился тот страшный день в Шенбрунне два года назад. Паскье тогда отвечал за порядок во время парада французских войск, и его людьми в толпе был схвачен молодой человек, совсем еще мальчишка, настойчиво пытавшийся пробиться поближе к императору. Фридрих Штапс. Префект и сейчас отчетливо помнил это имя. При обыске под платьем фанатика был обнаружен огромных размеров нож, завернутый в бумагу. Наполеон спросил, за что же юнец хотел его убить? Молокосос ответил, что, «пока император жив, ни его родина, ни весь мир не будут знать свободы». «Я вас помилую, если вы попросите прощения и обещаете впредь не пытаться совершить преступление», – предложил Наполеон. Штапс ответил: «Убить вас – не преступление, а долг». Лейб-медику тогда было приказано осмотреть юношу, но осмотр показал, что тот абсолютно здоров, тем не менее император приказал Паскье распространить слух, что Штапс – сумасшедший. Его расстреляли. А Наполеон в бешенстве кричал префекту: «Вы убили его! Ваша работа состоит в том, чтобы я не оглядывался на каждого прусского буржуа, которому вздумается ко мне приближаться! Исполняйте свой долг, Паскье!» Потом, чуть успокоившись, добавил: «Вот плоды этого иезуитства, которым заражена Пруссия. Но даже пушками секты не истребишь».

– Господин префект? – Капитан вывел Паскье из задумчивости.

– Сколько их там? – Барон потер переносицу и вышел из кареты. Ботинок в темноте со слякотным звуком погрузился в жижу. – Проклятье!

– Не менее семи человек. – Мерсен ухмыльнулся. И этот чистоплюй, привыкший таскать чужими руками из огня каштаны, наконец запачкал свои дорогие башмаки. – Двери крепкие, на окнах решетки. Если мы хотим их оттуда выковырять, нам понадобится либо залп из орудия, либо добрый заряд пороха. Я не желаю больше терять людей при таких глупых обстоятельствах.

– В конце концов, – задумчиво проговорил барон, – мы исчерпали разумные методы. Отдавайте необходимые распоряжения. Нужно заканчивать этот фарс.

Мерсен кивнул и растворился в темноте. Барон слышал, как он отдает короткие приказы. Бесполезный грохот прикладов тотчас замолк, и в наступившей тишине было слышно, как внутри особняка двигают тяжелую мебель. Чертовщина какая-то. Чего они ждут? На что рассчитывают? Может, уничтожают улики? Паскье поднял голову. При свете луны было отчетливо видно, что дым из трубы не идет. Нет, тут что-то другое…

Барон огляделся. Особняк стоял чуть поодаль, как бы отдельно от всей улицы. Сейчас во многих домах горел свет; конечно же, парижане, будучи по природе своей людьми любопытными, сейчас тайком наблюдали за происходящим. В огне факелов по улице бегали одетые в белые панталоны и синие мундиры люди. Мерсен собирал порох и с какой-то веселой удалью готовил заряд, способный разнести двери проклятого особняка в щепки. Вдруг в конце улицы показалась карета, ее очертания на фоне подсвеченного неба Паскье видел отчетливо. Кони не сбавляли хода, и префект удивился легкомысленности кучера.

– Эй! – окликнул он жандарма, перегородившего улицу и располагавшегося к карете спиной. – Останови этого идиота! Он сейчас все ноги лошадям переломает! Чертов кретин!

Жандарм шагнул к карете, но кучер уже с силой натянул поводья, и четверка великолепных белых лошадей остановилась как вкопанная. Паскье похолодел. В свете факела он с первого взгляда узнал на дверце герб Рене Савари, герцога Ровиго, министра полиции империи.

Префект прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Приезд министра решил задачу, над которой он, Паскье, должен был ломать голову всю оставшуюся ночь. Задачу под названием «Как доложить министру полиции о развороченном в одном из предместьев столицы доме». В конце концов, может, оно и к лучшему.

Герцог сидел в глубине кареты и кивком пригласил префекта внутрь. Лицо его было особенно бледным в ночном мраке, кружевной белоснежный платок обрамлял круглое, полноватое лицо министра. Савари высоко держал голову, торчащую из огромных размеров воротника, шитого серебром. Казалось, он не смог бы ее опустить, даже если бы очень этого захотел.

– Что здесь происходит, барон? – Он уставился на префекта колючим взглядом серых, как сталь испанского клинка, глаз.

– Моими агентами… – начал было Паскье, но герцог не дал ему договорить:

– Господин Паскье, этот особняк снят военным министерством. Все, что вы сейчас услышите, составляет государственную тайну.

Холодок зародился где-то в области затылка префекта, медленно прошествовал вниз по позвоночнику, противно объяв бока, разделился на два равных потока и спрятался внизу живота.

Глава 1. Новый человек

Темные, изумрудно-зеленые портьеры делали пространство кабинета мрачным. Генерал Иван Саввич Горголи, обер-полицмейстер Санкт-Петербурга, рывком в стороны распахнул окно, и внутрь ворвался солнечный свет, рассеянный тонким тюлем. Его адъютант, ротмистр Ревицкий, стоял тут же, приготовившись выслушать распоряжения нового начальника.

Три недели назад Павел Васильевич Голенищев-Кутузов, занимавший должность обер-полицмейстера полтора года, внезапно подал в отставку, и его прошение было удовлетворено. Ревицкий вздохнул. Новый обер-полицмейстер был уже четвертым на его памяти. Беззаботнее всего жилось при Балашове, этом любимце самого императора: управа в своей работе катилась как бы по инерции, никуда не спеша, не ведая никаких авралов и не чувствуя никаких force majeure², как говорят французы. Столица жила спокойной, размеренной жизнью, сам Ревицкий посещал балы и салоны, еще чаще – театр, где собиралось все высшее общество Петербурга, и был беззаботен, счастлив и весел. Жаль, что недолго. Генерал Балашов за тот год сумел так понравиться императору, что его карьерный взлет, сначала в кресло военного губернатора, а затем и министра полиции вновь учрежденного министерства, Ревицкого поначалу обрадовал. Ротмистр решил, что уж своего адъютанта новоиспеченный генерал-лейтенант своей милостью точно не обделит. Однако время шло, а предложений занять должность в министерстве так и не поступило. Это обстоятельство до сих пор вызывало в Ревицком приступы бессильного бешенства. В прошлом году генерал был введен еще и в состав Сената, и эта новость отчего-то произвела на ротмистра удивительное действие, ибо он окончательно расстался с иллюзорной надеждой на скорый и стремительный взлет карьеры вслед за своим бывшим начальником. Балашова сменил генерал Папков, но, будучи человеком до мозга костей военным, он недолго задержался в должности обер-полицмейстера и вскоре убыл управлять городом Таганрогом. Поговаривают, что теперь он еще начальствует в Ростове и Нахичевани. Ревицкий не успел составить о нем никакого впечатления, потому как на два с половиной месяца генерал уезжал в Москву в свите императора, а затем сам ротмистр попросил отпуск и конец лета провел у себя в имении. Ревицкий вздохнул, вспоминая, как по возвращении в Петербург ему стало известно, что главою Управы благочиния назначен новый боевой генерал – Павел Васильевич Голенищев-Кутузов. Служить под его началом оказалось самой настоящей мукой. Деятельный, порывистый и раздражительный, генерал не давал покоя своему адъютанту. Ревицкий метался по его поручениям по всему городу целыми днями, выучил за эти полтора года адреса всех полицейских участков столицы и всерьез задумался, не подать ли ему прошение о переводе в следственные приставы? Генерал, являясь боевым офицером, ничего не смыслил в следствии, поэтому почти не вмешивался в работу графа Извольского, пристава уголовных дел, но он хорошо понимал, что такое дисциплина, и свое понимание этой самой дисциплины выплеснул в жизнь столицы весьма своеобразным способом. Обер-полицмейстер ненавидел малейшие нарушения установленного порядка, а больше всего – пьянство. Именно поэтому он повелел в каждом из полицейских участков города обустроить помещения для задержанных, эдакие небольшие тюрьмы, куда теперь квартальные надзиратели и нижние полицейские чины волокли за малейшие нарушения провинившихся мещан. Чтобы попасть сюда, достаточно было быть навеселе, или громко распевать на улице песню, или, к примеру, торговать пирожками в неположенном месте. Как водится в России, квартальные надзиратели проявляли в исполнении приказа обер-полицмейстера недюжинное усердие, камеры никогда не пустовали, что вызывало среди народа тихое недовольство. Впрочем, этот самый народ быстро и весьма чувствительно для генерала рассчитался – теперь зарешеченные помещения в участках, где томились за мелкие грешки мужики, стали называть по фамилии своего создателя «кутузками». И вот теперь Ревицкий дождался четвертого генерала. Интересно, что же от него ждать?

– Ротмистр, распорядитесь сменить портьеры. Терпеть не могу мрака! – Горголи опустился в кресло, откинув фалды вицмундира.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Ревицкий кивнул и залихватски прищелкнул каблуками.

Генерал провел ладонью по суконной поверхности стола, словно смахивая невидимые соринки, затем поднял на ротмистра живые умные глаза:

– Довольно, ротмистр, мы не на гвардейском плацу, ни к чему эта кавалерийская удаль. Давайте знакомиться! Садитесь, – он взглядом указал на стоящее у приставного стола кресло.

Ревицкий осторожно сел, пробежав взглядом по аккуратно сложенной стопке папок с голубыми корешками, в коих безошибочно узнал служебные формуляры служащих управы. Интересно, генерал уже их изучил или только затребовал у делопроизводителя? Горголи перехватил взгляд ротмистра и, усмехнувшись, пробарабанил пальцами по крышке стола «гвардейский сбор». Он вопросительно посмотрел на адъютанта.

– Ротмистр Ревицкий Дмитрий Федорович, честь имею представиться! – Ревицкий вновь вытянулся и поклонился.

– Давно ли служите в управе, Дмитрий Федорович? Формуляры я еще не смотрел, – генерал кивнул на документы, – да и что они мне расскажут? Успеется. Хочу услышать ваше мнение об устройстве службы, от первого, так сказать, лица.

Ревицкий впервые столкнулся с подобным подходом к ведению дел. Обер-полицмейстер был либо слишком простодушен, либо, напротив, слишком хитер. Ротмистр был слишком опытен в аппаратных играх, чтобы поверить в первое. Нужно было действовать осторожно, а там, глядишь, может, и чего прояснится.

– Служу пятый год, ваше превосходительство! Службой весьма доволен. Не совсем понимаю, какие сведения от меня вы желаете получить?

– Прежде всего о людях, Дмитрий Федорович. Как вы их отрекомендуете? Дельны ли? Хотелось бы услышать ваше мнение, может, кто не на своем месте? Есть ли не очень усердные? Или, быть может, вовсе глупые, не достойные жалованья казенного?

– Таковых нет, ваше превосходительство, – уверенно отчеканил ротмистр. – А если по порядку, то готов доложить, с вашего позволения.

Горголи кивнул и откинулся на спинку стула. В свои тридцать восемь лет генерал был статен и красив. Густые черные волосы шапкой покрывали благородную голову, лицо очерчивали ровно подстриженные бакенбарды. Ни усов, ни бородки Иван Саввич не носил, подбородок отливал чисто выбритой синевой, шейный платок элегантно выглядывал из-за кроваво-красного воротника мундира с золотым шитьем. Карие, с ореховым оттенком глаза светились умом и внутренней силой. В молодости, служа в гвардии, Горголи был образцом одновременно и рыцаря, и модника. Никто не одевался с таким вкусом и не дрался на саблях с таким умением, как он. Сейчас он с интересом разглядывал Ревицкого, припоминая, чем сам занимался в его годы. На вид ротмистру лет двадцать пять, от силы двадцать семь. Получается, к этому возрасту сам он уже крепко повоевал в Голландии, штурмовал Берген, был легко ранен и вернулся в Россию плац-майором, с назначением на должность помощника коменданта Петербурга. Ревицкий же, как следовало из его служебного формуляра, ни разу из столицы не выезжал, всю свою адъютантскую карьеру благодаря хлопотам матушки провел здесь же. Отец ротмистра, полковник Федор Ревицкий, пал под Аустерлицем, оставив семье большое поместье с четырьмя сотнями душ. Мать же, употребив свои связи при дворе, сумела составить сыну протекцию, по которой он и был определен в Управу благочиния. Горголи выслушал эту историю от генерала Балашова и теперь смотрел на Ревицкого, как смотрел бы всякий боевой офицер, то есть с неким раздражением, которое тщательно пытался скрыть. Все же нехорошо вот так составлять мнение о человеке, совсем его не зная, но поделать с собой генерал ничего не мог. Между тем ротмистр медленно, взвешивая слова, рассказывал о служащих.

– Должность полицмейстера на сегодняшний день практически не исполняется. Коллежский советник Вигель Василий Петрович четвертый месяц находится на излечении, им подано прошение об отставке.

Ревицкий втайне надеялся на эту должность, справедливо считая ее неким трамплином для подъема по пресловутой служебной лестнице. В конце концов, он служил в управе дольше всех из людей, способных всерьез претендовать на место полицмейстера. Его шансы в связи с болезнью Вигеля увеличились, и вот теперь… Новый обер-полицмейстер, и все нужно начинать сначала!

– Что с ним? – вскинул брови Горголи. – Четыре месяца?!

– Точно так, ваше превосходительство. Говорят, не жилец. – Ротмистр покачал головой. – Чахотка. Ваш предшественник, его превосходительство Голенищев-Кутузов, прошение намеренно не удовлетворял, дабы надеждой Василия Петровича… подпитать… Хороший он человек и полицмейстер толковый. Опорой генералу всегда был.

– Да уж… – вздохнул Горголи. – Дай Бог здравия!

– Следственный пристав по гражданским делам, надворный советник Журбин Владимир Денисович, – продолжил адъютант. – Год назад переведен из Москвы. Толковый человек, в бумагах аккуратен, предписанных сроков не нарушает…

Ревицкий запнулся, очевидно задумавшись, говорить ли все, о чем знает, или все же пока придержать за зубами свой язык. Горголи угадал это по судорожному движению пальцев, которые то сжимались в кулак, то вновь распрямлялись.

– Ну же, Дмитрий Федорович. – Генерал положил руки на поручни и поднялся. Тут же вскочил и Ревицкий, но обер-полицмейстер знаком приказал ему сесть. Горголи заложил руки за спину. – Мы ведь сейчас говорим с вами доверительно, и я рассчитываю на полную вашу откровенность. Согласитесь, мне нужно знать, кем я поставлен руководить, так от кого мне еще получить интересующие меня сведения, как не от собственного адъютанта? И давайте договоримся: эти рефрены и раскланивания, больше подходящие для дамских будуаров, отставим в сторону. Мое терпение не вечно, продолжайте. – Он отвернулся и, медленно ступая по мягкому ковру, подошел к окну.

– Слабость питает к карточной игре, ваше превосходительство. В начале лета продулся в пух в доме майора Никонцева, проигрыш составил тысячу рублей.

– Пхех! – крякнул Горголи. – Веселенькое дельце! И что же?

– Рассчитался спустя три дня. Отыгрался у графа Вяземского.

Генерал вернулся к столу, обмакнул перо в чернильницу и записал что-то на пустом листе.

– Следственный пристав по уголовным делам, надворный советник граф Извольский Андрей Васильевич.

– Граф? – вновь удивленно вскинул брови обер-полицмейстер.

– Точно так, ваше превосходительство, граф. Служит в управе без малого два года, бывший флотский офицер, герой Дарданелл. Лишен двух пальцев в сражении, – Ревицкий понизил голос, – и является протеже его превосходительства министра. Александр Дмитриевич уж очень его жалует.

– Вы считаете, незаслуженно?

– Отчего же, напротив, граф человек смекалистый. Дела ведет ладно. – Ревицкий ехидно усмехнулся.

– Чему же вы усмехаетесь?

– Не могу взять в толк, ваше превосходительство, что питает его рвение к службе. Он богат, знатен и благородного происхождения, весной его отец отдал Богу душу, оставив ему приличное наследство. Казалось бы, впору выйти в отставку и…

– …жить в свое удовольствие? – закончил за адъютанта генерал.

– Именно! – криво усмехнулся ротмистр.

Горголи раздраженно поджал губы. Внезапно ему в голову пришло ясное осознание того факта, что служить этот разодетый щеголеватый франт с завитыми усиками под его началом не будет. Генерал видел много офицеров. И тех, что поднимали свои полки под ураганным пушечным огнем в атаку, вели эскадроны в беспощадную сабельную рубку или сражались в арьергарде, прикрывая отход основных сил, без шансов на выживание. И тех, что сидели в уютных штабах, слыша лишь далекую артиллерийскую канонаду. Одни умирали по колено в грязи, на руках у боевых товарищей, вторые – фланировали в золотых эполетах по бульварам Петербурга, вызывая смущение у молоденьких институток. Горголи подавил в себе приступ неприязни. Ничего, следовало немного потерпеть, освоиться на новом месте, а уже потом и вышвырнуть эту мартышку куда-нибудь подальше.

– А Александр Дмитриевич до сей поры к нему благоволит?

– Да, господин министр оказывает ему известное покровительство. К примеру, по просьбе графа Извольского управе выделена дополнительная штатная единица частного пристава, также выделено казенное содержание сотрудникам, получившим увечья на службе. А еще недавно граф представил прошение о включении в штат доктора. Думаю, оно также будет удовлетворено.

– Неясно, к кому благоволит министр, лично к графу или к управе, – пробормотал генерал.

– Частных приставов на сегодняшний день Управа благочиния насчитывает двенадцать человек, по числу районов столицы. В Адмиралтейском районе – двое. Далее, квартальные надзиратели, нижние чины и городские стражи…

– Довольно, ротмистр. Думаю, с остальным я ознакомлюсь позже.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – Ревицкий поднялся и протянул генералу бордовую бархатную папку с тисненым императорским гербом. – Вот сводка за минувший день. Прошу обратить внимание на последний лист. Вчера вечером в Вознесенской больнице отошли четыре батрака. Обпились какой-то дряни да и отдали Богу душу. Один из мещан, трое – дворовые купца Ляпишева, владельца суконной мануфактуры. Сам Ляпишев полагает, что отравили его людишек злонамеренно. – Ревицкий вновь саркастично усмехнулся, но генерал смахнул усмешку с его лица, отрезав:

– Вы свободны, ротмистр. И пригласите графа Извольского.

Генерал задумчиво погрузился в бумаги. Раздражение понемногу отступило, и Иван Саввич, пробегая глазами строки, пришел в свое обычное состояние. Августовский прохладный ветерок надувал шторы, насыщая пространство влагой, принесенной с Фонтанки, и легко прикасался к волосам генерала.

3 августа 1811 года.

…Вблизи Мучного переулка вследствие испуга почтовых лошадей произошло опрокидывание в канал кареты. Пострадавших телесно не имеется, ибо карета была пустой. Силами квартального надзирателя и кучеров карету удалось из канала поднять…

…Улица Фонарная, дом купца Фарятина, неизвестные сломали замок калитки со стороны Песчаного переулка и проникли во двор, где громко выли собаками. При виде дворника ретировались, будучи пьяного виду…

…Выборгская сторона, в питейном заведении Самсонова возникла неприязненная ссора мещанина Уварова с батраком мясной лавки Броковым, по результату которой имели место злочинные действия Брокова, а именно смертоубийство мещанина. Броков помещен под арест частным приставом Батуриным…

…Никольский рынок, Васильевский остров. Мясная лавка Виноградова торговала порченою говядиной, за что был ей учинен разгром обывателями и сам он бит был прилюдно. Лиц, учинивших сию расправу, установить не удалось…

Горголи нетерпеливо перелистнул страницы. Господи, да тут до вечера не прочесть! Воришки, пьяницы, обманщики, просто негодяи и проходимцы… И это в его родном городе, который он, оказывается, совсем не знал. Из окна кареты, запряженной четверкой лошадей, или из седла боевого гвардейского коня на жизнь смотришь по-другому. Генерал не был наивен. Разумеется, он понимал, что жизнь окраин и простого люда, запертого волею судьбы в относительно небольшом пространстве города, проходит по совершенно иным законам. Законам, кажущимся дикими, если разглядывать их через призму его положения. Просто выходило так, что он, прожив на свете уже почти четыре десятка лет, никогда не задумывался о жизни людей, стоящих за вот этими вот строчками адъютантского доклада. И теперь ему предстояло окунуться в этот черный омут с головой.

– Вы позволите, ваше превосходительство?

Иван Саввич поднял глаза. Перед ним стоял совсем еще молодой человек с курчавой головой и спокойными, как гладь Женевского озера, глазами. На нем был темно-синий, безупречного кроя сюртук с черным бархатным воротником, доходящим до середины скул, и светлые панталоны, подчеркивавшие длинные стройные ноги. Руки человека были затянуты в белоснежные перчатки, которые составляли с шейным платком идеальную пару. Горголи, оставаясь франтом с гвардейских времен, одобрительно опустил вниз уголки губ и кивнул.

– Граф Андрей Васильевич Извольский, следственный пристав. – Он кивнул. – Честь имею представиться!

– Горголи, Иван Саввич. Вы можете называть меня по имени-отчеству. – Генерал сделал ударение на слове «вы». – Присаживайтесь, граф.

Извольский занял стул, на котором несколько минут назад располагался Ревицкий. Генерал бросил взгляд на руки графа. На левой, ярко белеющей сейчас на зеленом сукне стола, не хватало двух пальцев.

– Дань войне? – кивнул на кисть генерал и поднял на Извольского заинтересованный взгляд.

– В какой-то мере, – усмехнулся Андрей. – Дарданеллы.

– Так вы флотский? – делано удивился Горголи, не желая показывать вид, что знает о военном прошлом графа. Разговор надо было с чего-то начать, и генерал решил подобраться с этой стороны. Стоило признать, что Извольский был ему интересен еще до своего появления здесь; теперь же Иван Саввич с удивлением обнаружил, что молодой человек ему приятен. Пресловутое La première impression ne se rejouera pas deux fois³.

– Имел честь служить на фрегате «Селафаил», ваше превосходительство.

– Иван Саввич, – поправил Горголи. – Вам, как флотскому офицеру, так должно быть привычней⁴.

– Было привычней, Иван Саввич, – вновь мягко улыбнулся граф.

– «Селафаил»… Это, кажется… Адмирал Сенявин, ведь так?

– Никак нет, Сенявин держал вымпел на «Твердом».

Глаза боевого генерала загорелись от интереса. Андрей это почувствовал и решил утолить эту жажду, рассказав подробности последнего для себя морского сражения.

– Мы встретились с флотом турецкого капудан-паши у острова Мавро. Флот стоял на якорях до двух часов пополудни, потому как не было совершенно никакого ветра. В два часа подул зюйд-вест, и на «Твердом» мы увидели сигнал «сняться с якоря». Эскадра была поделена на три части, мы атаковали османов по раздельности, смяв их построение. Адмирал приказал перенести весь огонь на их флагманы, что мы и сделали. Наш «Селафаил» врезался между османскими флагманом и линейным кораблем так близко, что мы чуть было не ударились друг о друга реями. Турки были в панике, мы же стреляли с двух бортов ураганным огнем, сбивая мачты и такелаж, калеча орудийную прислугу… – Он замолчал, переживая заново моменты горячки того славного боя.

Горголи понимал его. Понимал как человек, переживший подобное и видевший безобразное лицо войны. Этот противный липкий страх, молитва, переходящая с первыми выстрелами в остервенелое проклятие, рубка и безумное, дикое желание убивать, чтобы не быть убитым. Ярость, уродующая лица, и прилив нечеловеческих сил, призванный из глубины всего твоего существа ради одной цели – выжить!.. И внутреннее опустошение после боя, когда обессиленное тело не слушается, когда взгляд падает на усеянное мертвецами поле и начинают ныть раны… В войне нет никакой романтики.

– А далее я ничего не помню, – скомкал свой рассказ граф. – Лишь госпиталь и… – он приподнял со стола кисть руки, – дань войне.

– Надо признать, вы нашли, где быть полезным Отечеству и без флота, граф. У вас отличные рекомендации по следственной части. Вот сегодняшняя сводка, – Горголи протянул Извольскому папку, – там… в конце.

Андрей усмехнулся, перебирая листы.

– Иван Саввич, подобные сводки никогда прежде не подавались обер-полицмейстеру. Здесь ведь все мелочи по огромному городу… Три четверти должны разобрать квартальные надзиратели, остальное частные приставы. Обычно до начальства доходят лишь доклады об убийствах, крупных кражах и ограблениях, ну и, разумеется, дела особой важности.

– Вот-вот, – Горголи указал пальцем на папку, – там, в конце, как раз и есть… Отравление. Думаю, вы знаете, что купец Ляпишев является ратманом⁵ Управы благочиния Петербурга?

– Мне это известно, ваше превосходительство. – Извольский решил, что в служебных вопросах к месту будет обращаться согласно чину.

– Так разберитесь со всей тщательностью, граф. Я на вас рассчитываю.

Горголи опустил голову и взял из большой стопки на краю стола верхнюю папку. Извольский понял, что его больше не задерживают. Он кивнул, развернулся на каблуках, оставив на ковре следы взъерошенного ворса, и закрыл за собой дверь.

Глава 2. Химеры купца Ляпишева

Половина дня ушла у Извольского на выяснение всех обстоятельств произошедшего. Сначала он вызвал к себе частного пристава Глотова, крепкого, угрюмого человека с бульдожьим неулыбающимся лицом. Федор Данилович был совсем недавно переведен в Петербург из Вильны, с должности квартального надзирателя, и графу еще не приходилось работать с ним по совместным делам. Хотя отзывались о Глотове сплошь положительно. Поговаривали, что с первых дней нагнал новый пристав на своих подчиненных страху и заставил относиться к нему с уважением. С самого начала разговора с ним Извольский понял, что Федор Данилович не зря получает жалованье: о происшествии, расследование которого было поручено теперь графу, он четко и без лишних подробностей доложил за несколько минут. Итак, в Вознесенской больнице вчера, с разницей в несколько часов, преставились четверо пациентов, доставленные почти в одно время. Согласно докладу доктора, налицо отравление неизвестным веществом. Вскрытие тел произведено ночью, оно подтвердило версию отравления.

Теперь Извольский и Глотов ехали в коляске на улицу Хлебную. Путь до Вознесенской больницы занимал уже около получаса, по прикидкам Извольского, они уже проделали около половины пути. Коляска мягко катилась по мостовой на рессорах, которые убаюкивали, было немного ветрено, и Извольский то и дело поправлял рукой разметавшиеся волосы, получая удовольствие от свежего потока воздуха. Глотов сидел напротив, не сводя с графа своих хмурых серых глаз. Коляска проехала Петровскую площадь, и мимо побежали перила парапета Адмиралтейской набережной. На воде канала покачивались лодки с рыбой, из распахнутых дверей флотских полковых казарм на улицу вывалились матросы. Извольский проводил глазами матросов в мундирах, почувствовав где-то внутри слабый отголосок щемящей, ноющей тоски.

– Скучаете, ваше сиятельство? – Глотов неожиданно решил прервать затяжное молчание.

– По чему? – сделал непонимающие глаза Андрей.

– Так смотрите пристально. Стало быть, скучаете. Говорят, вы из флотских офицеров. Стало быть, не врут.

– Не врут, Федор Данилович. А вы что же, справки обо мне наводили? – Он улыбнулся, приглашая Глотова к разговору. Между собой, в частных разговорах, в управе Глотова шутливо называли «Стало быть». Это прозвище за короткое время накрепко приклеилось к приставу, и граф не понимал природы его возникновения. Теперь, лишь его собеседник раскрыл рот, все стало на свои места. Извольский вновь улыбнулся этому небольшому открытию.

– Зачем же справки? – удивленно поднял брови Глотов. – Вы, ваше сиятельство, мое непосредственное начальство. Стало быть, надобно поболе знать… Народу в управе служит в достатке, тут и спрашивать не надо, только слушай себе.

– Что же еще болтают?

– Да только хорошее, ваше сиятельство. Говорят, сердечный, ни словом, ни делом не обижаете, службу свою исправно несете, на чужие плечи забот не перекладываете. А то ведь знаете, как бывает? – Глотов замолчал, опустив голову. Очевидно, вспомнил что-то неприятное. Андрей решил не расспрашивать, захочет – сам расскажет.

– А вы что же, Федор Данилович, на повышение в Петербург?

– Да, стало быть, так, – вздохнул пристав.

– Что же так вздыхаете? Неужели не по нраву в столице?

– Да как же не по нраву? Известное дело, повышение – дело знатное! Я ведь в квартальных надзирателях десяток лет безвылазно сидел. А квартальный что? Корабельный секретарь и одиннадцатый класс⁶. Смешно сказать, пятьдесят рублей ассигнациями в год. – Глотов усмехнулся и хлопнул себя ладонями по коленям.

– Погодите-ка, – вдруг сообразил Извольский. – Так вы при переводе перескочили через класс?!

– Точно так-с, ваше сиятельство, – наконец улыбнулся Глотов. – Теперь я частный пристав, стало быть, девятый класс и титулярный советник.

– А как же… Как же вышло-то это у вас?

Глотов рассмеялся, обнажив здоровые белые зубы. Графу этот смех понравился, он поймал себя на том, что тоже невольно расплылся в улыбке.

– Здесь свезло, ваше сиятельство. Указ об образовательном цензе вышел спустя месяц после моего назначения, а ранее допускалось перескакивать за служебные дела, «особенного одобрения заслужившие». – Глотов опять угас, как огонь в печи, когда хозяйка замыкает задвижкой трубу.

– Так что же вас тогда мучает?

– Жена у меня осталась в Вильне да детишек трое. Три сына, четырех, десяти и четырнадцати лет от роду. Тяжко мне без них, ваше сиятельство, на душе муторно. – Глотов опять вздохнул. – Так бы и остался дома, да вот посидел, задумался… Сынов-то трое, как жизнь-то у них сложится? Я по чину своему и дворянство получил, и в люди вышел, а они что?

– Так, Федор Данилович, до восьмого-то класса совсем немного осталось, Бог даст, выслужите и потомственное.

– То-то и оно, ваше сиятельство. Порешили мы с моей Елизаветой Андревной так же. Стало быть, поживем порознь, но сынов в люди выведем. Я им денег посылаю, старшие по хозяйству, чем могут, помогают… Жить можно. – Он вдруг огляделся по сторонам и узнал по правой стороне здание, в котором был накануне. – Вон и больница, ваше сиятельство, приехали! – Глотов тронул Андрея за плечо, спустя минуту коляска остановилась, скрипнув тугими рессорами.

В мертвецкой было прохладно и отчего-то сыро. Воняло какой-то жуткой дрянью, к которой примешивался и отдаленный, очень знакомый запах. Андрей так и не смог понять его происхождения, спустя минуту бросив это занятие. Через несколько шагов запах разлагающейся плоти усилился, и Извольский приложил к носу чистый надушенный платок. Глотов шагнул в прозекторское отделение первым, неосторожно наступил на какое-то ведро, тут же его опрокинув. Ведро, на счастье, оказалось пустым, оно покатилось по полу, издавая чудовищный грохот. Пристав, отчаянно чертыхаясь, поспешил его изловить и долго не отпускал, как бы восстанавливая уважительную тишину. По правую руку, за завешенным белыми простынями отделением, Извольский увидел тени, в которых явственно проглядывались очертания столов с лежащими неподвижно телами. В глубине комнаты за столом, освещенным пятью свечами, сидел человек, облаченный в белый фартук. При виде Глотова, прижимающего к себе ведро в отчаянном стремлении не производить никакого шума, человек этот усмехнулся и поднялся навстречу.

– Вы можете не беспокоиться о производимых звуках, Федор Данилович. Они, – он кивнул за занавесь, – уже ничего не слышат. – Доктор Дрейтель, – он кивнул графу, – Михаил Васильевич.

Извольский тоже отрекомендовался. Доктор был гораздо ниже его ростом, сух, с немного страдальческим лицом и глазами уставшей собаки. Андрей дал Дрейтелю лет сорок пять. Уже немолод, и здоровье подводит. Судя по мешкам под глазами, местный трактирщик должен быть самым преданным его другом. Хотя при таком роде занятий еще неизвестно, как он вообще умудряется засыпать.

– Доктор, мне бы хотелось осмотреть покойников.

– Разумеется, граф. Пойдемте.

Глотов встретился глазами с Извольским и покачал головой, сдвинув брови. Андрей кивнул. Не хочет, пусть не смотрит, психика целее будет. Дрейтель проворно надел на голову белый колпак и закрепил на лице маску, болтавшуюся до этого у него на шее. Они шагнули за перегородку. Там доктор, по очереди подходя к каждому из четырех трупов, проворно откидывал простыни, открывая лица.

– Господи, что это за чертовщина?! – прошептал изумленный граф. У всех без исключения покойников глаза были широко раскрыты, как будто перед смертью они увидели Люцифера. Рты были полусомкнуты, и из каждого вываливался абсолютно черный, бугристый и твердый язык. Подбородки до самого горла были также черны. Казалось, что покойники перед смертью плевали огнем. Хотя, учитывая весь этот демонический вид и раскрытые глаза, покойниками их назвать было трудно. Горгульи. Хотя нет, крыльев-то вовсе нет. Химеры. Точно, химеры! Граф склонился ниже, пытаясь заглянуть ближнему покойнику в рот.

– Скажите, доктор, а…

– Внутри все так же. Черным-черно, граф. Ума не приложу, чего они такое употребили и зачем, скажу одно – в желудках тоже эта черная субстанция.

– Может, это чернила? – Извольский разглядывал потеки на горле.

– Разумеется, это первое, что пришло мне в голову. Но это не чернила. Посмотрите. – Дрейтель вытянул вперед руку. – Вчера при прозекции я неосторожно выпачкал руки, а несколько капель попали на рукава. – Он указал Извольскому на рукав, где на белом халате доктора чернели несколько аккуратных пятнышек. – После процедуры я велел застирать пятна, так обратите внимание, они даже не побледнели и не потеряли четких очертаний. Проще говоря – не расплылись. Руки я отмывал весь оставшийся вечер, и смог это сделать, только лишь отмочив их в горячей воде и применив щетку. К тому же не думаю, что от чернил наступила бы смерть. Обычно заканчивается промыванием желудка и, извините граф, поносом. – Доктор сделал в воздухе движение пальцами от живота вниз. – Хотя, может быть, и этих удалось бы спасти, попади они к нам раньше…

– Еще что-нибудь в желудках было, доктор?

– Нет, граф, они к моменту попадания на мой стол уже давно освободили желудки. Я думаю, не менее двух часов мучились. Запаха у этой дряни, кстати, почти нет. Это отчасти и объясняет тот факт, что они ее все же выпили.

– Возможно, по ошибке?

– Не могу знать, выводы – это не по моей части.

– А откуда они к вам доставлены?

– Вот этого не могу знать, я ведь доктор, не извозчик, граф.

– С Никольского рынка привезли всех, – отозвался через перегородку Глотов. – Ляпишев как узнал своих, заплатил извозчику и в больницу велел везти. Сучьи рожи, невесть что пьют, а добрые люди прибыток свой на них вынуждены изводить.

Сначала нужно было выяснить, чем же отравлены все четверо и при каких обстоятельствах ими было выпито это черное зелье. Где они его взяли? И почему решили добровольно выпить? Или не добровольно?

– А еще какие-нибудь следы на телах есть? Синяки… Может статься, били их или принуждали дрянь-то эту пить?

– Знал, что вы спросите, – усмехнулся доктор. – Нет, никаких следов избиения и прочих издевательств мною не обнаружено. Обычные тела, если на головы не смотреть.

Извольский взглянул на Дрейтеля. Интересно, когда стирается в жизни людей, по служебной надобности напрямую связанных со смертью как таковой, вот эта тоненькая пленка человечности? Когда человек становится циником, проявляя к переходу живого существа из одного естественного состояния в другое некий снисходительный рефрен. Когда, находясь рядом с телесной оболочкой, совершенно недавно покинутой духом, он позволяет себе непринужденно шутить, отпускать язвительные шуточки и вообще не проявлять к смерти никакого уважения. Дрейтель, казалось, прочел его мысли, потому как, сдвинув вниз маску, проговорил:

– Постарайтесь меня понять, граф, я вовсе не хотел показаться жестоким. Попросту сталкиваюсь с подобным, – он кивнул на трупы, – каждый божий день. Утопленники, висельники, зарезанные и обожженные, умершие от лихорадки и сепсисов… А самое страшное – дети…

– Довольно! – Извольский поморщился, как от зубной боли. – Довольно, доктор. Я ни в чем вас не виню. Благодарю за… За то, что все объяснили… Нам пора.

Андрей, не оборачиваясь, вышел из прозекторской быстрыми шагами. Ему нужен был свежий воздух. На улице он долго стоял, глубоко вдыхая его, прикрыв веки и успокаивая сердцебиение. Казалось, трупный запах проник в каждую из складок одежды, поселился в карманах сюртука и въелся в тонкий шелк перчаток. Глотов терпеливо ждал, пока граф выйдет из этого состояния, затем достал из внутреннего кармана плоскую фляжку.

– Вот, ваше сиятельство, сделайте глоток. Будьте уверены, первейшее средство.

Извольский открыл глаза и встретился взглядом с приставом:

– Что там?

– Ром. Штука неплохая, я в порту у матросов беру. Для особых случаев, так вот, стало быть, он и представился.

«Ром» обжег губы и оказался на вкус дешевой дрянью. Хотя и настоящий, в сущности, всегда ею и был. Сбраживание и перегонка тростниковой патоки не требовала особых затрат, и ром быстро стал популярен у моряков на кораблях всех европейских флотов. Он был и средством увеселения команды, и наградой, и антисептиком от желудочных расстройств, и обезболивающим. Офицеры флота, разумеется, предпочитали более благородные напитки.

Между тем Извольскому и впрямь стало лучше. Он рассмеялся и вернул фляжку приставу.

– Вас надули, Федор Данилович, это вовсе не ром. Но все равно, спасибо!

Глотов деловито убрал фляжку в глубину сюртука, снял с головы шляпу и вытер ладонью потный лоб. Солнце понемногу опускалось, подсвечивая крыши цейхгаузов⁷ на Галерном острове, вместе с тенью приходила и влажная прохлада с залива. Вдали колокол церкви Преображения Богородицы звал прихожан на службу.

– Позволите ль спросить, ваши высокоблагородия?

Мужчины обернулись. Женщина с зареванным лицом, еще совсем не старая, но согнутая напополам горем, о котором говорил черный траурный платок и такое же черное, как у монахини, платье, стояла перед ними, еле слышно шевеля губами. Извольский с приставом переглянулись.

– Что тебе, говори! – Глотов вопросительно посмотрел на нее.

– Как мертвецкую тута найти? – Губы бабы еле шевелились. – Муж мой там…

Пристав перевел взгляд на Извольского. Граф сделал шаг к женщине и с нетерпением в голосе произнес:

– Не он ли вчера преставился? Отравился какой-то черной…

– Он… – не дала договорить баба. – Федот мой, Ермолай Пухов да Сидор Кондров. – Голос ее был едва слышен. Она говорила, раскачиваясь в такт произносимым ею словам, взгляд был уставлен в пустоту и ничего не выражал.

Извольский огляделся.

– Пойдем-ка, присядь на скамейку. Как зовут-то тебя?

– Глафирой кличут, барин.

– Обращайся к барину «ваше сиятельство», – вставил Глотов и получил от Извольского взгляд, полный недовольства.

– Расскажи, Глафира, как дело было. – Извольский осторожно усадил ее на скамейку и опустился рядом. – Мы с приставом служим в Управе благочиния, по следственной части. Как раз по делу мужа твоего дознание и ведем. Не бойся.

– Все змий ентот… Игнат!.. Наши-то мужики, как обычно, на рынок Никольский сукно привезли с мануфактуры… – Глафира всхлипнула, и Андрей протянул ей свой платок. – До полудня торг какой-никакой был, а потом как отрезало, приказчик сказывал. Мужики без дела-то и проветривались, а тут Игнат ентот, будь он неладен, прости Господи! – Она суетливо перекрестилась. – Прибег, говорит, там карета груженая в Крюков канал кувыркнулась! А внутрях-то вина с десяток ящиков. Карету-то будочник и рабочий люд с ямщиками из канала вынули, а вино кто будет вылавливать? Вот наши дурни и пошли с Игнаткой нырять… Говорила ведь ему… О детях бы хоть подумал, пьянь перекатная… Хоть самую малость бы подумал… – Глашка опять принялась хлюпать и причитать.

– Да говори ты дельно, судорога! – вспыхнул Глотов. – Нет у нас с их сиятельством времени на сырость твою плакучую любопытствовать! Что далее учинили-то?

Извольский не стал встревать, он молча наблюдал, как баба вздрогнула от окрика пристава и мигом пришла в себя, выпучив на Глотова заплаканные глаза.

– Так известно чего, барин… Ныряли за вином-то… Там не шибко глыбоко, сажень⁸, может, чуть более того. С дюжину бутылок подняли, пока будочник их оттудова не попер…

– А что за вино-то было? – спросил Извольский и тут же поймал на себе насмешливый взгляд пристава. Вопрос был явно глупым.

– А разве разберешь его? Бутылки темные, сургучом запечатаны. Игнат говорил, что дюже дорогое. Он от ямщика слышал, что карету-то опрокинул.

– Выхлестали, стало быть? – Глотов поставил на скамейку ногу в начищенном ботинке и сдвинул на затылок шляпу, обнажив красный лоб.

– Все как есть, барин. На грузовом дворе и выхлестали, ироды! Игнату-то с Ермолаем сразу поплохело, а Сидор с Федотом еще долго как шатуны бродили, уж больно мучились, народ сказывал. Барин наш как их увидел, так и велел в больницу всех везти, да вот… не доехали до больницы-то… Все четверо и преставились…

Вдруг Глафира перестала хлюпать и замерла. Глаза посмотрели на Извольского, и в каком-то безотчетном отстранении она вдруг спросила серьезно и вместе с тем жалостливо:

– Как жить-то теперь, барин? Как детишек кормить, без Федота-то?

Граф сунул ей в руку десятирублевую ассигнацию.

– Держи, Глафира. Все образуется. Прозекторская вон там, за белой дверью, там твой муж. Прости.

Он кивнул Глотову, и они зашагали прочь, оставив убитую горем бабу на скамейке. Едва они отошли на расстояние, достаточное для того, чтобы она не могла их слышать, граф повернулся к приставу.

– Федор Данилович, вы всегда так на свидетеля давите при опросе?

– Нет, – спокойно ответил пристав. – Просто так сподручней, когда простой люд допрашиваешь. Или, к примеру, мещанское сословие. Они привыкшие, на них ведь всю жизнь давят. Дай этой дуре вволю пореветь, мы бы до сих пор этот вой слушали и ни на вершок в деле бы не продвинулись. Конечно, когда кого из дворян приходится расспрашивать, тогда другой подход нужен. А самая сложность, стало быть, с купечеством. Те от нашего брата нос воротят, как сытая собака от вареной капусты.

Извольский рассмеялся, а Глотов тем временем продолжал:

– Еще бывает, что человек, в злочинстве подозреваемый, никак не желает сознаваться и вину свою признавать. Тут, стало быть, надобно вдвоем в согласии его в оборот брать. Один пристав кричит и угрозами всякими не брезгует, можно и в рыло дать, если случай позволяет. – Он улыбнулся, подняв огромных размеров кулак. – А второй тут как тут, дескать, не кричи, и вообще, надо со злодеем побережней, лаской его, как маслицем сливочным… И первого, свирепого, пристава за дверь легонечко… А потом вновь к колоднику с уважением… Стало быть, рассказывай, дружок, как на духу, не то я и уйти могу, да вернется тот, злющий.

– И что? – с интересом спросил граф. – Работает метод-то?

– Еще как, ваше сиятельство. Попробуйте, как случай представится. Соловьями заливаются. Такое рассказывают, что и под пытками не вытянешь, потому как страх предстоящих мучений всегда ужаснее боли, уже испытанной.

Андрей хмыкнул. «Страх предстоящего всегда ужасней испытанного». Нужно это запомнить. Неплохо звучит.

Они давно уже оставили позади церковь, свернули на Прядильную улицу и шли по направлению к Фонтанке. Наступали сумерки, и дома роняли на мостовую длинные угловатые тени. На противоположной стороне улицы приказчик закрывал булочную, мальчишки гнали по мостовой палками ржавый обруч от бочки, медленно процокала копытами пустая коляска с ямщиком, зорко оглядывающимся по сторонам – не поднимет ли кто руки, наняв его до Адмиралтейства или, того удачней, Выборгской стороны.

– Давайте подведем итог, Федор Данилович. Карета, груженная непонятным веществом, очевидно перевозимым под видом вина, опрокидывается в Крюков канал. Ее вытаскивают, но груз потонул. Четверо людей ныряют и достают часть груза, затем пьют это «вино» и…

– Подыхают, – буркнул Глотов.

– Подыхают… – машинально повторил Извольский. – Вам необходимо узнать, кто наниматель этой кареты. Разумеется, поговорить с этим человеком. Узнать, что было в бутылках и для какой цели? Думаю, этим вопросом нужно заняться первостепенно.

Пристав кивнул.

– Сделаем, ваше сиятельство.

– Тогда до завтра, Федор Данилович, обо всех новостях прошу докладывать немедленно, дело поручено лично обер-полицмейстером… Вам в какую сторону?

– Мне, ваше сиятельство еще в почтовую контору надо успеть. Сегодня как раз вторник, денег жене надобно выслать. Контора в двух кварталах, как раз управлюсь.

Они попрощались. Извольский приметил ямщика, остановившегося в конце улицы.

– На Гороховую, любезный! – Он легко поднялся по ступеньке и расположился на обитом кожей сиденье. Коляска легко покачнулась и покатила вдоль Фонтанки, унося гулкое эхо копыт под крыши петербургских фасадов.

Глава 3. Вопросы множатся

Окоченевший труп висел над самым столом, нисколько не покачиваясь. Как будто вместе с покинувшей тело жизнью покинули квартиру и всяческие физические законы. Опухшее синюшное лицо уже было накрыто тонкой тряпицей, бледные желтоватые кисти рук торчали из рукавов сорочки, словно оконные занавески из оставленного дома с разбитыми стеклами.

Два часа назад Извольского достал прямо из постели посыльный управы. Все данные о нанимателе злосчастной кареты оказались записаны квартальным надзирателем еще вчера, когда саму карету дружно вынимали из воды. Утром Глотов отправился по адресу. Наниматель, некий господин Челышев, квартировал в доме купца Спиридонова, на улице Караванной, напротив казарм Саперного батальона. Груз прибыл с почтовой станции Луга. Дверь оказалась не заперта. Глотов кликнул дворника, вместе с которым вошел в квартиру, где и обнаружил висельника.

– Ваше сиятельство, я распорядился ничего тут не трогать, все осталось на таковых местах, на коих и находилось. Рожу лишь прикрыл, жутковатый он в темени-то.

Извольский огляделся. Квартира из двух комнат. Небольшой кабинет и совсем крохотная спаленка. Посреди кабинета стоял письменный стол, в углу – секретер, распахнутый сейчас настежь. Диван, обитый шелком и изрядно потертый, с грязноватыми разводами на спинке. В углу – большой таз на туалетном столике и кувшин для умывания. Стены выкрашены изумрудного цвета краской, над диваном – картина с каким-то сельским видом, на противоположной – книжная полка. Извольский пригляделся. Несколько старых романов, бухгалтерские справочники и старые книги учета. Окно зашторено портьерой с округлыми кистями, свет в комнату сейчас попадал через небольшую, вершка три, щель.

– Дайте больше света, – сказал он дворнику.

Вокруг царил беспорядок, ящики стола были выдвинуты, на полу валялись бумаги и скомканные листы картона. Граф заглянул в спальню. Кровать и тумбочка с оплавленным огарком свечи на подставке, в углу шкаф, в котором лежала куча беспорядочно разбросанного белья, две пары жилетов, два сюртука и старое вытертое пальто. Под кроватью нашлись две пары туфель.

– Уже разобрались, кто таков? – как бы между делом спросил граф, не прерывая осмотра квартиры.

– Так точно, ваше сиятельство. – Глотов давно ждал, когда граф начнет задавать вопросы. Было видно, что два часа, прошедших с момента обнаружения трупа, он потратил не зря. – Управляющий доходным домом показал, что сей фрукт, – он взглядом указал на висельника, – служил в придворной конюшенной конторе делопроизводителем. Жил один, порядка не нарушал, плату вносил исправно. Долгов не имел ни в лавках, ни у прачки. Дворник показал, что не далее как этим утром отбыл на службу, но вернулся за каким-то бесом и… повесился.

– Повесился? – поднял брови Извольский. – Отчего же вы сделали сей вывод, Федор Данилович?

– А я не сказал? Стало быть, виноват… Он письмо предсмертное оставил. Там… На столе.

Извольский вернулся в кабинет. Осторожно убрал со стола табурет, с которого и сковырнулся висельник, укрепив удавку на шее, и взял исписанный печатными буквами плотный лист бумаги. Отойдя с ним к окну и углубившись в чтение, медленно проговорил:

– Можете его снимать, только с бумагами поосторожнее, я еще не закончил.

«Прошу всех, кто обнаружит мое тело, так рано распрощавшееся с духом, никому в вину этого несвоевременного факта не ставить. Мне до смерти осточертели основы этого проклятого мира! Конторы, письма, списки, уложения, ходатайства и сметы! Долгов после себя не оставляю, как и надежды на какое-либо приличное будущее, коего мне, коллежскому регистратору, не обрести вовек. Я не страшусь смерти, ибо в ней единственный вижу для себя выход.

Прошу передать Елизавете Кондрашовой, что любовь от чина и достатка, по моему мнению, никак не зависит и никаким образом из роста оных не произрастает. А.Ч.».

– Глупость какая-то… – пробормотал граф. – Пошлейшая глупость.

– Господи, помилуй душу его! – На пороге возник человек лет тридцати, в дорогом темном фраке, с прилизанными назад волосами и завитыми усиками, как у героя из дешевой бульварной оперетки. Он размашисто перекрестился, глядя, как дворник с приставом укладывают на пол мертвое тело Челышева. – Я управляющий этого доходного дома, господа… – он осекся, узнав поднявшего голову Глотова, и услужливо приложил к виску два пальца, – господин частный пристав!

Глотов взглядом указал ему на Извольского.

– Вот следственный пристав, его сиятельство граф Извольский. Прошу отвечать на его вопросы по существу.

– Разумеется, господин частный пристав! Чем смогу. – Управляющий нервно одернул манжету сорочки, в которой сверкнула серебряная запонка.

– Как вас зовут? – спросил граф.

– Владимир Осипович. Шагин.

– Скажите, Владимир Осипович, видели ли вы вашего квартиранта накануне? Или, может быть, нынешним утром?

– Вчера, ваше сиятельство… Видел вчера вечером. Он как раз вернулся из участка, говорил про какой-то груз, который теперь совсем пропал, и был совершенно не в себе. Пожалуй, что за этот год я его таковым еще не видел.

– Так он проживает… то есть проживал у вас год?

– Без малого.

– И как же вы его отрекомендуете? – Извольский повернул голову. Как раз в этот момент Глотов с дворником понесли покойника прочь из квартиры. – Федор Данилович, – обратился он к приставу, – распорядитесь доставить труп туда же, к Дрейтелю.

Управляющий проводил глазами пристава и суетящегося с окоченевшими ногами висельника дворника.

– Вполне себе приличный молодой человек. Вы позволите? – Шагин достал из кармана фрака толстую «Буше»⁹ с золотым ободком. Извольский вдруг вспомнил, что два года назад такие же сигары предпочитал его давний знакомый, граф Порядин.

– Не имею ничего против.

Управляющий закурил, наполнив комнату знакомым ароматом. Попыхтев короткими затяжками, Шагин подошел к окну и продолжил:

– Долгов не было, в расчетах аккуратен. Известных женщин в квартиру не водил, жил один, родственников за этот срок я здесь тоже не видел. Ни картами, ни выпивкой не увлекался, в общем – подарок для любого домовладельца. Очень жаль, ведь совсем молодой…

– А-а-а… – граф разыскал в письме нужную строку, – Елизавета Кондрашова кто такая будет, вы не знаете ли?

– Нет, ваше сиятельство, впервые о таковой слышу. Но мы друзьями с Алексеем отнюдь не были, посему, может, и была у него какая барышня. Но мне того не известно.

Вернулся Глотов. Красное от пота лицо он промокнул платком.

– Все исполнено, ваше сиятельство.

Извольский кивнул. Картина была ясной, но были мелочи, не дававшие графу покоя. Что было в бутылках? Почему перемещались под видом вина? Для какой цели Челышеву понадобилось таинственное вещество?

– Благодарю вас, сударь! Не смею больше задерживать. – Он кивнул Шагину, давая понять, что хотел бы остаться с приставом наедине. – Мы скоро окончим.

– Хотел бы поинтересоваться, куда прикажете отослать вещи… – он запнулся, – покойного? Квартира сдавалась полностью меблированной, за исключением секретера. – Шагин кивнул в угол на дубовый, прошлого века секретер с откинутой крышкой и выдвинутыми сейчас ящиками.

Извольский на минуту задумался.

– Личные вещи необходимо сохранить до окончания следствия. В случае, если обнаружатся родственники или иные относящиеся к ныне покойному лица, сообщите в Управу благочиния.

– Непременно, ваше сиятельство. Честь имею.

Едва Шагин исчез за дверью, Глотов спросил, все еще утирая капли пота с шеи и лба:

– До окончания следствия? Вы полагаете, тут необходимо следствие?

– А вы считаете, что все очевидно? – Извольский подошел к столу и стал перебирать разбросанные бумаги. Погашенные векселя, расчеты с конторскими поставщиками, черновики докладных записок…

– А разве нет? Молодой дурак связался с какой-то барышней, а та ему отказала, да еще, видимо, и карета эта перевернутая… Все одно на другое и легло, стало быть. Поколение сейчас, сами знаете, какое… – Глотов осекся, внезапно поняв, что и висельник, и сам граф примерно одного «поколения».

– На первый взгляд все так. Только взгляните на комнату, Федор Данилович. Почему такой беспорядок? У вас нет ощущения, что здесь что-то искали?

– Да сам он и перевернул бумаги свои. Вон там, в ящике секретера, ассигнации не тронуты, стало быть, не грабили. Управляющий же показал, в состоянии нервическом этот Алексей накануне был, ночь, наверное, не спал, а под утро и решил грех на душу взять. Я уж с десяток раз подобное видел.

– А в бутылках что? Что за груз и для каких целей в Петербург доставлен?

– Да мало ли что там? Наша-то забота перед Ляпишевым отчет произвести. Умысла на убийство людишек его никто не имел, стало быть, сами олухи перепились бог знает чего, от дурости своей и померли. А висельников в городе что ни день, так десяток среди работного люда.

– Все так… – рассеянно пробормотал Извольский, продолжая перекладывать листки. Глотов молча наблюдал за его работой. – А знаете что, Федор Данилович? Займитесь-ка поиском родственников этого Челышева. Справьтесь в полицейском участке также и о барышне Кондрашовой.

– Так ведь нет же родственников, управляющий показал…

– Оглядитесь вокруг, – Извольский не отвлекался от бумаг покойного, – вы здесь видите зимнюю одежду?

– Никак нет…

– А Шагин сказал, что этот несчастный жил в квартире год. Он что же, всю зиму в сюртуке проходил? Думаю, у него имеются родственники, у которых эта самая одежда и хранится до зимы. Квартирка небольшая, в центре Петербурга, родители скорее всего живут не в городе, но вместе с тем недалеко. Иначе вещи были бы здесь. А я проеду в контору, где служил Челышев. Может, и там что интересное получится узнать.

Глотов удивленно раскрыл глаза. А ведь и вправду! Как же ловко граф сообразил про одежду! Ему это и в голову не пришло.

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

Глотов ушел, и Извольский улыбнулся. Удивление пристава и уважение, засветившееся в его взгляде, не укрылось от графа. Покой по-прежнему не приходил. За два года, прошедших с момента назначения на должность следственного пристава, у Андрея появилось почти звериное чутье на невидимые глазу несостыковки. В моменты, когда все казалось простым и понятным, зачастую граф терял покой, появлялось некое нервное напряжение, ощущение, что он упустил что-то важное. Что-то, что перевернуло бы простое объяснение событий, одновременно усложнив задачу и заставив улечься эту внутреннюю тревожность. Так вышло и на сей раз. Граф начал собирать бумаги в большую папку, намереваясь забрать их с собой в управу, чтобы изучить их более глубоко в спокойной обстановке кабинета, как вдруг под большой амбарной книгой он углядел необычного, небесно-голубого цвета уголок бумаги. Граф осторожно вытянул небольшую карточку.

«Tu es un parfait idiot. Vous devrez répondre de la cargaison. Retrouvons-nous chez moi jeudi à midi. Venez seul»¹⁰.

Ни конверта, ни подписи не было. Извольский подошел к окну и внимательно осмотрел лист. Он оказался необычным. Бумага плотная, великолепного качества, ровного голубого цвета. Пальцами ощущалось тиснение. Перевернув ее, он увидел под боковым светом выдавленного единорога, обвитого цветочными стеблями. Куда приходить? Кем написано это письмо? Граф повертел листок в руках. Никогда прежде ему не приходилось видеть подобного герба, но внутри вновь что-то царапало… Не покидало ощущение, что все же он видел где-то это изображение. Единорог. Что это может быть? Геральдический символ? Картинка, привлекающая внимание? Оттиск типографии? Лист был прекрасного качества и отнюдь не дешевым, это бросалось в глаза. Единственная ниточка, протянувшаяся от повесившегося господина Челышева к таинственному грузу с этой черной отравой. Словно тонкая паутинка на пальце, по которой вниз ходко спускается сам паучок: порви такую – и никогда в жизни в траве его не сыскать. «Встретимся в четверг». А сегодня что? Пятница. Получается, у него есть несколько дней, чтобы понять, кто же автор этого письма на голубом листке с вытесненным в толще картона единорогом.

Извольский закончил сгребать в папку листы, карточку аккуратно положил сверху, на предсмертную записку Челышева, и наспех завязал бечевки. Ловким движением вытянул из кармана часы. Четверть первого. В конюшенную контору он как раз наведается после обеда.

Глава 4. Лавка мсье Ликорна

Вмастерской парфюмерной лавки мсье Ликорна, что располагалась на Невском проспекте, ярко горели свечи. Времени до открытия оставалось около часа, и этот час хозяин всегда посвящал обучению собственной дочери, Натали. Солнечный свет сюда вовсе не попадал, и было трудно определить, который теперь час; освещалась мастерская всегда пламенем тяжелых бронзовых канделябров за неимением окон. Девятнадцатилетняя Натали сидела за столом, глаза у нее были завязаны, она ровно держала свою белокурую головку и улыбалась. Отец с нежностью смотрел на ее нежную кожу, удивляясь быстрому ходу времени, которое пролетело незаметно, оставив в его густой шевелюре серебряные пряди и распустив перед его глазами самый главный в его жизни цветок – Натали. Девушка стала копией Натальи, ее матери, давно и неожиданно умершей при родах. Безутешный Ликорн тогда не сомневался, каким именем назвать маленький пищащий комочек, который повитуха с виноватым и полным сожаления взглядом сунула ему в руки. Все это случилось так давно, что теперь он не мог вспомнить лица своей жены, сколько ни силился, но сейчас невольно залюбовался сидящей за столом дочерью. Странно, но мысль об их внешнем сходстве только сейчас пронзила Батиста Ликорна, как дуэльная рапира. Суета и лавочная кутерьма за последние месяцы окутали его совершенно второстепенными заботами, заслонившими тот неоспоримый факт, что Натали превратилась в женщину. Он неожиданно ясно ощутил, что в голове сам по себе вдруг нарисовался портрет его Натальи, двадцать лет назад сидевшей у камина зябким осенним вечером. Ликорн вновь услышал ее смех, переливчатыми нотами зазвучавший в ушах, увидел глаза, полные пронзительной нежности, из-за которых он приехал в Петербург, бросив свою прошлую жизнь в Грассе, этой парфюмерной Мекке Франции.

– Долго еще ждать, папа́? – Натали вывела его из этого сладкого раздумья, на французский манер роняя ударение на второй слог.

– Да, прости, доченька. – Ликорн нежно поцеловал дочь в макушку, чем вызвал на ее лице улыбку. – Итак, сегодня мы закрепим то, над чем работали всю неделю. У меня восемь флакончиков, ты не должна торопиться, это не так просто, как кажется на первый взгляд. Это первый! – Он аккуратно вложил в ее руку бутылек с маслянистой жидкостью.

Девушка осторожно поднесла его к лицу и медленно поводила в стороны, освобождая сладковатый шлейф из заточения.

– Апельсиновый цвет.

– Верно.

– Аромат легкий, с нотками цитруса. Лежит в основе многих композиций.

Отец одобрительно кивнул, вложив в ее руку следующий флакон.

– Второй.

Натали едва поднесла его к ноздрям, как тут же блаженно вдохнула полной грудью воздух и улыбнулась, ибо это был ее любимый аромат.

– Жасмин!

Третий флакон плавал по воздуху минуту, девушка долго принюхивалась к шлейфу, затем откидывалась на спинку стула и снова пыталась сосредоточиться. Ликорн внимательно следил за ее действиями, видя, что она в чем-то сомневается. Задача была сложной, потому что гелиотроп звучал на несколько ладов, от более резкого, тогда он напоминал резеду, до мягкого фиалкового, а когда почти растворялся, его можно было спутать с ирисом. Именно эта переливчатость и определяла его неповторимость. Натали, похоже, прекрасно знала об этой переменчивости, и ее затянувшийся ответ объяснялся вовсе не отсутствием в ее красивой головке вариантов названия запаха, она давала возможность аромату сыграть все свои аккорды.

– Гелиотроп? – Девушка отставила от себя пузырек.

– Верно, – усмехнулся Батист. – Четвертый.

– Мускус. Это слишком просто. – Натали едва вдохнула воздух, как вновь отодвинула сосуд.

Ликорн снял крышечку с пятого флакона.

– Это ваниль, без сомнения. – Натали запрокинула голову, и Ликорну стало видно темное пятнышко на ее шее. Господи, сколько раз он целовал ее в эту родинку перед сном!

– Шестой.

– Гвоздика! Папа́, ты надо мной просто издеваешься! – Запах из флакона не оставил в ее белокурой голове ни тени сомнения.

– Осталось всего два, Натали, и с ними тебе будет гораздо сложнее, – успокоил дочь парфюмер. Вот!

Аромат был девушке явно не знаком. Одновременно сладковатый и солоноватый запах. Он волновал свежестью и тайной; Натали вслушивалась в него несколько минут, то приближая, то отводя флакон от лица. Она, как волчица, втягивала в себя воздух, медленно поворачивая голову и пытаясь разложить шлейф на компоненты. Наконец она бессильно откинулась на спинку стула.

– Я не знаю, что это.

– Это амбра, Натали. Ты только что познакомилась с одним из главных компонентов нашего ремесла.

– Что такое амбра? Это растение? Цветок? – Натали спрашивала, не снимая с глаз повязки.

– Нет, это твердое вещество, которым мы обязаны кашалотам. Оно образуется в их пищеварительном тракте. Море, солнце, свежий воздух делают свое благотворное дело добросовестно, но, чтобы амбра приобрела все свои ароматические свойства, необходим не один десяток лет. Амбра – отличный фиксатор для всех остальных ароматов, как, впрочем, и мускус, который ты угадала. В ней есть и глубина, и тайна, и соль моря, и сладость солнечного света. Запомни ее. – Ликорн передал дочери последний флакон. Глядя на ее растерянное лицо, он вновь улыбнулся: – Этот запах тебе тоже не знаком. Он прибыл из далекой Индии и называется «пачули». Опишешь его?

– Влажный… – зашептала Натали. – Пахнет землей… И деревом… Прелой листвой…

– Верно. – Отец осторожно снял с ее глаз повязку, чмокнул между бровей, щекотнув завитыми усами, и сел напротив. Девушка с интересом взяла два последних флакона. Светлый локон свешивался с ее лба, прикрывая взгляд голубых, как небо над долиной Грасса, глаз.

– Сколько же знаешь запахов ты, отец? – спросила девушка, не отрывая глаз от склянок с маслами соломенного и зеленоватого цветов.

– Около четырех сотен. – Ликорн медленно провел ладонью по лбу, словно вспоминая что-то. – А мой учитель, Пьер Фарина, знал пятьсот.

– Я тоже хотела бы знать сотни… – Натали мечтательно прикрыла глаза. Она давно уже не только была основной помощницей Ликорна в лавке, но и часто заменяла его, когда парфюмеру приходилось отлучаться, порой и надолго. Девушка прекрасно ориентировалась в самых дорогих и сложных ароматах, легко отвечала на вопросы самых взыскательных и состоятельных покупателей, и вот теперь, четыре дня назад, явила отцу свое главное желание – самой купажировать ароматы для сиятельных особ. Разумеется, Ликорн был искренне рад этой проснувшейся в дочери жажде познания ремесла, которому он посвятил всю свою жизнь. В нем жила уверенность, что Натали сможет продолжить его дело, но для этого он должен ее обучить всему, что знал сам.

– Знаешь, когда мне исполнилось четырнадцать, я попросился в подмастерья к сеньору Фарина, самому известному в Грассе парфюмеру! Это был сын человека, придумавшего формулу «Кельнской воды», которую он так и назвал, – «Eau de Cologne»¹¹. Отец его жил и умер в Кельне, в германском княжестве, а после кончины его сыновья разделили отцовское наследство, старший остался в Кельне, а младший, сеньор Пьер Фарина, как раз и обосновался в Грассе. Когда на его пороге появился я, ему было уже далеко за пятьдесят, он был стариком. Примерно как я сейчас. – Он подмигнул дочери, и она одарила его улыбкой, полной немого отрицания отцовской старости. – Я не получал за свою работу денег, мастер Фарина лишь покрывал мои затраты на еду, но получал главное – учился парфюмерному делу. В то время каждый уважающий себя парфюмер проводил дистилляцию эссенций самостоятельно, я выпаривал масла, растирал и настаивал специи, медленно и верно постигая весь цикл получения неповторимых ароматов. – Ликорн прикрыл глаза и медленно, с мечтательным придыханием произносил давно вышедшие из моды ароматы. – «Поцелуй Афродиты»… «Сон в полнолуние»… «Неаполитанский романс»… Я провел у Фарина семь незабываемых лет. Тогда Франция была наводнена аристократами со всей Европы. Богачи сходили с ума от тонких шлейфов ароматов, соревнуясь друг с другом в изысканности туалетов, где особое место занимали надушенные платки, перчатки, пропитанные еле уловимыми нотами жасмина и терпкими миндальными тонами в сочетании с древесным характером бергамота. Ампир диктовал свои законы – возвышенность и легкость цветочных ароматов, в моду вошли ландыш и гелиотроп. Знать даже письма наделяла их неповторимыми сочетаниями. Время шло, привычки знатных особ с радостью подхватили и буржуа, а наше ремесло понемногу начало интересовать не только родовитых господ, но и простых людей, имевших в кармане несколько лишних ливров. – Ликорн встал, прошел к полкам, сверху донизу заставленным склянками с эссенциями, потянулся к верхней полке и достал пыльный флакон причудливой формы, изготовленный из перламутрового стекла.

– Вот посмотри. – Он сдул со стекла пыль. – Это та самая «Кельнская вода». С нее началось все это. – Он обвел ладонью окружающее пространство мастерской: полки, дубовый стол с аптекарскими весами, подвесной шкаф с пустыми колбами разных размеров, стеклянными трубками и спиртовыми горелками. Натали осторожно откупорила флакон.

– Масло черного цитруса, бергамот, лимон и…

– Ландыш, – закончил отец. – Правильно составленный аромат подобен музыке, в нем должны звучать несколько аккордов, начальный – это знакомство. Самый первый вдох призван производить впечатление, он действует несколько минут, составляя первое впечатление. Затем раскрывается второй аккорд – главная тема, которая длится несколько часов, и, наконец, основа. Это аккорд, остающийся со своим хозяином днями. Я называю его следом аромата. Главное в нашем ремесле – искусно переплести все аккорды, составив гармоничную и изысканную мелодию. – Ликорн замолчал. Затем поднес к лицу крышечку от «Кельнской воды». – Поразительное сочетание! – прошептал он одними губами.

Натали с нежностью смотрела на отца. Вот таким он ей нравился. Вдохновленным, уверенным, увлеченным. Глаза его горели живым огнем, она видела, как образы давно ушедших из его жизни людей оживают в голове старого парфюмера, наполняя его нутро воспоминаниями. В таком состоянии он открывался с другой стороны, словно многолетняя, стискивающая его рубашка вдруг сползла с него, сделавшись мала. Никогда прежде отец так легко и непринужденно не окунался в годы своей молодости, во всяком случае при ней. Натали подозревала, что он приберегал эти рассказы, дожидаясь момента, пока она повзрослеет. Не то чтобы она давала ему повод считать ее совершенным ребенком, но, по крайней мере вплоть до сегодняшнего дня, отец считал ее скорее ветреной барышней или девицей, неспособной удержать в голове знания, составляющие основу его ремесла. Чего уж говорить, если он до сих пор таскал ей из кондитерской пирожные и выписывал из Европы глупые французские романы. Она, разумеется, принимала эти знаки отеческой любви с благодарной улыбкой, а он не замечал, что пирожные она посылает детям их приказчика, а над страницами романов вздыхает соседка, Софочка Нелидова, дочь домовладельца. Натали не хотелось расстраивать отца, а ему – признавать то, что дочь выросла. Между тем она давно уже замечала, как молодые люди, посещающие лавку, смотрят на нее. Сколько же еще должно пройти лет, прежде чем отец наконец поймет, что она давно готова не только всерьез вести дела лавки, но и выйти замуж? Все, даже самые безобидные, попытки со стороны посетителей за ней поухаживать Ликорн пресекал твердо и убежденно. Знаки внимания со стороны мужчин вызывали в нем раздражение, которое, впрочем, никак не отражалось на Натали, он всегда был к ней нескончаемо добр, ласков и по-прежнему ограждал от всех мыслимых и немыслимых забот. Сама же Натали, несмотря на такое его поведение, давно уже жила в собственном, казавшемся ей взрослым мире. Мире исключительно женском, воздушном и притягательном, как для каждой хорошенькой барышни, которая готовится к выходу в свет, так и для опытной дамы этого самого света. Настоящей и искренней страстью Натали давно стала европейская мода. Она с большим удовольствием посещала мадам Сорель, владелицу пошивочных мастерских и лавки готового платья, где торговали превосходными тканями, перчатками, веерами, шалями и галстучными платками. Натали посещала и ее салон, это сугубо женское общество петербургских модниц. Разумеется, отец не был посвящен в ее небольшой секрет, оттого и был изрядно удивлен ее интересом к парфюмерному ремеслу. Между тем Натали, обнаруживая в себе врожденное чувство вкуса, гармонии и стиля, очень быстро поняла, что образ настоящей lady или mademoiselle состоит не только из сшитого по последней моде платья или перьев страуса на элегантной шляпке, этот образ не может быть закончен без точно подобранного… аромата. Те парфюмерные композиции, что продавались в лавке отца, не всегда в полной мере воплощали то, что в ее голове рождала фантазия. Натали чувствовала, что ее идеи, воплотившись, могут принести в этот мир больше чувственных красок.

– Знаешь ли ты историю «Кельнской воды», – вывел ее из размышлений отец.

– Нет, папа́.

– Это удивительная история! – Ликорн аккуратно закупорил флакон. – Отец моего учителя, мсье Жан-Мари Фарина, был преуспевающим кельнским парфюмером. В начале прошлого века он смешал новый аромат, вполне себе ординарный, один из десятков, которыми торговал в своей лавке. Так, по крайней мере, он считал. – Ликорн закинул ногу на ногу и расслабил на шее платок. – В конце Семилетней войны армия французов победителями вошла в Кельн. Солдаты дочиста опустошили прилавки Фарина, «Кельнская вода» тогда стоила недорого и была доступна каждому. Так аромат стал широко известен по всей Европе, и конечно в Париже. Аромат настолько понравился знати, что быстро вошел в моду, парфюмеры начали подражать Фарина, появилась масса сходных по букету запахов, а так как спрос вырос, стала расти и цена «Кельнской воды». Кстати, в России этот аромат появился как подарок – Фридрих Великий подарил флакон императрице Екатерине.

– Теперь он давно уже не в моде, папа́, – улыбнулась Натали.

– Как сказать, – пожал плечами Ликорн. – Император Наполеон до сих пор ежедневно использует несколько флаконов. Он даже добавляет «Кельнскую воду» в ванну и носит надушенное белье. Говорят, там, где появлялся Император, всегда остается этот неповторимый шлейф. Он даже придумал плоскую форму флакона, чтобы можно было легко носить его в сапоге или кармане мундира. Но это уже не столь интересно…

Парфюмер замолчал, словно что-то вспомнив. Натали разглядывала его задумчивое лицо, покрытое ранними морщинами. Голову и бородку отца уже давно изрядно выкрасила седина, кожа истончилась, подчеркнув линии скул, шея покрылась теми самыми предательскими складками, которые раскрывают возраст. «Предвестники приближающейся старости» – так называла эти складки мадам Сорель.

– Папа́, расскажи мне, как вы познакомились с мамой? – неожиданно для себя самой спросила девушка.

Ликорн смахнул с себя задумчивость и вздохнул. Затем грустно улыбнулся и пригладил бородку. Все эти годы он отлично понимал, что рано или поздно Натали задаст этот вопрос. Конечно, он много раз мысленно готовился к нему и у себя в голове многократно на него отвечал. Прежде случалось, что мысли о том счастливом времени, времени, которое не было никакой возможности вернуть, вызывали в нем приступ черной меланхолии. В такие моменты он по нескольку часов бесцельно бродил по городу, не замечая ничего вокруг, лишь упиваясь воспоминаниями. Отчего-то эти самые воспоминания не были легкими и воздушными, хотя содержали в себе лишь счастливые моменты его жизни. Сам Ликорн относил их тяжесть к невозможности возврата в то благословенное и наполненное любовью время.

– Я был тогда совсем молод, – начал он, растягивая слова и погружаясь в события четвертьвековой давности. – Мой учитель был приглашен послом Франции, графом де Сегюром, сюда, в Петербург. Тогда еще была жива императрица Екатерина, она весьма благосклонно принимала посольства, тонко разбиралась в дамских туалетах, очень любила драгоценности и кружево, веера и парфюмерию… Впрочем, как и всякая женщина. Меня, как простого подмастерья, разумеется, не приглашали ко двору, но там блистал мой учитель, Фарина. Как только императрица узнала, что он и есть сын того самого человека, придумавшего «Кельнскую воду», тут же предложила ему должность придворного парфюмера с баснословным жалованьем. Старик для приличия сказал, что обдумает ее щедрое предложение, но я знал, что он жить не сможет без Франции. Климат Грасса и его лавка, в которой он провел всю свою жизнь за склянками с эссенциями, перевесят любое предложение любого монарха Европы. На склоне лет люди становятся сентиментальными… – Ликорн покручивал на пальце перстень с крупным рубином. – Мы остановились тогда на Васильевском острове, неподалеку от Морского кадетского корпуса. Жили там все лето, и это было великолепное время! Фарина придумывал ароматы для всего двора и буквально купался в русских деньгах. Я же в то время создал «Дыхание Морфея», «Терпсихору» и «Одиссея».

– Которыми мы торгуем и сейчас?

– Да, это ароматы, опередившие время. Тогда древесные запахи еще были не знакомы в России, я был… первым, кто их стал производить, – сказал довольный отец.

– Ты и сейчас первый, папа́. – Натали положила ладонь на его руку и улыбнулась.

– Да, но тогда я был еще и единственным. Единственным, кто делал парфюмерию не только для знати, но и для людей со скромным достатком. Именно тогда я и познакомился с твоей матерью. Она пришла по совету подруги… – Ликорн замолчал на несколько секунд, легкая тень пробежала по его лицу. – Она была очень красива… Я не спал четыре ночи. Утром пятого дня аромат, который идеально ей подходил, был готов.

Он прикрыл глаза и тихо, как заклинание, произнес:

– Амбра, нероли, черный перец, сандал и ирис…

– Подожди… Ведь ты подарил мне его в прошлом году… «Наследие»?

– Да, когда тебе исполнилось восемнадцать. – Ликорн улыбнулся и поцеловал руку дочери, пощекотав усами. – Этот аромат я никогда никому не продавал, им пахнешь только ты. Как раньше пахла твоя мать… Мы стали с ней встречаться. Я приходил в их дом, ее отец давно погиб в одной из бесконечных турецких войн, семья обеднела и вела весьма скромный образ жизни. К осени я попросил ее руки и получил согласие, которое сделало меня счастливым. Как раз осенью Фарина стал собираться домой, я попросил его составить мне протекцию и дать необходимые рекомендации. Старик вспылил и назвал меня круглым дураком, решившим променять юг благословенной Франции на эти северные болота. Если бы он мог знать… Он вернулся домой в декабре, а уже в июле началось это безумие… Париж потонул в хаосе революции, по всей стране прокатились погромы и избиения знати. Фарина решил, что ему нечего бояться, ведь он простой лавочник, но он забыл, что толпе неимущих все равно, как ты зарабатываешь на хлеб. Его лавку разгромили лишь потому, что там было полно спирта. Стоит ли удивляться, ведь в Париже умудрились выбросить в Сену даже мощи святой Женевьевы…

– Его убили?! – Натали округлила свои прекрасные глаза.

– Нет, дитя мое, он умер сам, увидев утром свою сожженную лавку. Впрочем, я узнал об этом спустя много лет. А тогда… Тогда я был упоен своим счастьем! Согласно «Манифесту императрицы о позволении иностранцам селиться в Российской империи» я обошелся и без рекомендаций этого вредного старика. Нет, конечно, парфюмером двора я не стал, но мне позволили поселиться и открыть свою лавку в Петербурге. Мы поженились в ту же зиму… Холодную зиму восемьдесят восьмого… – Ликорн поднялся и сунул руки в карманы брюк. Лицо его вдруг стало мрачным, он полностью погрузился в свои мысли и отстраненно раскачивался на каблуках. – Так пролетело четыре года в этой стране. Я много работал, но работа не была мне в тягость, Наталья умела сделать так, чтобы все вокруг было легким и радостным. Мы переехали в этот дом, – он обвел взглядом вокруг, – дела пошли неплохо, я создал себе имя в этой холодной стране и иногда просыпался в страхе от того, что все идет слишком хорошо… Мне казалось, что так не бывает… А потом… Потом родилась ты.

– Папа́…

– Не надо, Натали… Никогда не терзай себя за маму. Она очень ждала твоего появления на свет, но Господь так управил… – В уголках глаз парфюмера блеснули слезы. Он положил ладони на плечи дочери и вновь нежно поцеловал ее в макушку. – Ты стала очень похожа на нее.

– Как же ты пережил все это? – тихо проговорила Натали.

– Было тяжело. Меня спасала работа, я погрузился в нее с головой, но шло время, и я чувствовал, что в России меня больше ничего не держит. Из меня словно вырвали сердце и бросили его голодным псам. К тому же на моей родине стала налаживаться жизнь, весь хаос Директории был преодолен, наконец-то во Франции появился человек, способный собрать под своей твердой рукой лежащую в прахе воровства и нищеты нацию! Я решил вернуться в Грасс, я чувствовал, что готов покорить и Париж, этот вечно изменчивый город щеголей, красоток и дам полусвета, театров и салонов, город заново народившейся знати и разбогатевших буржуа… Но… Императрица Екатерина Алексеевна неожиданно почила, и престол занял новый император. Павел одним из первых своих указов запретил своим подданным покидать империю иначе как по его собственноличному разрешению. – Он вздохнул. – Я обращался к государю трижды. Трижды мне было отказано. Спустя четыре года Павел был убит в собственной спальне… К сожалению, Россия так и не изжила варварских порядков. Здесь, как в Древнем Риме, до сих пор режут цезарей.

– Ты до сих пор хочешь вернуться?! – Натали с удивлением смотрела на отца. Разговор, начинавшийся вполне безобидно, окончился неожиданным для нее поворотом. Отец никогда ни единым словом не давал понять, что хоть как-то скучает по родине и имеет твердое намерение покинуть Петербург. О его прошениях на имя императора Натали тоже слышала впервые. Ликорн, похоже, и сам почувствовал, что наговорил много лишнего. Он мягко улыбнулся и достал из кармана часы.

– Может быть, в этом уже нет никакого смысла. – Он загадочно усмехнулся. – Время почти девять, пора открывать лавку. Сегодня мне необходимо будет уехать. Я договорился о встрече с одним человеком. Буду, скорее всего, только к ужину. – Он обернулся и перевел на Натали взгляд, но не успел ничего сказать.

– Я поняла. – Она ловко расставляла по местам склянки. Светлый локон свисал вниз, подсвеченный огоньком свечи. – Не переживай, везде будет идеальный порядок.

Ликорн рассеянно кивнул, она же, проходя мимо него к двери, присела в театральном реверансе и рассмеялась своим переливчатым смехом.