Читать книгу: «Опухоль»
Дифференциальный диагноз - I
Любая история достоверна в той степени, в какой вы сами готовы в нее поверить. И я не буду утверждать, что в основе этой истории лежат хоть сколько-то реальные события, как и не стану говорить об обратном. Ведь рассказчику либо верят, либо нет. Так же и с врачом.
А мне не повезло быть одновременно и тем, и другим.
Началом этой истории я назову не конкретный день, а заметный этап жизни. Несколько лет я влачил тоскливое, жалкое существование в хирургическом кабинете поликлиники одного районного центра в относительно небольшой постсоветской стране. Поликлиники, как и любое государственное учреждение, - это яркий пример того, как лозунги могут победить понятную суть и здравый смысл работы. И поэтому, попав в контрактное наебалово в виде отработки на энное количество лет, я осознал, что медицина - мой черствый хлеб, и я успешно сломаю все зубы. Раз уж городу повезло быть районным центром, то все медучреждения в округе создавали так называемое ЦРБ - центральную районную больницу. А это означало, что проблемы какой-нибудь амбулатории посреди леса могли внезапно стать твоими проблемами.
Мне приходилось много работать и мало зарабатывать. Но это считалось нормой, ведь все мои коллеги считали так: если ты не подыхаешь на работе, значит, тебя человеком-то не назовешь, куда там врачом. Ведь врач должен забыть о себе, как личности, и превратиться в биоробота на службе обществу и государству. Эта система могла держаться только на туполобом самопожертвовании и издевательски низких зарплатах, которые вынуждали перерабатывать. Хочешь выжить - ебашь.
Поэтому ебашить приходилось.
Мне приходилось впахивать пятидневку с утра до вечера, а потом идти на ночные дежурства практически каждый день, чтобы сумма в расчетнике создавала иллюзию, что я высококвалифицированный, ценный, дефицитный специалист с высшим образованием. По факту этих денег хватало на оплату квартиры без гниющей сантехники и на еду, благодаря которой не подохнешь от колоректального рака в ближайшую пятилетку.
Я искал, довольно долго искал смысл в том, что делаю. Но какой-то смысл был лишь в поиске этого смысла. Я страдал от рутинной работы, я страдал от рутинной любви. И первое, и второе заполняет твою жизнь практически до краев, поэтому я искал чего-то особенного.
В решающий момент, когда уже начал выбирать веревку покрепче и крюк посимпатичнее, подвернулось любопытное дельце.
Подпольная хирургия, так сказать.
-Здравствуйте! Просим вас проведать нашего брата. Ему тяжело дается одиночество. Он жалуется на выносимую безнадегу внутри. Адрес отправлю сообщением на ваш номер! Пожалуйста, не оставляйте человека в беде. Мы вам будем благодарны, - подобные звонки я получал, когда находилась работенка. Каждый раз с нового номера, мужчины, женщины, один раз даже ребенок. Перезванивать нельзя, один раз попробовал - ух...
Поступает звонок, следом приходит сообщение с адресом, потом я выдвигаюсь.
Первый раз в любом деле всегда особенный.
Я получил адрес, я приехал на адрес. То была высотка - двенадцать этажей монолитного человейника. Люди платят огромные бабки за толстенные бетонные стены, чтобы не слышать всякой херни за пределами своего бункера. Это правильно: если не слышал, значит, не знаешь. Вот такая иллюзия безопасности.
-Кто? - послышалось из домофона. Хозяин явно бухой - готовился.
А я не знал, что отвечать. Инструкций мне никто не давал, смог придумать что-то нейтральное, типа: "Доставка". Мне показалось, что нужно поддерживать этот шпионский вайб: шифровки, намеки, недосказанности.
-Я ничего не заказывал, - прохрипел он и бросил трубку.
Я перезвонил:
-Блядь! Хирург нужен или нет? - стало понятно, что в шпионы, кроме меня, никто играть не собирался
-А... да? Входите. Чего ж сразу не сказали? Восьмой этаж.
Потом он где-то полминуты дрочил кнопку, пока наконец-то ни впустил меня. В этом доме было целых два лифта, а я пошел пешком. Старался максимально отсрочить момент встречи. Внутри все сжималось, словно идешь на первый в жизни секс, но с человеком лет на сорок старше тебя. Кажется, что вот-вот вляпаешься в дерьмовую историю. Да, тебе могли все рассказать, вообще ничего не скрывая, даже фотки предварительно показать - лучшие ракурсы при правильном освещении, само собой. Все хорошо, все замечательно, но вот ты в подъезде, осталось подняться на нужный этаж. И только сейчас просыпается часть мозга, ответственная за логику и рациональность. Она видит, в какой жопе мы оказались и дико воет, запертая в черепной коробке полного уебана.
Но уже поздно. Поздно давать заднюю. Нет, не из-за последствий, а из-за тупого упрямства, взявшего тебя на слабо.
Ну, и деньги вроде как неплохие.
Дверь в квартиру хозяин оставил открытой, но меня он не встречал, наверное, заебался ждать, пока я телепаюсь по лестнице.
-Сюда, сюда, проходите в комнату. Наденьте только пластиковые сапоги.
-Это еще для чего?- интересовался я.
-Я достал их из коробки "для врача".
Из коробки "для врача". Звонящие доставляют коробки по адресам со всем необходимым: от скальпелей до мешков для трупов.
Пациент заканчивал обклеивать комнату полиэтиленом - стандартная практика в нашем деле. Всю мебель он вынес в коридор, а в середину пустующей спальни поставил складной операционный стол. Очень хлипкая штука, как, впрочем, и наша затея. На других складных столиках рядом с операционным лежали ждущие своего часа инструменты, медикаменты, перевязка: один из весомых плюсов работы на толкового частника - тебе не нужно заботиться о подготовке своего рабочего места.
Я натягивал одноразовый хирургический халат, пациент раздевался. Он задраил окна изолентой, а потом сверху повесил полиэтилен. Пластик был везде, духота расползалась по комнате, плюс синтетический халат и сапоги вытягивали душу вместе с потом.
Хозяин квартиры вскользь глянул на меня, когда шел закрывать дверь в "операционную". В его взгляде я увидел целый букет эмоций и чувств: непонимание, страх, смятение, смущение. Когда дверь закрылась, и липучки на полиэтилене схлопнулись с характерным треском, мужчина крикнул:
-Э, сука, я тебя вспомнил!
Мне пришлось присмотреться повнимательнее. Я его тоже вспомнил. Трудно забыть тех, кто пытался выжрать тебе все мозги.
-Ага, так ты нахуй посылаешь, значит, а за бабки готов мне помочь?
-Да, - чего уж врать? За бабки я действительно был готов на многое.
Этого мужика я встретил на своем дежурстве. Дежурство то оказалось одним из тех, которые выжигают внутри тебя человеческое, оставляют мертвую оболочку, и уже от нее требуют соблюдения клятвы Гипократа. А мы ее и в глаза не видели.
Он пришел в приемный покой около четырех часов ночи. К тому моменту я плавал в поверхностной сне. Это единственное, что я заслужил в ту ночь: тридцать минут тухлой дремоты, то и дело прерываемой двигателями скорых.
Я его начал ненавидеть еще до того, как увидел - со звонка медсестры.
-Тут еще один, ебнутый, - сказала она мне.
И ебнутым он был не из-за того, что он приперся в приемный покой в четыре утра с жалобами на полную хуйню, к таким привыкнуть невозможно, но удивляться перестаешь быстро.
-Внутри меня опухоль, - вот что он мне выдал первым делом, только увидев. - Вы должны ее вырезать сейчас же.
Таких, как он, я повстречал много. И на дежурствах, и на приемах в поликлинике. Они пошли плотным потоком совершенно внезапно. Прямо вспышка ипохондрии. Каждый из них утверждал, что внутри него опухоль, каждый требовал ее удалить.
Кое-кто заходил слишком далеко.
-Сука, если ты не хочешь лечить людей, так съеби нахуй из медицины! - кричал на меня мой пациент на том дежурстве.
Он не хотел слушать ни про УЗИ, ни про КТ, МРТ, ни про онкомаркеры и биопсию.
-Вертел вашу диагностику на своем дряхлом члене! Я знаю, что у меня опухоль! Мой мозг сканирует организм каждое утро, и сегодняшним утром он заметил внутри меня опухоль. Прямо тут, - он указал куда-то в центр живота.
Я хотел посильнее всадить колено ему в живот, и посмотреть, как он выблюет эту опухоль с кровью, но вокруг понатыкали камер. Я придумал три миллиона матерных рифм к его имени, но камеры были с микрофонами.
Антон Игоревич хотел операцию именно сейчас, именно здесь. А мнение того, кто эту операцию должен провести, он слушать не хотел. Антон Игоревич ебаный псих, и таких психов я пачками встречал каждый день на "работе мечты".
-Внутри меня опухоль. Мне нужно ее удалить сейчас же! - если я слышал эту фразу, значит, в следующее мгновение будет твориться какой-нибудь трэш.
Но настоящая ирония в том, что к ним следовало бы прислушаться.
Я сказал ему идти домой, утром обратиться к участковому терапевту, решить этот вопрос с ним, а сам поплелся в свою каморку возле туалетов рентгенологического отделения в надежде отключиться еще хотя бы на пару минут.
До каморки дойти успел. И лечь успел. Глаза закрылись в полете головы на подушку, а вот со сном опять возникла проблемка. Весь мой мозг разрывался от ярких вспышек и фантомных хлопков. Тело дернулось раза три подряд от ощущения падения, и опять какую-то сволочь доставили на скорой.
В такие моменты кажется, что сходишь с ума. В месяце около девятисот часов, работал из них я где-то пятьсот, может, сотней больше. Чем же я занимался остальные двести-триста? Думал, какой же хуйней я страдаю. В какую-то из ночей даже начал непроизвольно молиться. Это действительно вышло совершенно случайно: выглянув в окно своей каморки я увидел удивительно звездную ночь. Тогда вроде как вырубило электростанцию из-за стаи крыс, весь город погрузился во тьму, кроме счастливчиков с генераторами. В том звездном небе не было красоты, а лишь насмешка надо мной. Я не просил у Бога денег, я не просил у Бога пощады, а лишь немножечко смысла.
Меня сводила с ума работа ради работы. Я застрял в системе, где количество прошедших через тебя пациентов за единицу времени куда важнее реальной помощи. Они всего лишь циферки в компьютере, пока кто-нибудь из них не решит написать жалобу. "Ой-ей, доктор не захотел задержаться после приема, чтобы посмотреть на фото моего кала. Оторвите ему яйца и прибейте их на входе в поликлинику. Прошу дать ответ в письменной виде на почту по месту жительства с предоставленными доказательствами факта наказания". Кстати, можно обойтись и без жалоб, достаточно просто умереть. Ведь умерев, пациент в государственной медицине получает имя.
Я сгорал эмоционально и физически. Я приносил в жертву самоуважение и собственные мечты, подбрасывая в топку веру в лучшее завтра. А взамен не получал ничего, кроме утекающего срока отработки. Деньги были, довольно неплохие, если учитывать, средние зарплаты региона, согласно новостям. Однако это были далеко не те суммы, ради которых можно ложиться в могилу лет в сорок, схватив инсульт на толчке.
И даже опыта перепадало не то, чтобы сильно, а ценность этого опыта довольно сомнительна. Чем отличается выпускник от прожженного врача? Старожилы знают, как заполнять формуляры. Какой смысл от простого проживания лет в профессии, если у меня уже есть бесконечное вместилище цифровой информации и готовые схемы? Раньше врач смотрел на пациента как на полотно, из которого он должен сделать шедевр. Если перед тобой появлялся пожилой доктор, значит, его руки по локти в крови, но зато он знает цену каждой капле, ведь призраки погибших приходят к нему ночами исключительно из-за его выбора. Мои призраки спят спокойно вместе с совестью, ведь выбор где-то позади, он ничто перед величием алгоритмов. Сегодня я обязан заполнить десять тысяч формуляров за пять лет прежде, чем система увидит во мне какое-то подобие оформленной массы. А ведь я действительно видел в медицине настоящее искусство.
Я выживал. Нет, не голодал, не замерзал, но я разваливался физически и ментально от однообразия и беспощадности бытовухи. Так что знайте, вас лечат люди, которым приходится выживать. Ваши жизни зависят от тех, кто думает, как выжить самому.
У меня вышло заснуть, либо мне показалось, что спал. Звонок поднял меня вновь.
-Этот ебанутый где-то достал скальпель! - кричала медсестра. - Требует хирурга, иначе... Блядь! Он режет себя?! Держите его руки!
Перед глазами всплыла картинка порезанных вен. Порезанных грамотно - вдоль, а не поперек. Но Антон Игоревич оказался куда интереснее. Он попытался выпотрошить себя. Пластиковая рукоятка скальпеля торчала в животе на пять сантиметров выше пупка, кровь стекала по волосатому пузу. Его держал весь приемник: три медсестры, три санитарки, травматолог, терапевт и случайно, но очень удачно забредший психиатр. Подошедший я извлек из живота скальпель, как экскалибур, и вся пантомима мигом прекратилась. Лезвие не прошло глубже жира, но глядя сейчас на шрам, я понимал, что иногда желания сбываются.
Он разделся до трусов, забрался на хлипкий операционный стол и принялся чего-то ждать. Я ему сказал, что молитвой в наркоз не войдешь, а он на полном серьезе ответил:
-У меня не хватило денег на наркоз. Они прислали какие-то таблетки. Вместо наркоза.
На столике неподалеку лежала пластинка с названием "Каркоза". Не хватало двух таблеток. Не знаю, как они должны действовать, но пациент оставался в сознании, он смотрел прямо на меня и продолжал насиловать нервы:
-Ты же ведь знаешь, что нужно делать?
-Удалить опухоль, если я правильно помню?
-Да... и еще не убить меня, пожалуйста.
-Об этом мы не договаривались, - сказал я, настраивая освещение.
О нормальном свете мечтать не приходилось. В комнате стояло четыре мощные фотолампы, которые убивали любой намек на тень в помещении, но работать с ними все равно невозможно: живот они никак не освещали. И к тому ж сразу четыре включенных, они поднимали температуру в полиэтиленовом аду где-то на пару сотен градусов. Будто кожа начинала вскипать.
-Видишь, там холодильник? Открой! - я ощущал в воздухе беспокойство моего пациента.
В холодильнике лежал физраствор и пару пакетов крови. Что с этим делать, я знал. Иисус любил Антона Игоревича, поэтому подарил ему хорошие вены.
Я подключился к его кровотоку. Физраствор побежал по вене, а кровь ждала своего выхода, и что-то внутри подсказывало, она понадобится. Антон Игоревич взял в зубы свою майку, не надеясь на чудо импортных таблеток, и кивнул мне. Я быстро проверил имеющиеся инструменты: нож, зажимы, коагулятор, ножницы, нитки, ранорасширитель. Все было готово.
Скальпель в моих руках сверкал как маленькая звездочка в свете нейтронных ламп. Белый свет рассеивал не только тени, но и краски жизни на коже пациента. Мужчина побледнел. Капли пота проступили на его выбритом теле, точно сотни маленьких экранчиков загорелись - начался прямой эфир.
Скальпель на мгновение застыл над его животом, а я застыл с поднятой ногой над роковой чертой. Вот я ее перешел - путь назад испарился.
Острая сталь побежала по бледной коже. Кровь вырвалась из перерезанных капилляров, она вытекала тонкими ручейками, заливала стол, пол. Пока я судорожно останавливал кровотечение коагулятором, Антон Игоревич внимательно наблюдал за моими действиями. Клянусь, скажи он хоть одно слово, мои напряженные мышцы лопнули бы, как перетянутые струны, а кости треснули со звонким хрустом.
Пот заливал мне глаза, когда я подобрался к апоневрозу. Одним неловким движением я разрезал его вместе с брюшиной, и содержимое Антона Игоревича вырвалось из его брюха, как конфетти из хлопушки, как кола из бутылки с ментосом, как перебродившее варенье из банки. Будто внутри него действительно что-то стремилось вырваться наружу, толкая потроха.
Кишки свисали по бокам стола и плавно двигались, как тощие змеи. Кричал я, кричал Антон Игоревич. Его глаза налились кровью и почти вывалились из глазниц, он орал так сильно, что голосовые связки захрипели, как перегруженный динамик.
-Да в пизду, - проговорил я.
Нет, убегать я не собирался. Я решил нарушить самое святое в современной медицине - врачебную тайну. Звонок Сэнсею обычно решал все проблемы. Нет, они не исчезали, но советы старшего коллеги помогали выбраться из всякого дерьма.
-Алло! Алло! - я кричал в трубку, не дожидаясь конца гудков.
-Что случилось? - его голос всегда был спокойным, в какое бы время я ему ни позвонил.
Сэнсей выслушал мой ужасно рваный рассказ о том, в какой жопе я очутился, и задумчиво начал вещать:
-Смотри, "Каркоза" - это новая азиатская дрянь. Превращает выпившего в овоща, убирает боль, обездвиживает, стирает память о пережитом дерьме. Он, судя по всему, выпил недостаточно.
-И что теперь с ним делать?
-Уже ничего, продолжай операцию. Инфузию подключил?
-Да. Даже кровь есть.
-Замечательно. Действуй быстро. Есть хотя бы представление, что нужно найти?
Я покачал головой, вместо ответа. Но Сэнсей все понял:
-Если увидишь, поймешь. А если ничего не видишь, то надолго не задерживайся. Тебе нужно свалить оттуда быстрее, чем он начнет охлаждаться.
-Эй, доктор! - говорил Антон Игоревич. - Может быть, следовало до операции обсудить все?
Но это были непредвиденные последствия. Сложно сказать, что конкретно можно ожидать, когда идешь удалять опухоль в брюхе у незнакомца у него в квартире, но обстановка сложилась хуже некуда.
Кишки оказались абсолютно нормальными, а вот сальник усыпало мелкой рябью черных точек. Точки были слишком-слишком маленькими, чтобы их разглядеть, но мой глаз достраивал им форму. Какую, я тогда понять не мог.
Аккуратно срезав одну точку, я начал зашиваться.
-Все? Все? Ты закончил? - спрашивал Антон Игоревич.
Он помогал мне дрожащими, потными руками запихивать кишки внутрь себя. Это получалось ужасно. Они не хотели возвращаться назад, выползая из живота, как неуловимые котята из клетки. Просачивалась сквозь пальцы, будто даже уворачивались.
-Сука, держи их! - крикнул я.
-Да я пытаюсь, пытаюсь! - Антон Игоревич плакал. - Только не оставляй меня здесь так...
Я бы не оставил.
Первый раз в любом деле всегда особенный. Ты вынужден перешагнуть через себя, встретиться с неизвестным. Обычно второй раз, и третий, и все последующие такие же, как первый. Нужно перешагивать и вновь, и вновь. Неизвестность становится знакомой, но страх от этого не исчезает. Сердце замирает опять и опять. Всегда боишься ошибиться, пока в какой-то момент не замечаешь, что привык.
И именно в этот момент ты проиграешь, ведь решил, что стал лучшим. Лишь сейчас твои ошибки начинают иметь реальный вес.
Я до усрачки боялся, когда зашивал Антона Игоревича. Я не боялся его смерти, я не боялся, что кто-нибудь узнает о произошедшем здесь. Это был странный страх. Страх первого опыта.
С Антоном Игоревичем я больше не встречался. О нем я больше ничего не слышал.
Стоя на улице в пропотевшей до ниток одежде, я смотрел на маленькую вырезанную из него точку. Она была хрупкой, она превратилась в слизкое пятно на моей руке.
Звонок.
Мужской голос интересовался:
-Вы случайно не находили мой кошелек?
Я сказал, что нет.
-Что ж, ладно. Когда-нибудь повезет. До свидания!
Я сказал, что буду ждать звонка.
Дифференциальный диагноз - II
Помните день, когда вы осознали себя как личность? Я помню день, когда внутри меня эта личность сломалась.
Я застрял в ебучем марафоне на выживание. Тридцать шесть часов без сна. День-ночь-день, потом собираешься прийти домой и выключиться, но тебе звонят и говорят, что нужно опять в ночь. Можно ли отказать? Можно, но разве это по-мужски? Разве так поступает настоящий хирург? Задача хирурга сдохнуть у операционного стола, а потом взять еще парочку дежурств.
"Надо пахать, пока молодой" - я слышал это из каждого ящика. Так-то оно, возможно, так, но на вторые сутки без сна я ощущал себя проснувшимся после инсульта, и жалел, что удалось проснуться.
Люди шли плотным потоком, наверное, им кто-то сказал, что завтра все больницы в стране закрываются, поэтому нужно успеть заболеть именно сейчас. Даже взрыв бензовоза посреди Таймс-сквер не создал бы подобного ажиотажа.
-Ты, доктор ебаный, че те надо, блять? - бухой в стельку огарок лежал на каталке, пока я выплясывал вокруг него, пытаясь понять, как долго он протянет. Было ясно, что недолго. И не пропей он своего ангела-хранителя, тот бы придушил его из жалости. Огарок отмечал крестины своей дочери, и кто-то из дружков решил, что костер слишком слабенький, а бензина слишком много. Не знаю, сколько алкоголя помогало ему оставаться в сознании, но точно недостаточно, чтобы унять боль, когда его начали отдирать от каталки. Каталка одна, а огарков много. Я смотрел, на лоскут спины, оставшийся на зеленом кожзаме, слышал нечеловеский вопль, утихающий по мере того, как лифт увозил погорельца в реанимацию. Я хотел спать.
Именно в тот вечер деменция окончательно захватила разум старухи и посоветовала ей влить в себя весь уксус в доме. Именно в тот вечер мужик решил, что пришел идеальный момент для смерти от перитонита из-за лопнувшего аппендицита.
И именно в тот вечер я впервые встретил ее.
Она неторопливо шагала по длинному, сине-зеленому коридору приемного покоя. Стук ее каблуков не смогли заглушить ни вопли пьяниц в делирии, ни ругань кем-то облеванной санитарки. Она шагала в черном облегающем платье, демонстративно не снимая солнцезащитных очков, точно зная, что пришла ненадолго. Она только вошла, а я уже ощутил запах ее духов - самая яркая галлюцинация в моей жизни, и глюк тот оказался настолько бешеным, что растворил в себе вонь выливающегося дерьма из кишечного свища.
-Привет, вы хоть настоящий врач или такой же, как эти? - мы перешли с ней сразу к делу, как в порно. - Внутри меня опухоль, и вы должны ее вырезать сегодня же! - никаких прелюдий, сцена с аналом первая по сценарию.
Тогда ее слова вызывали внутри меня натуральную жгучую боль. Я ее возненавидел самой искренней ненавистью, которую можно ощутить только в экстренной медицине, но губы, которыми она плевалась ядовитыми словами, сейчас называю произведением искусства. Я слышал, влюбляться в пациентов - это неэтично, а еще я слышал, что честность и искренность - важные добродетели. Я честен перед ней и собой. А главное - это искренне.
Она была старше меня, она была ярче меня, и она была злее меня. Я мямлил, путаясь в собственных мыслях, а ее манящее мраморной бледностью лицо полностью обезоруживало меня. Начинаю понимать, почему чахотка и героин считались шиком.
Она застыла, как статуя, и молчанием побеждала меня в моем же монологе, но стоило ей ожить и заговорить, как я начал физически рассыпаться.
-На твоем кладбище, еще много места? Уже присмотрел мне местечко? Я же легко смогу утащить тебя за собой в могилу, понимаешь?
Притягательность чахнущего призрака испарилась, из нее вырвался демон, которого не особо-то и сдерживали. Она дала мне пощечину, оставив острым маникюром три глубокие царапины на щеке.
-Вы что творите?! - закричала медсестра - довольно крупная девчонка, но никакой массы не хватит против чистой ярости.
Она оттолкнула медсестру с легкостью бронепоезда, и моя младшая коллега упала, разбив бровь об острый угол. Кровь полилась из раны, вой - изо рта медсестры. Минус один боец на нашей высоте.
Демонесса бегала по коридору, покрывая хуями каждого медика, кто попадался ей на пути: и бригаду скорой помощи, которая отчаянно пыталась убедить врача, что привезли не труп, и травматолога, который пытался отобрать у наглухо угашенного нарика отрубленную руку, пока еще есть шанс пришить ее обратно, и невролога, который приносил соболезнования родным умершей от инсульта старушки, но видел в их глазах острые огоньки наживы.
Она рвала чужие бумаги, переворачивала ящики с анализами, кричала, что каждый из пациентов, решивших сегодня обратиться за помощью сдохнут, и виновником этого буду я.
А потом, когда на подмогу прибежали две медсестры со словами: "Боже, еще одна ебанутая пришла. Зови ментов!", она резко успокоилась. Смахнула с лица всклоченные волосы, улыбнулась каждому, кто смотрел на нее, подмигнула мне и невозмутимо ушла.
С ее уходом остановился поток больных.
В тот вечер я увидел богиню - богиню безумия. Ее проклятая воля могла стать причиной творящегося вокруг помешательства. И вот она, виновница этого трансцендентного фарса, лично пришла посмотреть на успех своей пьесы. Пришла сыграть свою роль.
Кира... Предложи мне кто-нибудь дать имя сверхновой, я бы без раздумий назвал ее Кирой.
А потом она вернулась. Среди обычных пациентов поликлиники, когда счет голов на приеме шел за семьдесят.
Семьдесят один, семьдесят два, три… четыре…
После пятидесяти пациентов считать не имеет смысла. Мозги в кашу, душа истерзана ржавой теркой. Дверь открылась, дверь закрылась, дверь… дверь… дверь…
Лица превращаются в пустое пластилиновое месиво. Их жалобы, их просьбы – это пустой фон. Нет смысла ждать конца смены, ведь завтра все повторится. И вновь, и вновь, и вновь. Подписи, ругань, подписи, очереди, ругань, подписи…
Медицины не осталось в медицине. Впрочем, такое наблюдается повсеместно. Мне так рассказывают. Что же предлагают вместо? Бюрократию. В такое время живем, ага. Даже на большой войне не найти честной смерти, а пандемия тонет в подтасовке статистики и «правильных» диагнозах. Зато великая депрессия на месте, но в нее никто не верит, ведь пока есть что пожрать на вечер.
Вот вам, молодой доктор, протокол, чтобы вы случайно не убили кого-нибудь. А как это он умер? А протокол? Хм, вы следовали ему вплоть до запятой? Нет, нет. Вот тут вы все-таки одну пропустили. Запятую.
Она пришла на следующий день после моего дежурства в преисподней. Я особо не соображал, путаясь в днях: когда твоя ночь оказывается бессонной, тяжело вспомнить вчера, ведь сегодня еще не заканчивалось. Я не понимал, что она говорила, на что жаловалась. Одни вязкие ошметки вместо памяти. Что-то об образовании в брюшной полости, мол, она долго с ним живет, а никто не может помочь.
Вроде как я отправил ее к онкологу.
-Я была уже там! – возмутилась она.
Но мне-то что с того, ведь вчерашним вечером ты чуть не сожрала меня.
Она ушла. Но потом вернулась к концу рабочего дня. Когда счетчик пациентов перевалил за сотню.
Нет, это не шутки. Такое бывает. Часто бывает. Толпы, толпы. Черствые ли врачи? Я не черствый, мне просто уже насрать. Вы, если я не ошибаюсь, за сегодня уже сто пятая.
-Была я у онколога. И у него, и у областных, и у кого только ни была. Они меня не будут лечить, - она не садится. Я раньше не верил в психологию тела, но в тот момент всей своей раскалившейся нервной системой ощутил, что эта женщина пытается быть выше, чтобы подавить мою волю к сопротивлению.
Никто во всей ебучей стране не смог ее вылечить, а вот почему-то именно у меня должно получиться.
Башка трещала по швам. Череп готов взорваться, ведь там уже не мозги, а сжиженный газ под огромным давлением.
-Да вы хотя бы просто посмотрите на обследования, - говорит она и раскладывает на столе бумаги. Я не узнавал ее. В ней не осталось ни капли вчерашнего безумия. Сейчас она была обычной пациенткой, которая отчаянно пытается найти спасение в системе, где именно для тебя практически каждая дверь заперта, даже если в нее только что зашел кто-то перед тобой.
Сейчас я стараюсь не потерять ее голос, лицо, стараюсь замуровать ее образ в памяти, но тогда я просто хотел спать.
В конце дня, когда в моих планах было немного пожить, я заливал в себя припасенный энергетик и слушал, как ускоряется сердце, чтобы посильнее ударить розгами смертельно уставший организм. Тогда в который раз меня посетила мысль, насколько же циничная сложившаяся ситуация. Ни студенты, ни выпускники не могут адекватно оценить глубину жопы, в которой очутились. В семнадцать-восемнадцать лет, когда университеты заманивают тебя, невозможно понять, куда ты вообще бредешь, ведь все, что у тебя есть на тот момент - пиздец какое важное мнение окружающих. Кто ты, что ты? Какая разница. Давай, выбирай за какой подстаканник ты будешь рвать жопу ближайшие полдесятилетия. А выпускники... выпускники - это заложники либо выбора, либо ошибок. Тут кто как смотрит на ситуацию. Да, на момент получения диплома ошибок совершено мало, но вес они уже имеют. И под весом этих ошибок легко сломаться.
Да и что уж говорить, когда идею высшего образования давно смешали с дерьмом. Вы все слышали про этот порочный круг: для работы нужен опыт, для опыта - работа. Вышка же должна давать этот самый опыт. Должна же?.. А вот хер вам. Никто вам ничего не даст, кроме страпона в девственный зад. Этим они попытаются разработать дырку, чтобы в настоящей, взрослой жизни было чуть попроще. Но сюрприз! Проще не будет. Потому что у этой "настоящей, взрослой" жизни елда размером с анаконду.
Свою трагедию я видел не в том, что от меня требуют жертву, равносильной Христу. Моя трагедия в том, что я способен на самопожертвование, но только если в нем есть смысл.
Так уж сложилось, что в государственной плановой медицине меня встретил истинный бюрократический ад, где к людям предлагают относиться как к биороботам, а врачам предлагают стать биороботами. Чего уж нам бояться робофикации всего и вся, если мы уже давно там?
Государственная же экстренная медицина - это выживание в условиях бюрократического ада. Причем выживать приходится и тебе, и пациентам.
Размышляя об этом, я уснул прямо на хлипкой табуретке.
А потом проснулся и вновь пошел на батрачку.
Уже в дороге я вспоминал свой сон. Я видел Киру.
Она сидела в каком-то до боли знакомом месте, вероятно, все мне знакомые места разом, будто я очутился в конце времен, когда каждое из них сливается в одно целое. Кира сидела на столе в тонком, полупрозрачном халате, без нижнего белья, и халат не то что не скрывал это, а нарочито подчеркивал. Мое истощенное подсознание идеализировано заострило линии ее тела, точно в мой мозг пробрался художник правила 34.
Подкорка решила сыграть с самой собой злую шутку. Мы смотрели с Кирой друг на друга, и я понимал, что наконец-то нашел свое место. Мне стало очень хорошо в моменте, и все становилось еще лучше, ведь она начала снимать халат.
Чуть припустив тонкую ткань с плеч, ее руки сползли вниз по груди и талии. Тонкие пальцы развязали пояс, и она распахнула халат вместе с кожей и мышцами, показав свое нутро.
Ослепительный свет полился из утробы, заполняя бесконечное пространство сна. Я проснулся от того, что он пробивался сквозь веки - свет в комнате горел всю ночь.
Проснулся я без будильника, проспал всю ночь, а это настоящее достижение, но при всем этом назвать себя отдохнувшим не мог. И даже больше: внутри меня зрела ненависть к любому, кто поднял бы тему отдыха. Я был готов разбить лицо кирпичом хоть себе самому.
Этот огонь слегка тушил образ Киры, постоянно мелькающий у меня перед глазами. Когда моргаю, когда чуть засмотрелся на что-нибудь яркое: вместо этих странных черных аморфных тел летало ее лицо. Блядский ментальный вирус. Он постепенно захватывал все пространство черепной коробки, заражая мысль за мыслью.
Я слышал, что партнера выбираем не мы, а бактерии внутри нас, однако сила образа, поселившегося внутри моей истощенной головы, заставляла поверить, что есть какая-то нематериальная херня, способная управлять мясной оболочкой.
Это был один ебануто длинный день. И этот бесполезный сон, который правильнее было бы назвать выключением, не давал того самого ощущения внутри тебя - ощущения движения. И я не про десять тысяч шагов или псевдопсихологическую залупу про саморазвитие. Это то самое чувство, что вчера было вчера, а сегодня уже сегодня. Если дни сливаются в один, и ты это способен буквально осязать - физически - то крыша начинает ехать с особенным неподражаемым свистом.
Попробуйте не поспать пару суток к ряду. Или сократите сон до часу-двух за ночь. Вы поймете, о чем я. События недельной давности и те, что случились в календарное вчера, сливаются в один бесконечный, зацикленный поток. В какой-то момент можно моргнуть и забыть, как давно ты вообще сидишь здесь, на этом стуле, в этом кабинете.
Мне кажется, что из-за недостатка сна люди умирают по одной простой причине: они забывают, что значит "жить". Знаете интернет-страшилку, где девчонке приходилось слушать запись "вдох-выдох", чтобы дышать? Вот что-то похожее.
Я вроде говорил, что помню день, когда сломалась моя личность? Да... Это именно он.
События случаются в конкретное мгновение, даже если им необходим длительный процесс для накопления потенциала. У всего есть конкретная грань, за которой приходит смена парадигм. И это бесконечно растянутое во времени мгновение. Палка ломается в определенную секунду, однако перед этой секундой было множество других секунд, когда она не сломалась. Почему же мгновение бесконечно растянуто? А все зависит от наблюдателя.
Чувствуете, как начинаете загружаться, читая это? Я так жил, я так выживал неделями.
Я был ебнутым работягой, проще говоря, отбитым на всю голову.
"Новое" сегодня подарило мне новый прием в поликлинике. Они мало чем отличались друг от друга, но всегда есть какой-то особенный, после которого ты начинаешь смотреть на мир вокруг совершенно иначе.
У меня нашлось между пациентами где-то пятнадцать минут. Мозг успел отключиться, точнее, какая-то его часть. Я вроде как был в сознании, но улетел запредельно близко. Сложно описать, можно только прочувствовать. Наверное, именно так спят дельфины. И в это без иронии замечательное время настоящей нирваны в кабинет бесцеремонно влетела одна из санитарок нашего хирургического отделения.
-Да пошли они нахуй, твари ебучие! - кричала она, бросая новую связку ключей в небольшую коробочку на стеллаже для карточек пациентов. - Пусть, блять, сами пашут за эти копейки!
-Боже мой, Ларка, что случилось? - перепугалась моя медсестра.
-Да сократили половину всех санитарок в этой богадельне! Сказали, теперь мы будем убирать и коридор и кабинеты узистов, мол, нам ближе всех. Ага, блять! Жопа тоже близко к пизде, но работает почему-то каждая по-своему! Денег-то хер кто добавит! Так и сказала нам главврачиха, понимаете? "Вы поймите, эти сокращения не от хорошей жизни, поэтому пока что о повышении зарплат речи не идет". Тьфу, блять! А сама-то она за какие бабки дом в Испании купила?
-Лариса, спокойно, - в дверях появилась вторая медсестра. - Время нужно. Они поймут, какую херню творят, и все вернут назад.
-Жанночка, милая, - санитарка упала на кушетку, тяжело дыша. - Мы работаем с тобой в этом кабинете сколько? Сорок лет? Нихера они назад не возвращают. А все почему? Потому что нам хуев в глотку запихают, а мы проглотить их пытаемся. Все! Уволюсь нахуй!
Они никогда не увольняются.
Эти вопли выбили меня из прострации, вернули в жестокий мир. Но мир этот не мой, и даже на реальный никаких намеков. Сраная свалка симулякров. И я застрял в одном из худших мест проклятой вселенной.
Очередь на коридоре вновь выросла - люди явно почковались. Обычно я выдерживал жесткий ритм, диктуемый минздравом, но в тот день это было выше моих сил.
Ко мне пришел очередной из ипохондриков:
-Внутри меня опухоль. Мне нужно ее удалить как можно быстрее! - сказал мне молодой человек приблизительно моего возраста.
Болезни молодеют, а психические так и вообще в моде.
Не знаю, что для вас значит "современный", но этот молодой человек выглядел и вел себя именно так. Высокий, худой, чуть сгорбленный. Сидел ссутулившись на стуле рядом со мной и невпопад отвечал на вопросы.
-Что вы имеете в виду? - спрашивал я у него.
-Ну... она где-то внутри меня... я точно в этом уверен, - отвечал он мне.
-С чего вы взяли? Что вообще имеете в виду под "опухолью"?
-Как что? Слышали о такой штуке, которая дает метастазы, а потом убивает тебя? - с прищуром говорил он. - В медуниверах учат. Бывали там?
Я старался пропускать такое мимо ушей, но в этот раз, наверное, не вышло. Не помню, ругался ли я ним или просто "недостаточно заинтересованно" посмотрел, но он ушел. И стоило ему уйти, как стационарный телефон внезапно взорвался отвратительной трелью. Заведующий отделением орал из соседнего кабинета. Я слышал его через стенку и в трубке телефона. Дополненная реальность сомнительного качества.
-Что там у вас происходит? Прием вообще кто ведет? Вы или я? Почему ваши пациенты постоянно приходят в мой кабинет? Почему я должен говорить им то, что обязаны говорить вы?! Вы сколько уже работаете? За это время, думаю, можно было бы нормально научиться обслуживать население!
"Обслуживать население"... Это словосочетание постепенно становится мантрой в медицинском мире. Прекрасно, ничего не имею против превращения медицины в услугу, однако нехуй требовать от меня вип сервис, если вместо денег вы мне предлагаете ебку мозга. И налоги можете засунуть свои куда подальше - сперва сами посчитайте сколько и куда, а потом что-то требуйте. Поверьте, удивитесь вы очень сильно. Как оплачено, так и нахуячено - это краеугольный камень капитализма. Если начинаете играть по его правилам, то сперва оцените свои возможности.
Именно эту истину я сказал заведующему, а в ответ из трубки посыпался визг с требованием зайти к нему в кабинет. Я просто положил трубку.
Тогда зав отделением влетел ко мне, готовый загореться от ярости. Он был забавным мужичком. Мог завестись от любой херни, любил орать и катить бочки на каждого, кто попадется ему на глаза. Однако стоило дать ему отпор, как врач высшей категории, хирург со стажем дольше, чем я живу, тактично забивался в угол.
-Что вам надо от меня?! - я чувствовал, как у меня слетает резьба. - Только жопы умеете лизать всем вокруг, а тех, на ком работа держится, ни во что не ставите! Каждый в этой стране знает, какой пиздец творится в поликлиниках, но почему-то всегда все искренне удивляются!
-Это на тебе-то работа держится? - децибелы он, конечно, снизил, но полностью не отступил. Слишком уж высоко я поднял ставки.
-А что, блять, нет? Может быть, я просто не выйду завтра?
-Ну давай, давай, не выйди. Мигом по статье уволим.
-Увольняйте. Мне-то что уже будет? Вам же эту всю толпу разгребать потом. Вот сядете вдвоем с Загородным, будете принимать. Хули вам, справитесь!
Именно упоминание Загородного заставило заведующего мигом отступить в свой кабинет, чтобы начать подготовку к обороне. Потому что нельзя "Загородный" и "работа" ставить в одном предложении.
Загородный работал вторым хирургом. Профессор, так сказать, в отставке. По бумагам он вел полноценный прием, а по факту всех отправляли ко мне. Я в одиночку сдерживал легионы, и даже грамоты на уголке тетрадного листа не заслужил. Загородный слышал третьим ухом, как кто-нибудь собирался заставить его немножко поработать. Он появлялся из ниоткуда, точно дьявол приносил на своих крыльях. Появление Загородного запускало казни египетские, плавно переходящие в конец света. Говорят, если его не задобрить, то он начнет приходить во снах и мерещиться в зеркалах.
Поликлиника замолчала, как лес перед бурей. Значит, Загородный приближался.
-Что-то вы на себя сегодня совсем не похожи, - покачала головой моя медсестра. - Зря вы так, конечно. Загородный, я слышала, из-за вашего прошлого с ним конфликта в университет звонил. Требовал аннулировать вам диплом.
-Ага, - устало кивнул я в ответ. - Вероника Андреевна, давайте закроемся, - предложил я медсестре. - Пусть он Романовичу на нервы действует.
-Я закрою, не вставайте, - санитарка Лариса подошла к двери и выглянула. - Ты гляди, коридор опустел, разбежались наши крысы, - в ней никогда не было любви к человеческому виду, за это мы ее и ценили. - А, вот и наш профессор. Оп, все, родимый, давай гуляй, - она заперла дверь, но оставила ключ в замке. - Трупы лучше вас выглядят, - говорила она мне. - Сегодня хоть дежурства нет?
-Нет, - сказал я. И постучал о деревянный стол.
-Поздно, - вздохнула Лариса. - Надо сразу стучать, а потом отвечать.
У наших дверей остановились. Постучали.
-У вас опять ко мне какие-то претензии? - послышался громкий голос Загородного. Он говорил, как поп, как бы на распев, показушно переходя на бас. - Так откройте дверь и лично скажите мне.
-Тихо! - шикнула санитарка, увидев, что я решил вступить в диалог, в котором у меня не было шансов на победу.
-Лариса, это ты? - Загородный услышал ее. - Прекрати этот цирк, пожалуйста, открой дверь. Или ты, Вероника. Мы же с вами взрослые люди. Боже, как я устал. Ладно...
Он перешел к соседней двери и стучал уже туда:
-Юрий Романович, откройте, я знаю, вы там.
Заведующий не умел стойко держать оборону. И в этот раз он тоже быстро сдался.
Моя смена заканчивалась через пять минут. Профессор как нельзя кстати распугал всю очередь. Я быстро переоделся, пока моя медсестра пыталась подслушать при помощи кружки, о чем говорят Загородный и заведующий.
-Тишина. Могильная, - с легким испугом говорила она. - Мне немного жалко становится Романовича в такие моменты.
-Нехуй его жалеть, - махнула рукой Лариса. - Этот упырь на каждого из нас уже по три докладные за всякую хуйню написал. И даже на вас, доктор, уже успел. Да-да. Так что давайте, валите быстрее, пока они вдвоем не решили сюда нагрянуть.
Я схватил рюкзак и выбежал из кабинета. Подбегая к лестнице, я обернулся. Дверь в кабинет заведующего открылась. Я съехал по перилам впервые со времен школы и рванул прочь из поликлиники.
Как вдруг позвонила главврач ЦРБ.
