Читать книгу: «Элегия»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

Я, как автор, не претендую на историческую достоверность. Все персонажи и личности вымышлены, любое совпадение с реальными людьми случайно.

Посвящается, маме и папе, родным, друзьям и самым близким.

2 883 дня до концерта

1971 год. Швеция. Эребру.       

За окном поезда шел дождь, пасмурное небо не позволяло протиснуться ни одному лучику солнца. По отполированному стеклу скатывались капли и было сложно понять, что за дивный пейзаж скрывается за ними. Эти родные места, когда-то были домом. Поезд быстро, но довольно плавно приближался к городу сквозь зеленые луга, а если присмотреться по внимательней, то можно было заметить силуэты пасущихся лошадей. О, Равона любила лошадей, они всегда казались чудными животными. Благородными и изящными, они не двигались хаотично, а бежали трусцой по истоптанной земле. И пускай их копыта иногда пачкались они не теряли всю свою элегантность и невообразимую чуткость.

– Мадам, позвольте проверить ваш билет. – Молодой человек, что был одет в рабочую одежду проводника, вежливо протянул руку. Равона заметила его заинтересованный взгляд, что остановился на ее лице. Без лишних слов, девушка подала скомканный билет и получив заветный щелчок, вновь отвернулась к окну.

В отражении стекла, Равона могла заметить собственное лицо. Казалось, она давно привыкла к тому, что чаще всего в жизни видела только свои глаза. Такие знакомые и одновременно чужие, голубые глаза. Они были темнее, чем просто голубой цвет. Скорее отдавали синевой озера, глубокого и холодного. Лицо Равоны обрамляла маска «вольта», что скрывала весь обзор другим людям. Каштановые волосы были туго заплетены в низкую шишку, с широкой белой лентой, что окольцовывала и сдерживала всю прическу.

Равона крепко сжала в руке кожаный чемодан и двинулась на выход, когда поезд остановился на станции Эребру. Раскрыв зонт, она обошла лужу и словно бабочка пропорхала мимо ходящего народа. После поездки у нее немного кружилась голова и девушка была рада наконец выйти на свежий воздух. Сквозь маску Равона почувствовала прохладный ветер, но пиджак хорошо справлялся со своей задачей. Она зашла в ближайшее кафе и приметив неплохое местечко у окна, заказала чай. В планах на день не было ничего особенного, было лишь неимоверное желание вновь прогуляться по старым аллеям, где ничего кроме пруда и многочисленных деревьев не было. Дождь закончился, чашка чая уже стояла на столике, а Равона глядела в окно. Город совсем не изменился. Такой же спокойный.

Её будущая небольшая квартирка была на улице Х. Её подготавливала очень милая мадам, старушка преклонного возраста, что любила поболтать. Имя этой старушки было Лилия Норен, и хоть практически всю жизнь она прожила в Лондоне, её задорная душа была прикована к Швеции. Она и родилась здесь. Случилось так, что Равона запомнила её по словам – «я родилась здесь и умру здесь». Умирать она конечно не собиралась, ни в её случае.

Спустя час посиделок в кафе, Равона направилась к выходу оставив черный чай нетронутым. Она прошла мимо торговых улочек, чувствуя, как на глазах меняются люди и как при этом меняется атмосфера кругом. На улицах где преобладал базар всегда стояли пышные женщины, что хотели продать рыбу или мясо, вокруг бегали беспризорники с серыми козырьками и чумазыми лицами, стояла вечная суматоха, где каждый пытался извлечь выгоду. А на простых улочках, где собирались жилые дома, с квартирами и переулками всегда царила более уютная атмосфера. На скамьях подле лестничного выхода всегда сидели пожилые дамы, у них были красивые яркие шарфы, что украшали их морщинистые шеи. Деревья склонялись ближе к земле и с них свисали тонкие ветви. Потрескавшаяся плитка под ногами, давала чудным одуванчикам право на жизнь возле бордюра.

Равона довольно быстро дошла до нужного дома. Он располагался вблизи небольшого парка, парк этот давно стал безлюдным, молодежь отдавала предпочтение центральным улицам города, где большое влияние имели кинотеатры и рестораны. Равона поднялась на второй этаж, и негромко постучалась. Дверь практически сразу отварилась, и девушка увидела перед собой улыбающуюся старушку.

– Марианна! Дорогая, ну наконец-то ты приехала. – Первое, о чем вспомнила Равона, так это о том, что Миссис Норен была очень тактильной мадам. То обнимет, то за бочок ущипнет, а если и вовсе хорошее настроение обязательно ухватится за щеки собеседника, но за щеки Равону еще никто не трогал, так что старушка обходилась поглаживанием по плечу или объятиями. – Проходи, не стой на пороге.

Женщина суетливо побежала на кухню, где у нее сердито свистел чайник, уверяя, что он наконец вскипел. На ее плече висела кухонная тряпка, которая давно потеряла свой естественный вид, а на мягком теле сидел тканый фартук. Равона оставила чемодан в прихожей и сняв перчатки проследовала за Миссис Норен.

– Не могу поверить, что в моей квартире будет жить сама артистка балета! – Старушка аккуратно разливала чай в небольшие фарфоровые чашки.

– Вы мне льстите.

– А вот и нет! Ты замечательная Марианна, я все еще помню тот твой выход на сцене, кого же ты там играла? Мм… как-же, как-же…

– Жизель, Миссис Норен.

– Жизель! – Вдруг радостно подпрыгнула старушка. – Ах точно, Жизель! Милая, ты была превосходна! Ты прости старуху, совсем память ни к черту.

– Ничего страшного, я все понимаю.

– Вот и славно, когда твой следующий выход?

– Не знаю… Я приехала сюда отдохнуть, набраться сил. Без понятия, когда вернусь.

– Ничего-ничего, милая. Ты отдыхай, здесь тебя никто не потревожит. Ах как же я люблю балет! И каждый раз вспоминаю твой выход, ты такая замечательная, Марианна. – Старушка в мечтательных движениях начала неуклюже танцевать, она шустро двигалась по кухне то и дело прибавляя звук на радио. И вот через минуту музыка заполнила весь дом и Миссис Норен было уже не остановить. Она кружилась, не попадая в такт и смеялась от собственного озорства. Равона расслабленно облокотилась на спинку стула и под маской скрывала улыбку, что появлялась каждый раз, когда Миссис Норен вновь начинала танцевать. Равона смеялась вместе со старушкой, когда та умудрилась вытащить девушку на импровизированный танцпол. Её мягкие старческие руки направляли руки Равоны, заставляя непринужденно плясать. Это сложно было назвать танцем, Равона это знала, но в тот момент можно было и забыть о заносчивости и просто раствориться в столь славном моменте.

Миссис Норен ушла, оставив Равоне ключи и девушка наконец осталась одна. За окном стало вечереть и заливное солнце вновь прощалось с городом алым закатом. После проливного дождя Равона всегда ждала такое небо. Ей нравилось наблюдать то как розовые облака начинают медленно исчезать на фоне красного полотна. Ей помнилось, что кто-то, когда-то сказал ей несусветную чушь. В день, когда художник умирает, Бог позволяет ему разрисовать небо. Естественно, эта теория, что была крайней стадией романтизма, забавляла Равону.

– Сегодня умер явно талантливый художник. – Последний раз взглянув в окно, она задернула хлопковые шторы. Они были довольно плотными и теперь в зале царила безмятежная темнота.

Сняв атласные туфли, на небольшом каблучке, девушка медленно прошлась по просторной гостиной. Она скрутила ковер и оставив его где-то у стены, мягко проскользила в центр зала. Длинные руки взмыли вверх и также плавно опустились, ноги напряглись, когда Равона встала на носки и легким пируэтом закружилась на месте. Тело всё помнит. Потому поставив точку на движении, её нога вытянулась в сторону, а руки застыли выше головы. И вот она, словно точеная статуя, вновь была готова ко всему.

2789 дней до концерта

1971 год. Швеция. Эребру.

Равона привыкла чувствовать на себе взгляды людей, но они были куда приятны, пока направлены с зрительского кресла в театре. Признайтесь, довольно странно слышать за спиной тихий шепот и пытаться никак не реагировать, когда на тебя открыто пялятся. Но, проживая так всю жизнь она привыкла. У людей есть такая чудная способность – приспосабливаться. И Равона ценила это качество в себе, как ничто другое. Умение привыкать ко всему, что не нравится, сильно повлияло на ее жизнь. Именно благодаря этому, сейчас ей совершенно не страшны и не обидны слова незнакомых ей людей.

Август был самым любимым периодом во всем году Равоны. Спокойным, не слишком жарким, каким оно было в остальные месяцы лета, славным, одним словом. В такие равномерные деньки легко заниматься, на душе легко.

– Марианна, золотко, я захожу. – Из прихожей послышался голос Миссис Норен. Она словно молодая девица забежала на кухню, поставила сумки на стол и стала разбирать продукты. – Я тут накупила тебе всего понемногу, угощайся.

– Не стоило, мадам. – Равона облокотившись о косяк дверного проема, скрестила руки на груди. – Вы меня слишком балуете.

– Ну что ты! Я только рада. У меня в Ноттингеме живет внучка, вы так с ней похожи! Вот мне и хочется за тобой ухаживать, как за ней… Т ы прости уж меня. Эбигейл и в правду замечательная девочка, такая умница у меня, сейчас работает в библиотеке, а раньше картины писала. Сейчас правда, что-то забросила, разонравилось что ли… – Старушка задумчиво застыла, сжимая в руках бутылку молока. А потом махнув рукой продолжила. – Ай, не знаю я этих художников, не понимаю.

– Такое бывает. Давайте помогу. – Балерина перехватила некоторые продукты, складывая их в холодильник. – И живопись ей точно не разонравилось, такой период переживает каждый. Тяжело писать картины, пока нет вдохновения. Ваша внучка выйдет из него, вот увидите. Мы такие.

– «Мы»?

– Творцы.

– Ах как славно! Ты права! – Миссис Норен захлопала в ладоши. – И ты замечательная, и внучка моя. – Благодарю. – Равона тихо рассмеялась, наблюдая за тем, как приободрённая старушка собирает тканевые сумки.

– Я же пришла проведать тебя. Проверить все ли хорошо, не подтекают ли трубы. Сейчас с конца августа начнутся холода, ты главное за трубами следи, милая! Уже ведь третий месяц пошел, как ты тут обустроилась, все хорошо?

– Как и в прошлом, и в позапрошлом месяце. Все хорошо. Не беспокойтесь, Миссис Норен.

– Прошу тебя, просто Лилия. Меня сводит с ума, когда ко мне обращаются столь формально. Думаю, мой почивший муж был бы не против. – Старушка громко похихикала, похлопав Равону по плечу. – Ну, я пойду.

Миссис Норен заходила один или два раза в месяц, для того чтобы убедиться, что все хорошо. Запасные ключи от квартиры она хранила в цветочном горшке, что стоял подле входа. Но также у женщины были и собственные ключи, которые она таскала в своей сумке. Часто такими визитами, Миссис Норен набивала холодильник Равоны едой, раскрывала окна для проветривания и уходила довольная со спокойной душой. Балерина же не сопротивлялась.

На выходе из дома Равона заглянула в почтовый ящик и вытащив оттуда одно единственное письмо направилась в парк. Прохладный ветерок бил в спину, развивая волосы и быстрее подгонял её к месту у фонтана. Он был столь небольшим, что даже вода вела себя по-особому тихо. Шумела листва, внутри парка велась своя жизнь, которую не трогал человек. Равона присела на скамью, распечатала конверт и достав оттуда само письмо была убеждена в своих догадках о том, кто прислал его. Балерина никогда не понимала мании мужчин прыскать свои письма одеколоном, да таким едким, что теперь этот запах будет выветриваться из-под маски еще несколько дней.

Пробежавшись глазами по письму, она резко встала со скамьи и направилась к дому. Её пальцы сжали бумагу и Равона боролась с огромным желанием в эту же секунду его не выкинуть. Она громко хлопнула дверью, когда зашла домой, словно фурия бегала из комнаты в комнату собирая небольшую сумку. Даже её волосы, что всегда были идеально собраны немного потрепались. Последним делом, Равона закинула внутрь пуанты и вышла из квартиры. В кармане пиджака завалялось немного денег на билет и вот она, уже сидела на месте у окна все еще сжимая письмо в руке.

«Здравствуй, Марианна! Это я, Мистер Льюис. Прошу тебя возвращайся скорее к нам в Лондон, близится осень и нам пора открывать театральный сезон, без тебя конечно же всё не так. Думаю, ты итак хорошо отдохнула, целых три месяца! Помнишь, что я отпустил тебя даже в конце мая, когда работы было еще пруд пруди. Надеюсь за это время ты не растеряла форму, иначе будет трудно восстановиться. Ах да, и давай забудем все наши старые обиды и будем смотреть в наше богатое и счастливое будущее. Уверен, с тобой, нас будут ждать многочисленные аншлаги, а представь, что твое лицо вновь будет на афишах всего города! Это ли не прекрасно? Так что поживее возвращайся, я тебе уже все простил».

Это Равоне то он все простил? Это он то отпустил её в мае? По «доброй воле», конечно же. Нет, там, этот напыщенный индюк никогда не видел в Равоне хоть что-то стоящее, не видел в ней ту, что преподносит людям искусство, в его глазах Равона была той, кто принесет ему больше прибыли. В голове девушки вновь и вновь мелькали слова из письма, да даже сквозь тонкий слой бумаги она чувствовала тонну его лживой лести. Настроение было ни к черту.

Станция, на которой высадилась Равона, была возле деревни численностью всего в семьдесят человек. Она была здесь лишь дважды, перед тем как переехала в квартиру Миссис Норен и в детстве. С тех пор здесь ничего не поменялось. Со станции нужно было идти еще пару сотен метров дабы добраться до деревни. Сама она была укрыта горами, а с высоты открывался чудесный вид на луговые поля и большую мельницу. Равона бродила вдоль гор, идя уже по истоптанной дороге. Её мысли были далеко от неё, если бы этот проклятый режиссер не написал это письмо, она бы спокойно проживала бы еще три месяца в этом городе.

– Девушка, вы здесь одна? – Из мыслей вырвал чужой голос. Равона подняла взгляд на фигуру юной особы. У неё были аккуратно завитые локоны, и цепляющий взгляд, что был устремлен прямо на маску балерины.

– Да, как и вы.

– Не поймите меня неправильно, просто я не ожидала увидеть здесь кого-то еще. Меня зовут Розалия, а как мне обращаться к вам?

– Марианна. Приятно познакомиться.

– И мне. Вы недавно приехали? Я не видела вас здесь раньше. – Из-за того, что Равона не могла избавиться от мыслей с режиссером, излишняя заинтересованность своей личностью стало её крайне раздражать.

– Не важно, я уже ухожу, если мешаю здесь своим присутствием. – И она развернулась, намереваясь уйти.

– Постойте! Вы вовсе не мешаете, простите если доставила неудобства.

Равоне пришлось смягчиться. Видимо сама судьба не оставит её в покое.

– Я бывала здесь всего несколько раз, в деревню даже не собиралась спускаться, я бы уехала отсюда уже вечером. Просто хотела побыть одна.

– Аа… так это я помешала. Простите, Марианна, мне не следовало вас беспокоить.

– Не стоит. Что-то еще?

– Я хотела бы заново представиться. Меня зовут Розалия Варгас, я журналистка из Лондонской газеты. Приехала сюда, чтобы написать статью о жизни простого люда и надеялась встретить приезжих. Вы за сегодня первая.

– Вы из Лондона? Забрались так далеко ради статьи…

– Я довольно целеустремленная. – Розалия оголила идеальные зубы. Даже через чур идеальные. – Моя работа для меня важна, вас не затруднит дать мне интервью?

Равона подметила, что за какой-то неправильной доброжелательностью, крылась сдержанность журналистки. Скорее всего, эти жесты, улыбки и прикосновения были направлены на то, чтобы расположить к себе собеседника, дабы он чувствовал себя более непринужденно. Расслабившись, он сможет рассказать чуточку больше, что ей и надо. Со взгляда Равоны это было похвально. Не чувствовалось той ядовитой лести, как от того же Мистера Льюиса, всего было в меру.

– Хотите взять интервью? Даже не знаю.

– Я настаиваю, это не займет много времени. Нам никуда не нужно будет идти, у меня уже все с собой. – После недолгих уговоров, Равона все же ответила на пару вопросов журналистки. Розалия все тщательно записывала в потертый блокнот, все меньше обращая внимания на маску балерины. – Тучи сгущаются, да и погода ухудшается, а вы в такой легкой одежде, может все-таки спустимся в деревню?

– Не стоит, я лучше поеду домой. – Для удобства, перед маленьким интервью, девушки уселись на землю у самого края утеса. Их ноги свисали, юбки немного запачкались в сырой земле. Какое-то время они молчали, просто сидели в тишине, слушая лишь пение ветра и наблюдая за изменяющимся небом. Когда на лицо стали капать первые мелкие капли, они сразу же поднялись, направляясь в сторону станции.

– Ну что ж, благодарю за сотрудничество. – Розалия протянула руку. – Мне действительно было приятно познакомиться с вами, Марианна.

– Взаимно, Розалия. До свидания. – Равона зашла в поезд. Она в последний раз кинула взгляд на стоявшую под козырьком журналистку. Она в последний раз подметила для себя, какой грустный взгляд был направлен на неё. Ливень быстро замыл все стекла в поезде, водная пелена перекрыла весь обзор. Дожди в Швеции суровы.

2781 дней до концерта

С тяжелым сердцем Равона вновь сжимала в руках чемодан. Ей не нравился сам запах Лондона, его вечная суета, духота и наличие таких противных людей, как её начальник. А их было предостаточно. Она стояла на станции вот уже несколько минут, все еще не веря в то, что все-таки пошла на эту дурость. Ей пришлось так быстро покинуть Миссис Норен своим внезапным отъездом, из-за чего Равоне было очень неудобно перед ней.

– Я буду писать тебе письма! Каждую неделю, каждую пятницу! Не забывай проверять свой почтовый ящик, деточка.

Равона была спонтанной. В основном это не напрягало других людей, потому что с другими людьми балерина не особо контактировала, но иногда… это напрягало саму Равону. Она поступала так как считала нужным и обычно следовала тому, что первое придет в голову. Её эмоции были так похожи на морскую волну. Какое-то время она могла быть спокойной, а через мгновение решала уехать в глушь, дабы побыть с собственными мыслями наедине.

– Марианна, здравствуй! – Пузатый мужчина с залысиной, которую прикрывали три волосинки широко улыбался. Его пунцовые щеки, словно наливные яблоки, блестели благодаря яркому солнцу из окна. – До чего я рад, что ты наконец вернулась.

– И я рада. – Со станции, Равона довольно таки быстро добралась до театра, а сейчас уже стояла в кабинете у директора тире режиссера Мистера Льюиса.

– Мне кажется или ты поправилась? Хо-хо, ну ничего, женщинам идут формы, хоть и балеринам это не простительно. Я уверен ты быстро сбросишь вес, сейчас у нас будет интенсивная работа. – И хоть маска не прикрывала глаза Равоны, она не стесняясь закатила их. Посмотрел бы сначала на свой живот, прежде чем говорить хоть что-то про балерин, которые впахивают с утра до ночи, лишь бы цифра на весах оставалась неизменной. Равона готова была поспорить, что он давно не видел собственных ног из-за такого «обзора».

– Могу я пойти? Мне нужно размяться.

– Конечно-конечно, вот только, на. – Он протянул папку. – Это репертуар на осень и зиму, изучи и начинай готовиться. – Кинув невнятное «хорошо», Равона удалилась и направилась в глубины коридоров, которые находились под театром. Туда могли спускаться только персонал, рабочие, ну и конечно сами артисты. Проходя мимо дверей, она слышала распевку оперных певцов, которые вновь и вновь повторяли одну и ту же часть. Видимо день сегодня не задался не только у Равоны. По пути с ней поздоровались несколько знакомых артистов, что также направлялись по своим делам.

Быстро переодевшись, Равона открыла пустой зал. Она глубоко вдохнула столь родной запах. По коже волнами пробежались мурашки. Скучала. Скинула сумку на пол, поправила маску и заплела волосы. Её нога мягко легла на станок, а в руке задержалась папка со спектаклями на ближайшее время. Мышцы приятно тянулись, на секунду Равона закрыла глаза и полностью расслабилась. Хорошее чувство. Балерина открыла папку и пробежалась взглядом по первым страницам. Она многозначительно хмыкнула, увидев во всех спектаклях фамилию ведущего режиссера.

«Сандра Корвере»

Немного отличается от «Джонатана Льюиса», не думаете? Как минимум в тринадцати буквах ошиблись. Оно и не удивительно, хоть и официально Мистер Льюис числится в театре как режиссер, по факту за последние годы он не поставил ни одного спектакля. Всеми делами занималась именно Мадам Корвере, но конечно же вся слава доставалась пузатому директору, который выходил к зрителям в конце выступления. Мадам Корвере была в меру строгой, сдержанной, расчетливой и умной женщиной. Несмотря на небольшой рост и не самый молодой возраст была подтянутой фигуры и могла задать жару любой другой юной балерине. Она отдала театру свои самые лучшие годы, свою жизнь и сейчас у нее нет детей, нет мужа, но зато есть огромный опыт за плечами и любимый пес, что всегда ждет ее дома. Этим Равона уважала её больше всего.

Репертуар оказался не особо большим, всего несколько спектаклей за шесть месяцев. И это было понятно, так как актуальности в театрах в их время было немного. Иногда Равону печалили такие картины, людям больше не нужно было ходить в театр для думы о бесконечно вечном. Им больше не доставляло удовольствие игра артистов на сцене. Вместо этого молодежь кутила в кинотеатрах, а взрослые засиживались у экранов телевизора. В постоянной рутине, они не задумывались о таких ненужных им вещам, как искусство. Приходя домой после работы, люди устало плетутся на кухню, едят позавчерашнюю стряпню и с глубоким наслаждением и наваждением включают полюбившийся экран.

– Марианна? Ты вернулась. – Дверь репетиционного зала отворилась.

– Мадам Корвере, доброе утро.

– И с самого утра у станка, похвально, леди. – На её лице появилась слабая улыбка. Женщина стала открывать окна, чтобы проветрить помещение, а для этого подставляла под ноги скамейки. Из-за её роста в кругах артистов, Мадам Корвере приобрела второе имя – Гноменесса. Люди, которые придумали эту кличку, сначала до ужаса боялись реакции режиссера после того как узнали, что она всё поняла, но на удивление всего театра, такая форма её личности, самой Мадам Корвере очень даже понравилась. – Разобралась с репертуаром?

– Да, не густо.

– А то. Нынче в театре у нас идет большой упор на приезжие ансамбли и труппы. Льюис совсем плюет на балет.

– Он превращает театр в какой-то балаган.

– Он крутит им как хочет, ему нужны деньги и ничего больше. Идиот.

– Что-то случилось за то время пока меня не было?

– Помнишь Элис? Сразу после того как ты ушла, она сломала бедро прямо на выступлении, это был полный провал. Люди бились в кассу, требуя вернуть деньги за испорченный просмотр.

– Сейчас с Элис все в порядке?

– Не знаю, говорят спилась. Льюис уволил её сразу после инцидента, хотя вина за её сломанное бедро было полностью на его совести.

– Действительно? Что он снова натворил? – Это слово «снова» было не случайным, ведь режиссер тире директор ни раз удивлял народ своими глупыми выходками, после чего благополучно спихивая это на кого-то другого. Проблема самодовольных мужчин – это полное отсутствие признания вины.

– Не удосужился потратить свои драгоценные денежки на нормальный реквизит.

– Он не спонсировал рабочих?

– Нет. Решил, что и старый подиум, с которого песок сыпется, подойдет.

– Вы сейчас про тот подиум, что лежал у нас в подсобке со времен второй мировой?

– Ага. Вот бедняжка и провалилась прямо на сцене. Крови было, ты бы видела.

Такие разговоры с Мадам Корверой были не частыми, но, если всё же до этого доходило, они долго о чем-то беседовали. У Равоны не было друзей и порой такие моменты она очень ценила.

Её поселили в дешевом гостиничном номере неподалеку от театра. В нем было одно окно, душевая комната и кровать. Даже не было места для багажа, который можно было где-нибудь спрятать. И номер был белоснежно белым. Когда Равона оставалась наедине, она снимала маску и выключала свет. Закрывала окно шторой и ложилась на кровать. Равона оставалась одна, в гостиничном номере или в мире, это было уже совсем не важно. Поедающие мысли были куда болезненнее, нежели постоянное одиночество. Слышали когда-нибудь о том, что человек, даже будучи в шумной компании, например, в баре, может чувствовать себя одиноко. Так что наличие твоего окружения не дает гарантию того, что ты не будешь ощущать себя покинутым.

Но можно ли привыкнуть к одиночеству? Нормально ли это? И можно ли познать это одиночество если ты всю жизнь был один? Потому что иначе, ты никогда не чувствовал людского тепла. Размышляя об этом, Равоне всегда на ум приходил образ грозного режиссера, что в моменты простого разговора становилась обычной женщиной. Знала ли когда-нибудь Мадам Корвере, что будет так одинока? И что её жизнь будет скрашивать лишь собака.

«Одиночество привилегия личности»

2737 дней до концерта

Ох уж эта сладкая суета перед началом спектакля, когда капельдинеры помогают зрителям найти свои места, вежливо объясняют различие партера от амфитеатра и продают брошюры за символичную сумму. За кулисами балерины все еще пытаются разогреть мышцы, стараясь не показывать всем своим видом, что с каждой секундой их одолевает еще больший мандраж.

Прошло чуть больше месяца и за это время в свет вышел лишь один спектакль, остальное внимание к себе приковывали артисты из других стран или просто гастролирующие труппы. Равону злило полное отсутствие компетентности и не умение чувствовать все то, чем можно насладиться сидя в зале в качестве зрителя. Искусство, это ведь не вещь, которую можно потрогать и так просто разглядеть. Это что-то большее чем людские грехи, это воздух, которым она дышала. Это жизнь.

Когда выступление в полном разгаре, многие обостряют свое внимание на маске, что скрывает лицо Равоны. И тогда у каждого зрителя наверняка пробегает такая мыслительная цепочка, что эта маска что-то да означает. Но это была самая простая маска. В итоге из театра, они уходили с вопросом, который никогда не начнут обсуждать со своими друзьями, зачем она вообще была нужна. Зачастую люди ищут тайный смысл во всем, даже в самых простых вещах. Этим и тратят свое драгоценное время, в своей и так короткой жизни.

«Марианна, здравствуй, золотко! Ты уже месяц в Лондоне, как поживаешь? Ты стала такой немногословной в своих письмах. В квартиру, что я тебе сдавала, хотели заехать уже несколько человек, но я никому не позволила, так как это местечко только твоё. Я помню, ты просила меня так не делать, но и ты пойми меня дорогая, сердце кровью у меня обливается. Понимаешь? Съешь конфеты, что я отправила вместе с письмом. Знаю, что балеринам нужно поддерживать себя в форме, но съев одну конфетку ты не превратишься в поросенка.

А они та-акие вкусные!

P.S. Они с коньяком.

Твоя дорогая Лилия Норен»

Равоне часто хотелось хохотать от непринужденных и таких по-свойски теплых писем Миссис Норен. На её памяти она еще ни разу не встречала столь бойкую, пожилую даму. Причем сама Лилия Норен считала, что она в полном расцвете сил и её уже не молодой возраст это только начало жизни. Именно поэтому старушку всегда можно было поймать в где-нибудь в кабаке, играющей в карты и обдирая до нитки любого, что решается с ней на игру. Причем почему-то из бара она всегда выбегала с каким-то диким хихиканьем, прижимая к груди дамскую сумочку. Можно ли сказать, что такую старость она ожидала? Возможно…

Проблема Равоны заключалась в том, что она чаще чем другие люди задумывалась о чужих жизнях. И для неё это было настолько обычным делом, из-за чего практически каждую свободную минуту она посвящала этим мыслям. Они заставляли окунуться в проблемы людей, которых возможно она даже и не знала, но глубоко им сопереживала. Порой, ей не удавалось даже заснуть несколько дней подряд, просто на просто продумывая то, как другой человек поступил бы в этой ситуации.

– Марианна, ты идешь? Если нет, закрой зал и отдай ключи на вахту.

– Доброй ночи, Мадам Корвере, я уйду позже.

– Как пожелаешь. – Режиссер ловко подкинула ключи так, что они приземлились чётко в руки Равоны.

Сегодня как никогда не хотелось возвращаться в ту тихую, маленькую комнатушку, которую ей так благосклонно выделил Мистер Льюис. Равона стала медленно распускать зализанный лаком пучок, вытаскивая оттуда тысячу шпилек. Её голова последние несколько часов была в адском напряжении, из-за чего расческа была единственным спасительным вариантом. Несмотря на нежелание идти домой, усталое тело просило отдыха, а глаза мало по малу начинали слипаться.

Равона вытянула руки наверх, потянулась что есть силы и резко выдохнула, опустив их. Словно лань пробежалась по залу, бесшумно, не издавая ни одного звука от босых ног по полу. Закружилась в спонтанном пируэте, упала, вновь встала и растянулась на деревянном станке у зеркала. И взглянув в отражение, впервые за долгое время посмотрела самой себе в глаза. Большие голубые глаза. Единственное настоящее от неё, что видят другие люди. Как там говорилось… «глаза – зеркало души»?

А если у неё такие глаза, то какая у неё душа? И если её глаза видят люди, значит они видят её душу? Нет, люди мелочны и не способны увидеть того, что скрыто. Им всегда нужно преподносить всё на блюдечке, лишь бы они увидели хоть что-то. Это ли не грустно.

Она шагала по влажному, от недавнего дождя, тротуару и рассматривала ночное небо. Темное, бескрайнее, но из-за вечно живущего Лондона, невозможно было увидеть самого главного. Звёзд, что находились далеко-далеко от Равоны. Самых ярких точек, на полотне неба. Они были скрыты от людского взгляда за слоем света от города, но Равона все равно видела их. Маленьких и самых причудливых, каких она не видела даже на чистом небе.

Проходя мимо темного переулка, где обычно располагались мусорные баки, балерина не могла позволить себе пройти дальше не заглянув туда. Ночь разогревает любопытство в нас, не так ли? Девушка немного опасливо зашла в темноту, идя на писклявый звук. Совсем тихий, что он каждый раз перекрывался от ревущих, проезжающих машин. Она присела на корточки у самой мусорки, увидев маленького котенка, что жался к рваному пакету. Привыкнув к мраку, Равона заметила душераздирающую картину. Маленькие глазки, что были закрыты гноились и из них струйками сочилась алая кровь. Она аккуратно прошлась пальцем по хрупкой головке. Его ушки задрожали, но чувствуя спасительное тепло не стал сопротивляться. Равона гладила столь маленькое существо, не обращая внимания на неприятный запах или ледяной ветер, стараясь отдать ему необходимое.

– И куда ты пойдешь? В гостиницу нельзя с животными. – И словно понимая её, он жалобно ответил мяуканьем. – Что ж ты прав и здесь ты оставаться не можешь.

Она аккуратно подхватила котенка на руки. Вышла из переулка, купила кошачью еду и уже через некоторое время оказалась у входа гостиницы.

– На ресепшене точно сидят, куда бы тебя… – Она оглянула себя и расстегнув пиджак засунула котенка внутрь. Равона быстро прошла мимо администратора, кивнув ради приличия и проскользнула в свой номер. При комнатном свете она тщательно обработала раны котенка. Он был совсем крохотным, худым и покоцанным. Черная шерстка местами давала проплешины, а на коротком хвосте прыгали блохи.

– Надо будет тебя отвести в ветеринарную клинику. Эй, ты совсем не можешь открыть глаза? – Малютка вновь заскулил. – Ладно…Завтра у меня выходной, так что на весь день я свободна. Отправимся туда утром, хорошо? Так, а кто ты у нас… М, мальчик. Что ж, ты точно вырастишь большим и сильным.

Она выдавила жидкий корм на салфетку и пододвинула к нему котенка.

– Почему не ешь? Не можешь? Ты должно быть еще не умеешь есть такую тяжелую пищу. – Равона оглянулась в поисках подходящей еды. – Но у меня ничего нет…

К счастью, балерина довольно таки быстро вспомнила о пачке молока, что таилась в холодильнике. Налив в его в тонкое блюдце, поставила на пол. Учуяв знакомый запах, звереныш с жадностью накинулся на молоко. Он так быстро его лакал, что успевал испачкать всю мордочку и передние лапы.

– Спокойнее, Искандер. Ты знаешь кто это? Когда-то это имя носил великий человек. Но он давно умер, поэтому я думаю, он будет не против если теперь ты будешь носить это имя. Когда-нибудь я расскажу тебе о нем побольше.

В ту ночь, Равона была как никогда разговорчива. И пускай собеседник не совсем был человеком, но он слушал её внимательно и внимал её слова так, словно был самым настоящим человеком.

2727 дней до концерта

Глазки маленького Искандера не удалось спасти. Котенок навсегда остался слепым, но это нисколько не расстроило Равону. Он продолжал жить, пить молоко и игриво прыгать за её руками. Спустя какое-то время шерсть обросла и стала равномерной. И иногда, напоминал балерине черного вороненка. Перед уходом из номера, она вешала на дверную ручку табличку «не беспокоить» и со спокойной душой уходила на репетиции.

У театра всегда была оживленная жизнь. Мадам Корвере довольно таки рано начинает свою работу. Неважно насколько далеко поставлена дата следующего спектакля, режиссер Корвере всегда начинает заранее. Она собирает всех в главном зале, рассаживает по зрительским местам, а сама встает на сцену. Держа в руках листы, Мадам Корвере называет имена и роль, которую дала.

– Близится зима и в конце декабря мы ставим «Щелкунчика». Так что сегодня вы узнаете кто какую роль будет исполнять.

– Но Мадам Корвере, у нас впереди только «Коппелия», а щелкунчик позже… – Это был явно смелый артист.

– Хвастаешься тем, что умеешь читать? К щелкунчику мы будем готовиться больше, чем к остальному. Коппелию репетируем в перерывах от щелкунчика. Всем всё ясно?

Дружно кивнув, они молча слушали и выходили на сцену, если их вызывали. На роль отца Клары – Штальбаума, Мадам Корвере выбрала Йонаса Денди. Равона даже не удивилась, для артиста балета он был внушительного роста с такой же мышечной массой. Приемлемо, для мужчины. Он был гибок, силен, своими руками был способен поднять двух балерин сразу. А также неоспоримым фактом того, почему Мадам Корвере выбрала именно его были – усы. Которые делали его лицо чуть старше, чем было в действительности. Его женой стала балерина с многолетним опытом, но уже с недостаточной молодостью – Дороти Харрис. Нет, она не была старухой, но и ей давно не было тех юных двадцати лет, что так требовались для балета.

Нежная Эмили Браун, конечно же встала на роль Клары. Она была идеалом любой балерины, её тело было хрупким, бедра безупречного диаметра, небольшая грудь, тонкие и пластичные руки и милая мордашка, на такую хочется смотреть. Эмили была завидной красавицей, которая знала своё преимущество и активно этим пользовалась. Поэтому и выросла отличительной язвой. С ангельским лицом, но с характером пропитанным отвратительным ядом. Эта бескомпромиссная девица могла пойти на что угодно, лишь бы получить желаемое. Равона не завидовала её соперницам, которые прочувствовали в своих пуантах так много стекла.

Щелкунчиком стал восходящая звезда – Карл Эрой. За наблюдением Равона не заметила ничего примечательного. Симпатичное личико, хорошо сложенное тело, немного наивный, но по душе добряк. Отважный и искренний. Идеальный кандидат на роль орехового принца.

Основным партнером для элегантной Феи Драже был Принц Оршад, роль которого на себя взял миловидный Алекс Грин. Он был родным племянником Мадам Корвере, сыном её сестры – Джорджии. Но не смотря на такие сильные связи в этой сфере, юноша добился своей работы собственноручным трудом успешно отучившись в хореографическом училище.

Мышиный король, самое главное зло во всей сказке. Эта роль была отдана душке Стивену Глинту, который на первый взгляд не отличается совершенно ничем от самых обычных, среднестатистических артистов балета. Но, Равона прекрасно знала о его превосходном умении перевоплощаться в того, кого он играет на сцене, это знала и Мадам Корвере. О таких людях говорят – прирожденный артист.

– Фея Драже. – На секунду, мир всех оставшихся артисток, застыл. Та самая роль, о которой дремлют множество балерин. Для новичков, она могла бы быть отличным шансом и стартом в хорошее будущее. Но мечты с треском рушатся, когда называют не твое имя. – Марианна.

Равона в мертвой тишине поднялась с места и прошла на сцену. Спина так и горела от жгучих взглядов.

– Основной состав назван, вот список тех, кто будет в кордебалете. Конечно же, кто отыгрывает ключевых персонажей не будут участвовать в коппелии. Именно у вас будет основной упор на щелкунчика, не думайте ни о чем другом. Кто в кордебалете, будете участвовать в коппелии. На этом всё, сегодня можете отдыхать, а завтра просмотрите расписание, на какие дни будут назначены репетиции. А вас, я попрошу остаться. – Мадам Корвере повернулась к ним. – В первую очередь, девушки, через две недели идете к швеям. С вас снимут мерки, поэтому, сейчас как никогда следим за своим весом. Юноши, делайте больше упора на собственную пластичность. Мне не нужны брёвна на сцене.

И так перечислив несколько пунктов, Мадам Корвере благополучно их отпустила. Равона закинула письмо в почтовый ящик, которое конечно же предназначалось Миссис Норен. В нем она сообщила, что получила одну из действующих ролей, прекрасной и очаровательной Феи Драже. Равона была уверена, старушка будет очень рада.

Утро начиналось с душа, и стакана воды. Она кормила Искандера и отправлялась в театр. Там выжимала из себя все соки, никогда не тренируясь в полноги. Для гордости Равоны это было бы оскорблением. Из театра она уходила к ночи, сдавая ключи на вахту и каждый раз удивляя охрану. Возвращаясь домой, Равона гладила Искандера и наливала ему новую порцию молока. Теперь её вечера скрасились, и она больше не оставалась наедине со своими мыслями. Котенок рос задорным, потому балерина с каждым днем всё больше гордилась тем, что забрала его. Она отдыхала от маски только ночью, когда ложилась спать и выключала везде свет. Конечно, были ситуации, когда ей приходилось её снимать, дабы спокойно поесть или помыться. Но ела она всегда одна, а в её номере помимо Искандера никто не жил. Так что тайна, которую она так тщательно скрывала, всегда оставалась за кулисами.

2719 дней до концерта

1971 год. Англия. Лондон.

Третий час репетиций.

Равона следила за тем, как Эмили Браун сердито разминает ноги. Её нежное личико исказилось в гримасе полного недовольства, а её причиной стала Мадам Корвере. Нагловатая Эмили настолько разозлила женщину, что Гноменесса с криками отправила ту к станку. Равона вспоминала слова Мадам Корвере, сказанные несколько минут назад: «Учись работать на репетициях, а не только стрелять глазками другим артистам. Ты талантлива, но на одном таланте далеко не уедешь. Мне не нужны прихвостни в театре. Шагай к станку!»

Равона сразу же закружилась в пируэте, заметив движение Эмили в её сторону. Ни то чтобы она не любила Браун, она в принципе людей не особо жаловала, а таких людей как Эмили в особенности.

– Ты работаешь тут уже несколько лет, и я слышала ты все это время носишь маску, это правда? – Равона остановилась и взглянув на балерину ответила.

– Не правда. – Равона бы соврала, если бы сказала, что её ответ не ввел Эмили в ступор. Ну нужно же иметь хоть крупицу такого органа, как мозг, в её то возрасте. – Ты что-то хотела? Тебе бы не помешало потренироваться, иначе, Мадам Корвере вновь будет злиться.

– Не беспокойся за меня, просто мне вдруг стало интересно, показывала ли ты кому-нибудь свое лицо?

– Конечно, моя мать родила меня без неё. Логично ведь.

– Ты сейчас смеешься надо мной? Знаешь ведь, что я спрашивала про не настолько далекий промежуток времени.

– Браун! Мне казалось, я тебе ясно указала твое место в этом зале. К станку, живо. – О, Мадам Корвере – спасительница Равоны. – Марианна, сейчас репетируем твою часть, исправила прошлые ошибки?

Мадам Корвере ассоциировалась с деревянной указкой, которой она выслеживала ошибки, иногда била по ногам и рукам, а иногда кидала ее в след убегающих от нее артистов. У Мадам Корвере с психикой всё было замечательно.

Пятый час репетиций.

Тот день выдался жарким, по крайней мере Равона его таким запомнила. Было невозможно прикоснуться к окнам из-за палящего солнца, из-за чего нельзя было проветрить помещения, а из-за нескончаемой репетиции большинство человек просто- на просто обливались горячим потом. Но Мадам Корвере не унималась, они перекочевали в основной зал, где на сцене, режиссер по полной программе выжимала из артистов всю энергию, все силы и вообще все что только можно. Равона не жаловалась, она всегда покорно выполняла все те наставления, что давала Мадам Корвере. Она никогда и никому не признавалась в этом в слух, но ради того, чем она занимается, она была готова буквально жить в зале. Разумом и душой Равона была готова рвать мышцы и задыхаться от нехватки кислорода, часами кружиться в пируэте, тысячу раз повторять гран батман жете лишь бы и дальше продолжать работать.

Но как-бы сильно Равона не хотела отдать всю себя балету, нужно уметь думать о жизни. Потому, к седьмому часу беспрерывной репетиции её кости трещали, а грудь горела настолько сильно, что казалось распирало внутренности.

– Пекло. – Последнее, что произнесла девушка перед тем, как с грохотом упасть прямо на сцене. Темнота окутала, не позволяла очнуться, тело Равоны было настолько истощено, что, не выдержав, та без сознания упала.

Девушки закричали, парни ринулись на помощь, а Мадам Корвере быстро всех отогнала, приказав привести врача. Она быстро проверила пульс на шее, и почувствовав заветный такт окончательно успокоила остальных. Мистер Хоуп, был единственным врачом в театре. Не задавайте вопросов, врачи в таких местах вообще редкость, еще и в их время. Но этот добродушный старичок работал в этом театре еще задолго до войны. Именно в театре он встретил свою будущую жену, с которой до сих пор жил в счастливом браке. У них вырос сын, что пошел по стопам отца и стал врачом. И казалось, Мистер Хоуп настолько укоренился в этом театре, что о другой работе он никогда и не думал.

Пухляк врач, забежал в зал. Рядом с лежащей Равоной поставил чемоданчик, открыл его и надел новые перчатки. За его спиной послышался ангельский голосок.

– Быть может вам снять с неё маску? Наверняка в ней так тяжело дышать!

– Браун, тебя никто за язык не тянет. – Раздраженно рявкнула Мадам Корвере.

– Боюсь, что Мисс Браун права, мне придется снять её. – Равона готова была поклясться, что это произошло на каком-то подсознательном уровне, когда Мистер Хоуп потянулся к её маске. Она словно в сознании перехватила его руку, а спустя секунду раскрыла глаза. В моменте все перепугались, это действительно было неожиданно, даже сама Равона это признавала. Она как ни в чем не бывала поднялась на ноги и оттряхнула одежду.

– Со мной всё в порядке, простите, что доставила неудобства. Давайте продолжим.

– Ни в коем случае. – Мистер Хоуп обратился к Мадам Корвере. – Закругляйтесь на сегодня, вы тут с самого утра. А ребята ни разу даже не кушали, да они даже толком воды не пили! Они должны отдохнуть, или вы хотите, чтобы они все тут у меня попадали? – На секунду Мадам Корвере потемнела словно туча. Она грозно процедила.

– Здесь я решаю, когда репетиция заканчивается. – Но спустя мгновение, она вздохнула и устало, потерев переносицу промолвила. – На этом все, можете идти отдыхать. Исправляем все недочеты и возвращаемся через два дня. До встречи.

И Мадам Корвере ушла из зала, громко хлопнув дверью. Все начали радостно расходиться, но всё же в воздухе чувствовалась излишняя напряженность. Равона спустилась со сцены и присела на ближайшее кресло. Рядом уселся Мистер Хоуп, он бережно закрывал чемоданчик на четыре металлических застежки.

– Мисс Марианна, у вас случайно нет анемии?

– Насколько я знаю – нет. А что?

– Да так, ничего. Поймите, Марианна, истощать так свое тело просто неприемлемо, особенно для балерины. Сейчас же идите домой и примите душ. – Взглянув на свои ручные часы, он продолжил. – Попейте воды, где-то через пол часика. Покушайте. Отдохните грубо говоря. До такого нельзя доводить!

– Но ведь, ничего такого не случилось… Я просто одна из тех многих балерин, что грохнулась прямо на репетиции. Это даже проблемой не назовешь, с таким все сталкивались…

– Почему вы думаете, что раз такое было, то это обязательно норма? Неужели вы думаете, что так издеваться над своим здоровьем это есть хорошо? Да любой врач ответит, что нет!

– Простите…

– Вам не за что извиняться, Мисс Марианна. Просто имейте это в виду на будущее. – Врач бодро поднялся со своего места. – Я поговорю с Мадам Корверой, чтобы она сократила время ваших репетиций.

– Не стоит, Мистер Хоуп! Это действительно не обязательно.

– И всё же я поговорю. – Он мягко улыбнулся. – До свидания, Марианна. Будьте здоровы.

Девушка осталась одна в зале, она подобрала колени к груди и уткнулась в них лицом. Равона злилась на собственное тело, которое не смогло выдержать, по её мнению, адекватных нагрузок. Злилась на Эмили, что периодически сбивала её с толку. И злилась на правду, что говорил Мистер Хоуп. К телу неприятно липла одежда, а из-под маски струился пот. Она впопыхах выбежала из театра, не став даже переодеваться. Дневная жара сменилась на прохладный вечер, а Равона зашла в гостиницу даже не поздоровавшись с персоналом. Девушка зашла в номер и первым, кого увидела оказался Искандер, который смог растопить её пасмурные мысли. Слепой котенок радостно сидел у входа, верно ожидая хозяйку. Равона подняла малыша на руки и прижалась к нему носом. Она нервно скинула мешающую маску на кровать, и вновь обняла Искандера. А котенок, словно знавший, что сейчас как никогда его хозяйке нужна была помощь, смиренно сидел у нее на руках.

2655 дней до концерта

1971 год. Англия. Лондон.

22 декабря, премьера балета «Щелкунчик».

Равона всегда закусив губу слушала, как главного дирижёра встречали с безудержными аплодисментами. Каждый раз, словно в первый, её уши приятно щекотали от столь прелестного звука. А иногда, закрывая глаза балерина представляла, как именно ей хлопают все эти люди. Нет, Равона не гналась за славой и совершенно не желала её. Она хотела другое, по истине лучшее чем слава. Её целью было, показать миру на что способен балет.

Зачастую её злил сам факт того, что такой глупый и бесцеремонный человек, как Мистер Льюис видел в театре лишь деньги. Отучившись в колледже на режиссёра, он не был таким уж и просвещённым. Равона бы даже не удивилась, если бы он был каким ни будь банкиром или нотариусом. Уж слишком ему подходит эта роль. Но все же иногда, человек совершенно не подходящий на какое-либо место оказывается там.

Она встряхнула голову, сейчас был самый неподходящий момент для угнетающих раздумий. Равона стояла за алыми кулисами и следила за тем, как Эмили словно перышко передвигается по сцене. Щелкунчик её ловит, поднимает вверх и кружит с ней в такт мелодии.

– Волнуешься? – Кто-то шепнул, Равона обернулась на собеседника.

– Нет, с чего бы? – За её спиной стоял Алекс, он улыбнулся, поправляя бордовый мундир.

– Не знаю, хотя думаю это был глупый вопрос. Тебе же не впервой.

– Аа… точно. Это же твой первый выход. Дебют, можно сказать. – Юноша нервно рассмеялся.

– Да, верно. Тетя тщательно следила за моими тренировками.

– Мадам Корвере позволила тебе выступать только сейчас, до щелкунчика ведь еще были спектакли.

– Думаю, тетя просто хотела, чтобы я выходил на сцену полностью подготовленный.

– Не оплошай, не думаю, что Мадам Корвере будет рада если ты опозоришься. – Равона отвернулась и вновь бросила взгляд на сцену. Она медленно обернулась спустя пару секунд. – Прости, я слишком резко высказалась.

– Ничего! Я все понимаю. – Лицо Алекса было похоже на щенячью морду, большие глаза и немного грустный взгляд. Словно провинившийся пес.

Наступил их выход, музыка сменилась и вложив свою ладонь в ладонь юноши, они вышли из-за кулис. Зал затрепетал. Одно дело видеть Щелкунчика в сотый раз, а другое впервые увидеть Фею Драже в маске. Равоне зачастую было трудно работать в па-де-де, в паре с кем-то, она не ощущала то легкое чувство эйфории. Казалось, что партнер забирает это сладостное удовольствие от выступления. Но она быстро отогнала прочие мысли, сосредоточившись на танце. Не будет такого, что все те репетиции были напрасными.

Зализанные волосы Алекса блестели в свете софитов. Оба присели на одно колено перед самым началом. Длинная рука Равоны устремилась вверх, белоснежная пачка идеально смотрелась на стройной фигуре. Танец был кротким, царственным, практически смиренным. По сторонам, в ряд, выстроились феи и сладости, они с восхищением глядели на свою принцессу и принца подле неё. Равона будто нежный лепесток на ветру, чуть отдалилась от своего принца. И бесшумно разбежавшись, прыгнула безупречный па. А после мягкого приземления, под её маской, скрылась широкая улыбка из-за громких аплодисментов. К ней подбежал Принц Оршад, ухватился за талию и поднял, пока сладости и феечки кружили вокруг них.

По сюжету, Щелкунчик и Клара посетили Конфитюренбург, где их доброжелательно встретили Фея Драже в сопровождении Принца Оршада. Когда партия Равоны закончилась, она под звук радостных криков зрителей, удалилась за кулисы. Она перекручивала один и тот же момент в голове снова и снова. Финальная позиция Феи Драже и восторженный зал взорвался. В её ушах стучало сердце, душа казалось вот-вот выпрыгнет из тела. И даже небольшой пот, что блестел в свете, придавал Равоне еще больше особенного шарма. Никто тогда не узнал, что под маской у балерины безудержно бежали слезы.

Когда всё действо подошло к концу, артисты вышли на сцену. Под звук ритмичных хлопков, они принимали букеты и поздравления, и Равона не осталась в стороне. В её руки попали свежие лилии, что были практически серебряного цвета и чудного аромата.

– Благодарю вас, месье.

– Это я вас благодарю, чудная Марианна!

– Вы знаете, как меня зовут?

– Я спросил у вашего режиссера. – Мужчина рассмеялся. – Признаться, по моему мнению, вы затмили юную Эмили Браун. Она хороша, несомненно, но вы… это что-то невообразимое. Что-то действительно волшебное. Давно я так не довольствовался балетом.

Это были те самые слова, которые Равона ждала всё это время! Она была готова броситься к этому незнакомому мистеру на шею и сказать насколько благодарна ему, за эти моменты её великого счастья.

Премьера вышла на славу. Довольный Мистер Льюис быстро поблагодарил всех артистов и укрылся за дверью репетиционного зала, теперь же, настоящий режиссер вышел перед ними. Они еще совсем не переоделись, девушки стояли с букетами, а мужчины пытались отдышаться. Мадам Корвере сурово оглянула присутствующих.

– Вы все хорошо постарались, молодцы. Я честно… ожидала худшего. – На лицах народа образовались неуверенные улыбки, они были смешаны с непонятным чувством радости и смущения. – Теперь, все ваши труды окупились, вы не зря батрачили в этом зале с утра до ночи. Я горда вами.

В зале разлились аплодисменты и Равона заметила легкую ухмылку на лице режиссера. Это была правда, Мадам Корвере гордилась.

– Ступайте, переодевайтесь и отдыхайте. Завтра в последний раз зайдите в театр и отправляйтесь на заслуженный отдых. Ненадолго конечно же.

Равона догнала Мадам Корвере в коридоре.

– Мадам…

– Марианна, ты в порядке?

– Что? – Равона слегка опешила.

– Признаться, я ни разу не спросила о твоем состоянии с тех пор как ты упала. Прошло уже так много времени. Ты в порядке?

– А да… Со мной все хорошо, не стоит переживать. Я хотела вас поблагодарить за вашу усердную работу.

– Меня? Но это ты сегодня блистала на сцене.

– Но не будь вас, я бы не смогла блистать. Возьмите. – Балерина протянула букет. – Вы его заслужили по-настоящему. Благодаря вам, я ощутила те самые эмоции, которые не чувствовала уже так долго. Спасибо, Мадам Корвере.

И без лишних слов, она оставила удивленную женщину с букетом на руках, одну. Равона чувствовала себя прекрасно и все мысли, которые накапливались последние несколько месяцев в один миг улетучились. Она больше не сомневалась и это делало её еще более счастливой.

2650 дня до концерта

На обеденном столе валялось несколько штук газет, в заголовках которых было написано одно и тоже.

«БАЛЕРИНА В МАСКЕ. ТАИНСТВЕННАЯ МАРИАННА В РОЛИ ФЕИ ДРАЖЕ»

Играя с котенком на кровати, Равона не знала каким образом занять себя в этот небольшой отпуск. Прошло несколько дней, после её выступления и в магазине, она нашла несколько газет от разных изданий со своим именем. Чем ей не нравился Лондон, так это своей импульсивностью и непостоянством. Было бы так замечательно, если бы в Эребру построили огромный театр. Тогда бы Равона без лишних слов и сомнений вновь уехала бы в Швецию, за одно прихватив с собой Мадам Корвере. Там, точно понадобился бы такой хороший режиссер.

Живя в Швеции, Равона чувствовала крылья за спиной, горный воздух и неистовую свободу. Танцуя там, в маленьком парке, для пожилых дам, что любят посиделки у фонтана, она ощущала куда больше, нежели здесь. Нет, несомненно её в роль в Феи Драже была превосходна и ей нравилось выходить на сцену, подстраиваться под живой оркестр, но там… как будто все было по-другому. Грандиозные роли заменялись обычными упражнениями, а шелест листьев и воркование голубей превращались в импровизированную музыку. Её душил номер, в котором она жила, театр, в котором не чувствовалось полной искренности. Её душил Лондон.

В городе прошло Рождество, но ей не с кем было его отмечать помимо Искандера. За окном, день за днем шел крупный снег, было относительно тепло для зимы. Время от времени балерина выходила из своей «конуры» в свет, забегая лишь в магазины, а остальные часы своего дня, тратила в безмятежном проживании в номере. Конечно, несмотря на свой заслуженный отдых, Равона просыпалась рано утром, и вставала у окна. Проводила длинную и методичную разминку в своей светлой комнате, позже тянулась и выполняла простые упражнения, по крайней мере те, на которых хватало места. А что делать в остальное время? Это был сложный вопрос…

Но в один из таких дней, словно по часам, сразу после домашней тренировки, на её стационарный телефон позвонили. Это был первый звонок за несколько месяцев проживания там. Подняв трубку, вежливый голос администратора попросил спуститься Равону на ресепшен. На вопрос зачем, ей ответили, что её кто-то ожидает. Спустившись через пару минут, Равона с удивлением смотрела на Мадам Корвере. На ней была одета коричневая шуба, а на голове аккуратно повязанный теплый шарф, что укрывал волосы от снега.

– Мадам Корвере? Что вы тут делаете?

– Собирайся. Я надеюсь у тебя не было никаких планов на сегодня.

– Аа… нет не было. Дайте мне пару минут. – Равона забежала в свой номер, быстро переоделась и погладив на прощание Искандера, спустилась обратно к режиссёру. – А куда мы пойдем?

– Ко мне домой, я устраиваю ужин. – Спустя минутное молчание, она добавила. – Хотела, чтобы моя подопечная тоже присутствовала.

– Это честь для меня.

– Брось. – По пути, они разговаривали на разные темы, каждый раз жмурясь от усиливающего снегопада.

– Это рождественский ужин?

– Что-то вроде того. Я впервые устраиваю такое. Вообще, гости должны будут прибыть только вечером.

– Но сейчас нет даже обеда.

– Да, тебя я позвала чуть раньше. Ты живешь неподалеку, а остальные едут из далека.

– Поняла.

Через какое-то время пешей ходьбы, Равона под руку с Мадам Корверой оказалась перед её домом. Как только входная дверь открылась, на свою любимую хозяйку набросился радостный пес. Английский бульдог, причудливого бело-рыжего окраса. Равона не могла не заметить, как взгляд режиссера смягчился при виде своего слюнявого друга. Она радостно гладила его пузо, целовала в морщинистую морду и хвалила, словно самого лучшего артиста в театре. (Так она никогда и никого не хвалила)

Дом Мадам Корвере был большим, с прихожей сразу же была видна лестница, что вела на второй этаж. По сторонам маленький чулан и просторная столовая, совмещенная с кухней. Практически вся мебель и предметы интерьера, были изготовлены из темного дерева. Из-за чего, в доме царила немного гнетущая атмосфера, но, главное, что все было по нраву Мадам Корвере.

– Раздевайся и иди мой руки. Уборная на втором этаже, сразу слева.

Равона поднялась на второй этаж, там находилась сама уборная, в которую её и направила режиссер и три комнаты, что судя по всему представляли из себя три спальни. Удивительно, такой большой дом и совсем одинокая женщина. Равона быстро помыла руки и спустилась на кухню. Мадам Корвере стояла к ней спиной и что-то быстро чистила.

– Вам помочь?

– Не стоит, лучше посиди за столом. Ты ведь моя гостья, чувствуй себя как дома. – Балерина послушалась, она медленно уселась на неимоверно удобный стул и молча смотрела в спину режиссера. – Ты сейчас прожжешь во мне дыру.

– Простите. Мне немного неудобно.

– Не переживай. Может спросишь что-нибудь, если тебя что-то интересует?

– Возможно… как зовут вашего пса?

– Амба.

– Интересное имя.

– Точно, а знаешь, что оно означает? – Мадам Корвере повернулась к Равоне, в её руках расположился нож, а на лице заискрился интерес.

– Что?

– С тунгус-маньчжурского языка это имя означает «тигр» или «великий». Странно называть собаку, в честь огромной кошки, да? – Мадам Корвере рассмеялась.

– Не думаю, я кота назвала в честь Александра Македонского…

– Правда? Ха-ха-ха! У тебя есть кот?

– Да, я нашла его не так давно у мусорки. Он слепой.

– Для котов это не страшно, он никогда не жил зрячим, так что это не потеря. Главное, сейчас он здоров.

– Верно. – В доме раздался звонок.

– Марианна, пожалуйста, открой дверь, скорее всего это племянник.

Она подошла к двери и открыла её. За нею и в правду оказался Алекс Грин, племянник Мадам Корвере. Он удивленно уставился на Равону.

– Марианна?

– Здравствуй, Алекс. Мадам Корвере пригласила меня на ужин.

– Так это славно! Позволите войти?

– Конечно.

Увидев племянника, Мадам Корвере сразу же подошла к нему и всунув в руку деревянную ложку толкнула к плите.

– Мешай соус, смотри чтобы не подгорел. И на, надень. – Она закинула ему на плечо фартук. – Не заляпайся. Зачем пришел такой красивый. Господи.

– И я рад тебя видеть, тетя.

– Не заговаривай мне зубы, мешай. – Мадам Корвере расчесала волосы и принялась надевать украшения. Серебренные серьги с жемчугом и тонкая цепочка на застежке. Она посмотрела на Равону. – Как тебе?

– Чудно, Мадам Корвере.

– Что правда, то правда. – Она вновь взглянула в зеркало. – Подойди-ка ко мне.

Её тонкие пальцы перебирали множество украшений, в итоге, она достала самые идеальные и самые подходящие на её взгляд.

– Эти, примерь. – Серьги, что она протянула, были с прямоугольным изумрудом опаянные серебром. С таким прелестным, темным цветом. – Я привезла их из Египта двадцать пять лет назад. Изумруд – это символ мудрости и хладнокровия. По-моему, тебе они подойдут как никому другому.

– Я не могу их принять, Мадам Корвере.

– Не перечь своему руководителю, просто прими их без лишних слов. – Женщина ушла на кухню, не оставляя балерине выбора. Равона аккуратно надела их. И взглянув на себя в зеркало, нашла подтверждение словам режиссера.

На улице стало вечереть. Из кухни доносился чудесный аромат, Амба радостно гавкал, а гости стали потихоньку прибывать. Их было немного. Алекс, которого на весь день запрягли быть кухаркой ворковал над едой.

Прибывшие гости, являлись родственниками Мадам Корвере. Её родная сестра и собственно мать Алекса – Джорджия Грин, в девичестве Корвере. Её муж – Говард, и их младшая дочь тринадцати лет – Кэтрин. Джорджия, которая не видела сына уже несколько месяцев, задорно бросилась к нему на шею. Достаточно доброжелательный Говард, оказался душевным человеком. А Кэтрин, как и положено подросткам практически весь вечер молчала. Когда все уселись за стол, Мадам Корвере представила Равону.

– Это артистка моего театра, её имя Марианна.

– Вы балерина? – Молчавшая всё это время Кэтрин, впервые подала голос.

– Да.

– Подождите, а это случайно не та Марианна, так подождите-ка… – Джорджия закопошилась в сумке, и достала оттуда свежую газету. Та газета, что лежала в номере у Равоны.

– А, да, это та самая Марианна. – Алекс удовлетворительно кивнул.

– Правда?! – Кэтрин внезапно засветилась от некого восхищения, сейчас она так сильно была похожа на свою тетю. – А почему ты носишь маску?

– Кэт, это неприлично. – Сразу видно, старший брат.

– Ну ладно…Так это ты играла Фею Драже?

– Да, я.

– Как чудно! Хотела бы, и я увидеть это в живую! Я тоже хотела стать балериной… когда-то.

– Интересно кто этому помешал. – Должно быть Мадам Корвере не хотела говорить это настолько громко, наверное.

– Сандра, не начинай.

– А что, разве я сказала, что-то плохое? – Режиссер коротко взглянула на сестру.

– Ты сейчас сама провоцируешь меня на конфликт. Это неправильно.

– А может «неправильно» это то как ты запретила Кэтрин заниматься балетом?

– Ты знаешь почему я так поступила!

– Дорогая, не нужно… – Бедный муж пытался успокоить разгорячившуюся жену.

– Я уверена у моей племянницы было бы большое будущее, не запрети ты ей тогда.

– Я не хотела, чтобы мои дети повторили твою судьбу! – А вот это, Джорджия явно не хотела говорить, из-за чего после сказанных слов, прикрыла рот рукой.

– Вот как.

– Прости, Сандра. Но я видела, как сильно ты погружаешься в это, ты была одержима лишь им, не замечая никого вокруг. И что в итоге? Ты одинока, а я не хотела, чтобы с Кэтрин было также.

– Но мама, Алекс в итоге стал артистом.

– Алекс это другое, он рвался к нему куда больше и пошел на это против моей воли. У него совершенно другой темперамент, я знаю, что до такого бы не дошло. Я не буду поднимать эту тему в сотый раз. Прости, Сандра.

Вечер не был испорчен. Спустя минутное молчание ужин продолжился в прежнем русле, будто бы этого спора и не было вовсе.

– Марианна, по словам из газет, ты была просто волшебна! – Девочка, не отлипая от балерины задавала всё новые и новые вопросы.

– А мне ты так не радуешься, между прочим я тоже там выступал… – Алекс обиженно бурчал на сестру.

– Закройся! Ешь свои тефтели, ты был всего лишь Принцем Оршадом, ничего особенного. – Девочка раздраженно фыркнула.

– А кого мне по-твоему надо было играть? Клару, что ли?

– А то и Клару!

– Дети, прекратите. – Говард сердито взглянул на них. – Сейчас праздник, можете хоть вы без пререканий?

Все обернулись на хихикающую Мадам Корвере. Она вновь пригубила вино из бокала и посмотрела куда-то вдаль.

– Сандра, ты в порядке? – Джорджия обеспокоенно погладила сестру по плечу.

– Алекс в пачке Клары… Хи-хи-хи… Представляете, Алекса, танцующего в па-де-де с Щелкунчиком! – Мадам Корвере знатно опьянела, из-за чего неразборчиво несла всякую чушь. – Решено! В следующем году, Алекс будет в главной роли… Кла-ары!

– Тетя лучшая! – Кэтрин радостно захлопала в ладоши.

– Кэт!

– Марианна, загляни в холодильник, перед уходом. А лучше, вообще оставайся у меня!

– Не стоит, Мадам Корвере. Мне действительно уже пора. – Равона, как и сказала режиссер, открыла холодильник. Там стояло несколько контейнеров и каждый был подписан: «Марианне». Балерина неосознанно улыбнулась. Она аккуратно положила их в сумку и попрощавшись со всеми, прошла к выходу. Её догнала Кэтрин, она смущенно протянула листок бумаги и ручку.

– Марианна, можешь пожалуйста расписаться? Ты мой кумир…

– Конечно, Кэтрин. – Равона впервые давала автограф, по-настоящему особенный.

– Может быть тебя проводить? Уже достаточно темно. – На этот раз её остановил Алекс.

– Не стоит, сейчас я хотела бы побыть одна. Но спасибо.

– Да… Кстати, забыл сказать на ужине, тебе очень идут эти серьги.

– Я знаю. – Она ответила так быстро, что это было несколько неловко. – Благодарю. Ну, я пойду, присмотрите за Мадам Корверой. До встречи.

По осветленным фонарями улице, Равона шла медленно, никуда не торопясь. Под боком теплилась еда, уложенная Мадам Корверой, а за спиной остался отличный день. Когда она пришла домой, её как всегда встретил Искандер. В голове вспомнился образ счастливого пса Амбы, который точно также встречал свою хозяйку. Равона сняла маску, трепетно разложила контейнеры на стол и принялась за еду. Всё то, что было на ужине, сейчас было у Равоны. В момент, когда она увидела еду в холодильнике, балерина даже не поверила. Не поверила в то, что Мадам Корвере была очень внимательной и дальновидной женщиной. И оставила ей еду, чтобы хоть и в гордом одиночестве, но все же она попробовала стряпню с праздника. Она была уже остывшей, но это не отменяло того невообразимо отменного вкуса.

2474 дня до концерта

Равона даже не успела моргнуть и глазом, как Искандер из маленького котенка стал превращаться в солидного кота. И пускай она никогда не видела его глаз, ей не мешало восхищаться им каждый раз лишь взглянув на него. Прошло уже полгода, с тех пор как карьера балерины резко пошла в гору. Всю суровую зиму и весну она отработала на совесть, отыграв на сцене несколько десятков ролей. Близилось лето, и она с теплым чувством вспоминала, как год назад в это же время жила у Миссис Норен. За всё это время они обменялись столькими письмами, что у балерины дома лежала целая стопка. Зарплата повышалась с каждым новым выступлением и спрос на Равону рос. Это не могло не льстить, если ты обычная артистка, которой повезло. Но она не была такой, и так думала не только Равона.

В тот день она возвращалась с больших гастролей, что длились месяц вдали от Лондона. Уже на станции её поджидали журналисты с огромным количеством фотоаппаратов, для предельно тщательной съемки Равоны с разных ракурсов и преданные зрители с букетами цветов. Её приходилось защищать другим артистам от натиска толпы и бесконечных вопросов для интервью. Она никогда не отвечала и даже не смотрела на них. Из-за чего в свете ходило много слухов по поводу её крайнего высокомерия, но Равоне просто становилось душно. Да какому нормальному человеку будет по нраву такое?

В один из таких случаев, Мистер Льюис чрезвычайно странно отпустил Равону, на удивление слишком быстро. Видите ли, этому напущенному индюку очень нравилось каждый раз напоминать балерине о том, кто именно «слепил» из неё звезду. Конечно, Равона никогда не соглашалась с его словами, в голове. А в реальности, молча выслушивала его очередную байку.

Равона шустро избавилась от всех нежеланных людей и к вечеру, свободно разгуливала по улочкам города. Как-бы сильно ей не хотелось поскорее вернуться к Искандеру, она все быстрее замедляла шаг. Будто бы, что-то предчувствовала.

– Марианна, добрый вечер. – Голос показался смутно знакомым, Равона обернулась и увидела девушку.

– Вы Розалия?

– Верно, чуть меньше года назад, мы с вами встречались. В Швеции.

– И вы сейчас в Лондоне.

– Да, я же работаю в газете, помните?

– Припоминаю. Полагаю, вы тут по работе?

– Нет-нет, не подумайте. Я за вами не следила, это чистая случайность.

– Случайности не случайны.

– Чьи слова?

– Черепахи.

– Что? – Розалия негромко рассмеялась.

– Забудьте, я это придумала. Может чаю?

– Хотите зайти в кафе?

– Да, неподалеку есть славное заведение.

Равона не соврала, они дошли меньше чем за пять минут и уже сидели в довольно милом месте. Балерина рассматривала журналистку. Темные локоны, как и в день их знакомства были идеально завиты, а вот на губах появился довольно кричащий алый оттенок.

– Я хочу дать вам интервью.

– Интервью? Мне? – Девушка не на шутку удивилась. – Но за все это время вы ни одному журналисту не дали его.

– Да, но сейчас мне хочется. Вы против?

– Что вы, конечно нет! Я буду только рада. – Прошло некоторое время, и они покончили с вопросами, плавно перейдя на различные темы, сменяя их друг за другом. В тот момент Равона не чувствовала ту постоянную раздраженность от заносчивости журналистов, она правда хорошо проводила время.

Розалия оказалась очень просвещённой молодой леди, она была эрудирована и заинтересована в познании нового. Равоне действительно было интересно слушать умозаключения журналистки, они были по-своему правильными.

– Вам нравится работать в этой сфере? – Розалия несколько замялась от заданного вопроса, она отхлебнула чаю и взглянула на Равону.

– Думаю, да… Это единственное, что я хорошо умею. И должно быть мне это нравится.

– Вы не уверены?

– Да, как можно вообще быть в чем-то уверенным? Разве не всех людей одолевают сомнения огромнейшего масштаба? Я до сих пор не знаю почему занимаюсь этим, возможно просто от безысходности. Журналистика – это просто способ заработать на жизнь, верно?

– Но разве работа не должна приносить вам удовольствие? По вашим словам, складывается впечатление, что вам это не по нраву.

– Ни то чтобы не по нраву… Мне нравятся быть в потоке работы, но это же совсем малая часть, что определяет наше будущее.

– Наше будущее определяем только мы. Кто знает, быть может лишь одни ваши ощущения сделают вашу работу намного более слаще.

– А вам нравится работать балериной?

– Это не моя работа. Это мое призвание.

– То есть, то чем вы занимаетесь, вы не воспринимаете как работу?

– Да, я родилась, чтобы показать миру, что есть настоящий балет. Это не работа, это обязанность. Перед миром, перед собой. Я могу выступать без единой оплаты, я могу танцевать где угодно, лишь бы знать, что люди понимают смысл и истину.

– Вы занимаетесь этим ради людей? Не ради себя?

– Ради искусства. Так что попытайтесь найти в своей работе собственное призвание. Жить станет легче.

Настоящее и будущее, также, как и прошлое создает миллионы страхов и растерянность у людей. Такое случается не редко, но выбраться из такого состояния очень трудно. И не многие с этим вообще справляются. В такой обреченности человек может прожить всю жизнь до самой гробовой доски и даже там, наверняка, душа человека не будет спокойна, потому что при жизни не было ему покоя.

I. Розалия

Наверно, я долго думала над словами Марианны. Я думаю, она была права в какой-то степени, но все же, тяжело понять, нравится ли тебе то чем ты занимаешься, когда тебе на каждом шагу не дают воздуха. Ты живешь в роли третьестепенного человека, ну знаете, те, которые на заднем фоне кинофильмов выбирают овощи на базаре. И выбраны они были только ради целостности картинки. Никто тебя не заметит до тех пор, пока главный герой не собьет тебя с ног или не прольет на тебя свой кофе, а ты в след кричишь ему какой он урод.

Меня зовут Розалия Варгас, я журналистка Лондонской газеты W. Хотя, журналисткой меня сложно назвать. Находясь в так называемом «логове», где находятся одни мужчины, а женщины там максимум технические работники или секретарши, что вечно сидят на телефоне, немного сложно себя реализовать.

Ужасно трудно.

Мой начальник тот еще выродок, он отклонял все мои работы на протяжении трех лет и еще ни одна моя статья не вышла в свет. Меня держат тут ради красивой обложки и репутации, опять же, ради целостности. Чаще всего моя работа заключается в том, что весь день я бегаю по абсолютно бесполезным поручениям, а к вечеру уже валяюсь без сил. Почему не уйду? Потому что у меня есть чёткое ощущение того, что совсем скоро всё это прекратится. Я либо развалю эту контору к чертям, либо сделаю её лучшей. Но пока во главе сидят безмозглые идиоты, пялящиеся куда угодно, но не в свою работу, всё будет идти так себе.

Моя родная тетя – Бланка, была сестрой мамы. Довольно специфичная женщина, но я не могла не навестить её, это же «родня». Потому из самого Лондона я добиралась до Мадрида. В моей крови было много чего помешано, но в основном от родителей, мне передались гены испанских и английских корней. Потому я не особо похожа на черноватых родственников из Испании и наверняка именно поэтому я не очень-то и желанная гостья там.

Из поезда я вышла с ужасным чувством усталости, до сих пор казалось, что под ногами земля ходуном ходит. Моя родня была из тех самых семей, что если жили в одной стране, то жили все вместе. Так что можно сказать, я ехала не просто на юбилей тети, а за одно проведать всех родственников, что не прекращают бесконечно плодиться. Их дом был выстроен таким образом: все дома в одной ограде, но каждый дом перекрывается забором, в котором находится всегда открытая дверь. Внутри участка огромное пространство где обычно они устраивают посиделки или праздничные обеды. Так что они видят друг друга постоянно, абсолютно каждый день.

– Розалия! Ну наконец-то ты приехала, столько времени тебя не видела! Ты посмотри на себя, одна кожа, да кости. – С порога на меня набросилась моя двоюродная бабушка Хелена. Она всегда говорит одно и тоже, когда я приезжаю. – Бланка, взгляни, Роза приехала!

– Розалия.

– Не суть важно, Бла-анка! – Ну да, конечно, рвите моё имя, как хотите.

– Да чего ж ты разоралась, тетя! Иду я. – Из дома наконец вышла тетя Бланка. Она впопыхах вытирала пот со лба и обняв меня, за одно обтерла свое лицо. Мило. – Роза, приехала-таки. В этом году в первый раз, да?

– Да, наконец вырвалась.

– Ну хорошо, дайка взглянуть на тебя. Правду Хелена говорит, худющая не могу! Тебя кто такую нездоровую замуж то возьмет?!

– Тетя я с дороги, давайте вы меня накормите. – Только этого мне сейчас не хватало, с порога сразу на эту тему.

В доме царил бесконечный шум, не закрывавшие свои рты родственники, словно на рынке спокойно беседовали, друг с другом совершенно не замечая никого вокруг. По дому бегали дети, причем всех возрастов. От совсем еще малюток, до полноценных подростков.

– Розалия, здравствуй! – Меня окликнула Ромина, она была женой моего кузена Гектора. А он являлся сыном Бланки. Все сложно, правда. Я совершенно случайно опустила взгляд на её выпирающий живот, у меня чуть челюсть не отвисла.

– Ох, привет, Ромина. Это что… уже четвертый?

– Что ты! Шестой! В прошлый раз родились близнецы. – Хорошо, что я ничего не пила, наверно захлебнулась бы от шока.

– Шестой?! Какой ужас… ты в порядке?

– Да, со мной все хорошо, почему спрашиваешь? – Она была крайне улыбчива, может она уже того? Крыша то с пятью детьми у всех подтекать будет…

– Я просто подумала, как ты не разорвалась…

– Мы же только при родах узнали о близнецах, вот что значит сила генов! Тебе так повезло, Розалия, а то и глядишь, и у тебя двойняшки родятся.

– Упаси боже.

– Что?

– Ничего, Ромина, я пойду, проголодалась. – Что творится в этом доме? Почему никто не может успокоиться? Я пробыла здесь всего пару минут, а у меня уже голова раскалывается. Единственный плюс в этом месте, так это действительно вкусная стряпня. Конечно, никто не позволил мне к ней прикоснуться до начала ужина. Но и вид был прекрасен.

Я поскорей вышла наружу. Начало вечереть, а я сильнее глотнула прохладного воздуха. Это место всегда мне было не по душе, да я единственная из прямого рода, кто был рожден не на этой земле, поэтому здесь мне так дурно. Нужно продержаться еще несколько дней…

За ужином, я сидела непривычно близко к тете, даже её родные сыновья были чуть дальше. У меня было плохое предчувствие, оно меня не подвело. Нет, сначала все было хорошо, я молча ела вкусную пищу, слушала поздравления для тети и в принципе не привлекала никакого внимания к своей особе, но тут пришел мой черед тоста.

– Роза, теперь твоя очередь поздравить Бланку.

– Аа, да? – Я удивленно посмотрела на родню, что, словно сговорившись вдруг замолчали и начали сверлить во мне дыру. Я быстро протёрла рот салфеткой и встала. Под руку попалась кружка чая. – Кхм, дорогая тетя Бланка, я поздравляю вас с вашим юбилеем, желаю всего самого наилучшего, здоровья и счастья! С днем рождения!

– Спасибо, племянница. Думаю, мой лучший подарок была бы твоя свадьба. – Она как ни в чем не бывало продолжила есть, а я медленно присела на место.

– Когда-нибудь вы дождетесь.

– Роза, ну как ты не понимаешь, ты должна выйти замуж!

– Эй, чего вы сразу в атаку-то…

– У тебя единственной из всех нас у кого нет мужа, не говоря уже о детях!

– Но мне этого не надо, сейчас у меня совершенно другие планы и я…

– Какие планы? Вот что ты делаешь полезного, сидя в Англии? Скажи мне!

– Я журналист.

– Журнали-ист она, тьфу ты. Толку то, что ты отучилась в университете? Лучше бы поскорей замуж вышла бы, тогда бы и работать не пришлось. Какой женщине будет по нраву такая жизнь?

Иногда казалось, будто тетя была права. Я была бесполезна в редакции пока работала на глупого начальника. Ну почему именно в такой момент, я как всегда остаюсь одна. И почему именно в такие моменты родственники становятся немыми рыбами.

– Ты хочешь повторить судьбу своей матери?

– Не надо, тетя. – Я вздохнула, не решаясь поднять взгляда. Ну зачем она так поступает?

– А что не надо? Тебе всегда нужно тыкать на ошибки твоей матери, чтобы ты наконец осознала какой дорогой идешь?

– Мама… – Мора был хорошим парнем. Третьим сыном Бланки и моим ровесником. Чуть больше года назад у него состоялась свадьба, на которую я не приехала. А позже, родилась дочь, на день рождение, которой я не отправила ни одного подарка. Наверное, он был единственным живым родственником, который понимал меня. Он сам не собирался так рано женится, но живя с ними под одной крышей, ты согласишься на что угодно, лишь бы они отстали от тебя. – Хватит, мама.

– Не защищай эту бесстыдницу, Мора! Эстела также не выходила замуж и к чему это привело? К тому что она родила дочь вне брака, а сама лежит в сырой земле!

– Вы сейчас издеваетесь? – Я нервно встала, стул с грохотом опрокинулся. – По вашему мнению, вся жизнь только и строится на том, чтобы женится, плодиться и умирать? Вы серьезно думаете, что мама умерла только потому что не выходила замуж? Конечно, откуда же вам знать, если все это время вы не были рядом с ней. С ней была только я. А вы и дальше жили своей прекрасной жизнью.

– Ты сейчас обвиняешь меня?

– Вы все были настроены против мамы и её работы. А она между прочим жизни спасала, врачом была, для неё медицина была куда важнее чем какое-то там замужество. У неё были правильно расставлены приоритеты. Но кто же знал, что тот человек был болен туберкулезом? И ни один из вас не написал ни одного слова тогда. Мама осталась совсем одна с болезнью.

– И кто в этом виноват? – Как же мне хотелось ударить её. – Она сама решила стать врачом, вот и получила свое.

– Она же была вашей сестрой, тетя! Почему вы так жестоки? Не смейте обесценивать жизнь моей мамы, она была куда лучше, чем каждый из вас, она была куда лучше, чем вы. Ваше бессмысленное существование не принесет этому миру ничего хорошего, так что жизнь мамы была куда важней вашей. Жизнь забирает лучших, по всей видимости.

Да… Тогда я наговорила всякого. Но не жалею о сказанном и больше никогда не ступлю за порог этого дома и этой семьи. Они не моя семья, чья угодно, но не моя. Я выбежала из дома захватив с собой все вещи. На улице уже стемнело, а на мрачном небе появились звёзды.

– Розалия, постой!

– Мора, прости, но я не останусь здесь. – В тот момент мне было сложно сдерживать дрожащий голос.

– Я не буду просить тебя остаться, это буквально ад для тебя. Я же вижу. Тебя подвезти до станции? – Я согласилась, и пока не села в машину прятала взгляд где-то глубоко, не поднимая глаз на брата.

Мы покачиваясь ехали по улицам Мадрида. Дом Сильвейра был довольно таки далеко от станции, поэтому дорога занимала какое-то время.

– Ты прости за маму, она… такой человек. – Мора пытался сгладить углы этого конфликта, но это было бесполезно.

– Не извиняйся. Это я всякую чушь несла.

– И вовсе не чушь. Я знаю историю тети Эстелы, в тот год я действительно написал тебе письмо, но его сожгла мама. Это было не единожды, но она вновь и вновь кидала их в печь. Я сам порой не понимаю её, эта беспричинная ненависть погубила всю нашу семью.

Было больно слышать слова Моры, при этом вспоминая то, как я высказывалась за столом и о нем тоже. Я была обижена все эти годы и злилась на них за это. В тот ужасный год, когда мамы не стало, мне только исполнилось восемнадцать. Я не была отправлена в приют, но я осталась одна. Стала жить в квартире, что мама передала мне по наследству. Юная и одинокая. И все эти годы, до этого самого дня, я думала, что единственная родня в виде моего двоюродного брата тоже предала меня. Но ведь и он тогда был ребенком. Захваченный в рамки своей тираничной матери.

– Прости, Мора. Я ошибалась все эти годы.

– Я не злюсь, все в порядке.

– Я ведь даже на твою свадьбу не приехала. И ни разу не поиграла с крошкой Ямиле, она ведь даже не понимает, что я её тетя. И твоя жена, Мириам, она такая красавица, а я не увидела её в свадебном платье…

– Не переживай ты так, Розалия, особенно по этому поводу.

– Ты что-то задумал?

– Да, конечно никто об этом не знает, кроме Мириам и меня.

– Это интригует.

– Мы собираемся переехать из Испании. – Вот тут я как раз-таки и открыла рот.

– Переехать?! Вот это новость! Я очень рада за вас! – Я буквально завизжала на всю машину, радостно подпрыгивая на сиденье. От одной мысли о том, что Мора наконец сможет стать свободным от этого балласта, приводило меня в неописуемое счастье.

– Тише-тише, ха-ха-ха! Я и в правду устал от такой жизни, да и Мириам слишком сложно находиться в вечном контроле у моей матери.

– Представляю.

– Я желаю ей лучшей жизни и не хочу превращать свою жену в рабыню.

– Да ты просто лучший Мора, единственный из этой семейки, кто не свихнулся! А куда именно вы собираетесь переезжать?

– Отгадай с трех раз. – Заметив хитрое лицо брата, я схватила его за плечо и начиная понимать к чему все ведет, ответила.

– В Лондон?! – Увидев удовлетворительный кивок, я вновь радостно закричала.

– Наверстаем все те годы разлуки. Ты обязательно понянчишься с Ямиле и узнаешь получше Мириам.

Мы дожидались моего поезда. Сидели на скамье и обсуждали самые различные темы, которые только приходили в голову.

– Мора, только помни, как бы не отреагировала Бланка, ни за что не оставайся там. Иначе будешь жалеть всю жизнь.

– Я знаю. Уже думаю, что такого выкинет мама. Может у неё внезапно заболит сердце от такой новости или прихватит спину?

– А может и то и другое. – Мой поезд подъехал. Обняла брата, так крепко, как только могла. – Ну, до встречи, Мора. Пиши письма.

– И ты. Совсем скоро вновь увидимся, Розалия.

Я в последний раз смотрела на Мору сквозь стекло окна. Он улыбчиво махал мне рукой, провожая в путь. Как ни странно, я не жалела, что приехала. Мне стало намного легче возвращаться домой.

II. Розалия

– Что за бред, Мистер Уильямс? Вы отвергали все мои работы на протяжении трех лет, а сейчас, когда я единственная из всех журналов взяла горячее интервью, вы хотите его отдать кому-то другому?!

– Не «кому-то», а Чарльзу.

– Он ваш сын! И он палец о палец не ударил пока работал здесь, да он даже не работал, он просто был!

– Ну Розочка, ты же прекрасно понимаешь, ты еще не готова к публике и к тому же, общество не очень-то и жалуют женщин в этой сфере…

– Да у вас женщин хоть где-то жалуют?

– Ну есть некоторые места…

– Мне плевать! Мистер Уильямс, либо выкладываем мою статью под моим именем, либо я сожгу это интервью к чертям собачьим.

– Ладно! Уговорила, только не разочаровывайся, когда работа выйдет.

– Вы сами прекрасно знаете, что такого не будет. – Я не смогла сдержать победную улыбку, и выходя из его продушенного одеколоном кабинета, гордо подняла подбородок.

В груди плескалась огромного размера радость. Я наконец-то выйду в свет, как настоящий журналист. Об этом ли говорила Марианна? Я никогда не чувствовала в себе столько гордости. И пускай эти ленивые бездельники смотрят мне в след, мне плевать, я точно стану лучше, чем все они.

С поездки в Испанию прошел месяц, я окончательно закончила с редакцией интервью и с чистой душой и совестью ждала её выхода. А ну и конечно, с еще большим нетерпением я ждала приезда Моры и его жены. В последнем письме он писал, что Бланка разыграла спектакль с фальшивой болезнью, а потом с криками выгоняла его из дома. Сейчас они вот уже несколько дней живут в не дорогом хостеле, и он впервые за столько лет в буквальном смысле слышит тишину. Я искренне рада за него.

Рабочий день еще не закончился и стрелки часов только перевалили за полдень, а я уже с боевым настроем направлялась домой. Обычно, в такие будничные дни, я бегала за любимым кофе Мистера Уильямса или выполняла бессмысленные поручения, это выматывало, но в тот день я была полна решимости разорвать всю эту цепочку идиотизма.

В квартире, которую мне отдала мама, по-прежнему было одиноко, даже спустя столько лет. Каждый раз заходя туда, я чувствовала, как внутри все переворачивается. И каждый раз, когда я шла домой, я подсознательно обманывала саму себя, что она ждет меня там. Еще когда я была ребенком, мама принесла домой котенка. Белую девочку, позже она оказалась породы шиншиллы. Мамина коллега по работе раздавала их и Эстела Сильвейра не удержалась. Котенка еще в первые дни мы назвали Мартишей. Как и свойственно её породе, она не отличалась особой активностью и была очень спокойна. Но каждый день, приходя с работы, я застаю её на стуле в прихожей, в полном ожидании меня. И когда она убеждается, что я наконец соизволила вернуться домой, с гордой походкой уходит по своим делам. Хитрюга.

Мартиша уже далеко не молодая кошка. Совсем скоро ей исполнится двенадцать лет и мне страшно даже думать, как скоро произойдет это. Конечно, я тщательно отсекаю подобные мысли, когда они пролазят в мою голову, но всё же… если так подумать, люди были бы самыми умными существами, если бы не пытались привязываться ко всему что только существует. Если бы люди не находили друзей и не обретали близких, жить наверняка стало бы легче. Тогда бы и терять их не пришлось. Вина в тех чувствах, что испытывает человек, они приносят нам счастье, но и они же заставляют нас страдать. Только люди способны на такое саморазрушение.

Был самый разгар лета и Лондон не отличался экстремальной жарой. Всё было как я люблю, умеренно. В последнее время, я часто задумывалась о девушке балерине, Марианне. После той вечерней беседы в кафе, мы больше не пересекались. Конечно, когда мы встретились в первый раз, я сразу обратила внимание на её лицо. Какой дурак не обратит. Эта маска, что она постоянно носит на лице была необычной. Фарфоровый блеск и утонченные черты, словно это было действительно её лицо, маска сидела на ней как влитая. Будто она родилась в ней.

Мы встретились в деревне в Швеции, тогда я была не в лучшем расположении духа, и она, по-моему, тоже. В тот дождливый день я соврала Марианне о том, что была там по работе. Тогда я переживала пятый год смерти моей мамы. Как странно, что именно в то время я встретилась с ней. Я решилась спросить у неё интервью, чтобы отвлечься. Занять себя, забыть о том ужасном дне. А после, мы молча сидели на краю утеса. Ни слова не сказали. Я совсем не знала её, да и сейчас не знаю.

2444 дня до концерта

Равона ухмыльнулась, прочитывая вновь и вновь собственное интервью. Признаться, она долго ждала его выхода. В самом конце статьи она увидела авторство: «Чарльз Уильямс». Никакому Чарльзу, Равона интервью не давала. И это несколько насторожило. Тянулось лето и заниматься балерине особо было не чем. Потому она стала чаще выходить из отеля, всё время натыкаясь на объявления о продаже квартир. Даже став столь известной артисткой, она все также жалась с Искандером в одной комнатушке. И проблема была даже не в деньгах, их как раз-таки было предостаточно. Пускать корни в Лондоне, Равона не планировала. А покупка недвижимости была основным и самым первым шагом к постоянной жизни здесь.

– Марианна, мы отправляемся на банкет!

– Нет.

– Что? Почему ты вдруг отказываешься? – Мистер Льюис был очень проблематичным человеком, по крайней мере для Равоны.

– Я изначально говорила, что не буду посещать никаких светских мероприятий, особенно в качестве вашей спутницы.

– Ох, если это именно то, что волнует тебя, то ты будешь не моей спутницей! С нами пойдет Алекс Грин.

– В любом случае – нет. Мне это неинтересно. С вашего позволения я пойду.

– Постой, Марианна! – Толстячок преградил путь. – Прошу тебя лишь об одном таком выходе, об одном! Это очень поможет нашему театру, да-да!

– И как же? Запихнете побольше налички в свои карманы?

– Ну что ты такая радикальная! Конечно нет! Если мы хорошо покажем себя на этом вечере, то театр получит финансирование, и мы наконец сможем провести должный ремонт.

– Ремонт?

– Да-да, мы сможем расширить репетиционные залы и накупить множество материалов для дальнейшей работы. Театр начнет дышать! – Конечно, Равона понимала, что большую часть выручки этот сластолюбивый лоб присвоит себе, но он не сможет оставить себе всё. И к тому же, если все заранее обговорить с Мадам Корверой, она могла бы проконтролировать процесс ремонта. Это был бы неплохой ход. Тем более началось лето и театр закрыт, все по большей части играло им на руку.

– Когда вы говорите будет этот вечер?

– Завтра в семь часов! Ты можешь надеть вот это платье, оно будет отлично сидеть на твоей фигурке! – Директор открыл шкаф и достал оттуда шелковое платье, с глубоким декольте и длинным разрезом по бедру.

– Ну уж нет. Наряд позвольте выбрать мне. Напишите адрес места проведения, я буду вовремя.

– Ну что ты, милая моя. Приходи завтра к театру, мы вместе поедем на машине.

Оставалась одна проблема. Платье. В гардеробе у Равоны не было столь широкого выбора вечерних нарядов. Скорее более официальные, совершенно закрытые, в некоторых случаях очень тяжелые, которые совершенно не подходили под тематику банкета. Поэтому, оставался лишь вариант с покупкой нового платья. К швее было бы идти слишком поздно, она чисто физически бы не успела приготовить ей нужную вещь. Потому, Равона направилась в универмаг. Проходя мимо роскошных стендов с манекенами, ни одно одеяние не привлекало внимание балерины. В какой-то момент, ей даже наскучило ходить просто так, и она подумывала уйти оттуда ни с чем.

– М-да, здесь не где и глазу зацепиться.

Быть может её повседневный наряд, который не отличался особой цветастостью тоже подойдет? Побродив там еще некоторое время, она наткнулась на интересный магазин. Он был таким маленьким, что у него была всего одна витрина и один захудалый манекен. За стойкой кассы стояла хрупкая, миловидная девушка. Низкого роста, с русыми вьющимися волосами. Её вид был довольно понурый, но увидев заходящую Равону, девушка в миг расцвела.

– Добрый день, мисс! Вы желаете заказать платье или приобрести что-то из имеющегося?

– Здравствуйте, покажите готовый наряд. Желательно вечерний.

– Поняла! – Девушка быстро направилась к стойкам с повешенной одеждой. Она недолго рассматривала Равону и через пару минут вынесла ей несколько вариантов на выбор. – Вот, посмотрите на это, мисс. Это платье идеально подчеркивает ваши острые плечи и хорошо подходит к форме вашего лица. По крайней мере… к маске. Ой, простите, если сказала лишнего. Не уходите…

– Я не собираюсь уходить. Не беспокойтесь, мне нравится то насколько вы внимательны, у вас удивительно зоркий глаз.

– Спасибо! Мне очень приятно это слышать… Ах да, этот цвет называется аквамарин и, по-моему, очень подходит к вашим глазам. Даже если плечи оголены, то зона декольте не слишком глубока, потому в нем довольно таки удобно двигаться. А еще как вы заметили, оно не слишком длинное, не катится по полу. – Наверняка, эта девушка понимает, насколько важно чувствовать себя комфортно в одежде, которую ты выбираешь. Особенно если ты женщина.

– Мне нравится, ткань приятная.

– Да! Это крепдешин, хорошее качество. Поставка из Китая. А еще, вы можете взглянуть на это платье. Оно с прилегающими рукавами, небольшое декольте, имеется также разрез по бедру. Оно не слишком вычурное, довольно элегантное. Но самая главная изюминка этого платья – вырез на спине.

– Не слишком закрыто и не слишком открыто. Это же изумрудный цвет, верно?

– Да, верно! Я выбрала его, потому что если вы собираетесь пойти на мероприятие в этих серьгах, то оно будет отличным дополнением к вашим украшениям. Словно они в наборе.

– Это интересно. Действительно, они одного оттенка.

– Это бархат, очень приятная ткань, а главное плотная. Что скажите?

– Думаю, я возьму второе. Мне понравилась идея с серьгами.

– Отличный выбор, мисс! И так как вы мой первый покупатель, я делаю вам скидку! Материалы качественные, так что платье не подведет.

– Не стоит, я оплачу полную сумму. Ваше имя?

– Люсиль, мисс. Но вы уверены? Признаться, вы мой первый покупатель за последние три недели, так что я буду рада, если вы вновь вернетесь…

– Обязательно. Примите деньги, пожалуйста, Люсиль.

Люсиль еще долго махала ей в след, Равона не видела, но на глазах швеи блестели слезы. Только спустя некоторое время она осознала, что так и не спросила имя своей покупательницы.

Настал день банкета. Равона вовремя подоспела к театру, еще полчаса прождав Мистера Льюиса. К этому времени уже успел прийти Алекс, одетый в черный официальный костюм.

– Прошу прощения, что заставил ждать.

– Ничего страшного, ждать здесь заставляет только Мистер Льюис.

– Да… такими темпами мы опоздаем.

– Не бойся, Алекс! Опаздывать на такие вечера это дело пустяковое. – Из-за спины, откуда не возьмись выскочил директор.

– Господи, Мистер Льюис! – Юноша нервно выдохнул.

– Директор, вы были в театре?

– Ну да, а где же мне еще быть?

– Я проверяла ваш кабинет, он был закрыт.

– А… ну может я был не в театре…

– Не важно. Давайте ехать.

Они уселись в лакированную машину. Мистер Льюис, что находился на переднем сиденье продолжал бесконечно болтать. А Равоне с Алексом, расположившихся сзади, ничего не оставалось, кроме как слушать всю эту ахинею. Юноша был спокоен, относительно ровно дышал, что заставляло Равону забыть о директоре. Свет из окна мягко струился на четкие черты лица Алекса, ей даже было приятно смотреть на эту картину. Путь оказался не слишком долгим, потому по приезду, Равона быстро выскочила из машины на свежий воздух. Она взглянула снизу-вверх на высокое здание, этажи которых она не была в силах подсчитать.

– Вау, впечатляет.

По лифту, они поднялись на двадцатый этаж здания. В роскошном зале уже собрались достопочтенные господа и их леди. Официанты, что ловко лавировали между столиками и оркестр, игравший классическую музыку.

– А тут не так уж и плохо.

– Теперь ты поняла, Марианна? Ты бы такое потеряла, если бы не пошла сюда! – Директор деловито поправил манжеты. – Ну всё, можете расходиться.

И словно по команде, Равона стремительно отдалялась от своих спутников. Она умело подхватила стройный бокал шампанского, конечно это было бесполезное действие, но ей нужно было держать, что-то в руках. Народ понемногу сгущался, людей стало больше, а именно тех людей, что стали заинтересовываться личностью таинственной девушки в маске. Она обходила их стороной сразу же, как только они пытались привлечь её внимание. Внезапно, её взгляд уцепился за знакомую особу, что из лифта, зашла вместе с какими-то людьми в зал.

Розалия с грозным видом покинула тех, с кем пришла и довольно таки целенаправленно шагала к банкетному столу. Её алые каблуки свирепо цокали по мраморному полу. Идеальная прическа, покрытая сверху лаком, блестела в свете люстры. Как только Розалия подошла к столу, она грубо выхватила бокал у официанта и выпила его до дна. Она совершенно не обращала никакого внимания на окружающих, в особенности на рядом стоявшую Равону.

– Добрый вечер, Розалия.

– Ох, матерь божья… Добрый вечер, Марианна. Прощу прощения, я вас не заметила.

– Не страшно, плохой день?

– Не то слово. – Розалия устало облокотилась на стол руками. – Помните то интервью, которое я брала у вас месяц тому назад? Его украли.

– Украли?

– Да! Просто взяли и напечатали не под моим именем. А мне на уши лапшу навешали.

– О, я видела ту статью. Меня тоже тогда смутило, что в авторстве указано не ваше имя.

– О боже, вы еще и видели… Какой позор. Не стоило мне верить этому напыщенному барану. Знала же, что так будет!

– Должно быть это очень обидно.

– Да, я думала, это интервью положит начало моего будущего, но всё оказалось тщетно.

В мгновение, их обоих окружили журналисты. Равона и Розалия, даже не сумели ничего предпринять, как тут же посыпались ослепляющие вспышки фотоаппаратов. Впереди же стоял высокий молодой человек, он выглядел статно, но при его виде, Розалия тут же закатила глаза.

– Добрый вечер, Марианна! Меня зовут Чарльз Уильямс я из газеты W, вы готовы уделить мне несколько минут вашего времени?

– Чарльз Уильямс… – Равона оценивающие обвела того взглядом. – Вы тот самый, что брали у меня интервью? – От заданного вопроса юноша чуть растерялся, но так как в его черепе было больше самоуверенности, чем мозгов, он удовлетворительно кивнул. – Как странно, а я думала, что у меня интервью брала Розалия Варгас, а не вы.

– Я…

– Просто знайте, я хорошо умею различать, кто стоит передо мной. Мужчина или женщина. И в тот вечер передо мной точно сидела женщина.

– Что это значит? То интервью взял кто-то другой? – Журналисты в толпе удивленно переглядывались.

– Этот «кто-то другой», была никто иная, как Розалия Варгас. Журналистка из газеты W. Вот кстати и она. – Равона указала на Розалию. – Я полагаю Чарльз Уильямс её коллега. И по какой-то нелепой случайности интервью вышло в свет под вашим именем, но я думаю, это легко поправимо, верно?

– Д-да… наверное.

– Вот и чудно! А теперь, позвольте откланяться, мне и Мисс Варгас нужно отойти в дамскую комнату.

Еле как пробившись сквозь толпу, они всё же сумели зайти в уборную. Повернувшись к Розалии, Равона увидела самую широкую улыбку, что она только видела.

– Что-то не так?

– Всё именно так!!! – Журналистка бросилась на балерину с крепкими объятиями, заставляя ту немного опешить. – Спасибо, спасибо, спасибо! Я очень благодарна вам, Марианна!

– Не стоит, я не сделала ничего такого…

– Нет, вы сделали так много для меня! Теперь эти олухи точно не посмеют выложить эту статью под чужим авторством.

– Что ж, я рада, что была полезна.

– К слову, вы чудесно выглядите, Марианна. Это платье просто вверх изысканности.

– Благодарю, могу сказать тоже самое и о вас. – Равона по-настоящему улыбнулась.

Когда наконец они вышли из дамской комнаты, первым на кого они наткнулись был Алекс Грин. Он немного обеспокоенно осмотрел Равону.

– Всё в порядке? Я видел, как вас зажали те журналисты.

– Не беспокойся, Алекс. И давай уже наконец перейдем к более неформальному тону общения, это касается и тебя тоже, Мисс Варгас.

– Меня?

– Да, между тем знакомьтесь, это Розалия Варгас – журналистка газеты W. А это Алекс Грин, он артист балета, работает вместе со мной в театре. Сегодня он мой кавалер.

Они немного неловко представились и вечер подошел к концу. Розалия еще раз поблагодарила Равону и в этот раз, оставила номер своего домашнего телефона. По дороге домой, Мистер Льюис восторженно рассказывал то, как все замечательно прошло, и он в скором времени ожидает финансирование от очень влиятельных лиц. Марианна мало что помнила с того вечера, ведь к сожалению, а может и к счастью, не обращала никакого внимания на происходящие вокруг моменты вовремя банкета. Ей вполне хватило того факта, что театр наконец получит свой долгожданный ремонт.

2414 дней до концерта

1972 год. Испания. Мадрид.

Равона никогда не была в столь жаркой стране. Уговорившая её на эту авантюру Розалия, была в полной боевой готовности. Она поведала Равоне о её кузене, что наконец переехал в Лондон и теперь обживается там. В поезде рассказывала о красочных карнавалах, которые в последний раз посещала еще в раннем детстве. Но воспоминания остались настолько яркими, что Розалия долгое время хотела их посетить, но было не с кем. А еще, болтала без умолку о вышедшей статье под официальным авторством. Её работа шла в гору, что по какой-то не понятной причине стало радовать Равону.

– Мы пойдем на маскарад. И знаешь, тебе даже не нужно будет что-либо покупать.

– Почему?

– Ну… я имела ввиду, твоя маску. – Розалия указала себе на лицо. – На маскараде главная особенность – это различные маски, конечно у тебя она более официальная, но думаю, и она подойдет.

– Я могу купить новую маску, специально для карнавала.

– Правда? Ой, как здорово! Маскарад начинается вечером и заканчивается поздней ночью, так что у нас еще есть время купить, что требуется.

Улицы тянулись, превращаясь в длинные коридоры. Солнце пекло, вокруг ходили шумные люди, тротуарная плитка, немного потрескавшаяся, всем своим видом показывала, что её давно здесь возложили.

– Иногда меня подташнивает от Мадрида…

– Да? Я думала ты его любишь, это же была твоя инициатива ехать сюда.

– Знаю, но я всегда переоцениваю свои силы. Я приехала сюда только ради фестиваля, а вот что делать здесь до него, я понятия не имею.

– Но ведь ты родилась здесь.

– Нет, я родилась в Лондоне. Ты наверно не так поняла, просто здесь живут родственники со стороны моей мамы, и была я тут всего несколько раз за всю жизнь.

–Аа… это многое объясняет.

По мнению Равоны, испанцы были куда более эмоциональнее нежели англичане. Несомненно, разность менталитетов и воспитания сказываются на восприятия мира у каждого из народов, но, когда настолько явные отличия, это не может не удивлять. Смотря на молча идущую Розалию, балерина понимала, что прожившая всю свою жизнь в Англии журналистка, конечно будет более сдержана в своих действиях. Но было бы сложно не заметить, как у девушки яростно бурлит испанская кровь.

Они зашли в антикварный магазин и пробежались глазами по выставленному товару. Причудливой формы, пестрого окраса, различного материала, Равона буквально не могла найти ни одну повторяющуюся маску. Какие-то давно пылились на стене, а на некоторых виднелся новый слой лака. В помещении пропахло старыми вещами, обычно такой запах имели чердаки, уставленные различным хламом. Розалия на беглом испанском переговаривалась с торговцем, явно яростно сбивая цену.

– Дяденька, да этим маскам явно уже лет десять, кто у тебя их купит за такие деньги?

– А может кто и купит, Сеньорита. Всё, не мешай, раз не собираешься покупать.

– Ну и оставайся при своем! – Розалия нарочито отвернулась от господина и сделала уверенный шаг к выходу.

– Ладно-ладно, Сеньорита, постой! Чего ты так горячишься? Выбирай любую за символичную сумму.

– Так уж и быть, дяденька. – Розалия улыбнулась Равоне.

– Всё хорошо? Я ни слова не поняла.

– Все в порядке, выбирай любую, какую только душа пожелает.

– Эту. – Равона рукой указала на дальнюю, что висела практически у потолка. Кривая линия наискосок, делила маску на белую и золотую часть. У основания лба, висели позолоченные бубенцы, что знатно потрепались за столь долгое время.

– Что-то ты быстро. Вон ту, пожалуйста. – Розалия стала копошиться в сумочке, но услышав голос торговца, подняла полный возмущения взгляд. – Сколько?! Да вы с ума сошли! Ни один человек в здравом уме не будет её покупать за столько!

– Это раритет!

– А мне плевать! Продавайте за ту сумму, на которую договаривались. Вот. – Розалия положила купюру на замыленную, стеклянную тумбу.

Они вышли из магазина, почувствовав приятный ветерок, что легонько толкал в спину. Равона внимательно разглядывала маску, пальцами проводила по каждому рубцу и чувствовала, будто она дышит.

– Не стоило за меня платить, я бы и сама могла.

– Не смогла бы, этот дядя не примет и пенни. Такой уж он. Почему ты выбрала именно её?

– Да просто так. Она первая, на которую я обратила внимание.

– И поэтому взяла?

– Да, на другие я даже не смотрела. К слову, ты хорошо говоришь на испанском.

– Тебе так только кажется. – Розалия неловко махнула рукой. – На деле я не так часто на нем говорю.

– И всё же. Я вот знаю французский.

– Правда? Это же чудесно! Никогда не бывала во Франции, как там? – Равона пожала плечами.

– Я тоже не была там. Просто с детства его знаю. Так уж вышло.

Девушки спустились на главную площадь, где потихоньку начал собираться народ. Из разных сторон полилась живая музыка, люди выходили в центр начиная свои задорные танцы. Розалия хохотала над собственной маской, которую купила в том же магазинчике. Она казалось ей до ужаса забавной. Когда наконец пришел основной состав профессиональных танцоров, они заставила гудеть весь народ от восторженных криков. Девушки в пестрых нарядах с идеальной улыбкой, отточено двигались под ритм музыки. По улицам города оживленно шагал яркий парад. Люди громко кричали и смеялись, к этому шуму присоединилась и Розалия, втянувшая во весь этот круговорот безудержного веселья Равону. Балерина легко поддалась влиянию журналистки и подпрыгивая, каждый раз слышала приятный звон бубенцов.

III. Розалия

Я была единственным ребенком у мамы и у меня никогда не было родных младших братьев и сестер. Поэтому, когда Мора принес Ямиле ко мне, я была конечно рада, но слегка озадачена. Отправляя Мириам и брата на один день заслуженного отдыха от годовалой дочки, я с улыбкой махала им вслед. Но как только дверь захлопнулась, ринулась к телефону. Быстро вызвонив Марианну на помощь, она уже через полчаса стояла у моего порога.

– Как ты говоришь её зовут?

– Ямиле, ей годик.

– А это нормально, что у неё столько слюней?

– Не знаю…

Ямиле была необычайно очаровательной малышкой. Вся такая в перетяжках, пухленькая, сладенькая, ничем не отличалась от булки, честное слово! Но было бы славно, если бы молодые родители объясняли, как можно больше тонкостей в этом кропотливом деле.

Проблемы начались с того самого момента, когда спустя ровно час нахождения в моей квартире, Ямиле начала безустанно плакать. Ей не нравилось абсолютно ничего, подгузник, что видимо был заменен перед самым приходом был сух, игрушками эта кроха не интересовалась, а еду в себя запихнуть не позволяла. Я видела, как по шее Марианны скатывались струи пота, а её голубоватая блузка была жестоко испачкана детским пюре. Хотя, мой внешний вид не сильно отличался.

– Я не понимаю, что нужно делать. Она ни есть, ни спать, ни играть не хочет. – Я устало присела на диван. Взяла на руки кричащую племянницу и похлопала по спине. – Вот так.

– На руках она успокаивается.

– Ага, но не вечно же нам её на руках держать.

– Быть может, она скучает по маме?

– Вполне возможно, они наверняка в первый раз оставили её кому-то другому. – Ямиле спокойно жевала мою кофту, по её пунцовым щечкам скатывалась одинокая слеза. Марианна заострила немного задумчивый взгляд на крохе и спустя несколько секунд пододвинулась ближе. – Что такое?

– Дайка взглянуть. –       Она аккуратно отодвинула пальцем нижнюю губу ребёнка. – У неё зубы режутся.

– Что? Правда? – Я удивленно заглянула в рот племянницы. – Ой, и сразу несколько. Больно, наверно? Моя ты радость. – Ласково поцеловав её в щеку, я взглянула на свою кофту. – Так вот почему она её так усердно жевала.

Передав девочку на руки Марианне, я отошла в прихожую, где увидела оставленную Мириам сумку. Видимо я, по неопытности и растерянности совсем позабыла о ней. В ней лежало всё необходимое для малышей: памперсы, детская смесь, запасная одежда, а во внутреннем кармане пряталась заветная игрушка, которая была единственным спасительным светом в этом бесконечном плаче Ямиле. Я всунула круглое, резиновое кольцо племяннице. Она сразу же, бросая все остальные заботы, переключилась на игрушку. Мы выдохнули. Упали на диван подле королевы Ямиле, что соизволила нам, её покорным рабам, отдохнуть.

– Прости, Марианна, я не знала, что это будет так трудно.

– Не беспокойся, думаю, в какой-то мере я знала на что шла.

– Надо её переодеть, да и нам стоит сменить одежду.

Договорившись, что Марианна посидит с Ямиле примерно полчаса я отправилась в душ. Шустро переодевшись вернулась обратно, одновременно протирая волосы, но саму подругу я там не застала. На диване сопела Ямиле, а из кухни доносился свист чайника.

– Готовишь?

– Не то чтобы, я не очень-то и умею. Просто приготовлю любимый салат из яблок.

– Оо, фруктовый салат, должно быть все балерины так питаются. – Я уселась на стул.

– Что-то вроде того… Розалия, можно тебя попросить кое, о чем.

– Конечно, что такое?

– Когда я приготовлю, попробуй с закрытыми глазами, хорошо? – Тогда я не совсем понимала, к чему эта просьба, но я легко согласилась, оставив Марианну наедине с готовкой. За это время, я быстро выстроила баррикаду из подушек вокруг Ямиле, на случай, если у той возникнет желание переваливаться из стороны в сторону. А также, положила несколько на пол, уже на случай, если у той возникнет желание упасть. Мартиша очень недовольно разгуливала по квартире, во время криков Ямиле она убегала куда подальше вглубь квартиры, а когда та успокаивалась, скрывая свой интерес, подходила ближе.

Когда всё было готово, она усадила меня за стол, и я послушно закрыла глаза. Первая ложка. Я отчетливо чувствовала вкус яблока, а помимо него что-то ещё хрустело на зубах. Было ясно, что такое я пробовала впервые, но я все ещё не понимала, зачем так обязательно нужно было закрывать глаза.

– И как?

– Это интересно! – Я открыла глаза. Посмотрела в тарелку и увидела сие шедевр.

– Яблоки, лук и майонез. – Мой рот немного приоткрылся.

– Это что ещё за…

– Мой любимый салат.

– Как? Как ты умудрилась?

– А по мне так вкусно.

– Марианна…

Это было очень специфично, но думаю чуть позже, я все-таки вошла во вкус. Позже, я оставила её наедине, чтобы и она смогла поесть. Я качала проснувшуюся Ямиле на руках и глядела на спину Марианны. Она аккуратно отложила маску в сторону и принялась за еду. Должно быть, тогда ей было тяжело вот так просто, перед кем-то, снимать её. В какие-то моменты я пыталась избавиться от заносчивой вины, которая появилась непонятно откуда.

Теплое, оранжевое солнце пробиралось сквозь тюль. Свет мягко обрамлял фигуру Марианны, ложился на её маску и бросал тянущуюся тень. За окном не было ни облачка. Интересно, о чем думала в тот момент Марианна? Комфортно ли ей было, когда она сняла маску, зная, что в квартире есть еще люди? А как бы я чувствовала себя на ее месте?

– Мартиша, да?

– Да, её так назвала мама.

– Она очень красивая. – Марианна ласково прошлась по её шерстке.

– И очень вредная.

– Кошки, что поделать. Искандер совсем другой, как ни будь я его приведу, можно?

– Конечно, я давно хотела взглянуть на него. Давно у неё не было компании.

К вечеру вернулся брат, Мириам благодарно стискивала меня в объятиях, после чего с ними же, набросилась на Марианну. Своей маленькой племяшке я подарила несколько новых игрушек и кружевной чепчик, что оказался слишком мал по размеру. Это несколько расстроило меня. В конце концов я передала Ямиле родителям и попрощавшись с ними, с облегчением выдохнула. Всё-таки хорошо, что племянники не останутся у тебя навсегда, в конце дня их все равно забирают родители. Быть мамой или отцом слишком трудная задача. Через некоторое время и сама Марианна ушла, в доме вновь стало холодно. Я поймала Мартишу и залезла в постель. И снова долго не могла заснуть под ритмичное тиканье часов.

1 684 дня до концерта

1974 год. Швеция. Эребру.

Время 14:30.

Миссис Норен умирала. Ей было семьдесят пять лет, за плечами сорок девять лет брака и ни дня сожаления. Когда ей было двадцать, она, что удивительно, по любви вышла замуж. Родила прекрасную девочку и похоронила её спустя двадцать один год, когда та сама рожала дочь. Миссис Норен жила без сожалений. Она жила каждым днем, никого не винила, ни с кем не ругалась, она считала пустой тратой времени ту накопившуюся злобу и печаль в жизни. Её горесть была горячей, но как вспышка, короткой и практически забытой. Она помнила о людях и никогда не плакала по ним. Она держала их образы у себя в голове, продолжая жить и не говоря никому о душевных терзаниях, впрочем, и они были не продолжительными.

Примерно три года назад, она приняла в своей съемной квартире девушку. Марианну, прекрасную балерину, которую Миссис Норен впервые увидела на сцене театра в образе призрака Жизель. Миссис Норен рыдала. Казалось, будто старушка действительно чувствовала ранимое сердце уже мертвой девицы. И тогда, три года назад её даже не смущало отсутствие фамилии в документах балерины. Всё это было не важно. Марианна так сильно напоминала старушке её почившую дочь и жившую в Ноттингеме внучку, что её уже сентиментальное сердце, буквально стонало от воспоминаний. Да, она считала, что это неправильно, но ей так сильно хотелось побыть с ней ещё чуть-чуть, услышать и поговорить, посидеть вдвоем на кухне или молча постоять. Каждый раз уходя от Марианны, старушка писала письма Эбигейл.

Своей славной, милой внучке. В глазах Миссис Норен она была ангелом, круглые очки делали её лицо еще более мягким, вязанные вещи так и манили к себе обнять, а взгляд всё время был таким по свойски грустным. Ей так хотелось, чтобы внучка была рядом. Но они часто ссорились, зачастую печальная старушка оставалась одна, а потом, Эбигейл и вовсе уехала из Лондона.

Вместе со своим мужем, она воспитывала Эбигейл в столице Англии. Девочка росла в любви, хоть и не родителей, но бабушки и дедушки. Она была любопытной, проявляла крайний интерес к живописи, изучала историю и любила искусство. Недопонимания начались тогда, когда Эбигейл стала подростком. Она пыталась вырваться из рук заботы в свободный мир и потому они ссорились. А потом она всё же уехала, муж Миссис Норен умер, и старушка осталась одна. Она переехала в Швецию, где когда-то родилась. Старую квартиру стала сдавать приезжим, в которой когда-то жила, а сама поселилась неподалеку.

Но спустя несколько лет, Миссис Норен лежала в этой же квартире, в кровати, где когда-то лежал её муж. И не могла подняться. Подле неё сидела Марианна, она терпеливо ждала приезда Эбигейл, что должна была ворваться в квартиру с минуты на минуту. Когда внучка наконец приехала, Марианна вышла из комнаты и оставила их наедине. За окном стояла осень, закатное солнце медленно опускалось за горизонт.

Сначала, Эбигейл не могла пошевелиться, она стояла практически у самого входа не в силах ступить и шагу. Она с замиранием сердца смотрела на лежащую Миссис Норен. Её глаза были опухшими и красными, а из-за очков они казались еще более заплаканными. Они не виделись столько лет, а встретились лишь при таких обстоятельствах. Миссис Норен не замечала ничего вокруг, но перевела замыленный взгляд на внучку, когда та аккуратно взяла её руку и стиснула в своей. Её слезы скатились на белые простыни, девушка задрожала, опуская голову вниз.

– Эбигейл?

– Бабуля…

– Внученька, ты приехала ко мне. Я так рада тебя видеть…

Эбигейл припала к груди старушки, плач превратился в рыдания, она обнимала её и целовала её руки, прижималась так сильно, словно не хотела не отпускать, и не желала.

– Прости меня бабуля, я была так неправа! Я очень-очень люблю тебя, прошу тебя живи, ну пожалуйста… Не умирай!

– Не вини себя, ты моя радость, внучка… Наконец я тебя увидела.

Глаза Миссис Норен закрылись, на губах навсегда замерла легкая улыбка, та, которой она всегда одаривала близких. Полная любви и искренности. Эбигейл трясла головой, звала её, кричала Равону, но балерина понимала, что уже слишком поздно. И стояла за дверью, сжимая в руках перчатки. Внучка плакала в грудь любимой бабушки и будто слышала стук её сердца, но это было лишь её воображение, ну или её собственное сердцебиение.

Время 17:46.

Эбигейл обнимала труп Миссис Норен. Слез уже не было, пустым взглядом она глядела в стену, тщетно пытаясь услышать хоть что-то.

– Я так виновата перед ней. Я так сильно обижала её при жизни, я была так не благодарна ей за всё, что она сделала для меня. Я не ценила, то что имела. Раньше, я всё думала, что они только сковывают меня, мешают своей чрезмерной опекой, но слишком поздно осознала свою неправоту… Я столько всего не успела рассказать ей, я так хотела сказать, как сильно люблю. Я столько всего натворила, что её ненависть и обида должно быть были очень огромными…

– Эбигейл, ваша бабушка никогда не винила вас. Она наоборот очень любила и ценила, она так много о вас рассказывала, она каждый раз любовалась картиной, что написали именно вы. Человек, что так любит, не в состоянии презирать.

Эбигейл растерянно взглянула на Равону, перевела взгляд на Миссис Норен и ощутила, как её сердце в ужасной силе сжалось, боль была такой невыносимой. Её душа ныла, но уже не от чувства вины, а от потери самого родного человека.

223 дня до концерта

1978 год. Лондон. Май.

Года тянулись, сливались в одну нить и вот уже прошло пять лет. Пять лет, как умерла Миссис Норен, пять лет, как Равона угасла. Каждое её выступление ранило её душу всё больше и больше, в газетах писали, что девушка в маске иссякла.

«Она чахла с каждым годом, словно цветок в преддверии осени»

И как бы сильно она не противилась когда-то, срок жития в гостинице истек и ей пришлось скитаться по городу в поисках квартиры. Конечно, сначала она пару ночей перетерпела в доме у Мадам Корвере, а позже переселилась к Розалии. Жить с подругой оказалось легко и даже в какой-то мере приятно, но чувство, что она в каком-то понимании мешает ей, перебороло желание остаться. И вот, уже через несколько недель, Равона сидела в своей квартире, полупустой, заставленной укрытой мебелью. Искандер заинтересованно исследовал новую местность, он ласково жался к ногам хозяйки и уходил в глубокий сон на верхушке серванта. Это было почти два года назад.

С самого приезда и по сей день, Равона чувствовала безоговорочную усталость. Ей ничего не хотелось, мир казался таким блёклым и скудным, голоса людей замывались посторонними мыслями, а их лица и вовсе пропадали. Её милая подруга Розалия чувствовала, что с ней что-то не так. Беспокоилась, но Равона отмалчивалась. Она могла не есть по нескольку дней и застывать в какой-нибудь позе по нескольку часов. Её окна всегда были зашторены, потому в квартире практически всегда царил полумрак. В дни, когда не было репетиций, она оставалась дома и просто лежала. Сон не приходил, а усталость нарастала с каждой секундой. Бывало время, когда она почти не видела Розалию и ей было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Равона разочаровалась.

И в людях, и в себе. Она убедилась в скукоте людей, что ходили в театр лишь поглазеть на таинственную Марианну. Она была словно зверь в клетке, на которого смотрят тысячи глаз и рождается дикое желание стереть с тела эти алчные взгляды. Равона не этого хотела. Не этого добивалась. Но люди не любили балет, они смотрели его не ради самого действа, не ради прекрасного чувства восторга, а ради неё. Забивая кассу своими деньгами, они шли туда ради того, чтобы наконец узнать, кто кроется под маской. Кто эта таинственная Марианна.

Однажды, её полностью добила просьба Мистера Льюиса, что попросил её наконец снять маску. Показать себя миру. Поднять продажи. Тогда Равона с криком бросила в сторону директора хрустальную пепельницу, он конечно вовремя увернулся, и она с громким звоном разбилась. Он напоследок назвал её истеричкой, и балерина с яростью вылетела из кабинета.

Равона никогда не выступала в полноги, но начала. Если раньше её будоражило от одной только музыки, под которую ей приходилось танцевать, то сейчас она даже не могла её расслышать. Сразу после выступления её глаза наполнялись слезами, и вот она уже больше ничего не видела вокруг себя. Не то чтобы она сильно плакала, но теперь это стало делом привычки, глаза становились влажными, и скупая слеза скатывалась вновь и вновь. Каждый раз.

Равона стала ковырять пальцы. Наверняка всё дело в нервах. Из-под ногтей часто сочилась алая кровь, из-за чего ей приходилось аккуратненько заматывать их пластырем. Розалия ругала её за это, но она ничего не могла с этим поделать.

И когда её бесконечная усталость превратилась в холодные ночи в туалете у унитаза, Равона отправилась к врачу. Конечно, она пошла не сама, лишь тогда, когда туда её отправила Розалия, что случайным образом увидела то, как подруга проводит свои дни. В довольно маленьком и зауженном кабинете у врача Равона, опустив голову и не поднимая глаз разглаживала и так идеально выглаженную юбку.

– Кхм, ну что я могу сказать, Мисс Марианна. Судя по вашим анализам у вас рак. И к сожалению, вы слишком долго не обращались к врачу из-за чего у вас уже довольно таки запущенная, третья стадия лейкоза. Вы же замечали за собой слабость, апатичность, анемию? Лечение…

Равона смотрела на врача, что говорил еще какие-то очень важные вещи, но те, на которые теперь ей было всё равно. Балерина, не моргая, не убирая своего стеклянного взгляда, таращилась на мужчину. Перед ней пролетели моменты с переутомлениями на репетициях, которых обычно никогда не было, обмороками, сбросом веса, слова Мистера Хоупа столько лет назад о её здоровье. Выходит, всё это было не просто так? У неё лейкемия. У Равоны – рак.

Когда она вышла из больницы единственное, что крутилось у неё в голове это то, что теперь это её приговор. Настоящий и самый реальный. Теперь, она точно никогда не сможет танцевать, никогда больше не сможет встать на пуанты в полную ногу, никогда не вдохнет задушенный запах зала и сладостно-приятный аромат сцены. Не почувствует под пальцами бархатную ткань занавеса, чуткий пол, не услышит грохочущий оркестр, не увидит яростно работающего дирижёра, что по-настоящему горит своим делом. Равона глядя на него всегда преисполнялась наибольшим духом и сильнее отталкивалась ногами.

Она присела на влажную скамью, что вся покрылась крапинками дождя. Теперь Равоне стало плевать и на новое пальто, и на отглаженную юбку. Сумочка упала где-то рядом, шляпка скатилась на бок так, что балерина быстро скинула её на мокрый тротуар. И хоть весь этот образ неаккуратной и даже неопрятной девушки был более чем кричащим, в ней всё еще сохранялась та меланхоличная грация, что всегда была присуща ей. Она внезапно почувствовала ту страшную и буквально одержимую страсть, что была практически усыплена ею. Страсть и безграничная любовь к балету.

Мириться с собственной смертью, она не намеревалась, но что ей оставалось? Равона не знала. Единственное, что ей по-настоящему хотелось, так это никогда не переставать танцевать. Вечно порхать на сцене, стать той балериной, что при раскрытии шкатулки плавно стоит на одной на ноге и кружится под плавную мелодию. Той, кем бы восхищались. Той, кем бы она восхищалась. Она глухо рассмеялась, поймав себя на мысли о том, что исконно верные мысли к ней пришли лишь тогда, когда она теперь на волосок от смерти.

– Пенсия? Какая пенсия? Она молода, она выступает так как не выступает ни одна артистка!

– Да-да, я всё понимаю Мадам Корвере, и прекрасно понимаю, что ты питаешь к ней более материнские чувства нежели исключительно педагогические…

– Так, что это за подозрения в мою сторону, Мистер Льюис?

– Ну… когда я увольнял других артистов, ты никогда не заступалась за них столь яростно, как за Марианну.

– Потому что невозможно сравнивать Её с другими артистами! И это не особое отношение, я просто не слепая, в отличии от некоторых. За таких, как она, мы должны держаться всеми руками и ногами, лишь бы она от нас не ушла, потому что именно она единственная, во всём этом гребанном театре живет балетом! У неё ничего нет кроме этого. И вы хотите лишить её единственного источника продолжения жизни?

– Мадам Корвере, я думаю, ты преувеличиваешь.

– Я сейчас не ослышалась?

– Нет. Понимаешь, у нас с Марианной разные цели и она уже так сказать оттанцевала свое. Ей пора уходить на заслуженный отдых. Она не актуальна.

– Ну какой отдых? Она в самом расцвете сил! Ей богу, еще ни одна артистка балета не уходила на «пенсию» так рано!

– Я всё сказал, Мадам Корвере.

– Нет, это я всё сказала. Если увольняете её, ухожу за ней и я. А что с лицом, Мистер Льюис? Вы наш главный режиссер тире директор, пора в кои то веки начать работать.

Из двери, словно выпорхнувшая птица из клетки, выбежала Равона. Она упала на колени к ногам Мистера Льюиса, её колени больно ударились о холодный паркет. Балерина глотала слезы, её с головой накрывала истерика, руки от страха дрожали.

– Прошу вас, Мистер Льюис, прошу! Не увольняйте, позвольте в последний раз, в последний раз выйти на сцену. Я выжму из себя все силы, я произведу фурор, который никто и никогда еще не видел, я принесу вам столько денег, сколько вам и не снилось, но прошу, позвольте выступить в последний раз, молю… Дайте мне волю, вновь дышать!

Его глаза омерзительно блеснули, он деловито поправил пиджак, пригладил волосы и слащаво сказал:

– Снимешь маску?

– Нет! Марианна, вставай. Она не снимет маску. – Мадам Корвере бросила на мужчину гневный взгляд, она осторожно подняла девушку. Заклеенные пластырями пальцы Равоны с силой сжались на руках Мадам Корвере, она цеплялась за неё, словно она была последним человеком в этом мире. При этом, её отчаянный взгляд был направлен лишь на директора, ожидающий, на гране безумия.

– Кхм, ну ладно. Выступи в последний раз, осенью, вместе с Мадам Корверой выберешь спектакль…

– Баядерка.

– Баядерка? Интересный вариант… Пускай будет.

Мадам Корвере провела Равону до самой двери квартиры и передала балерину прямо в руки Розалии. Режиссер ушла, с тяжелым сердцем, с непонятными чувствами, она отказалась от чая, что предложила журналистка и ушла домой.

IV. Розалия

Я помню, как когда-то, несколько лет назад мы с Равоной вновь приехали в Швецию. Тогда она так знатно приободрилась, что я чувствовала, как сквозь маску у нее сияет радостная улыбка. Мы посетили несколько музеев, долго гуляли по городу, один только воздух Эребру делал её настолько счастливой, что я сама стала чувствовать всю ту притягательную красоту гор и обширных полей. В день, когда мы познакомились с Равоной, ну то есть с Марианной, я оплакивала свою мать. За несколько месяцев до того дня, я разузнала откуда родом был мой отец и карта привела меня к этой маленькой деревушке, в глубинке, скрытая горами от всего мира. Но тогда мне не было суждено спуститься туда. После того, как я узнала об этой деревне, в глубине души зародился животный страх. Такой скрипучий и противный. Я столько лет жила без отца, да что уж там, я всю жизнь прожила без него, что было сложно поверить, что наконец я узнаю кто он. И да, наверняка он уже умер или погиб где-нибудь в подворотне от ножа сумасшедшего, но глухая и тусклая надежда всё равно жила во мне. Было бы наивно полагать, что в конечном итоге я его нашла и со слезами на глазах бросилась к нему в объятия и больше мы никогда не расставались. Конечно же нет.

Я спустилась в ту деревню с Равоной. Там было не более семидесяти человек, все конечно же друг друга знали. А еще я заметила странный воздух, он был иной нежели в Лондоне. Такой, который рождает в тебе приятное чувства тепла, убеждение в том, что всё будет хорошо, и завтра и послезавтра и через год и всю твою жизнь, что тебе не стоит беспокоиться о рутинных делах, о проблемах, и даже в самую страшную грозу можно найти свой покой. Я взволнованно отыскала нужный домик, он был кривоват, с потрескавшейся штукатуркой, и давно покрашенной старой дверью. А подле входа стояла деревянная лавочка, на которую, как только сядешь, в первую же секунду получишь занозу, вдобавок еще и не достанешь.

В этом доме жила старенькая женщина, она практически всё время была облачена в черную одежду, на голове платок, спускающийся на плечи, юбка до самого пола и шерстяная кофта, которая уже вся осыпалась. Её взгляд темных глаз всегда был грустным, задумчивым, она жила одна и практически ни с кем не разговаривала, в общем вела максимально затворнический образ жизни. Ида Берг, по крови своей и по памяти оказалась моей прабабушкой, родной бабкой моего отца. На свет она появилась в этой же деревне и в итоге всю жизнь провела здесь. Когда-то давно, она вышла замуж и родила троих сыновей, но лишь одному было уготовано судьбой жить дальше. Остальные два сына погибли в холодном море, где затерялись в шторме и не смогли вернуться домой. Вскоре умер и её муж, а старший сын, Гуннар, продолжал заботиться о матери. Мой дед был очень ответственным человеком, при нем в доме всегда был порядок, смазаны петли, починен забор и штукатурка не осыпалась. Ида не хотела, чтобы сын всю жизнь обхаживал её, закрывая глаза на собственное счастье, потому чуть позже, она наконец увидела свою невестку. Красивую, пышногрудую, яркую словно солнце, её глаза всегда блестели, а в улыбке присутствовал очаровательный шарм. Сиенна, в девичестве Кроули, размашистым шагом вошла в семью Берг. Муж в ней души не чаял. Несмотря на то, что она родилась и выросла в Англии, моя бабушка оказалась очень рукастой девицей. Без лишних слов могла наколоть дрова, натаскать ведра, приготовить обед на всю деревню. Ей нравилось жить здесь и ей была по нраву такая жизнь. И чуть позже, у них наконец родился долгожданный сын.

И тут мы переходим к самой интересной части. Сиенна и Гуннар погибли в кораблекрушении, оставив любимого сына на моей прабабушке. Когда случилась трагедия, ему только исполнилось двенадцать лет, и он очень сильно скучал по родителям. Ида заботилась о внуке и в какой-то мере понимала, что именно он, мой будущий отец, не останется в этой деревне. В день его рождения, его нарекли Ноэлем. Ида оказалась права, когда он вырос, Ноэль уехал в Англию и отучился на инженера строителя. Там то он и встретил мою мать. Он умер при несчастном случаи прямо на стройке, сломал шею и даже мама ничего не смогла сделать. Мама написала письмо в Швецию Иде и рассказала обо всем случившемся.

«Здравствуйте, Ида. Меня зовут Эстела Сильвейра, я была бы будущей женой вашего внука не случись страшное… Ноэль погиб, он стал жертвой несчастного случая на работе. Одна из незакрепленных балок разрушила весь строительный процесс и к сожалению, Ноэль скончался от многочисленных переломов. Я… я не смогла его спасти. У нас родилась дочь, её зовут Розалия, но её фамилия неизвестна даже богу. Я не хочу давать ей свою фамилию или фамилию Ноэля, чуть позже я подумаю над этим. Она растет славной девочкой, если вы конечно хотите это знать… Ей всего четыре дня, и она очень похожа на него. Спасибо, что воспитали такого чудесного внука.

С глубочайшими соболезнованиями,

Эстела Сильвейра».

После того письма бабушка пережила свой первый инсульт, к счастью, её удалось спасти, но она больше не была прежней. Ида закрылась в своем доме и практически из него не выходила, стала неприветливой и угрюмой. Постепенно её гардероб сменялся на траурные вещи, потому она по сей день расхаживала в темном. Судьба этой женщины была очень тяжелой, она пережила всех своих близких и в итоге осталась одна. Когда я наконец встретилась с ней, я пожалела о том, что не пришла раньше. Эта одинокая, несчастная женщина впервые озарилась улыбкой, когда я вместе с Равоной зашла в дом. Она узнала во мне Ноэля, своего любимого и единственного внука. Ида горько расплакалась, рассказала мне насколько отчаявшейся она чувствовала себя после его смерти. Показала письмо мамы, на которое Эстела получила лишь одно коротенькое письмо.

«Варгас».

Я аккуратно проводила пальцами по идеально выведенным буквам, у мамы был каллиграфический почерк. Оказалось, что именно Ида стала причиной моей фамилии. Когда-то и она была Варгас, до того, как вышла замуж и род её семьи прекратился на ней. Я стала Варгас, как и моя прабабушка и очень надеюсь, что не повторю её судьбу.

Когда Мадам Корвере привезла ко мне Равону, она была не в себе. Всегда заплетенные волосы, были распущены и неаккуратно взлохмачены, взгляд бегал из стороны в сторону, и она еле стояла на ногах. Худющая, испуганная, она тряслась словно лист на засохшем дереве, будто что-то её выбило её из колеи, и она никак не могла прийти в себя. Я пыталась её усадить на диван, но она противилась и внезапно, разрыдавшись наконец сфокусировала взгляд на мне.

– Розалия, что я делаю не так?

– О чем ты, Равона?

– Неужели я так мало стараюсь? Неужели я так мало делаю? Быть может я ошибалась во всем? И всю жизнь ошибаюсь? Скажи мне! Ну скажи! Я так старалась доказать миру, чего стоит мое дело, так старалась показать им… а они? А может, я вовсе не та, которая должна была показать людям, что есть искусство? И все эти душевные терзания во мне были напрасны? Я просто переоценила себя… да? Я не та, за которую себя выдавала… Неужели, я ничего не стою без этой маски? Или люди… нет мир, он просто не готов принять всю боль и несовершенство, всё уродство и безукоризненный идеал, верно? Они не видят, нет они не дышат этим! Они не видят, того что вижу я! Они не живут… лишь существуют. Для собственных плотских утех, для развлечений и удовольствия, но не для мира. Не для души. Они грязные и кривые, их мелочные душонки не стоят и гроша моего внимания, так почему… почему я так сильно стараюсь открыть им глаза? Почему пока они наслаждаются, я страдаю?

Мне не было страшно так ныне, но в тот меня охватил страх. Несравнимый ни с чем другим, ужасное предчувствие того, что я вот-вот потеряю подругу. Идентичное чувство с тем, когда мама лежала в той злосчастной палате, с еще тринадцатью зараженных и мне не позволяли туда зайти. Я прижала к себе Равону и не понимала кого именно пыталась успокоить, подругу или себя. Она истерически бормотала, что-то себе под нос, дрожа от собственной агонии. И тут ко мне пришла идея, я взяла под руку Равону и потащила вниз, прочь из дома. Осторожно посадила в машину, пристегнула, и села сама. Ехали мы молча. Я часто бросала встревоженные взгляды на молчавшую и успокоившуюся Равону, которая пустым взглядом сверлила одну точку. Мы ехали недолго, на небе было пасмурно, дул майский ветерок. Я припарковала машину и вытащив Равону, повела ту в нужную мне сторону. Пройдя через небольшой лесок, мы вышли к месту. Это было чудесное озеро, с нешумными волнами и песчаным берегом. В мои туфли мгновенно залетел песок, но мне было не до этого. Я поставила Равону прямо у самой воды и отошла назад. Казалось, что это может помочь.

– Красиво. – Хрипло сказала она. Подруга совсем не двигалась, лишь чуть покачивалась из-за сильного ветра, что нарастал с новой силой. Я стояла позади неё и смотрела, как её волосы бешено развиваются на ветру. Длинную юбку также несло в сторону из-за шквалов воздуха. Озеро было неспокойным, но всё равно оставалось таким же красивым.

Равона ступила в воду. Я не знала всех движений, что она начала медленно выполнять, но это выглядело чудесно. Брызги воды летели в стороны, а ветер их ловко ловил и уносил с собой. Она мастерски подняла ногу в воздух, вставая в идеальный шпагат на одной ноге, и касаясь глади лишь кончиком носа маски. Её волосы быстро намокли, юбка потяжелела и в какой-то момент она бросила маску в воду. Я испугалась. Равона медленно уселась на корточки и тихо заплакала. Я, не поднимая глаз на подругу взяла её маску в руки, сняла свой пиджак и накинула на её плечи.

– Держи. – И всунула ей в ладонь маску. – Я ничего не видела.

Я действительно ничего не видела, взгляд инстинктивно не поднимался, и я отметила про себя, что у меня не возникало того желания наконец увидеть, что же прячется за ней, а ведь когда-то он присутствовал.

– Спасибо, что привела сюда. Это действительно хорошее место, даже не знала, что такое есть.

Мы вновь ехали молча, но Равона больше не плакала. Она устало смотрела в окно и следила за проезжающими машинами, светящимся вывесками, что при скорости нельзя было разглядеть и ничего не говорила. Её голые локти и запястья были покрыты огромными синяками, из-за чего я мгновенно затормозила. Набросилась на неё с вопросами, аккуратно взяла её руки и оглядела кожу. Её синие глаза были такими печальными, такими глубокими, словно дно самого холодного моря. Равона выглядела вымотанной и тяжело вздохнув, моя подруга промолвила.

– У меня лейкемия.

По затылку будто очень сильно ударили, мои плечи вдруг легко задрожали, и я неосознанно сильнее сжала её ладони. Она тихо зашипела от боли, и я молниеносно отпустила, боясь навредить сильнее. На месте где я сжала сразу же появились новые покраснения. Я с ужасом закрыла рот руками и с широко распахнутыми глазами смотрела на Равону. Я внезапно вспомнила бледную маму, лежавшую на сухих простынях в душной палате. Я видела тогда её в первый и в последний раз, больше врачи не позволили. Стало так страшно, я уперлась головой о кожаный руль и втягивая воздух через рот, пыталась дышать. Она вся так сжалась, напоминая мне вот-вот замирающее сердце человека и облокотившись о прохладное стекло всё также молчала.

– Я ушам своим поверить не могу. И как? Можно его лечить? Может быть мы сможем избавиться… – Я стала судорожно стирать слезы с щек, показывая себе и ей ложную и напыщенную надежду.

– Мне не долго осталось, Роза. Совсем немного.

Я закачала головой и спешно вышла из машины. Земля будто уходила из-под ног и была невыносима одна только мысль о том, что могло произойти в ближайшем будущем. Я взглянула на сидевшую подругу и подумала о том, насколько же ей сейчас отвратительно было. Зябко, страшно, противно, печально, ужасно.

??? дней до концерта

– Элегия?

– Да, знаешь, как переводится? Оно произошло от древнегреческого слова «плач».

Они сидели под дубом, когда-то задолго до всего того переполоха, что случился в дальнейшем. Крона дерева была настолько большой, что расправляла свою огромную тень по земле. Если поднять взгляд вверх, можно было немного разглядеть небо. Тогда Розалия усиленно писала короткие очерки, заметки, а Равона влюбленно следила за шумящим лесом.

– Элегия – это неторопливое, грустное рассуждение о смысле бытия, о непостоянстве счастья, о жизни и смерти. – Бормотала журналистка, не отрывая взгляда от блокнота.

– Выходит, вся наша жизнь – это элегия? – Равона плюхнулась на рыжий покров земли, под головой затрещали листья. Она заметила пролетающих высоко в небе черных птиц, что свободно парили в небесах. – Наверно они куда-то направляются… холода ведь наступают.

– Ты про что? – Розалия заинтересованно посмотрела на небо. – А, птицы. Кстати о холоде, не лежи так на земле, простудишься. – И она вновь нырнула в статью.

– А разве это важно? На фоне всех тех мыслей и чувств, разве важно заболею я или нет?

– Равона, вставай.

Балерина сама не помнила тот день, когда призналась в своем настоящем имени Розалии. Скажем так… она отреагировала очень бурно, но высказывала свою благодарность в том, что та всё-таки открылась ей, это было неожиданно и приятно одновременно. Равона в принципе никогда не верила в то, что кому ни будь да расскажет о нём, и думала, что унесет его с собой в гроб, но увы и ах, а может и к счастью, она умудрилась довериться. И не пожалела.

1978 год. Лондон.

Равона сидела у окна, по стеклу которого медленно скатывались капли дождя. Пасмурное небо не давало ни шанса надежды на солнечную погоду. Этот осенний день кардинально отличался от того осеннего дня, проведенным в лесу под дубом. Прошло всего пару лет, но изменения стали столь критичными и до смеха абсурдными, что иногда и Равоне это казалось смешным. Искандер нежился на коленях у хозяйки, довольно мурлыкал и в общем то не задумывался ни над чем, что могло бы волновать Равону. Иногда балерина считала, что она слишком много думает, слишком много теряется и выпадает из реального времени. Напрягало. Это не могло не напрягать. Тем более, сейчас ей как никогда нельзя было отступать. Последние несколько месяцев она выжимала из себя все соки, не выходила из зала сутками и практически не давала себе продыху. Можно было ли это назвать мучением? Конечно нет! По мнению Равоны.

Балерина готовилась к своему последнему выходу. Да, она могла бы танцевать и в других театрах, тем более это был бы большой предлог к тому, чтобы вновь и уже навсегда уехать в Эребру. Оставить Лондон позади, в далеком прошлом и больше никогда не возвращаться, закрыть глаза и забыть, но это работало не совсем так. Равона живущая лишь благодаря тому, что всю жизнь провела на сцене, увольнение и уход на «пенсию», был ударом. Нет, смертельным выстрелом прямо в лоб. Её самое уязвимое место оказалось растоптано. Когда Розалия привезла её на то озеро, ей будто стало легче, немного. Но вернувшись домой, навязчивые мысли и рвущиеся наружу голоса стали громче. Она заставляла себя вставать с кровати, принимать первую позицию, вторую, третью и это успокаивало. Чтобы заполнить шум в голове, она специально купила патефон и несколько десятков пластинок со старого склада. Теперь в квартире всегда играла разнообразная музыка, начиная с ритмичного джаза заканчивая торжественными симфониями. Равона делала всё, лишь бы вновь не окунаться в этот омут с головой.

Тренироваться стало сложно, хоть и с большим рвением и жгучим старанием. Вес стал стремительно падать, не смотря на то, сколько бы она не пихала в себя еды. Свыкнуться с мыслью, что ей осталось совсем чуть-чуть – удалось. Равона даже думала о том, что это крайне удобно. Так она хотя бы знает, когда её время будет истрачено и не нужно будет гадать «а когда?». О болезни знала лишь Розалия, которой строго настрого было запрещено разглашать данную информацию. Лишнего внимания к своей персоне Равона не желала.

Она встретилась с Мадам Корверой, они гуляли по парку с Амбой, было забавно наблюдать за немного неуклюжим английским бульдогом. Равона успела поблагодарить наставницу за всё, что она вытерпела от неё и впервые за столько лет, крепко обняла. На последок, после того, как они попрощались, балерина попросила Мадам Корвере передать Алексу привет.

Один день до концерта

Равона вспоминала о Миссис Норен, иногда списывалась с Эбигейл, что переехала в Эребру и узнавала, как у неё идут дела. Недавно она подняла из пыльных коробок газеты, которые когда-то, несколько лет назад выпустили в свет с её именем. Точнее с Марианной. Она надолго засела с ними, прочитывая каждую строчку по несколько раз. Позже, Равона встретилась с Розалией.

– Как Мора?

– Всё хорошо, Ямиле недавно переболела ветрянку, так что всё замечательно. – Розалия устало вздохнула, она посмотрела на Равону и задала вопрос. – Тебя что-то тревожит? Беспокоишься по поводу завтрашнего концерта?

– Нет, я просто вдруг захотела поговорить. В последнее время я слишком сильно зацикливалась на репетициях, что мы даже толком не разговаривали. – Розалия подняла бровь.

– Хорошо… ты права. Но я не верю тебе.

– Почему?

– Ты всегда утаиваешь что-то. Я не говорю, что ты должна рассказывать мне абсолютно всё, так как я твоя подруга, но я прекрасно знаю, что ты просто не хочешь втягивать меня в это. Если вдруг тебе никогда этого не говорили, я скажу, ты очень загадочная, Равона. – Балерина рассмеялась.

– Да неужели? А это случайно не из-за маски на моем лице?

– Нет, я давно не вижу маски. Сколько бы я не привыкала к ней, и кто бы не привыкал, ты всегда останешься такой. Это хорошо, в целом.

– Я просто хотела сказать, что вдруг у нас в скором не будет возможности – вот так встретиться и поговорить.

– Не говори так, ты должна думать о лучшем, я должна, мысли материальны, Равона. Не говори так. – Розалия сморщилась и покачала головой.

– Я имею в виду… возможно придется долго ждать, так что, неплохо же, что именно сегодня, перед моим концертом, мы наконец встретились, верно?

– Верно. Но в принципе это не страшно, всё, всё равно останется по-прежнему. – После своих слов, Розалия услышала нежелательное молчание. – Останется же, ведь так?

– Конечно. – Журналистке хотелось верить в то, что ей просто послышалась фальшивая уверенность Равоны.

– Как твоё самочувствие? – Равона не любила такие вопросы, но дабы заглушить нарастающее беспокойство Розы стабильно отвечала, что всё в норме.

Вечер был спокойным, подруги словно забыли о проблемах, что висели у них на плечах и продолжали вспоминать былые времена. Журналистка весело рассказывала о успехах в продвигающейся карьере, а балерина с безмятежностью молча слушала её. Розалия опустошила ни одну чашку чая, потому в скором времени её желание лечь в кровать перебороло желание продолжать разговоры. В ту ночь, Равона осталась у подруги.

День концерта.

Никия – Марианна.

Солор – Алекс Грин.

Гамзатти – Эмили Браун.

Великий Брамин – Стивен Глинт.

Раджа Дугманта – Йонас Денди.

Магедавея – Карл Эрой.

Кордебалет.

Место действия: Индия.

Спектакль: «Баядерка»

В темном лесу, под крик охотников и горящие факела бежал тигр. Солор улыбчиво глядел в спину убегающих друзей, Магедавея отстав от остальных подбежал к другу. Он был факиром, бедняком, с которым не следовало бы вести дружбу такому как Солор, но противясь осуждающим взглядам и наставлениям старших, они были товарищами.

– Солор, что-то не так?

– Нет, всё просто замечательно. – Богатый юноша улыбался, оголяя свои белоснежные зубы.

– Аа… кажется я понял. Всё дело в Никии, да? Она ведь сегодня снова танцует на празднике. – Магедавея рассмеялся, он задорно хлопнул друга по плечу и присел на ближайший валун.

– Неужели это так очевидно?

– Да кому не будет очевидно? Я пускай и нищий, но глаза у меня на месте!

– Сегодня я предложу ей сбежать вместе со мной, отец будет сильно гневаться, но это и не важно. Тебе Магедавея тоже нужно бежать, иначе тебя из-под земли достанут и будут трясти до тех пор, пока не сознаешься где я.

– Ага-ага, или выпорют, или то дело в костер бросят богам всевышним.

– Ну не говори так.

– Да брось ты, Солор, не беспокойся обо мне, совсем скоро Никия твоей станет и уже навсегда.

В городе все были на нервах, жители спешно готовились к празднику огня, то и дело ворча о том, что ничего не успевают. Женщины торопливо готовили праздничную еду, мужчины следовали указам главных, а малышня только под ногами путалась. Только баядерки размеренно, не волнуясь лишний раз репетировали священный танец на главной площади. И там же возвышалась высокая пагода, позолоченная, величественная, с огромным куполом, у подножия, которой выстроились сотни мраморных ступеней. Однажды, примерно год назад, Солор вернулся с очередного успешного похода и зайдя в храм стал молиться. Там то он встретил прекрасную Никию. Черноволосую красавицу, что трепетно ухаживала за молитвенным залом. Они сразу полюбились друг другу и после того момента, не желали боле расставаться.

Настал вечер и пускай в мрачном небе светила лишь одна луна, в городе было ясно словно днём. Факелы приятно трещали и весь народ, с замирающим сердцем глядел на танцующих жриц. Они исполняли священный танец, что благоволил богам и сменял их гнев на милость. Среди них была и Никия. Солор завороженно следил за баядеркой, очарованный, словно в первый раз повидал её чудесный танец. Его в бок толкнул Магедавея, намекая на то, чтобы тот умерил свой пыл, пока кто ни будь из старших не заметил с кого именно юноша не отрывает взгляда. Солор тихо усмехнулся и послушался факира. Наконец после танца и бурных аплодисментов, на площадь, из пагоды вышел Великий Брамин. Он был из богатой семьи, взрослый, гладко выбритый, знающий свою власть и умеющий ею пользоваться.

– О народ! Склонитесь же перед нашими богами! – Люди смиренно опустились на колени, касаясь своими лбами самой земли. – Празднуйте священный день огня! Радуйтесь, что родились на этот свет!

После довольно-таки пафосной речи, Брамин стал спешно искать фигуру своего обожания, среди толпы дэвадаси. И он отыскал. Мужчина резко подхватил девушку за руку и отвел в более утемненное место, более тихое и неприметное.

– Великий Брамин…

– О, отбрось формальности, моя прекрасная Никия.

– Я не ваша, Брамин.

– Пока не моя. Выходи за меня замуж! Ты будешь счастлива и богата!

– Традиции не позволят, вы из высшей касты, а я еле превышаю неприкасаемых.

– Традиции – это чепуха! Никто не пойдет против меня…

– Но я пойду. – Баядерка грозно взглянула на брахмана, он был гораздо выше, но чувствовал, как проигрывает этой женщине. – Прощу прощения, Великий Брамин, мне пора идти.

Наступила глубокая ночь, жители города разошлись по домам, и лишь громкие сверчки нарушали эту приятную тишину после празднества. Солор пришел к храму, там у запасного выхода, его уже ждала Никия. Баядерка бросилась к любимому в объятия.

– Моя дэвадаси… Наконец мы смогли встретиться, я так ждал.

– А как ждала я! Милый Солор, ты не представляешь, с какой силой на меня давит Великий Брамин…

– Что? Почему ты не рассказывала об этом раньше? Я разберусь с ним!

– Не смей! Хоть ты и из влиятельной семьи, но его семья выше твоей. Ты не сможешь дать отпор и не нужно… я не хочу тебя терять. Ты просто не беспокойся.

– Что он говорил?

– Звал замуж.

– А ты? – Кшатриец испуганно взглянул на Никию.

– Раз я тут, перед тобой, неужели ты думаешь, что я согласилась?

– Прости, дэвадаси. Давай сбежим? Вдвоем! Мы увидим мир вместе и станет друг другу мужем и женой, ты согласна?

– Конечно, Солор! Без тебя моя жизнь мне не мила.

– И мне без тебя. Прости, что заставляю волноваться, просто сам переживаю…

– Теперь тебе стоит переживать куда больше. – Откуда не возьмись вышла фигура брахмана. Он с яростью смотрел на Солора, зло дышал и сжимал кулаки. Его взгляд метался по прижимающийся друг к другу паре, на руки кшатрийца, что сильнее прижимал к себе баядерку. – Как это понимать, Никия? Мне ты отказываешь, а ему позволяешь к себе прикасаться?!

– Великий Брамин, я…

– Не вам нас судить!

– Не мне? Ох уж это мы еще посмотрим. Отныне чаще оглядывайся, Солор.

Прошло некоторое время и Солора вызвали во дворец. Там его уже ожидал раджа Дугманта, который был в крайне благосклонном настроении. Он предложил воину выпить, отведать различные вкусности, много смеялся и хвалил Солора. Юноша не совсем понимал для чего именно его сюда позвали и был в смятении.

– Юный Солор, помнишь ли ты мою дочь Гамзатти?

– Помню, мы были знакомы еще с детства. Почему вы спрашиваете, раджа?

– Я выдаю её за тебя! В скором времени вы поженитесь!

– Что? – Опешив, воин резко встал со стула. – Но мне нельзя жениться!

– Почему это?

– Я… я совсем скоро отправляюсь в очередной поход! Да… не самое время для женитьбы…

– Не беспокойся об этом, Солор. Вы поженитесь со дня на день.

– Но я не могу!

– Тебя никто не спрашивал. Твой отец уже дал согласие, я просто решил быть более мягок к будущему зятю и сообщить лично. А теперь ступай, у меня дела.

Раджа Дугманта всегда отличался вспыльчивым характером и у него были частые перемены настроения. Сегодня он мил, а завтра отправляет тебя на плаху. Отчаявшийся Солор медленно ступал из дворца. В это время, к радже явился Брамин. Он рассказал о сцене, что увидел ночью пару дней назад и сам завидел будоражащий гнев Дугманты.

– Я убью эту баядерку! Да как она посмела?!

– Послушайте, раджа, не стоит убивать дэвадаси, ведь она принадлежит нашему богу Вишну, если же поступите так, он очень сильно разгневается. Виновник Солор! Именно его нужно лишить жизни!

– Солор будущий муж моей дочери, а вот если станет на одну баядерку меньше, никто и не заметит, даже Вишну.

За дверью, притаившись, стояла Гамзатти. Стройная, красивая, украшенная золотом и оставляя за собой шлейф ароматных духов. Она, затаив дыхание слушала разговор отца и брахмана. Девушка еще с давних пор питала теплые чувства к воину Солору, но услышав о его романе с какой-то жалкой баядеркой, она пришла в ярость. Когда цель была так близка, она не была намерена её вот так просто упускать. Этим же вечером Гамзатти посетила храм и увидела Никию. Яркое сари красиво сидело на худом теле, а украшения в виде цветов делали баядерку еще милей. Гамзатти искусала щеки до крови, пока следила за тем, как Никия весело разговаривает с подругами. Она подозвала её к себе.

– Ты ведь Никия, так?

– Да, госпожа. Вас что-то интересует?

– Да, – Гамзатти достала из холщовой сумки драгоценные камни, потрясла ею перед лицом баядерки. – Это всё будет твоё, если ты оставишь Солора в покое.

– Солора? Я не понимаю, о чем вы, госпожа…

– Не строй из себя дуру, я знаю о ваших отношениях, совсем скоро Солор станет моим мужем и ничто нам не помешает, но для того чтобы ты и во время брака к нему не лезла, я решила щедро тебя одарить.

– Женитьба с Солором?

– Ах да, ты ведь не знала, через несколько дней у нас состоится свадьба, ты её тоже увидишь, если согласишься взять драгоценности по-хорошему.

– Но…

– Отказы не принимаются, ты лишь баядерка, а он кшатриец, вам не положено даже смотреть друг другу в глаза! Поэтому не спорь и прими дары. – Гамзатти пыталась насильно всунуть драгоценности в руки жрицы, но та, противясь, оттолкнула её и все камни разлетелись по полу. – Ах ты наглая!

Возмущенная девушка резко вытащила кинжал, и бросилась на Никию. Баядерка сдерживала напор как могла и с последним криком отбросила от себя сумасшедшую. Никия в страхе убежала из храма, а Гамзатти яростно глядела ей в след. Прошло несколько дней и начался новый праздник. Торжество было настолько пышным, потому что его устраивал сам раджа Дугманта. Перед дворцом выстроились дэвадаси и ритмично танцуя, развлекали народ. Никия тоже была среди них, но ей было как никогда тревожно, она отказывалась от каждой встречи с Солором и была очень подавлена, это было заметно по потерянному лицу баядерки. Кшатриец в свою очередь не понимал поведения возлюбленной, потому находился в крайней растерянности.

Наконец, когда танец дэвадаси закончился, к народу вышел раджа Дугманта и его красавица дочь Гамзатти. В её руках была красивая цветочная корзина, с яркими и чудесно благоухающими цветами. Перед тем как отправить дочь, раджа погладил ту по плечу и что-то тихо прошептал той на ухо, Гамзатти радостно улыбнулась и двинулась в сторону жриц. Там расступаясь перед девушкой, баядерки давали ей проход, она остановилась перед Никией. Она улыбчиво передала ей корзинку и отошла к отцу. Дэвадаси сначала удивленно посмотрела на Гамзатти, а потом перевела взгляд на цветы и нежно провела пальцами по не распустившемуся бутону. Тут в её руку с силой вцепилась черная змея. Никия вскрикнула от ужасной боли, уронила корзинку и упала наземь. Это видели и двое мужчин. Солор и Великий Брамин. Кшатриец бросился к возлюбленной, он в страхе обнял её, сильнее прижимая к себе. Заговорил брахман.

– Никия! Скажи, что ты будешь моей и я дам тебе противоядие, прошу!

– Нет! Не бывать этому… уж лучше пускай я умру, но я никогда не достанусь такому алчному человеку, как вы… – Баядерка произнесла это практически на последнем издыхании и перевела нежный взгляд на Солора. – Мой милый Солор, не плачь по мне. Я всегда буду с тобой, любовь моя.

Никия умерла на празднестве, и все будто забыли об этом мрачном событии спустя день, но Солору было не до смеха. Он часами проводил время у себя дома, горевал, проливая горячие слезы. Вспоминал свою дэвадаси, теплый смех и прекрасную улыбку, их клятвы друг другу и несбывшиеся мечты. Тут в его комнату вошел факир. Магедавея с сочувствием взглянул на друга, оглядел зашторенные покои, полный беспорядок и запах резкого алкоголя.

– Солор, мне очень жаль Никию. Она была хорошей девушкой.

– Она была лучшей… Зачем пришел?

– Я решил тебе помочь, вот держи. – Факир протянул Солору бутыль. – Опиумная настойка. Ты только аккуратней с ней, не выпивай всё сразу, ты нам еще живым нужен. Побалуйся немного и быть может жить легче станет.

Факир удалился и Солор пригубил принесенный другом наркотик. В это же мгновение сознание помутилось, тени стали бешено скакать, стены искривились, а голоса, преследовавшие Солора стали громче. Перед глазами всплыло лицо милой Никии, она обняла его, что есть силы, поцеловала в лоб и стала кружиться над юношей словно призрак. Солор мучился, плакался Никии, чтобы она его не оставляла, но дэвадаси лишь с улыбкой порхала над его головой.

Настал день свадьбы. Пьяного Солора навестили воины, что стали готовить к свадьбе, они коллективно решили не обращать внимание на невменяемость кшатрийца. Свадебная церемония проходила спокойно для всех, но не для Солора, что вновь увидел призрак погибшей возлюбленной. Бубны отдавались в голове грохотом, а под мелодию танцевали баядерки, свой священный, ритуальный танец. Храм был огромен, в зале было столько человек, что нельзя было сосчитать, а под статуей золотого Будды стояли виновники торжества. Гамзатти в свадебном сари светилась от счастья и не замечала состояние жениха. Тут всем послышался гром и треск под ногами, началось землетрясение, что подкосило стены храма. Началась паника среди народа, женщины стали истошно кричать, а жрицы молиться. Все двинулись к выходу, но никто не успел. Последним, что увидел Солор перед своей смертью, это лицо Никии и летящая на него каменная плита.

Солор встретил Никию на том свете, такую же жизнерадостную, милую и улыбчивую, он крепко обнял её и оставив возлюбленную одну позвал её за собой. Но баядерка немного задержалась, она осталась одна на белой глади и вытянув руку вверх в последний раз выдохнула, замертво упав.

V. Розалия

Я сразу почувствовала, что, что-то идет не так. Под шум громких аплодисментов, я встала со своего места и не отрывая взгляда смотрела на лежащую на сцене Равону. Насколько я знала, спектакль не должен был заканчиваться на этом. Я прошептала имя подруги и ринулась на сцену. Быстро поднялась и подхватила её на руки. Народ всё еще шумел, аплодисменты не замолкали, а я испуганно смотрела на закрытые глаза Равоны. Я её затрясла, сначала медленно, а потом уже так сильно, чтобы она наконец очнулась. К глазам просились отчаянные слезы, я не хотела плакать раньше времени, этого ведь не могло случиться, так не должно было быть! На сцену вышла Мадам Корвере, Алекс и театральный врач, старичок приложил два пальца к голой шее Равоны и прислушался. Его опечаленный взгляд опустился вниз, и он покачал головой. Мадам Корвере прошептала имя господа и закрыла лицо руками, она отошла на несколько метров назад, а ноги её подкосились. К ней бросился Алекс и Мистер Хоуп, они стали быстро приводить ту в чувства. Я увидела глаза юноши, они блестели в свете софитов, он бросал подавленные взгляды на Равону, что лежала у меня на руках. В голове будто всё стало мутным. Почему они плачут? Ничего ведь не случилось, верно? Равона ведь часто сваливалась с обмороками, и сейчас вот переутомилась, она не могла уйти так рано, еще ведь не время! Время будто остановилось, зрители радостные бросали букеты на сцену, они засыпали цветами всё пространство, уходили счастливые такие, с улыбками, не замечали того, что творилось.

А я сидела, посреди сцены, всё еще прижимала к груди её тело, еще тогда теплое. Но она уже обмякла и не подавала никаких признаков жизни. Меня аккуратно похлопал по плечу Мистер Хоуп, а я взглянула на него снизу-вверх и разрыдалась. Слезы мои падали ей прямо на маску, на шею, на красивый наряд баядерки, а я всё трясла её. Не верила. Дура. Когда её забрала скорая, они констатировали смерть, следом за ними приехала полиция, они констатировали не насильственную смерть. Мне не разрешили ехать, я не была её сестрой или любой другой родственницей, оставили в этом глухом театре. Единственное, что я сказала перед тем, как её увезли, чтобы ни в коем случаи не снимали маску. Они мне говорили, что это невозможно, в морге так не положено, но я словно в бреду кричала на них, что приму все меры при суде, если они так поступят. Они не должны были видеть. На ватных ногах я шагала по коридору к её гримерке. Отдельной от всех, для примы балерины. Для единственной в своем роде. Когда я туда зашла, там было светло, включенный свет, множество нарядов, некоторые висели на спинке стула, всё осталось так, будто она и не собиралась уходить. Равона должна была вернуться. На туалетном столике стоял бордовый бутылёк и маленькая записка: «Ты только не злись, Розалия». Выпила и умерла прямо на сцене. Это был её план?

Я помню, как в последний раз, когда она репетировала очередную сцену из спектакля из-под её маски струйками текла кровь. Она грохнулась на пол и еще долго не могла встать. Было так тяжело смотреть на неё такой, худощавой, хрупкой, больной. В тот день я знатно её отругала, а она мне шепчет, словно завороженная: «Я танцевать буду, пока жива, буду на сцене». Безумная.

Наверное, смерть моей мамы была вечной трагедией всей моей жизни, и я осознала это только лишь тогда, когда потеряла еще одного близкого человека. И это отвратительное чувство, когда кусок в горла не лезет, когда слезы не бегут и время больше не течет. Ты просто лежишь на кровати, не обращая никакого внимания на то, который час или какая погода за окном. Все это становится таким мелким, по сравнению с теми чувствами, что сдавливают грудь. Спустя несколько дней я подала заявление на кремацию, в черном платье я стояла у печи крематория и видела, как её тело медленно охватывает огонь. На лице была маска. Мне отдали урну, и я молча ушла оттуда. Шла, не зная куда и каким-то образом, ноги сами привели меня к её дому. Я зашла, Искандер уже был у меня, потому меня некому было встречать. Прошлась по квартире, всё осталось так будто она никуда и не уходила, прямо как в гримерке. Урну поставила на стол и увидела письмо. Конверт, запечатанный, красивый, я раскрыла его и увидев первые строки осела на пол.

«Моя дорогая Роза! Раз уж ты читаешь это письмо, значит я всё-таки умерла и скорее всего не из-за рака. Не ругай меня, а лучше расскажи о концерте, о том, как я выступила. Зал был в восторге? Быть может он плакал от увиденной красоты? Я надеюсь и тебе пришлось по вкусу моему выступление… Не думай, я поступила так не потому что не любила жизнь или мне было наплевать, отнюдь! Я любила её, всем своим нутром. Но всё же больше, я любила и люблю – искусство. Я жила им, я дышала им. Я была так счастлива, когда смогла вернуться к станку и ежедневно видеть свое отражение в зеркале. Это непередаваемое чувство. Даже когда падала, даже когда ноги больше не могли меня держать, я всё равно была неимоверно счастлива, Роза! Я знаю, ты поймешь меня, по истине поймешь ведь всегда именно ты поддерживала меня. Ты никогда не видела моего лица, и я чувствовала, что тебе оно и не надо. Я не желала раскрывать его лишь по одной причине, я не хотела обнажать душу перед миром. Мне не хотелось, чтобы я запоминалась людям лишь как оболочка, чего-то нестоящего внимания. Желала, чтобы, сидя в зрительском зале они понимали о чём я танцую, что я хочу им передать, какие чувства я испытываю. Всю боль и счастье. Я хотела донести миру нечто большее чем

просто балет.

Роза, при жизни ты спрашивала меня о моем прошлом, тогда я бесстыдно отнекивалась, не желая говорить об этом, но сейчас, сейчас я думаю самое время. Мне было примерно четыре, когда мама отправила меня на балет. Она сама была балериной, и тщательно следила за моими тренировками, безусловно, именно она развила во мне то безутешное чувство дисциплины, что бьется в моей груди по сей день. Но она была строгой лишь в зале, возвращаясь домой, мама превращалась в самую заботливую женщину на свете, будто извинялась за все те суровые взгляды на репетициях. Она и научила меня французскому. Я не держала обиды, как и любой маленький ребенок я любила маму и была благодарна ей за то, что поставила меня этот путь. Отец занимался отделкой обуви, он был спокойным и честным, с золотыми руками. К своей работе он относился бережно и был очень сосредоточен. Часто покупал мне и брату сладкое в тайне от мамы. Брата моего звали Билли, он был старше меня на пять лет. Добрый мальчик, умный не по годам, моя гордость. В тот день, когда всё произошло мне было восемь лет. Наш дом загорелся, за всю свою жизнь я никогда боле не видела таких пожаров. Он был страшный, такой страшный, что, будучи восьмилетней девочкой я была просто в оцепенении. Стояла глубокая ночь, меня разбудил Билли и обняв напоследок прошептал:

«Равона, как только вызволю родителей, прибегу следом»

Он спустил меня с окна в сугроб снега, а в моей голове бешено билась лишь одна фраза брата «Дождись». И я ждала. Люди начали судорожно тушить огонь, но он не прекращался, бушевал сильнее, завывал так громко, что глушил любые крики. Я была в одной сорочке, чуть ниже колена. Босые ноги промерзли на ледяной земле. И шел снег. Я ждала, что из дома вот-вот выйдет Билли, а за ним и мама с папой, но они не вышли. Дом сгорел дотла. Полностью, не оставив ни стен, ни потолка. Породив разруху и пепел. Внутри залежей, пожарные нашли три трупа. Пара, что прижималась друг к другу, а сквозь них поместился мальчик. Они были обуглены, не было видно их лиц, но я знала, что это были мои родные. Меня забрали в приют, там я ни с кем не говорила и не общалась, когда умерла старшая, я уже вышла оттуда по совершеннолетию. Я надела маску, и никто уже не вспоминал как выглядела Марианна. Всё что мне оставалось это жить тем, что дала мама и помнить брата с отцом. Я стала танцовщицей, ну, а дальше ты сама знаешь.

Молю тебя Роза, не раскрывай никому моего лица, ведь даже ты, моя драгоценная подруга не видела меня, так как другие могут? Я поступила так не из-за страха или трусости. Я сделала всё что могла для моего дела. В тот день, когда я узнала о болезни я не знала, как мне дальше быть, но это был мой новый толчок в развитии. Я достигла своего потолка, а «Баядеркой» я собираюсь пробить этот потолок к чертям и вдохнуть свежего воздуха. Это мое завещание тебе. Квартира, в которой я прежде жила, отдаю тебе. Можешь продать её и жизнь твоя сложится удачно. Позаботься о моем маленьком мальчике Искандере, я буду по нему скучать, и он тоже, наверное. Прощай, моя милая Розалия, та перед которой я открыла душу, не раскрыв лица. И знай, я жила ради искусства и умерла ради него.

С любовью, твоя подруга

Равона»

      Я и не знала, что думать, в тот момент я и вовсе позабыла, как надо дышать. Ведь моей родной подруги Равоны больше не было. В момент похорон мой разум оказался холодным, я занималась организацией прощального обеда, у меня не было времени на скорбь. Но сидя там, в ее квартире, в стенах, что пропахли ей, мне стало дурно. Это необъяснимое чувство тревоги, которое с каждой секундой нарастало. Глаза болели от слез. Тогда я долго не могла прийти в себя. Это её письмо, именно оно выбило меня из колеи. Я вообще не хотела устраивать прощальный обед, и не хотела устраивать столь пышные похороны. Ведь она бы этого не хотела. Когда-то давно, она рассказала мне о том, что хотела бы, чтобы ее прах развеяли в горах. Тогда мне показалось это странным, обычно люди о таком не просят. Им нравится что-то более романтичное, море или любимое место при жизни. Позже всё стало понятно. Она любила природу, и любила хвойные леса с неприступными горами, а такие горы она, Равона, ассоциировала с собой. Горы, которые никто не сможет покорить, прямо как неё саму. Я исполнила её желание, поехала в тайне ото всех в Швецию. И развеяла её прах на утесе, на том самом, где мы впервые познакомились. Ветер подхватил её останки, и она в последний раз исполнила свой безупречный танец.

Но это знала лишь я. И не знал Мистер Льюис, который и настоял на похоронах. На ее могилу скопилось столько народу, сколько человек я и сама не знала. Это были какие-то чиновники, обычные люди, дети, прохожие, они несли цветы в своих руках и вытягивали шею дабы увидеть хоть что-то из толпы. Мистер Льюис выглядел бодрячком до тех пор, пока не понял, что я дала распоряжение нести гроб закрытым. О, знали бы вы каким взглядом он меня прожигал оставшееся время. Наверняка я сорвала его планы на счет демонстрации лица Равоны своим богатеньким друзьям. Как жаль. В итоге, в некотором смысле, многие приходившие уходили разочарованные. Не увидев её лица, они понуро кидали цветы в яму и уходили. Что ж поделом. Но дело не в этом, я больше удивилась тому, что среди всех этих многочисленных людей, были и те, кто действительно был опечален её кончиной. И это была здравая часть всего народа. Такие люди пришли в масках, схожие с той, что носила Равона. Из-под них, слышались тихие всхлипы, и они, как-то по-особенному нежно бросали принесенные ими цветы. В тот момент я осознала, что Равона все-таки сумела достучаться до сердец людей. Даже не показывая лица, люди смогли полюбить её.

Спустя несколько минут ко мне подошла незнакомка. Хрупкая, маленькая, заплаканная, она будто не решалась мне что-то сказать, потому я терпеливо дожидалась от неё хоть каких-то слов.

– Вам была дорога Мисс Марианна, верно? Я не знала её так хорошо, да что уж там, я была лишь швеёй, которая создавала для неё наряды несколько лет. Меня зовут Люсиль, Мисс Варгас. И только благодаря ей, мой магазинчик не закрыли, я нашла смысл жить дальше, а тут она…

– Спасибо, Люсиль. Ваши слова искренни, это не может не радовать. – Я осторожно погладила девушку по плечу. Она кивнула и ушла.

В толпе я заметила Мадам Корвере и идущего позади неё Алекса. Режиссер намеренно надела черную, полупрозрачную вуаль на лицо, дабы не раскрывать опухшие от слез глаза. Она коротко кивнула мне, подошла к надгробной плите и с нежностью погладила холодный камень. Я не слышала, что она говорила, но закончив, Мадам Корвере подошла к племяннику и сказала, что будет ждать в машине. Больше никого не было, могилу закопали и служащие ушли. Алекс стоял возле меня. Его руки были сведены сзади, а ладони сжимали белую маску. Глаза юноши были красные, но выражение лица спокойным и ничего не выдававшим.

– Я сожалею, что так всё получилось.

– Я тоже. – Отвернула голову, сдерживаясь от очередных слёз.

– Она была восхитительной балериной, наверное, я никогда не видел и больше никогда не увижу таких, как она. Мир сделал ошибку потеряв её.

– Ты прав.

– Но думаю, она точно не сожалеет о содеянном. Нет, конечно я понимаю, что сейчас ей уже всё равно, но где-то внутри я уверен, что Марианна была уверена в себе.

– Она никогда не сожалела о прошлом, с чего бы ей сейчас сожалеть. Ты вновь прав. – Я вдруг рассмеялась.

– К слову… Розалия, это ведь её не ненастоящее имя? Можешь не отвечать, мне кажется я всё понял.

Прошло пару месяцев и от старости умерла моя любимая Мартиша. Мы остались с Искандером один на один. Мне было так жаль молодого кота, думаю в глазах моей подруги он навсегда оставался тем самым славным котенком. С Мартишей у меня было также. После смерти Равоны, я нырнула в беспросветную пучину одной только работы. Статьи за статьей, я не выходила из кабинета по двенадцать часов и о чудо, знаете, что произошло? Спустя столько лет тирании в этой газете, урода Уильямса и его сыночка отстранили от должности, выяснилось, что он давал многочисленные взятки, воровал из бюджета издательства, вёл себя по-хамски и всё это вскрылось по одной единственной статье. Интересно кто её написал? Фамилия того «горе» журналиста Варгас, а имя начинается на «Р». Мои родные, брат Мора и его жена Мириам живут хорошо, они поддерживали меня после смерти подруги, всегда были рядом. Ямиле, моя самая любимая племянница, как только научилась полноценно разговаривать, было невозможно заставить молчать, ну ничего страшного, я рада, что всё образумилось. Я собиралась писать новую статью, о неповторимой, изящной словно лебедь балерине, о той, что была уверена в своем существовании в этом мире и чётко знала для чего она здесь.

Когда-то давно, на утесе, я встретила девушку в маске,

И даже не знала, во что выльется эта встреча…

БЛАГОДАРНОСТИ

Отдельную признательность и благодарность хочу выразить моей замечательной подруге Жалсановой Даяне, которая смогла написать прекрасные иллюстрации к моей книге.

А также с любовью в сердце хочу сказать отдельное «спасибо» за поддержку моей маме Ренате Львовне, папе Сергею Викторовичу, сестре Дарише и друзьям. Цыбеновой Бэлигме, Бешенцевой Полине, Марковой Даше, Думновой Виктории, Андриевской Анастасии, Балдандоржиной Виктории, Дамшаевой Арюне, Утенкову Александру, Цыреновой Доржиме.