Читать книгу: «Дневник с признанием в убийстве»

© Мартова Л., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Все события вымышлены.

Любые совпадения случайны.

13 января 1996 года

Сегодня я убила Антона.

Разумеется, я не планировала так поступать. Более того, если бы я только знала, что наш разговор закончится подобным образом, я бы ни за что его не начала. Что ж, приходится признать, что я с самого начала неправильно оценивала ситуацию. Так странно, я привыкла гордиться своей интуицией, да и Павел всегда говорил, что я чувствую все, как кошка, и эта способность сразу постигать суть вещей у меня врожденная.

Павел… Если бы он был жив, все было бы иначе. Как же бесповоротно, как же безвозвратно изменили меня те годы, что его нет рядом. Сначала я потеряла его, а потом, почти сразу, Володю. Наверное, моя главная вина как раз в том, что сын стал чужим мне человеком. Может, стоило проявить гибкость, подладиться, стерпеть, смолчать. Но тогда это была бы не я. А сохранить себя и свою индивидуальность всегда было для меня задачей номер один. Павел это понимал. Даже Павел с его неукротимой волей к главенствованию во всем. И вот Володя приехал, и все запуталось окончательно.

Если бы не он, я бы не поступила с Антоном так. Но кто ж знал, что мальчик способен так остро чувствовать. Я совершенно не понимаю, что делать теперь, после того, как нанесла непоправимый удар. И дело не в совершенном мною смертном грехе, а в том, что мне теперь предстоит разбираться с его последствиями. Сделанного не исправить, но ничего не предпринять я не смогу. Придется выбирать из нескольких вариантов, и все они плохие. Буду думать!

Глава первая

Маша открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Вместо привычного низкого, давно не беленного потрескавшегося потолка со старым рожковым светильником, над ней было казавшееся бесконечным пространство, все-таки заканчивающееся довольно высоко потрясающей лепниной с розеткой посередине. От розетки отходила не менее потрясающая хрустальная люстра, каждая подвеска которой переливалась в свете уличного фонаря, проникающем через незашторенное окно, словно это часть бриллиантового колье королевы Анны.

В голове мелькнуло какое-то смутное воспоминание. Когда-то очень давно Маша уже лежала вот так же в кровати и, затаив дыхание, рассматривала королевскую люстру и пускаемые ею по стенам блики, и эта реминисценция услужливо вернула ей осознание того, где именно она находится. В Санкт-Петербурге, на 5-й линии Васильевского острова в четырехкомнатной квартире, принадлежащей ее бабушке. В той самой квартире, в которой Маше предстояло провести наступивший год.

Такое странное условие поставила бабушка, которую Маша до этого видела только один раз в жизни. Тогда ей исполнилось четыре года, и на день рождения родители приехали с ней в Санкт-Петербург, познакомить с папиным родным городом и папиной мамой, Алиной Аркадьевной Стрельниковой.

Как известно, память четырехлетнего ребенка непроизвольна и фрагментарна, поэтому Машины воспоминания из той поездки были скудными и рваными, похожими на лоскутное одеяло. Из всей бабушкиной квартиры она запомнила только длинные темные коридоры, довольно сильно напугавшие ее, саму бабушку, сидящую в кресле-качалке, надменную и величественную, с неизменной пахитоской в руках, и вот эту сверкающую на солнце люстру.

Собственно Санкт-Петербург остался в воспоминаниях только зоопарком с огромным слоном и очень вкусным мороженым. Оно растаяло на солнце, и Маша обкапала свое нарядное платье, а мама безуспешно пыталась оттереть липкое пятно носовым платком, который папа смочил водой из бутылки.

Да, там был слон, а еще воздушный шарик, ей купленный после того, как размазали пятно еще больше и махнули на него рукой. У тележки с шариками Маша застряла надолго и смотрела на них как зачарованная, и папа купил и торжественно вручил ей один, ярко-красный, и Маша потом весь день носила его за собой, а вернувшись к бабушке, привязала к спинке стула, и сейчас стоящего у окна.

Или шарик купили сначала, а мороженое позже, и Маша обляпалась именно потому, что ей неудобно было одной рукой держать его и снимать бумажную обертку, поскольку вторая рука занята шариком? Сейчас, спустя тридцать с лишним лет, и не вспомнишь, что было сначала, а что потом.

Что она помнила совершенно четко, так это лица родителей, счастливые и очень молодые. Больше никогда не видела она у них таких счастливых лиц. Через полгода после той поездки, зимой, папа уехал от них навсегда, и Маша больше его не видела. Она знала, что родители развелись и папа покинул Новосибирск, а они с мамой остались. Как-то, уже в старших классах школы, Маша попыталась выведать у мамы, что послужило причиной развода, но та лишь упрямо сжала губы и попросила эту тему не затрагивать.

Маша послушалась, как всегда. А после того, как сама «сходила замуж» и развелась, поняла, что причиной разлада в родительской семье, скорее всего, стала другая женщина. Поняла и успокоилась. Если за тридцать лет отец ни разу не захотел узнать, как живет его дочь, значит, и ей про него знать совсем не обязательно.

Не тот отец, кто родил, а тот, кто воспитал. Исходя из этой житейской мудрости, Маша привыкла считать отцом маминого второго мужа Ивана Петровича Кораблева, растившего ее с тех пор, как ей исполнилось семь. Иван Петрович отвел Машу в первый класс, искренне ее любил и различий со своим родным сыном Петькой не делал, а Маша хоть и не звала его папой, но таковым считала. Так и жили до тех пор, пока в эту устоявшуюся привычную жизнь внезапно не ворвалась бабушка по отцу. Актриса Стрельникова из Санкт-Петербурга.

В Машиной памяти бабушка была случайным, давно стершимся и почти забытым воспоминанием. За все годы после развода родителей Алина Аркадьевна ни разу не поинтересовалась внучкой, не прислала ни одного подарка, да что там подарка, хотя бы письма. Бабушка осталась в прошлом, так же как отец. И ее возникновение из небытия произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Бабушка позвонила по телефону, чудом сохранившемуся с тех времен, когда Машины родители еще жили вместе. Вернее, и квартира сохранилась, та самая двухкомнатная панелька в спальном районе Новосибирска, которую когда-то папа получил как молодой специалист. Вообще-то это было сродни чуду – бесплатная квартира от предприятия. В 1990 году такое, конечно, еще происходило, но уже становилось редчайшим явлением.

Система жилищного обеспечения, существовавшая в советское время, уже трещала по швам. Но оборонный завод, на который папа приехал работать добровольно, да еще и после окончания аспирантуры, мог себе позволить подобную роскошь. По закону, бывшим аспирантам, приехавшим из другого региона, обязаны были предоставить жилье вне очереди.

Папа подходил под этот критерий, тем более что привез с собой молодую беременную жену. В общем, квартиру они получили, а в 1991 году приватизировали. Была она небольшая, общей площадью метров в сорок, и располагалась в типовом панельном доме, сплошь обвешанном антеннами и спутниковыми тарелками. Двор тоже был типовым: с детской площадкой, на которой, правда, не имелось ничего, кроме горки и качелей, скамейками у подъездов и небольшим парковочным карманом для машин.

Из окна своей комнаты, выходившего на улицу, Маша, просыпаясь, видела березы, тополя и рябины, растущие вдоль тротуара, зеленые летом, желтые и красные осенью, покрытые снежными шапками зимой. Если сесть на подоконник, то можно увидеть проезжую часть дороги с автобусами и автомобилями, а чуть дальше остановку. И маленькая Маша любила залезать на подоконник, уютно устраиваться там за шторами, отрезая себя от окружающего мира. Лет до пяти она считала проезжающие машины: сколько красных, сколько белых и зеленых, а также автобусы, останавливающиеся для высадки и посадки пассажиров.

Научившись читать, она уже ничего не считала, а брала с собой книжку, погружаясь в прекрасные вымышленные миры. Ее любовь к книгам зародилась именно тогда – на подоконнике, изначально узком и неудобном, но расширенном папой, который умел совершенно все. Руки у него были золотыми.

После школы Маша поступила учиться на библиотекаря. В 2008 году, когда она получила аттестат зрелости, в Новосибирском государственном педагогическом университете открыли кафедру социально-культурной и библиотечной деятельности, ставшую единственным в городе местом, где готовили библиотекарей и специалистов культурно-досуговой сферы с высшим образованием.

Маша с искренним интересом погрузилась в изучение основ библиотечного дела, информационных технологий, методов работы с фондами, электронных каталогов и цифровых ресурсов. На первом же курсе она вышла замуж, и не из-за безумной влюбленности, а потому что пришла пора освобождать комнату, которую они делили на двоих с братом.

Мама с Иваном Петровичем спали на диване в гостиной, а они с Петькой – на двухъярусной кровати в маленькой комнате, где из-за двух школьных столов и шкафа было не развернуться. Пока Петька был маленьким, Маша спала наверху, потом они с братом поменялись ярусами, но восемнадцатилетней студентке и десятилетнему подростку становилось все труднее сосуществовать на четырнадцати квадратных метрах, а у Машиного молодого человека – сына богатых родителей – имелась своя двухкомнатная квартира, что и заставило девушку согласиться на сделанное ей предложение.

Мама ее замужество и переезд восприняла с плохо скрываемым облегчением, а вот Иван Петрович тревожился.

– Хоть с детьми не спешите, – вздыхал он. – Тебе образование надо получить, чтобы от мужа не зависеть. Хотя специальность ты себе выбрала такую, что на хлеб хватит, а вот на масло уже вряд ли. Поживи для себя. На то, чтобы понять, годится твой муж в отцы или нет, нужно время.

Маша была вовсе не против того, чтобы завести детей. Она считала, что без них семья никак не может считаться настоящей, а вот муж ее, делающий первые шаги в отцовском бизнесе, не хотел торопиться. Он вообще не стремился ни к чему, что сделало бы их стремительно созданную ячейку общества настоящей семьей. Заполучив Машу в собственность, он тут же перестал обращать на нее внимание.

Он допоздна задерживался на работе, ходил по ресторанам один, потому что этого требовал бизнес, пропадал в бесконечных командировках, ни в чем себе не отказывал. В его жизни довольно быстро появились другие женщины, о чем Маша сначала не подозревала, а потом, когда догадалась, еще какое-то время старалась жить так, словно ничего не происходит.

Она не любила мужа, в чем тоже полностью отдавала себе отчет. От его измен ей не становилось больно, только противно. И не уходила она только потому, что идти ей было некуда. Не возвращаться же в родительскую квартиру, в комнату к подросшему брату, в которой даже двухъярусной кровати больше нет. К тому моменту, как Маша окончила институт и устроилась на работу в Областную детскую библиотеку имени Горького, она уже поняла, что семейная лодка разбилась о быт.

Развод был делом времени, а Маша слишком хорошо помнила, какую боль ей причинило расставание родителей. Она маленькой очень любила отца, вокруг которого вращалась вся ее жизнь, и его исчезновение стало для нее огромным ударом. Своим детям она не желала подобной участи. Выйдя замуж в восемнадцать лет, Маша развелась, когда ей исполнилось двадцать шесть. Еще довольно долго продержалась, учитывая бесконечные измены мужа и тот образ жизни, который он вел.

В последние пару лет муж пристрастился к алкоголю, частенько приходил домой пьяным, а если и нет, то напивался дома, перед телевизором. На развод Маша подала после того, как муж в первый раз ее ударил. Из скромной библиотекарской зарплаты в тридцать тысяч рублей пришлось выкроить пять тысяч в месяц на съем жилья. Точнее, самая скромная однушка стоила четырнадцать тысяч, и эта сумма была для Маши неподъемной, поэтому она сняла комнату у одинокой старушки, с которой по вечерам охотно пила чай, покупая к нему печенье курабье. Они обе его очень любили.

Старушку звали Марфа Васильевна, и она оказалась совершенно чудесной, с прекрасным характером. Они с Машей отлично ладили и даже еду готовили по очереди, и когда два месяца назад, после восьми лет совместной жизни Марфа Васильевна умерла, Маша искренне горевала, как будто потеряла родную бабушку, которой у нее никогда не было.

Мама, так уж получилось, выросла в детдоме. То, что папа женился именно на ней, стало причиной серьезного разлада его отношений с собственной матерью, в результате которого он ушел из дома, забрал маму и уехал из Санкт-Петербурга в Новосибирск. Некоторое потепление в отношениях наметилось спустя пять лет, именно в то лето, когда они приезжали в город на Неве, чтобы показать четырехлетнюю Машу бабушке, но из этой затеи, видимо, не вышло ничего хорошего, потому что они погостили несколько дней и вернулись, а спустя полгода папа ушел навсегда.

Да, Марфа Васильевна заменила ей бабушку. Она пекла пироги и учила этому Машу, она варила сказочное варенье, летом из клубники и костяники, а еще из жимолости, осенью из яблок и брусники, а также из ирги. Она непревзойденно запекала карпа в сметане, а еще потрясающе готовила домашние пельмени, уху и строганину.

– Традиционная кухня Новосибирска и Новосибирской области сформировалась под влиянием разных культур: кочевников, переселенцев, городской интеллигенции и восточных соседей, – наставляла она Машу, с готовностью постигающей азы кулинарии. – В ней преобладают сытные блюда из мяса и рыбы с добавлением местных приправ – черемши, дикого лука, папоротника и трав. И я это все обязательно использую.

До того как выйти на пенсию, Марфа Васильевна преподавала в школе домоводство. Когда-то давным-давно у нее был муж, летчик-испытатель, погибший при выполнении задания. Больше она замуж не выходила и осталась бездетной. После смерти квартира ее отошла племянникам, детям сестры, которые жили в Москве и старушкой при жизни совершенно не интересовались.

Приехали на похороны, организованные Машей, назавтра после поминок сходили к нотариусу, чтобы огласить завещание, и уехали, даже не оставшись до девятого дня, любезно разрешив Маше пожить в квартире полгода, необходимые для официального вступления в права наследства. За эти полгода ей предстояло найти новое жилье. Срок истекал в конце января, но к двадцатым числам декабря Маша так и не подыскала ничего подходящего.

После смерти Марфы Васильевны она погрузилась в какое-то странное безразличие, не позволяющее ей даже начать поиски. Она искренне горевала по старушке. Как бы то ни было, ее уютную комнату предстояло освободить через месяц, и Маша понятия не имела, куда податься. Впереди маячили новогодние праздники, в этом году необычайно длинные, во время которых любая деловая активность сводится к нулю. Сидя в гостях у родителей, Маша в очередной раз выслушивала от мамы, какая она беспечная и неорганизованная, и именно в этот момент и раздался телефонный звонок от Алины Аркадьевны Стрельниковой, круто изменивший Машину жизнь.

Взявшая трубку мама даже не сразу поняла, кто звонит, а осознав, изменилась в лице. От первой свекрови, когда-то выгнавшей из-за нее из дома родного сына, она не ждала ничего хорошего. Но бабушка (это слово применительно к Алине Аркадьевне давалось Маше трудно) умела заставить себя выслушать. Ее предложение звучало неожиданно и одновременно дико заманчиво.

Алина Аркадьевна в уходящем году отметила восьмидесятилетний юбилей. В своем более чем солидном возрасте она наконец задумалась о том, кому завещать принадлежащую ей четырехкомнатную квартиру в самом сердце Санкт-Петербурга, а также все хранящиеся в ней ценности. Выбор пал на Машу, ее единственную внучку, о чем она и сообщила оторопевшей бывшей невестке. Правда, завещание обременялось единственным условием: Маша должна была переехать к бабушке в Питер и прожить с ней в той самой квартире не менее одного года.

– Я понимаю, что стара и могу помереть раньше, – с усмешкой сказала Стрельникова. – Поэтому завещание составлю сразу, как только девочка даст согласие. Если я уйду в мир иной раньше заявленного срока, что ж, ей просто повезет захапать солидный куш, не выполнив своей части сделки. Но если я переживу этот год, а она уедет от меня раньше, то я просто снова изменю завещание.

– А если вы останетесь живы, Маша вытерпит ваше соседство в течение года, но потом решит съехать? – уточнила мама.

– Боишься, что ей ради квартиры придется терпеть меня всю мою оставшуюся жизнь? – хмыкнула Стрельникова. – Ну, во-первых, это в любом случае не так уж и долго. А во-вторых, ты, может быть, не помнишь, но я всегда держу свое слово. Если Маша проживет со мной год, то я обещаю не менять завещание. Оно останется в силе, даже если она и решит меня покинуть. Адрес квартиры ты помнишь?

– Впечатался в память, – сквозь зубы ответила мама.

– Тогда пусть Маша даст телеграмму с датой своего приезда.

– Вы так уверены, что мы согласимся? – не выдержала мама.

– Да, уверена. Ни один человек в здравом уме и твердой памяти добровольно не откажется от наследства, тянущего на несколько десятков миллионов рублей. Но я вполне допускаю, что ваша дочь может оказаться блаженной или такой же упрямой, как ты и мой сын. В этом случае она способна отказаться от моего предложения. Если я не получу телеграмму в течение двух месяцев, я приму это за отказ и предложение будет считаться дезавуированным. Все понятно?

– Вполне, – пробормотала мама, после чего услышала в трубке короткие гудки.

– Тебе не стоит туда ехать, – рассуждала мама позже, когда они сидели за столом, обсуждая звонок свалившейся как снег на голову бабушки. – Это унизительно, идти у нее на поводу и принимать предложение, высказанное в подобной форме. Да и вообще. Нет никаких гарантий, что она сдержит свое слово. Я ни разу не видела от нее ничего доброго.

– Люди меняются. Прошло тридцать лет, – заметила Маша.

– Это не тот случай. Алина Стрельникова – самый эгоистичный человек изо всех, кого я видела в своей жизни. Она всегда думала только о себе. Вряд ли это изменилось. Ваня, чего ты молчишь?

– А что мне говорить? – пожал плечами отчим. – Я никогда не видел эту старуху и, зная тебя, склонен верить твоим словам о ее характере и повадках. Но четырехкомнатная квартира фактически в центре Петербурга… Это целое состояние, и мы не можем своей волей лишать Машу такой возможности. В конце концов, старуха права, терпеть придется не так долго. Год пролетит быстро, а потом можно вернуться домой. Зато когда-нибудь, продав эту квартиру, Маша сможет купить новую где угодно. Хоть в Питере, хоть в Новосибирске. У нее нет своего жилья, и шансов его приобрести тоже нет. И мы ей в этом помочь не сможем. И вот судьба дает ей этот шанс. А ты, дочка, как считаешь?

Маша молчала. В глубине души она уже знала, что поедет в далекий и незнакомый Питер, и не потому, что хочет получить в наследство квартиру. Эта поездка обещала стать захватывающим приключением. Оно включало в себя переезд, полную смену обстановки, огромный прекрасный город, который Маша никогда не видела (та поездка в четыре года не в счет), но отчего-то любила заочно, знакомство с бабушкой, судя по всему той еще штучкой, новую работу, новые знакомства и, почему бы и нет, новую любовь.

Плюсом ко всему неожиданное предложение поступило как раз в тот момент, когда Маше предстояло освободить комнату в квартире Марфы Васильевны. Никаких других вариантов, куда переехать, кроме Питера, не предвиделось, так что звонок бабушки оказался крайне своевременным. А что касается того, что ей предстояло прожить со старым и, по сути, незнакомым человеком, ближайший год, так такой опыт у Маши имелся. И восемь лет, которые она провела рядом Марфой Васильевной, тому подтверждение. Они неплохо ладили. Маша была уверена, что и с бабушкой сумеет найти общий язык. О чем и сказала маме.

На следующий день она написала заявление об увольнении, обдумала план действий, купила билет на самолет и отбила телеграмму по адресу, который дала мама, с сообщением, что прилетит в Питер двенадцатого января. Встречать Новый год в незнакомом месте ей не хотелось, да и билеты на последние числа декабря уже раскупили. Что ж, она отпразднует с родными, за новогодние каникулы разберет свои вещи, освободит квартиру Марфы Васильевны и отправится в новую жизнь.

Так она и поступила, и сегодня проснулась в незнакомом месте, не сразу поняв, где находится. Маша какое-то время еще поразглядывала потрясающую хрустальную люстру. Наверное, пора вставать.

Часы на телефоне показывали шесть утра, и Маше понадобилось сделать усилие, чтобы понять, по какому это времени. По питерскому, да. В Новосибирске уже десять. Немудрено, что она уже выспалась. Ее самолет приземлился накануне днем в половине четвертого. Пока Маша получила багаж и на такси добралась до Васильевского острова, стало уже пять часов.

От долгого перелета она устала, перед знакомством с бабушкой перенервничала, так что после ужина смогла лишь кое-как разложить вещи в выделенной ей комнате, после чего упала в кровать и уснула. Несмотря на восьмой час вечера, ее глаза слипались, потому что в Новосибирске время приближалось к полуночи. Да, она проспала десять часов, более чем достаточно.

Интересно, может ли она встать, или столь ранний подъем разбудит бабушку? Бывшая актриса, наверное, привыкла поздно вставать? Впрочем, Маша теперь тут живет и имеет полное право устанавливать собственный распорядок дня, а не подлаживаться под чужое расписание. В конце концов, на работу, которую ей еще предстоит найти, тоже придется просыпаться рано.

Она вылезла из постели, устроенной на широком раскладном диване, как была, в пижаме и босая, подошла к окну, выглянула наружу. Там было еще темно. Предутренняя мгла рассеивалась лишь ярким фонарем, заставлявшим мерцать волшебную люстру, находившуюся в зоне попадания достаточно мощного светового потока. Маша вдруг подумала о том, что хрусталь идеально вымыт. Запыленные или замутненные грани снижали бы отражение и дисперсию уличного света. Интересно, бабушка сама такая чистюля или у нее есть помощница по хозяйству?

Окно комнаты выходило на перекресток Пятой линии Васильевского острова с Бугском переулком. В свете фонарей виднелись доходные дома девятнадцатого-двадцатого веков, типичные для этого района. Какое-то время Маша с интересом разглядывала кирпичную кладку, лепнину и карнизы. Немного сбоку виднелись знаменитые питерские дворы-колодцы. А еще какой-то парк, засыпанный сейчас снегом. В интернете Маша нашла, что это сад Академии художеств. А еще обнаружила, что практически в соседнем доме находится Василеостровский рынок. Что ж знакомство с этим удивительным городом ей еще предстоит.

Вчера за ужином Алина Аркадьевна, которую язык не поворачивался называть бабушкой, рассказала, что дом, в котором жила она и где теперь предстояло жить Маше, построили в 1860 году в эклектичном стиле. Когда-то здесь все квартиры назывались барскими, пятикомнатными, но потом не раз перестраивались.

Стрельниковская квартира на четвертом этаже, к примеру, была четырехкомнатной, площадью в сто пятьдесят квадратных метров, и состояла, помимо гостиной, бабушкиной спальни, кабинета и гостевой комнаты, отведенной теперь Маше, еще из пятнадцатиметровой кухни, длинного, практически бесконечного коридора, довольно большой ванной, туалета и просторной кладовки.

Маша плохо помнила, как выглядела квартира тридцать лет назад, сейчас же здесь уже сделан современный ремонт. От темных коридоров, пугавших ее четырехлетнюю, не осталось и следа. Интерьер в светлых тонах казался воздушным и в то же время идеально сочетался со старинной, явно антикварной мебелью и картинами на стенах. Да, актриса Стрельникова явно не бедствовала. Интересно, с каких доходов это все.

Четырехлетней Маше, как она помнила, входить в бабушкину спальню категорически воспрещали. Она и сейчас, знакомясь с квартирой, не стала переступать порога той комнаты. Спальня – вещь интимная, особенно у женщины, пусть даже ей и исполнилось восемьдесят. В кабинет с книжными стеллажами под потолок и старинным креслом-качалкой Машу в детстве тоже не пускали. Она помнила, как через порог заворожено смотрела на мерно раскачивающуюся в кресле бабушку с неизменной пахитоской в зубах.

Конечно, бабушка курила не классические папиросы из мелкого резаного табака, завернутого в кукурузный лист, а тонкие сигареты, вставленные в длинный, очень изящный резной мундштук. Но Маше нравилось устаревшее слово «пахитоска», означающее изысканный табак, доставляемый из-за границы, чаще всего из Испании. Пахитоски курили героини Толстого, Тургенева и Розанова. В памяти всплыла фраза из «Воскресения»: «У кушетки ее столик с кофе, и она курила пахитоску», – и все это очень подходило актрисе Стрельниковой.

Конечно, в четыре года Маша с великой русской литературой знакома не была и слова такого не знала, но сейчас, получив приглашение приехать в Санкт-Петербург и старательно вызывая в памяти бабушкин образ, почему-то подумала именно про пахитоску. За весь вчерашний вечер Алина Аркадьевна ни разу не закурила, так что насколько детские воспоминания совпадали с реальностью, Маша пока не поняла.

Они с родителями останавливались тогда в той самой четвертой комнате, в которой теперь ей предстояло жить целый год. Комната была самой маленькой, узкой, похожей на пенал, но все необходимое в ней имелось. Диван, на котором Маша провела свою первую в Санкт-Петербурге ночь, оказался удобным, шкаф, где она развесила свою одежду, вместительным. Еще в комнате имелись комод, этажерка для книг, кресло и столик у противоположной стены, а также два старинных стула с гнутыми спинками и ножками и новой обивкой из тисненого жаккарда. Жить можно.

Когда она начала раскладывать свои пожитки, заглянула Стрельникова, бросила оценивающий взгляд на раскрытый чемодан, разверстую сумку и небольшой рюкзачок, брошенный на диван.

– Это что, все твои вещи?

Маша вспомнила такую же фразу из любимого ею фильма «Девчата» и знакомую пренебрежительную интонацию, с которой она произносилась. Вспыхнула от неловкости. В этой богато обставленной квартире она чувствовала себя чужой, а впрочем, по сути, ею и являлась.

– Ладно, это мы исправим.

Интересно, как. В ближайшие же дни Маше предстояло найти работу, потому что ее накоплений могло хватить на пару месяцев жизни в Питере, не больше. Но даже если ей повезет и работа найдется быстро, вряд ли ее доход позволит сильно разнообразить немудреный гардероб. А то, что у внезапно проявившейся в ее жизни бабушки денег она не возьмет, это же очевидно.

Стоя у окна, Маша почувствовала, что босые ноги начали замерзать. Кроме того, ей внезапно захотелось есть, да так сильно, словно она голодала несколько дней. И это несмотря на ужин, который Стрельникова вчера приготовила к ее приезду. Точнее, слово «приготовила» тут не со-всем уместно. Блюда на столе оказались доставленными из ресторана.

– Я готовить не люблю, да и не умею, – сказала Алина Аркадьевна, заметив немое Машино удивление. – Ты это имей в виду. На неделе еду готовит Галина, но в выходные она не приходит, так что я обхожусь готовой едой из супермаркета или ресторанов. Если захочешь – присоединишься, а нет, так кухня в твоем полном распоряжении.

– А я готовить люблю, – призналась Маша. – Меня Марфа Васильевна научила. Правда, для себя одной я у плиты стоять ленилась, да и странно это – затеваться с разносолами для себя, но буду не против стараться для нас двоих, если ты… вы… не против.

– Я бы предпочла, чтобы ты звала меня по имени. Алиной, – правильно оценила ее короткую заминку Стрельникова. – И чтобы это не выглядело фамильярностью, на вы. Так нам обеим будет проще. Я не стремилась становиться бабушкой, а сейчас уже поздно, как мне кажется.

– Хорошо, – спокойно кивнула Маша.

Ее подобная договоренность вполне устраивала. Не было в ее жизни бабушек. Только Марфа Васильевна, которую она называла на вы и по имени-отчеству. Ну, и незачем что-то менять. Про себя она решила, что поживет в Питере неделю-две, чтобы понять, как отзываются ей город и совместное проживание со Стрельниковой. Если что-то пойдет не так, всегда можно вернуться в Новосибирск. Мучить себя и жить под одной крышей с неприятным человеком она не станет даже ради наследства, каким бы оно ни было.

Вчера вечером Алина Аркадьевна вела себя нормально, их первая встреча не стала для Маши тяжелым испытанием. А что дальше – посмотрим. Она отошла от окна, натянула тапочки и халат и, стараясь не шуметь, отправилась на кухню готовить завтрак.

Глава вторая

На сегодня был назначен большой прием в честь приезда Маши в Санкт-Петербург. Об этом ей сообщила Алина, которую Маша, тихонечко прокравшись на кухню, обнаружила уже там. Несмотря на рань, ее восьмидесятилетняя бабушка сидела за столом, накрытым белой скатертью, пила кофе из изящной маленькой чашечки и курила ту самую пахитоску.

Тонкая сигарета, вставленная в изящный мундштук, дымилась. Алина держала ее слегка на отлете, делая аккуратный глоток и тут же ставя чашечку на блюдце. Фарфор оказался очень дорогой, китайский. Маша в этом разбиралась, потому что как-то в библиотеке ей попалась книга о фарфоре, и она, неожиданно увлекшись, проштудировала ее от корки до корки. Содержащаяся в ней информация завораживала Машу и звучала как музыка.

Изделия китайского производства, особенно эпохи династий Мин и Цин, считались самым дорогим фарфором в мире. К примеру, так называемая куриная пиала, представляющая собой миниатюрную винную чашу периода правления Чэнхуа, то есть датируемая 1465–1487 годами, с изображением петуха, курицы и цыпленка на фоне цветка. Ее продали в 2014 году на аукционе «Сотбис» в Гонконге за тридцать шесть миллионов долларов. На тот момент это был мировой рекорд для китайского фарфора. И немудрено, ведь сохранилось всего четырнадцать таких пиал.

Или фарфоровая чаша с летящими ласточками на фоне персиковой ветви эпохи Цин, то есть XVIII века, она годом ранее была продана на том же гонконгском аукционе за девятнадцать с половиной миллионов долларов. Фарфоровую вазу, тоже восемнадцатого века и эпохи Цин, купил богатый китайский промышленник за восемьдесят четыре миллиона долларов.

Конечно, чашка, из которой бабушка невозмутимо пила кофе, столько не стоила, но все-таки, Маша это видела, была именно китайского фарфора и довольно старинной, а значит, дорогой. Прочитанная книга не делала Машу экспертом, но навскидку белая чашка с так называемой подглазурной росписью кобальтом, тонкой текстурой, гладкой поверхностью и изящной формой «тянула» тысяч на тридцать – сорок. Рублей, разумеется. Маша бы боялась даже пыль с нее вытирать, не то что невозмутимо пить кофе.

– Разбираешься? – Алина правильно оценила ее взгляд.

Маша перешагнула порог.

– Немного. Из какой китайской мастерской ваша чашка?

– Разбираешься, – констатировала Алина. – Судя по характерному клейму, Цзиндэчжэнь. Это один из главных центров производства фарфора в Китае.

– Да, я знаю. Мастерские там открыли в десятом веке, а в эпоху династии Юань город стал центром фарфорового производства в стране.

Во взгляде Алины мелькнуло что-то странное, едва уловимое. Удивление? Уважение?

– Да-а-а. Пожалуй, я не ошиблась. Проходи, чего ты встала. Где лежит кофе – знаешь, варить не буду – извини. Никогда ни за кем не ухаживала и слишком стара, чтобы меняться.

Маша заверила, что ухаживать за ней не надо, и принялась готовить себе завтрак. Молока в холодильнике не нашлось, так что от привычной каши пришлось отказаться. Она сделала омлет, вместо молока влив в него сливки для кофе. И кофе сварила тоже, вымыв для того стоящую в раковине маленькую турку. Алина за ее действиями наблюдала молча.

– Что планируешь сегодня делать?

– Для начала прогуляюсь тут неподалеку, познакомлюсь с окрестностями. И продукты нужно купить. А потом разобраться с существующими вакансиями.

– В первый же день?

– Да, я не могу позволить себе долго не работать.

– С голоду помереть я тебе не дам, – заметила Алина с легкой усмешкой. – Кстати, таскать продукты из магазина – это прошлый век. Напиши, что тебе надо, я все равно собираюсь доставку заказывать. У нас сегодня гости.

– Гости?

– Да. Я устраиваю прием в честь твоего приезда. Должна же ты познакомиться с моими друзьями. Некоторые из них наши соседи, так что видеться придется часто. К тому же сегодня старый Новый год. Я уже много лет его не отмечаю, хотя раньше в этом доме была такая традиция. Но сегодня решила сделать исключение. Как я уже сказала, в честь твоего приезда.

Меньше всего на свете Маша хотела, чтобы ради нее делались какие-то исключения из существующих в этом доме правил.

– Так что тебе заказать?

– Спасибо, ничего не нужно. – Она решила, что молоко и овсянку обязательно купит сама. Это был вопрос самоуважения. – Я могу помочь с приготовлением еды.

– Да, я помню. Ты говорила, что хорошо готовишь. Но не нужно. В десять придет Галя и все сделает.

Да, вчера Алина говорила, что у нее есть домработница, которая на неделе не только убирает, но и готовит. Что ж, в повседневной жизни так проще, а если захочется проявить кулинарные способности, то вряд ли ей это запретят.

– Во сколько придут гости? – уточнила Маша, закончив колдовать над своим омлетом.

– В семь. Пожалуйста, будь готова к этому времени.

– Хорошо. А вы всегда так рано встаете?

– Да, я ранняя пташка. Даже в молодости была жаворонком, а сейчас и вовсе могу проснуться в четыре утра. А ты? Любишь поспать подольше?

– Может, и люблю. Никогда не имела возможности это проверить, – сухо сообщила Маша.

Наскоро поев и выпив кофе, она вымыла за собой посуду, невзирая на сообщение Алины, что делать это необязательно. Вешать на домработницу еще и свое обслуживание она не станет. Затем Маша оделась потеплее, потому что на улице сегодня довольно морозно, крикнула удалившейся в кабинет бабушке, что уходит, и отправилась обследовать окрестности района, на ближайший год становящегося ей родным.

Согласно интернет-картам, до знаменитой Стрелки Васильевского острова идти предстояло примерно километр. Не так и далеко. Минут через десять Маша уже любовалась Биржевой площадью, где и находится один из главных символов Санкт-Петербурга, Ростральные колонны, а также открывающимся панорамным видом на Неву.

Кунсткамеру она решила отложить на потом, хотя антропология и этнография ее, разумеется, интересовали. Интерактивный музей оптики Университета ИТМО тоже. В перечень близких мест, запланированных для посещения, попали также музей-аптека доктора Пеля и музей при Академии художеств имени Репина. И все это – даже не отходя далеко от дома. Да, в свободное от работы время она точно найдет чем заняться. И даже если сосуществование с Алиной окажется не самым приятным, всегда можно найти занятия, чтобы приходить домой только спать.

Перед назначенным на вечер большим приемом Маша решила не обедать, зато периодически заходила в попадавшиеся на пути кофейни, пекарни и булочные. В бабушкину квартиру она вернулась только в пять часов вечера, чтобы привести себя в порядок, переодеться и определить, не требуется ли ее помощь.

Помощь не требовалась. Большой стол в гостиной оказался уже раздвинут и накрыт белой скатертью. Если на кухне использовалась моющаяся скатерть, не боящаяся нагревания, то при организации торжества Алина на уступки не шла. Скатерть здесь была туго накрахмаленная, хрустящая и такая кипенно-белая, что при взгляде на нее даже глазам становилось больно.

На краю стола разместили несколько хрустальных лафитников: с водкой, коньяком и чем-то красным, похожим на клюквенную или брусничную настойку. Вино тоже имелось, но стояло в стороне, на дубовом комоде, рядом с декантером, куда его, видимо, планировалось перелить. Ну да, разливать вино из бутылки – дурной тон. Оно должно «подышать» перед подачей на стол, чтобы насытиться кислородом и чтобы осел осадок, который может образовываться в выдержанных винах. Маша о таком только в книгах читала, в повседневной жизни сталкиваться с подобным ей не приходилось. Не того размаха была ее более чем скромная жизнь.

Посуду уже расставили. Тарелки, разумеется, были фарфоровыми, а рюмки, фужеры и стаканы – хрустальными. Под каждой тарелкой лежала вдетая в серебряное кольцо накрахмаленная льняная салфетка, ножи и вилки тоже оказались серебряными, Маша специально рассмотрела пробу, подтверждающую, что это не мельхиор.

У них дома «парадный» гостевой набор вилок, ложек и ножей был как раз мельхиоровым, на всех выгравировано слово «Нерж», и Маша выросла с убеждением, что так называется город, в котором изготавливали такие красивые столовые приборы. Лишь став взрослой, она узнала, что гравировка означала лишь нержавеющий металл. Ух, какое она тогда испытала разочарование.

На стол уже поставили тарелки с соленьями, к коим относились грузди с луком, рыжики, маринованные белые грибы, а еще маленькие помидорки, хрустящие огурчики и черемша. Отдельно стояли мясная и рыбная нарезки, а также ваза с фруктами и блюдо с маленькими, на один укус, пирожками.

Маша как раз гадала, с чем они могут быть, когда незнакомая полная женщина лет пятидесяти, одетая в белый фартук, внесла и водрузила на стол поднос с большим пирогом, по виду курником.

– Здравствуй, – немного нараспев сказала женщина. – Ты, стало быть, Маша. А я Галя, Галина Ивановна. Будем знакомы.

– Добрый вечер. Приятно познакомиться.

– Голодная, поди. Целый день по улицам бегала. Я, когда в Питер, приехала, почти сутки по городу проходила. Никак не могла остановиться. Но то летом было. А зимой удовольствия особо нет, холодом дышать и снежную кашу месить. Ты попробуй пирожки. Они с капустой, с мясом и с грибами. Заодно отведаешь, вкусные ли.

– Твои, Галя, пирожки, да не вкусные, – усмехнулась входящая в гостиную Алина. – Ты заливное из осетра не забудь с холода достать.

– С холода? – не поняла Маша. – Это из холодильника или, может, с балкона? Так давайте я принесу.

– Переодевайся да руки мой, – оборвала ее порыв Алина. – И без тебя есть кому принести. А с холода – это из холодной кладовой. Ты никогда о таких не слышала?

О том, что в старых петербургских домах, особенно в доходных, часто предусматривались специальные холодные помещения – неотапливаемые кладовые, которые использовались для хранения продуктов, Маша не только слышала, но и читала. Она напрягла память.

«Так вырос, а совсем не изменился, – просияла тетушка и умчалась куда-то в холодную кладовую». Это цитата из книги Виктории Лукьяновой «Марс, Сириус и Лис». А еще у Анны Дашевской в ее «Бюро расставаний»: «С завтраком у жильцов первого этажа все было просто: умылся, пошел на кухню и сам себе заварил чай или кофе. Что нашел в холодной кладовой – то и твое».

Она просто не знала, что в бабушкиной квартире тоже имелся такой элемент быта, о чем и сказала.

– Пойдем – покажу, – махнула рукой Галина Ивановна. – Заодно и правда поможешь.

Алина бросила на нее недовольный взгляд, но дом-работница предпочла его проигнорировать. Маша же послушно пошла за ней. Холодная кладовая оказалась небольшой комнаткой, примыкающей к кухне, метров в семь, не больше. Дверь в нее вела из коридора. Галина Ивановна мимоходом поведала, что когда-то была и вторая дверь, выходящая прямо на лестницу. Черный ход, сейчас заделанный.

Маше вручили большое блюдо с заливным осетром, которое она осторожно понесла в гостиную, страшась уронить. У накрытого стола замерла, не зная, куда поставить столь дорогое блюдо. Галина Ивановна пришла следом, забрала ценную ношу, водрузила в самый центр, отошла на шаг, любуясь делом своих рук.

– Еще что-нибудь принести? Там в кладовой я салаты видела.

– Салаты еще рано, через полчаса расставлю, чтобы прогрелись до комнатной температуры, но не потекли. А на горячее я гуся сделала с яблоками, так он еще в духовке. Гурьевская каша пока запекается. Мы всегда ее к Новому году подавали. И по новому стилю, и по старому. Ну, когда еще старый Новый год отмечали до того, как… – Она вдруг резко оборвала свой рассказ и немного помолчала. – Ты вот что, девка, если можешь, мусор вынеси, чтобы перед гостями не завонялся. Можешь?

– Конечно, – с готовностью подхватилась Маша. – Вы только расскажите, где у вас мусорные баки стоят.

Она сунула ноги в дутые сапожки, практичные, непромокаемые, теплые и нескользкие, накинула свой немаркий пуховик, предусмотрительно прикрывающий попу, чтобы не дуло, вместо шапки натянула на голову капюшон и выскочила на лестницу, держа в руках два увесистых пакета с мусором.

Контейнерная площадка располагалась в соседнем дворе, Маша добежала до нее, чувствуя, как задувает ветер в капюшон, и ежась от пронизывающего холода. Она успела снять свитер, которым утеплилась утром, и в одной футболке под пуховиком было зябко. В Новосибирске температура гораздо ниже, но холод не ощущался так остро, как здесь, видимо из-за влажности. Что ж, и к этому придется привыкнуть.

На обратном пути она быстро нырнула в подъезд, который правильно следовало называть парадной, да Маша все время забывала, и с размаху влетела в какого-то человека, не ожидавшего «нападения», а потому с трудом удержавшегося на ногах. Вскрикнула от неожиданности.

– Ч-черт, – пробормотал он.

Маша непроизвольно отметила, что лексика была цензурной. По нынешним временам это много значило.

– Простите, – покаянно сказала она. – Хотелось быстрее в тепло.

– Смотрите в следующий раз, – пробурчал человек, оказавшийся мужчиной в очках, кажется, ее ровесником. – Так можно и себя, и других покалечить.

– Я же уже извинилась, – уязвлено ответила Маша. – Но простите еще раз, я не специально. В следующий раз буду внимательнее.

– Матвей, что тут у тебя?

По лестнице спускался еще один мужчина примерно того же возраста, может, чуть старше. Лицо у него было интеллигентное и какое-то завораживающе приятное. Маша даже загляделась.

– Да вот, Артем, девушка пытается объяснить, что чуть не сбила меня с ног, потому что замерзла.

– Уважительная причина, – протянул мужчина. – Ладно, если жертв и разрушений нет, то мы, пожалуй, пойдем. Всего доброго.

– До свиданья, – пробормотала Маша.

Домой она вернулась с каким-то смутным ощущением испорченного настроения, хотя взяться ему было совершенно неоткуда. Не от собственной же неловкости оно испортилось. Даже самой себе она была не готова признаться, что мужчина по имени Артем произвел на нее впечатление. Надо ж такому случиться, что в его глазах она выглядела плохо держащейся на ногах растяпой. Хорошо хоть столкнулась она не с ним, а с его спутником по имени Матвей.

Как выглядел тот, Маша не запомнила, потому что внешность его показалась ничем не примечательной. А еще он на нее явно рассердился. Даже не попрощался. Интересно, кто из них живет в этом же доме? Матвей или Артем? Если второй, то, может быть, есть шанс когда-нибудь встретить его снова?

– Мария, скоро гости придут, а ты так до сих пор и не переоделась. – В прихожую, где Маша застыла столбом, выглянула бабушка, всплеснула руками, от чего Маша тут же снова остро почувствовала свое несовершенство.

– Я бегу, Алина, я быстро, – виновато пообещала она и прошла в свою комнату, загадав: если встретит Артема еще раз, то все в ее питерской жизни обязательно сложится хорошо.

Глава третья

После семи начали приходить гости. Первой появилась весьма пожилая дама, представившаяся Полиной Григорьевной. Судя по тому, что пришла она без пальто и в легких туфельках на низком каблучке, жила дама в этом же подъезде, то есть парадной. Полина Григорьевна выглядела хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Невысокого роста, с очень прямой спиной и низким тяжелым узлом совершенно седых гладко зачесанных волос на затылке, она держала торт, похоже – собственноручно испеченный.

– Ты одна? – удивилась Алина, приняв торт и тут же не глядя передав его услужливо подставившей руки Галине Ивановне. – А внук твой где?

– Придет-придет, у него появились срочные дела, но обещался непременно быть.

– Вот и славно, проходи. Мария, знакомься. Полина Григорьевна – моя соседка и друг. Всю жизнь проработала аккомпаниатором в консерватории. Она чудесно играет на рояле, – жаль, у меня его нет, а то музыкальное сопровождение вечера было бы нам гарантировано. У нее сейчас живет внук, чудесный мальчик, просто чудесный. Когда он придет, я вас познакомлю.

Раздался новый звонок в дверь, и на пороге появился представительный, импозантный седовласый мужчина, по виду ровесник Алины. Он был в парке с мехом, дорогой и весьма стильной, и опирался на трость с резным набалдашником. Знакомясь с Машей, представился Викентием Аполлинарьевичем, язык сломаешь.

– Мария, знакомься, Викеша, мой давний и самый преданный друг. Он адвокат, как и твой покойный дед. Они вместе работали в одной коллегии адвокатов. Но мой супруг специализировался на уголовных делах, а Викеша – на гражданских. После того как я стала вдовой, он очень поддерживал меня и продолжает делать это все эти годы.

– Малинка, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. – Викентий Аполлинарьевич припал к ручке, а потом на правах старого и преданного друга расцеловал Машу в обе щеки. – Это я дал несравненной Алине Аркадьевне столь чудесное прозвище – Малинка. Мне кажется, оно ей очень идет. Я всегда был готов стать для вашей бабушки кем-то бо́льшим, но она категорически не хотела слушать о новом замужестве.

– Нет-нет, хозяин в этом доме мог быть только один. Мой покойный супруг, – объяснила Алина Маше. – Кроме того, я актриса, у меня всегда были поклонники, это нормально для творческого человека. Мой супруг это понимал, а вот ты, Викеша, всегда был слишком ревнив. А отчего? От неуверенности в себе, мой дорогой. Только она всему причина.

Ее слова явно задели Викентия Аполлинарьевича за живое. Он изменился в лице, но ответить не успел, потому что пришел следующий гость. Точнее, гостья. На вид ей можно было дать лет пятьдесят, но Маша отметила некоторую неестественность и даже скованность ее лица, на котором отпечатались явные следы пластической операции. Так что, возможно, она гораздо старше. А еще дама оказалась очень стройной, точнее худой и грациозной. Она пришла без верхней одежды, значит, тоже соседка.

– Знакомься, девочка. Это Алтынгуль Мураталиева, в прошлом очень известная балерина.

– Алина, нельзя быть известной в прошлом. Ты, как актриса, должна это знать, – с легкой укоризной сказала гостья. – Здравствуйте, Мария, рада с вами познакомиться.

Маша не совсем искренне ответила, что тоже рада. Она не любила чужих людей и сильно от них уставала. Кроме того, все бабушкины гости были, что называется, «не из простых». Впрочем, от Алины Стрельниковой не следовало ожидать чего-то иного.

Еще двое гостей пришли вместе. Они оба тоже были намного моложе Алины. Мужчина, одетый в пальто с меховым воротником, казался неуловимо похожим на Шаляпина, каким его изобразил Кустодиев, и, судя по всему, этого портретного сходства он добивался осознанно. Женщина скинула ему на руки норковую шубку и осталась в платье с открытыми плечами, немного неуместном на пусть и торжественном, но все-таки домашнем приеме.

– Мария, познакомься с моими коллегами. Клара – моя ученица, мы с ней делили одну гримерку, и она какое-то время была моей дублершей, а потом, когда я перестала выходить на сцену, заменила меня в моих самых известных ролях.

– Алина Аркадьевна, дорогая, вас было невозможно заменить.

Стрельникова благосклонно приняла комплимент.

– А Костик всегда входил в число моих самых преданных поклонников. Его женитьба на Кларе стала для многих неожиданностью. Но их брак оказался крепким. Недавно они сыграли серебряную свадьбу. Проходите, дорогие, проходите к столу.

Маша посчитала в уме. Стол накрыт на десять персон. Алина, она сама и Галина Ивановна, это три. Викентий Апполинарьевич и Полина Григорьевна – пять, ее внук, который придет позже, шестой. Костик и Клара – семь и восемь. Балерина со сложным именем – девять. Значит, не хватает еще одного гостя.

Каково же было еще удивление, когда звонок в дверь известил о приходе еще одной пары – мужчины, такого старого, что казалось, он вот-вот рассыплется на кусочки, и красивой статной женщины, на вид лет пятидесяти, с ухоженным, но таким недовольным лицом, что оно выглядело злым. Алина провела их в комнату, где все остальные гости уже расселись за столом, представила Маше, поскольку все остальные были уже знакомы.

– Мария, это тоже мои старые друзья. Александр Александрович Новицкий – режиссер и художественный руководитель театра, в котором я служила. Боже, сколько прекрасных спектаклей он поставил именно под меня и мой талант! А это его муза и жена Виктория. К счастью, ей никогда не хотелось блистать на сцене, только на по-диуме, потому что иначе не видать бы мне моих ролей, а уж Кларе – тем более. Кстати, это Клара привела Викторию в театр, а Саша (она сделала ударение на французский манер на последнем слоге) увидел ее и пропал настолько, что развелся с женой.

Дряхлый Александр Александрович и нервно улыбнувшаяся Виктория расселись за столом, и теперь свободным оставалось только одно место. Маша тронула за руку Галину Ивановну, обносящую всех присутствующих блюдом с маленькими, на один укус, пирожками. Тихо предложила помощь.

– Алина, видимо, обсчиталась, давайте я быстро накрою еще одно место. Вы только подскажите, где стоит посуда.

– Зачем? – не поняла домработница.

– Ну, еще же внук Полины Григорьевны придет.

– Так вон его стул и тарелка с приборами.

– А вы? – теперь не поняла уже Маша.

Домработница тихо усмехнулась, глядя на ее растерянное лицо, нагнулась пониже, чтобы их разговор точно не расслышал никто другой.

– Девка, прислуге за столом не место. Мне это еще тридцать лет назад объяснили. Я вам не ровня.

Маша вспыхнула от неловкости так, что у нее даже ушам горячо стало. Нет, никогда не привыкнет она к принятым в этом доме правилам, которые делят людей по сортам. Никогда. Галина Ивановна же, снова коротко усмехнувшись, провела легонько рукой по Машиным волосам, словно утешая, и пошла дальше, разнося пирожки и помогая раскладывать по тарелкам салаты, после чего тактично удалилась на кухню.

Костик на правах самого молодого мужчины разлил напитки. Вино в декантере уже «подышало». Маша покатала его по бокалу, отметив маслянистые следы на стенках. Хорошее вино, дорогое. Сделала маленький глоток, ощутив его на языке. И вкусное. Очень вкусное.

Она заметила, что Алина исподволь наблюдает за ней. Как и утром, когда они обсуждали китайский фарфор, увиденное ей, похоже, понравилось. Да, Маша разбиралась в вине. Бывший муж успел научить за тот короткий промежуток времени, которое они провели в согласии. Она мало пила, но предпочитала дорогие вина, пусть даже и редко.

– Ну что, друзья мои. – Алина встала, чтобы произнести первый за этот вечер тост. – Я предлагаю поднять наши бокалы за Марию Стрельникову, мою внучку, которая вчера прилетела в Санкт-Петербург, чтобы разделить со мной предстоящий год.

Маша смутилась и покраснела – такое пристальное внимание тяготило ее, особенно со стороны столь почтенной публики, каковой являлись бабушкины гости.

– Да уж, решение было, мягко говоря, неожиданное, – пророкотал Викентий Аполлинарьевич. – Никогда, Малинка, ты не стремилась отягощать себя семейными узами.

– Викеша, не говори глупостей, – раздраженно пре-рвала его Стрельникова. – Я так-то долго была замужем. Да и свою успешную актерскую карьеру совмещала с воспитанием ребенка, что, с учетом гастролей и постоянных спектаклей, совсем непросто. Так что говорить о том, что я не познала тягот семейной жизни, мягко говоря, странно.

– Ну, ребенка твоего растила не ты, а твоя свекровь, – вмешалась в разговор сидящая рядом с Машей Алтынгуль. – Чудесная была женщина Мария Аристарховна, совершенно чудесная. В какой-то степени она заменила мне бабушку.

Мария Аристарховна? Так вот в честь кого ее назвали. Папиной бабушки, которая его растила, пока ее невестка блистала на театральных подмостках.

– Да, мать моего покойного мужа, царствие им обоим небесное, вела весь дом железной рукой, – вздохнула Алина. – Правда, жизнь при такой свекрови трудно назвать очень уж сладкой. Но супруг не давал меня в обиду, так что с Марией Аристарховной у меня был вооруженной нейтралитет. Я не лезла в вопросы домашнего хозяйства, а она не совалась ко мне с нравоучениями. Тебя, Гуля, она действительно любила больше меня. По-моему, она даже надеялась, что ты войдешь в наш дом на правах невестки. И это несмотря на то, что ты была на пять лет старше моего сына. Но он решил иначе. Хорошо, что до его скоропалительной свадьбы она не дожила.

Про себя Маша решила, что прервет любые гадости про маму, если Алине вздумается их говорить. Но Алтынгуль мягко исключила возможность любого скандала.

– Брось, Алина. Ты же знаешь, что мы с твоим сыном всегда только просто дружили. Я привыкла плакаться ему на обидевших меня любовников, а он носил ко мне все свои горести, связанные, в том числе со смертью отца и бабушки. И женился он на чудесной девочке. Он нас с ней познакомил, и мне она очень понравилась.

Маша благодарно улыбнулась бывшей балерине, вставшей на мамину защиту.

– В общем, сейчас разговор не об этом, а о Марии, которая теперь среди нас, – недовольно сказала Стрельникова. – Вот за это предлагаю и выпить.

Раздался звон бокалов. Маша снова пригубила вино и наклонилась к сидящей рядом Мураталиевой.

– А вы в каком театре танцевали? – спросила она тихонько.

– В Мариинском, – охотно ответила та. – Я поступила в Вагановское училище совсем девочкой. Осталась в Питере одна, без родителей. А я была таким домашним ребенком, что для меня это стало почти трагедией. Нет, я очень хотела танцевать, так что подготовилась к любым тяготам и жизни в общежитии, в том числе. Но все-таки мне было очень одиноко. А Мария Аристарховна преподавала у нас русский язык и литературу. Уж не знаю, чем я ей приглянулась, но она полюбила меня и частенько забирала на выходные. Для меня это стало сродни чуду – оказаться в домашней атмосфере после казенного уюта интерната. А еще она прекрасно готовила. Как и моя мама. Мне тогда было десять лет, а твоему папе только пять. Так что он вырос на моих глазах. Мария Аристарховна его просто обожала. Всю душу в него вкладывала.

– И в каком году она умерла?

– В 1982-м. Я к тому моменту уже два года как стала солисткой в театре, а папа твой как раз окончил школу и поступил в институт. Она еще успела за него порадоваться и погордиться. А через пару дней умерла. Ночью, во сне, остановилось сердце. И потом ее сын, муж Алины повторил весь этот ужас. Я уже стала примой, купила квартиру в этом доме, в этой же парадной, на втором этаже. Твой папа закончил аспирантуру, правда защититься не успел. Устроили большое празднование, мы все так за него радовались, отец такой проникновенный тост сказал, а через пару дней обширный инфаркт. И все. Так Алина в одночасье стала вдовой.

В начале восьмидесятых Мураталиева уже была солисткой в театре, а еще она на пять лет старше папы. Так получается, что ей уже шестьдесят пять? Маша невольно проговорила это вслух. Балерина усмехнулась.

– Ну да. А сколько бы ты мне дала?

– Когда вы вошли, я подумала, что вам не больше пятидесяти.

– Лучший комплимент моему пластическому хирургу. Нет, настолько молода в нашей компании только Виктория. Да и то ей пятьдесят два. Клара – моя ровесница, а все остальные гораздо старше.

– Что вы там шушукаетесь? – громогласно вопросила Алина. – В большой компании неприлично вести приватные разговоры. Хотите секретничать – удалитесь в одну из комнат. Гуля, ладно девочка не в курсе, она приехала из провинции, но ты-то.

Маша опять раскраснелась. Ну, и характер у Алины Стрельниковой. Не так легко с ней будет ужиться. Непростой год предстоит.

Беседа за столом стала общей и какой-то легкой. Обсуждали последние театральные премьеры, любовь к «Щелкунчику», превратившемуся из детской сказки в культовую постановку, на которую ходили ради престижа, а не из любви к балету, установившуюся в этом году снежную и морозную зиму. Маша говорила мало, больше слушала. Она вообще впитывала как губка, и сейчас пропускала через себя интонации, манеру разговора, умение держаться, мимику и жесты бабушкиных гостей.

Минут через сорок после того, как сели за стол, раздался звонок в дверь. Полина Григорьевна оживилась.

– А вот и Темочка. Обещал, что надолго не задержится, и сдержал слово.

– Галя, открой, – скомандовала Алина.

Через пару минут в комнате появился, Маша глазам своим не поверила, тот самый мужчина с приятным лицом, о встрече с которым она пусть и кратковременно, но мечтала. Она же загадала, что если встретит его снова, то ее жизнь в Питере полностью сложится. И вот, пожалуйста, и пары часов не прошло.

– Добрый вечер, – поздоровался он. – Простите за опоздание, должен был помочь другу.

Ну да. Тому самому Матвею, в которого Маша так невежливо врезалась.

– Темушка, милый. Проходи, – ласково сказала Алина. Видно было, что к соседскому внуку она относится хорошо. – Вон там, рядом с моей внучкой свободное место. Кстати, знакомься. Мария.

Артем подошел ближе, отодвинул свой стул и сел, разложив на коленях крахмальную салфетку. Ну надо же, какой воспитанный.

– А мы уже виделись, – весело поделился он. – Так, значит, вас зовут Мария, прекрасная незнакомка?

– Как виделись, где? – удивилась Стрельникова.

– В подъезде столкнулись. В прямом смысле слова.

– Ну, допустим, столкнулась я не с вами, а с вашим другом.

– Да, но мне повезло больше, я сижу с вами за одним столом, да еще, как выяснилось, живу с вами на одной лестничной площадке. Позвольте представиться, Артем Басицкий.

– Очень приятно, – искренне сказала Маша.

Теперь вечер казался ей совершенно чудесным. Пре-рванная приходом Артема беседа вернулась в прежнее русло и текла безмятежно и спокойно. В районе девяти вечера Галина Ивановна поменяла тарелки и внесла запеченного в яблоках гуся на большом блюде и отдельно рассыпчатую гречневую кашу, тоже украшенную печеными яблоками и моченой брусникой.

– Это и есть гурьевская каша, обещанная Галиной Ивановной? – простодушно поинтересовалась Маша.

– Мария-а-а-а, – простонала бабушка, словно ей стало невыносимо стыдно за внучку.

– Гурьевская каша, деточка, традиционно манная, – наставительно произнесла Клара. – Да-да, изысканная манная каша на молоке и сливках с добавлением орехов, сухофруктов и меда, которые укладывают слоями и запекают в духовке. Сладкое блюдо, десерт, который подавали в аристократических домах и ресторанах Российской империи.

– А мы с вами, Маша, находимся в аристократическом доме, – попытался сбить градус пафоса Артем, но у него ничего не получилось.

– Несомненно, это так, – холодным тоном отрезала Алина. – И мне кажется, что твоя ирония не уместна, Артем. А тебе, Мария, стыдно не знать, что гурьевская каша появилась в начале девятнадцатого века, а ее название связано с с графом Дмитрием Александровичем Гурьевым, министром финансов и членом Государственного совета Российской империи, известным своим кулинарным вкусом. Есть две версии появления этого рецепта. Согласно первой, блюдо придумал сам граф в честь победы над Наполеоном. А по второй версии, это дело рук крепостного повара Захара Кузьмина, служившего у отставного майора Оренбургского драгунского полка Георгия Юрисовского. По легенде, повар подал это блюдо, когда к Юрисовскому приехал граф Гурьев. Под впечатлением граф выкупил Кузьмина вместе с семьей и сделал его своим личным поваром. Гурьевская каша стала очень популярной среди знати. Ее особенно полюбил император Александр III. Помнишь, в «Анне Карениной» в диалоге со Стивой Облонским Левин говорит: «Мне все равно. Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет. – Каша а-ля рус, прикажете?» Так вот это она.

Диалог Маша, разумеется, помнила, но вот о том, что речь в нем шла про гурьевскую манную кашу, понятия не имела. Нет, пожалуй, больше унижать себя она не позволит.

– «Он в свой час аккуратно садился за стол, всегда почти один, ел часа два и между блюдами дремал. Меню его было таково: порция холодной белуги или осетрины с хреном, икра, две тарелки ракового супа, селянки рыбной или селянки из почек с двумя расстегаями, а потом жареный поросенок, телятина или рыбное, смотря по сезону. Летом обязательно ботвинья с осетриной, белорыбицей и сухим тертым балыком. Затем на третье блюдо неизменно сковорода гурьевской каши. Иногда позволял себе отступление, заменяя расстегаи байдаковским пирогом – огромной кулебякой с начинкой в двенадцать ярусов, где было все, начиная от слоя налимьей печенки и кончая слоем костяных мозгов в черном масле. При этом пил красное и белое вино, а подремав с полчаса, уезжал домой спать, чтобы с восьми вечера быть в Купеческом клубе, есть целый вечер по особому заказу уже с большой компанией и выпить шампанского», – процитировала она по памяти.

Во взгляде Алины Стрельниковой опять читалось уважение. Словно она то и дело устраивала внучке очередную проверку. И очередную та прошла.

– Откуда это? – спросила она, помедлив.

– Чехов, «Устрицы». Это рассказ, опубликованный еще под псевдонимом Антоша Чехонте.

– Ух, ты, – пробормотал Артем Басицкий. – А я про гурьевскую кашу только в «Двух капитанах» Каверина помню. Там Саня Григорьев получил письмо от Кати, которая назначала ему встречу, и так воодушевился, что поклонился на лестнице ненавистному учителю и отдал приятелю за обедом свою порцию этой самой каши. Но наизусть процитировать не могу.

– Это место в «Двух капитанах» я тоже помню, – кивнула Маша. – Но ни в одном из литературных произведений не упоминалась, что эта каша манная. А что касается точности цитирования, так я библиотекарь, книги – моя жизнь. А вы кем работаете?

– Я? Историк музыки. Профессор. Преподаю в консерватории.

– Ух ты, – невольно повторила его междометие Маша.

– Как странно, – прервал разговор громкий, чуть надтреснутый голос Александра Александровича. – Это так странно, Алина, что ты сегодня впервые за тридцать лет собрала нас именно в таком составе.

– Опомнись, Саша, – запротестовала Виктория, оскалившись. – Ты же еще не совсем впал в маразм. Алина всегда собирает нас именно в таком составе. И мы все были здесь не далее как в октябре, когда отмечали ее восьмидесятилетие.

– Не о том говоришь. – Александр Александрович поморщился. – В маразм я не впал и про юбилей помню. Я понимаю, что тебя раздражает моя старческая немощь, но так бывает, моя дорогая. Если ты в двадцать лет выходишь замуж за именитого режиссера, разменявшего шестой десяток, то через тридцать два года неизменно получаешь старую развалину. Конечно, был шанс, что ты с почестями похоронишь меня гораздо раньше и будешь изображать убитую горем вдову с присущим тебе изяществом. Но тебе не повезло так, как Алине. Прости, что я все еще жив.

Стрельникова попыталась возразить, но Александр Александрович пресек ее возглас движением руки, и она послушно замолчала – привыкла слушаться режиссера.

– Я не о том, – продолжил он. – Сегодня старый Новый год. Именно его мы отмечали тридцать лет назад в тот вечер, когда убили Антона. И с тех пор мы ни разу не собирались здесь по этому поводу.

Вдребезги разлетелся лафитник, в который Галина Ивановна доливала клюквенную настойку и не удержала, уронила на пол. В гостиной повисла тишина, гнетущая и тревожная. Маша просто физически ощущала эту тревогу, да что там, настоящий липкий страх, который исходил от кого-то в этой комнате. Упоминание о старой трагедии вывело одного из гостей из равновесия. Или не одного? На лице Полины Григорьевны и ее внука читалась легкое недоумение, на лице Виктории досада, Клары – паника, ее мужа Костика – серьезное недовольство. Лицо Викентия Аполлинарьевича превратилось в безликую маску, а в глазах Алтынгуль Мураталиевой стояли слезы.

И кто же был это самый неизвестный Маше Антон, простое упоминание которого вызвало такую реакцию у собравшихся? И кто его убил? И за что? Маша повернула голову, посмотрела на бабушку и вздрогнула. На лице Алины Стрельниковой читалось торжество, глаза ее горели, словно происходящее являлось частью какого-то адского плана, задуманного ею. И только что этот план сработал.

– Саша, я просто подумала, что тридцать лет – достаточный срок для того, чтобы, наконец, отпустить прошлое, – проговорила она. – Да еще и Маша приехала. Традиция вместе отмечать старый Новый год была хороша, и мне захотелось возродить ее, пусть и ненадолго. В конце концов, большинство из нас настолько стары, что трудно загадать, сколько еще таких праздников нам осталось.

– Не дождетесь, – проворчал режиссер, сложил дулю и потряс ею перед всеми собравшимися, а потом отдельно поднес ее к самому носу своей жены. – Слышишь, Викуся, даже не надейся, что я тебя освобожу.

– Я не сомневаюсь, что мне придется испить свою чашу до дна, – огрызнулась Виктория.

Все словно отмерли, задвигались, заговорили невпопад. Галина Ивановна принесла веник, начала заметать осколки и затирать красную, словно кровавую, лужу на паркете.

Вечер закончился в половине одиннадцатого, наступления полуночи решили не ждать, и до самого ухода гостей Антона, вызвавшего неслабый переполох, больше никто не вспоминал.

Глава четвертая

С торжественного приема в ее честь прошла уже неделя, а Маша никак не могла забыть странный момент, связанный с упоминанием какого-то Антона. Ее не оставляла внутренняя уверенность, что случившееся тридцать лет назад имеет непосредственное отношение к ней самой.

Откуда взялась эта уверенность, Маша понятия не имела. Тридцать лет назад ей было четыре года, но именно тогда, незадолго перед старым Новым годом, ее отец уехал в Санкт-Петербург и не вернулся к ним с мамой. Может, это быть связано с совершенным в бабушкиной квартире убийством? Но как?

Всю неделю Маша напряженно размышляла, как же ей выяснить, что именно тогда произошло. Спросить бабушку? Так Алина Стрельникова – не женщина, а кремень, если не захочет говорить, то ни за что не скажет. Выспросить у Галины Ивановны? Так та вряд ли тридцать лет назад уже работала в доме актрисы. Слишком молода была. И все же, если не решиться и не спросить, то так ничего и не узнаешь.

Маша решила зайти издалека. За неделю пребывания в Питере она нашла работу, причем совсем недалеко от дома. Библиотека имени Льва Толстого располагалась на шестой линии Васильевского острова. Приступить к работе Маша планировала со второго февраля, которое выпадало на понедельник. Пока же она, пользуясь получившимся отпуском и ослабившимися морозами, охотно гуляла по городу, составляя такие маршруты, чтобы и достопримечательности осмотреть, и в музеях побывать.

Сегодня у нее по плану была открывшаяся в Манеже выставка, посвященная Бенуа, но Маша спланировала день так, чтобы дождаться Галину Ивановну, которая появлялась в квартире Стрельниковых каждое утро ровно в десять. Расписание домработницы за неделю она вы-учила наизусть. Приходя, та сначала пила кофе и обсуждала с Алиной последние новости. На это уходило примерно с полчаса.

Затем Алина удалялась в свой кабинет, а Галина Ивановна вставала к плите, готовя обед и ужин. Маша за неделю пребывания в доме поняла, что кулинарный талант Галины Ивановны не подлежал сомнению. Она робко предложила готовить себе самостоятельно, чтобы не обременять чужого человека еще и облуживанием себя любимой, но домработница только махнула рукой.

– Где два человека обедают, а я всегда с Алиной Аркадьевной днем ем, там и третий прокормится. А про ужин и говорить нечего, я всегда с запасом готовлю, потому что у хозяйки часто гости бывают, так что никого ты не объешь и меня не обеспокоишь.

И Маша решила смириться, тем более что вскоре ей на работу. Готовить станет некогда, вот и ладно. На приготовление еды и следующую за этим уборку кухни уходило время до часу дня. Потом садились обедать, затем Галина Ивановна загружала посудомойку и шла заниматься уборкой. Проводила она ее покомнатно, по одному помещению в день, так что времени на это уходило немного. Затем разгружалась посудомойка, а в случае попутно загруженной стиралки – еще и она, разбирались заказанные в доставке сумки с продуктами, утюжилось то, что нуждалось в глажке. В четыре часа Галина Ивановна обычно уходила, прихватывая с собой пакеты с мусором.

Вот и сегодня Маша дождалась, пока Алина удалится в кабинет, а Галина Ивановна привычно встанет к плите.

– А вы давно у бабушки работаете? – спросила она, подступаясь к тому главному, что ее интересовало.

– Так уж тридцать с лишним лет.

С лишним? Получается, Галина Ивановна была здесь, в тот злополучный вечер, когда произошло убийство?

– Как более тридцати лет? – на всякий случай уточнила она. – Сколько ж вам тогда было?

– Так сама и считай. Сейчас мне пятьдесят пять, а тогда двадцать три исполнилось. Я как раз тогда в Питер приехала, сбежала от мужа, который меня смертным боем бил, да от свекрови, которая жизнь мою молодую заедала. Замуж-то я совсем девчонкой вышла. Ни образования получить не успела, ни профессии. В Питере-то у меня только одна знакомая душа была – Алтынгуль. Ну, ты ее видела.

– Балерина?

Галина Ивановна расслышала неприкрытое изумление в голосе Маши и поняла его правильно.

– Ну да. Она, понятное дело, мне не ровня. Но мы в Бишкеке соседями были. Алтынгуль в Питере училась, домой приезжала только на летние каникулы, а я девчонкой на нее смотрела как завороженная. Как же, балерина, ходит – ноги ставит по-балетному, тоненькая такая, красивая. Родители мои рано умерли, я потому и замуж выскочила, что уж больно одиноко одной было, и за пять лет нахлебалась этой семейной жизни так, что больше уже не могла. Да и в Киргизии оставаться становилось небе-зопасно.

– Почему? – не поняла Маша.

– Да потому что в это время русские все оттуда бежали. После развала Союза разразился страшный кризис. Производства все позакрывались, безработица жуткая, плюс гиперинфляция. Как раз в 1993 году ввели сом, это их национальна валюта, цены взлетели в три раза, а зарплаты и пенсии упали. При этом русских на работу никуда не брали. Да и вообще, я по улице шла, а мне в спину оскорбления летели, требования, чтобы я убиралась. Тогда многие продавали дома, квартиры, машины, чтобы найти деньги на переезд, а мне и продавать было нечего. Собрала узелок, стащила у свекрови деньги и купила себе билет на поезд в Питер. Адрес Алтынгуль мне ее мама дала. Жалела она меня. Вот я сюда и приехала.

– Сюда – это в Питер?

– Сюда, в этот дом. Алтынгуль тогда уже квартиру себе купила на втором этаже. Я у нее остановилась. А где еще? Работу стала искать, а где ее найдешь, если у меня образование – средняя школа. И опыта никакого. А у Алины Аркадьевны как раз в этот момент домработница уволилась. Она мне и предложила это место, а я, конечно, согласилась. Параллельно еще уборщицей устроилась в одну фирму, дворничихой, чтобы комнату в коммуналке дали. С утра метлой махала, потом сюда шла, вечером полы мыла. Потом в коммуналке, где я жила, соседнюю комнату на продажу выставили; мне, конечно, не хватало своих сбережений, но Алтынгуль одолжила, а я потом рассчиталась. Все до копеечки ей отдала. А как же.

– И за тридцать лет вам ни разу не хотелось сменить работу? – удивилась Маша.

– А зачем? От добра добра не ищут. Замуж я больше не хотела. У меня женские проблемы из-за мужа были, так что детей я иметь не могла, а без них не семья. Подрабатывала я всегда, так что денег мне на жизнь хватало, тем более что обедала я тут, с Алиной Аркадьевной, так с самого начала повелось. Крыша над головой есть. Что еще надо.

Маша набрала побольше воздуха, чтобы спросить самое главное.

– Галина Ивановна, значит, вы были тут в тот день, когда убили этого Антона? Как это произошло? Кто он вообще такой?

Лицо у Галины Ивановны сразу стало замкнутым, чужим. Она поджала губы и сердито посмотрела на Машу.

– А об этом, девка, я с тобой говорить не буду. Хочешь что узнать, обращайся к бабушке своей, Алине Аркадьевне. Хотя я тебе не советую этого делать.

– Почему?

– А сама не разумеешь? Ей, поди, не тридцать лет, чтобы легко о неприятном вспоминать. Расстроится она, – еще чего доброго, расхворается. А в ее годы и до беды недалеко.

– Ну, так расскажите мне все сами. Чтобы я бабушку не расстраивала, – предложила Маша. – И волки будут сыты, и овцы целы.

– Это ты-то волк. – Галина Ивановна вдруг усмехнулась. – Да и бабушка твоя на овцу не тянет. Скорее наоборот, волки будут целы, а овцы сыты. Вот так-то.

– Так расскажете?

– Нет, и не уговаривай.

Галина Ивановна отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и сердито загремела кастрюлями.

Не в привычках Маши было отступать. Несмотря на внешнюю скромность и незаметность, она обладала сильным характером и железной волей. Мама как-то сказала, что дочка напоминает ей меч в бархатных ножнах, чей мягкий, изящный и деликатный футляр не внушает ни малейших опасений, скрывая внутри острое и прочное лезвие, готовое к действию.

А Иван Петрович засмеялся и добавил, что Маша скорее похожа на буддийского монаха в медитации. Мол, внешне полное спокойствие, отсутствие эмоций и мягкая улыбка, а по сути, высочайшая дисциплина ума, способность выдерживать неприятности и сохранять ясность в хаосе. Сама Маша себе таких лестных характеристик не давала, но считала себя сродни океану, гладкая зеркальная поверхность которого скрывает колоссальную энергию, способную в случае начавшегося шторма вздыбить волны на десятки метров ввысь.

Как бы то ни было, отступать она не собиралась и, набравшись решимости, постучалась в закрытую дверь кабинета, где всегда проводила первую половину дня Алина. Услышав «Войдите», встала на пороге, не решаясь сделать последний шаг.

– Ты чего застыла? – спросила бабушка.

– Вспомнила, что в четыре года мне было запрещено сюда заходить.

– И что? Это нанесло тебе непоправимую детскую травму? Тут полно антикварных предметов, в том числе китайского фарфора. А мы уже выяснили, что ты в нем разбираешься, а значит, знаешь ему цену. В четыре года понимать такие вещи невозможно, а вот разбить что-нибудь – вполне.

– Нет, травмы не нанесло. Просто вспомнила, – холодно сказала Маша и зашла в комнату, прикрыв за собой дверь.

Галина Ивановна ее не одобрит, а значит, и слышать обрывки их разговора ей незачем.

– Алина, кто такой Антон?

Ей показалось, или в глаза Стрельниковой вновь мелькнуло то самое выражение, которое Маша заметила, когда режиссер Александр Новицкий впервые упомянул это имя? Словно бабушка хотела, чтобы внучка узнала про Антона, и ждала, пока та об этом спросит.

– Девочка моя, ты должна понимать, что если я отвечу на твой опрос, то твоя жизнь бесповоротно изменится. Поэтому на всякий случай я уточню: ты уверена, что хочешь это знать?

Ну как после такого обуздать бушующее любопытство?

– Моя жизнь и так уже изменилась, – сухо проговорила Маша. – Не уверена, что безвозвратно, потому что я в любой момент могу улететь обратно в Новосибирск, но все-таки изменилась. И причина этому вы. Это вы предложили мне приехать в этот город, а значит, хотели, чтобы я все узнала.

– Ты права, – кивнула Алина. – Именно так. Мне восемьдесят лет, Мария, вся моя жизнь позади, а твое будущее огромно, и только тебе решать, как именно ты будешь его строить. Видишь ли, Питер – это твой город. По праву рождения твой.

– Я родилась в Новосибирске.

– Да, но твой отец – петербуржец в девятом поколении. Да-да, наши предки когда-то строили этот город, и мой муж, а твой дед, увлекшись генеалогией, провел необходимые исследования, чтобы это установить. И ты родилась бы здесь, на берегах Невы, если бы мой сын не взбрыкнул и не уехал в Сибирь. Сбежал от меня только потому, что я не одобрила его выбор. Жизнь показала, что я была права. Твоя мать бросила его при первой же серьезной трудности.

Маша не верила собственным ушам.

– Моя мать? Бросила моего отца? Так это же он сбежал от нас. Уехал сюда и не вернулся. Или не сюда, а в другое место?

– Мария, Мария. – Бабушка вздохнула. – В каждой семье есть свои тайны. Но некоторые скелеты в шкафу, вываливаясь оттуда, слишком сильно гремят костями. Иногда этот звук невыносим. Поэтому я еще раз спрошу. Ты правда хочешь, чтобы я тебе все рассказала?

Маше вдруг стало так страшно, что все волоски на ее руках встали дыбом, а кожа покрылась мурашками. По спине вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок, а еще сразу затошнило. Ее всегда тошнило, когда она чего-то боялась. Что ж, как написано в романе Лукьяненко «Танцы на снегу»: «Нельзя слепо бояться неизвестного. Надо идти навстречу своему страху и подминать его под себя».

– Да, я этого хочу, – сказала она, упрямо задрав подбородок.

Алина Стрельникова снова вздохнула.

– Хорошо, так тому и быть. Тогда я начну с ответа на твой вопрос. Антон Бакалов был актером нашего театра, которому я покровительствовала. Совсем молодой мальчик. На тот момент, когда все случилось, ему было всего двадцать восемь лет.

– Он был вашим любовником? – уточнила Маша.

Она не была жестокой, но ей требовалось знать правду.

– Нет, не был. Хотя Викеша, помнится, ревновал ужасно. И Клара. Она тоже ужасно ревновала Антона ко мне. Но мы не были с ним любовниками. Скорее, я относилась к нему как к сыну. Точнее, он заменил мне сына после того, как твой отец уехал в Новосибирск и почти на пять лет вычеркнул меня из своей жизни. Я была слишком гордой, чтобы ему навязываться, и считала, что мне не за что просить прощения ни у него, ни у его жены. Но я тосковала, конечно. И в этот момент в театре появился Антон. Он приехал откуда-то из провинции. Мечтал о большой сцене и приехал, хотя его в Питере никто не ждал. Начал обивать пороги разных театров, пришел на просмотр к Новицкому. Я была на том просмотре. Мы оба с Сашей увидели, что мальчик просто фантастически талантлив. Саша был готов взять его на испытательный срок, но Антону нужно было где-то жить. И я забрала его сюда, в эту квартиру, выделила ему комнату своего сына, ту самую, где ты сейчас живешь. Он провел в ней чуть более полугода.

Маша пыталась структурировать полученную информацию. Получалось не очень.

– Вы поселили этого Антона Бакалова к себе, он начал работать в вашем театре…

– Служить. В театре не работают, девочка, а служат. Да, Саша начал вводить его в два спектакля, и это было великолепно.

– А почему ревновал Викентий Аполлинарьевич? Он же не актер.

– Потому что Викеша как раз и есть мой многолетний любовник. Нет-нет, ты пойми меня правильно. Пока был жив мой муж, я никогда ему не изменяла. Боже мой, если бы ты только знала, каким фантастическим человеком был твой дед. Сейчас таких мужчин просто не бывает. Да и раньше-то подобными качествами обладали лишь единицы. Викеша всегда был его слабым подобием и знал это. Но он очень поддержал меня, когда я осталась одна. А женщине нужен мужчина рядом, особенно если она актриса, ежедневно выходящая под свет рампы. Викеша стал для меня таким мужчиной. И когда появился Антон, он отчаянно ревновал меня к нему.

– А Клара?

– А Клара сразу мучительно влюбилась в Антона. Они стали любовниками, несмотря на то, что Клара старше его на семь лет. Но любил он меня. Даже не любил, а поклонялся, как будто я какое-то божество. И это несмотря на почти двукратную разницу в возрасте. Ему было двадцать восемь, а мне пятьдесят, но в его глазах я видела отражение себя тридцатилетней. И Клара сходила с ума от злобы и ревности.

– А Костик? Он же тогда не был ее мужем.

– Костик был моим поклонником. Я, конечно, подозревала, что он крутится вокруг меня исключительно ради карьеры. При распределении ролей он частенько становился моим партнером по сцене. И постоянно подчеркивал, как трепетно ко мне относится. Я благосклонно это принимала. Видишь ли, Мария, моногамность украшает женщину, но сильно портит имидж актрисе, поэтому мы с Костиком играли в некую игру, чтобы окружающие считали, что между нами что-то есть, и тщательно поддерживали это заблуждение.

– А к Костику Викентий Аполлинарьевич не ревновал?

– Ревновал, конечно. Но, во-первых, он чувствовал, что все это не по-настоящему. А во-вторых, Костика я не приводила жить в свою квартиру.

– А Клара? – снова повторила Маша.

– А Кларе не нужен был никакой Костик. Она растворилась в Антоне, готовая на все, чтобы заполучить его всего целиком. Она все время предлагала ему переехать к ней, но он всякий раз отказывался. И она бесилась и психовала. Когда Антона не стало, Клара пыталась покончить с собой, потом долго лечилась, даже в «Скворечнике» лежала.

– В каком скворечнике?

– Есть у нас психбольница имени Скворцова-Степанова, в просторечии «Скворечник». В общем, она долго лечилась и восстанавливала свое душевное равновесие, потом нашла в себе силы вернуться на сцену, а потом, спустя несколько лет, они с Костиком внезапно поженились. Так внезапно, что в это сначала никто не поверил. Но вот живут же уже четверть века.

– И что случилось в тот день, тридцать лет назад? – Маша, уяснив для себя «диспозицию», решила идти в своем изыскании истины дальше.

– Мы всегда отмечали старый Новый год. Эта традиция зародилась, когда твой дед был еще жив. Тридцать первое декабря считалось семейным праздником, его мы всегда отмечали узким кругом, семьей. И в этот круг допускалась только Алтынгуль. К ней крайне благоволила моя свекровь. А вот тринадцатого января мы всегда устраивали большой прием, и после смерти мужа я решила не отступать от этого правила. Состав гостей тоже не менялся годами, и в этот раз за столом тоже были свои. Все, кого ты видела. И еще твой отец.

– Папа?

– Да. По иронии судьбы, именно Антон был тем человеком, который нас примирил. Он появился в театре сразу после майских праздников, и спустя пару дней уже переехал ко мне. Мы подолгу с ним разговаривали. Часами. Обо всем на свете. Он был очень эрудированный мальчик, начитанный, умный, прекрасно разбирался в искусстве. Ты же сама видишь, какая коллекции у меня осталась от мужа. – Алина обвела рукой стены, на которых висели картины. – Я, признаться, ничего в этом не понимаю, а вот Антон разбирался прекрасно. Все время искал что-то в каталогах. Я была уверена, что он из-за этого не хочет от меня съезжать. Что ему нравится жить под одной крышей с коллекцией, а не со мной.

Голос ее вдруг дрогнул, как будто Алина всерьез разволновалась. Маша вспомнила про предупреждение Галины Ивановны. А вдруг восьмидесятилетней женщине действительно станет плохо? Маша с тревогой посмотрела на бабушку, но та уже справилась с собой и на ее лицо снова вернулось бесстрастие, словно она рассказывала не трагическую историю из собственного прошлого, а содержание легкого детектива.

– Впрочем, я отвлеклась. Так вот, Антон спросил меня, как так получилось, что я живу совсем одна. Про смерть мужа он знал, а вот про отъезд сына нет. Я рассказала ему все, и он начал уговаривать меня помириться с твоим отцом и матерью. Говорил, что у человека нет и не будет ничего дороже семьи. И уговорил. Я позвонила твоему папе, вот так, как сейчас тебе. У меня, разумеется, был ваш адрес и телефон, и все предыдущие годы мы созванивались периодически, примерно раз в квартал, просто чтобы убедиться, что все живы и здоровы. А тут я пригласила вас приехать ко мне, и вы приехали. В июне.

Да, это была именно та поездка, которую Маша вспоминала. Значит, она состоялась благодаря Антону Бакалову. Но никакого Антона она не помнила.

– Он на время вашего приезда освободил комнату и ночевал у Клары, – рассеяла ее недоумение Алина. – Когда вы уехали и он вернулся ко мне, та устроила жуткий скандал. Но Антон был тверд и несокрушим.

– И что было потом? Как папа оказался здесь в старый Новый год?

– Я пригласила его приехать. Именно для того, чтобы снова ввести в круг своих друзей. Вернее, вы должны были прилететь вместе, но ты заболела и вы с мамой остались дома, а Володя прилетел один. На этот раз я не стала просить Антона временно освободить комнату. Решила, что пару ночей Володя сможет провести на диване в кабинете. Твоему отцу это не понравилось. И Антон ему тоже не понравился, причем сразу. Знаешь, бывает такая необъяснимая антипатия, которая возникает между людьми при знакомстве с первого же взгляда? Вот это как раз и был такой случай. Они даже разругались.

– По какому поводу?

– Твой отец посчитал, что Антон – жиголо. Деталей я не знаю. Я только слышала, что разговор ведется на повышенных тонах. А о чем он был, понятия не имею. Так я следователю потом и сказала.

– Следователю?

– Ну да. Гости начали собираться в районе девяти вечера. В половине десятого мы сели за стол, в одиннадцать или в начале двенадцатого прервались на перемену блюд. Все вышли из-за стола, ходили туда-сюда, я помню, что гвалт стоял ужасный. А потом Полина Григорьевна вспомнила, что они с мужем (он был тогда еще жив, ее муж Петр Петрович) забыли дома холодец, и пошла за ним. Когда она вышла на лестницу, то увидела Антона. Ему проломили голову и столкнули с лестницы. Орудие преступления валялось рядом. Это был антикварный подсвечник из коллекции твоего деда. Элегантный, в стиле позднего ампира, датируемый рубежом восемнадцатого-девятнадцатого веков. Я помню его как сейчас. Он стоит у меня перед глазами. С корпусом из литой бронзы с патинированием глубокого оливково-коричневого цвета, с горячим золочением, не стершимся за века. Основанием служил фигурный бронзовый плинт, массивный, тяжелый. Он был выполнен в виде восьмиугольника с рельефным поясом в виде меандра. Его угол пришелся Антону точно в висок, так что шансов выжить у него не оставалось.

– Антона убили подсвечником? – в ужасе спросила Маша. – А как подсвечник оказался на лестнице? Где он вообще стоял?

– В прихожей. Он был оптимален для интерьера. Высотой сантиметров в тридцать и весом в полтора килограмма, что подтверждало, что он выполнен именно из полнотелой бронзы, а не из легкого сплава. Франция, Париж, так что это объясняло военные атрибуты – копья, щиты, орлы. И клеймо мастера, разумеется. Я потом, когда кончилось следствие и мне его вернули, продала этот подсвечник за две тысячи долларов.

– А папа? Почему он не вернулся к нам из той поездки? – спросила Маша.

Разрозненные пазлы в ее голове никак не желали складываться в единую картинку, похоже, очень страшную. Алина посмотрела на нее с жалостью.

– Ты так еще ничего и не поняла? Следствие установило, что Антона убил Володя, твой отец.

Глава пятая

Матвей Вересов проснулся поздно, потому что мог себе это позволить. Он всегда был классической совой, вот только всю жизнь вставать приходилось затемно. Сначала чтобы идти в детский сад, который маленький Матвей ненавидел всеми фибрами своей детской души, потом в школу, особой любви к ней он тоже не испытывал, потом в университет. Многие его однокурсники первые пары спокойно прогуливали, а он нет, потом что не любил разгильдяйство больше, чем ранее пробуждение.

После университета случилась аспирантура, одновременное написание диссертации, кандидатской, а потом докторской, преподавание в родном СПбГУ и работа, позволяющая содержать семью. Она у него была маленькая: сам Матвей и его мама, Ирина Николаевна.

Она трудилась врачом и долгое время как-то умудрялась тянуть сына-студента, но сидеть на маминой шее он стыдился и пошел работать на первом же курсе. Сначала развозил пиццу на велосипеде, потом накопил денег на первую свою машину: разбитые пятнадцатилетние «жигули», позволяющие выполнить больше заказов. Затем устроился в фирму, занимающуюся поставками элитного алкоголя, и искал покупателей, и уговаривал купить коньяк или виски двадцатилетней выдержки, и отвозил бутылки по нужным адресам, в том числе в богатые пригороды.

Когда Матвей уже учился в аспирантуре, у него появилось новое хобби, через десять лет неожиданно ставшее неплохим источником доходов. Хобби было тайным. Про него не знал никто, кроме мамы. Профессор кафедры зарубежного искусства Вересов писал интеллектуальные детективы, будучи автором целой серии, в которой к настоящему времени вышло уже более двадцати книг. Под псевдонимом, разумеется, писал.

Автора детективов, затворника и мизантропа, звали Артем Воронцов. Имя он позаимствовал у своего соседа, неожиданно ставшего близким другом, а фамилию – у бабушки по материнской линии, той самой, в чьей квартире, доставшейся по наследству, он сейчас и жил. Артема Воронцова никто, включая его редакторов и издателя, никогда не видел. Свои труды он отправлял по электронной почте, а о том, как его на самом деле зовут, знал все тот же издатель и его бухгалтерия, исправно начисляющая гонорары писателя Воронцова Матвею Ильичу Вересову.

Издатели к причудам творческих людей давно привыкли, так что воронцовский секрет никого не удивлял и не напрягал. От знакомых Матвей свое тайное пристрастие скрывал. Про то, что Вересов пишет книги, не знал даже Артем Басицкий, тот самый лучший друг, с которым они жили теперь в одной парадной. Матвей – на втором этаже, Басицкий – на четвертом.

Родился Матвей в Ленинграде, в семье мамы-врача и папы-искусствоведа. Его детство прошло в сказочном мире музеев, каталогов и старинных книг, что не могло не повлиять на выбор будущей профессии. Среди одноклассников мальчик сильно выделялся любовью к загадкам. Он собирал головоломки, разгадывал шифры, зачитывался Конан Дойлом, Честертоном и Эдгаром По. Сверстникам частенько бывало с ним скучно, эрудированным не по возрасту, впрочем, как и ему с ними.

Свободное время Матвей предпочитал проводить в музеях или в рабочем кабинете отца. Когда мальчику исполнилось двенадцать, тот умер и Матвей с мамой остались вдвоем. Как уже было сказано, благодаря ее самоотверженности он смог окончить университет по специальности «История искусства», получив красный диплом. Затем были три года аспирантуры и блестящая защита кандидатской диссертации на тему «Символика позднего барокко в дворцовых интерьерах Северной Европы».

Уже тогда у Вересова проявилась склонность к меж-дисциплинарным исследованиям, и в своей диссертации он соединил искусствоведение с семиотикой и криминалистическим анализом композиций. В 2019 году он окончил аспирантуру, блестяще защитился и получил должность доцента на кафедре, где все три года преподавал. Не останавливаясь на достигнутом, Вересов сразу приступил к работе над докторской диссертацией, параллельно руководя студенческим научным кружком «Код искусства», а также ведя факультативные курсы «Искусство и преступление», «Визуальные коды в детективной литературе» и «Реставрация как расследование».

Специализировался Матвей Ильич на атрибуции картин XVII–XVIII веков, символике предметов декоративно-прикладного искусства, методах фальсификации и их выявлении. На его занятиях в аудитории яблоку было негде упасть, потому что лекции он читал не просто интересно, а так зажигательно, что заслушаешься. Свой первый детектив написал во время работы над каталогом утраченных произведений из пригородных дворцов. Назывался он «Тень Вермеера», и главный герой – искусствовед-консультант, в равной степени обладающий как знаниями об искусстве, так и страстью к логическим загадкам, помогал следствию через анализ картин, состава пигментов, гербов и прочих архитектурных деталей.

Далее следовали детективы «Ключ Боттичелли», «Проклятие Медичи», «Шепот гобеленов», «Последний эскиз Карла Брюллова». Все они отличались точными описаниями музейных пространств и артефактов, головоломками на основе реальных художественных техник, вплетенными в сюжет диалогами о философии искусства и пользовались такой огромной читательской любовью, что после выхода пятой книги писатель Артем Воронцов вносил весьма приличную сумму в бюджет искусствоведа Матвея Вересова.

Матвей писал дальше, во-первых, потому что деньги лишними не бывают, а в-главных, потому что ему это нравилось. Писал он по вечерам, закончив все дела и напившись чаю из большой фарфоровой чашки восемнадцатого века. Карты связей между персонажами составлял на большой доске, висящей на стене в кабинете. В трехкомнатной квартире, расположенной на втором этаже бывшего доходного дома на пятой линии Васильевского острова, он сделал хороший, бережный, а оттого очень дорогой ремонт.

Гостиную перенес в самую маленькую комнату, спальню с гардеробной – в самую большую, а рабочий кабинет оборудовал в средней. Так ему было удобнее, тем более что гости к нему все равно не ходили. Порог квартиры переступали лишь мама и Артем Басицкий. Случайные женщины, иногда появлявшиеся в жизни Матвея, в святая святых не допускались. С женщинами он обычно встречался на их территории или снимал для деликатных целей номер в отеле.

Женат Матвей никогда не был. Нет, его не травмировала никакая драматическая история. В юности девушек у него было полно, да и сейчас женщин тоже. Несмотря на средний рост и худощавое телосложение, он вызывал интерес своей необычной эрудицией. К тридцати шести годам Вересов обзавелся проседью в густых темных волосах и очками в тонкой оправе, носить предпочитал твидовые пиджаки и рубашки с запонками, по особо торжественным случаями надевая старинный жилет, доставшийся в наследство от деда и найденный в глубинах шкафа при разборе бабушкиной квартиры.

Движения его были сдержанными, взгляд внимательным, словно он постоянно сканировал детали всего, что видит. Впрочем, так оно и было. Матвей представлял собой педанта, но не зануду, проявлял гибкость в гипотезах, был сдержан в эмоциях, умел расположить к себе с первого взгляда, ценил тишину, но охотно вступал в споры на научных конференциях.

Несмотря на то что отец его, Илья Борисович Вересов, был искусствоведом, особых богатств в семье никогда не имелось. Зато важное место в его кабинете занимала довольно обширная коллекция старинных ключей и печатей, а также фисгармония, тоже оставшаяся с незапамятных времен – от деда. После защиты докторской Матвей от нечего делать выучился на ней играть.

Настоящих друзей у него случилось немного. С самого детства ему было скучно заниматься тем, чем обычно развлекаются подростки, а его увлечения, хотя и вызывали уважение, но принесли Вересову славу странного. А потом ему стало слишком некогда, потому что учеба, работа, наука и увлечения занимали слишком много времени, требуя его всего, без остатка. Так и вышло, что помимо Артема Басицкого, тоже профессора, но истории музыки, у него было еще два друга. Один работал хранителем Отдела западноевропейской живописи Эрмитажа, другой – реставратором Русского музея. В общем, интересы у всей четверки были схожими и разговоры при встрече соответствующими.

При этом Матвей Ильич привечал студентов. Не всех, а только тех, у кого горели глаза. Тех, кто хотел читать картины как тексты. Многие из них становились помощниками в его расследованиях, которые Матвей проводил в основном для детективов. Бывали и реальные дела, поскольку Вересов негласно сотрудничал с отделом по делам культурного наследия Главного управления МВД по Санкт-Петербургу, помогая расшифровывать символы в делах о контрабанде антиквариата.

Он стремился доказать, что искусствоведение – это криминалистика прошлого, поскольку каждая ваза, картина или статуя хранят следы намерений, открытий и лжи. Больше всего на свете он боялся того, что литературная слава Артема Воронцова затмит научную славу Матвея Вересова, отчего и хранил тайну своего авторства за семью замками, не открываясь даже друзьям.

К своим недостаткам Матвей относил то, что частенько слишком полагается на интуицию, а еще некую особенность своей нервной системы, из-за которой он плохо спал, соприкоснувшись с «темными» артефактами, например с портретами, имеющими неоднозначную историю. Однако именно сегодня он отлично выспался.

Матвей взглянул на часы – без десяти десять. Да уж, неплохо он придавил подушку. Повезло, что сегодня ему на работу только к третьей паре, то есть к полудню. Он встал с постели, по давно выработавшейся привычке сразу застелил кровать, сделал короткую гимнастику, потому что следил за собой, считая, что здоровье закладывается смолоду, сварил и выпил кофе, съел немудреный бутерброд с сыром, которым привык довольствовать по утрам, тщательно выбрал свежую сорочку, вдел в рукава запонки.

Сегодня никаких официальных мероприятий в университете не намечалось, так что можно обойтись без галстука и брюк со стрелками. Облачившись в джинсы, ботинки на нескользкой подошве и любимый серый твидовый пиджак с заплатами на локтях, профессор Матвей Вересов с удовлетворением осмотрел себя в зеркале, накинул практичную и удобную пуховую куртку, взял портфель, вышел из квартиры, запер за собой дверь и легко сбежал на первый этаж.

Там, сидя на первой ступеньке, плакала девушка. Та самая, что около недели назад влетела в него, когда они с Артемом Басицким спешили к выходу. Несмотря на то что он видел девушку пару минут, не больше, Матвей сразу ее узнал. Небольшого роста, худенькая и похожая на взъерошенного воробья. И довольно симпатичная, несмотря на зареванное лицо и красный, распухший от слез нос.

– У вас что-то случилось? – спросил Матвей.

Он не хотел спрашивать, потому что искренне считал, что чужие проблемы его не касаются, особенно когда о помощи никто не просит, но просто пройти мимо не смог. Девушка, точнее молодая женщина, по виду его ровесница, выглядела очень трогательно и беззащитно, однако в ее взгляде читалось, что просить о помощи она не будет. Люди с таким взглядом с детства самостоятельно разбираются со всеми проблемами.

Незнакомка подняла голову, уставилась на Вересова влажными глазами, казавшимися сейчас особенно бездонными.

– Я вас где-то видела, – проговорила она.

– Да, видели. Здесь в подъезде. Вы тогда врезались в меня, потому что летели как паровоз без стоп-сигналов.

В ее заплаканных глазах мелькнула искорка узнавания.

– Точно. Вы были с Артемом. Басицким. А я – не паровоз, – сказала она. – И я не летела, я просто зашла и не ожидала, что вы появитесь у меня на пути. Простите еще раз.

– За что? – уточнил Матвей. – Вы не нанесли мне никакого ущерба.

То, что девушка, оказывается, знает Басицкого, стало для него неприятным открытием. Артем тогда ни слова не сказал о том, что они знакомы. Почему? Эта девушка значит для него слишком много? Ведь Артем, как и он сам, холостяк. Просто он, Матвей, никогда не был женат, а Темка недавно развелся и, обжегшись на молоке, теперь дул на воду, не торопясь жениться снова. Или, наоборот, она для него вообще ничего не значит? Вересов не любил, когда чего-то не понимал.

– Это хорошо, что я не нанесла ущерба, – добавила незнакомка.

Прозвучало это как-то обреченно, что ли.

– Повторю свой вопрос. У вас что-то случилось? Я могу вам помочь?

Она снова подняла голову и уставилась ему в лицо своими невероятными глазами. Слезинка скатилась по щеке, прокладывая мокрую дорожку из уголка одного глаза к краешку губ. Милому, трогательному, беззащитному.

– Скажите, вы можете мне помочь в том, что мой отец – убийца?

Такого Матвей, признаться, не ожидал.

– Простите, что?

– То, что слышали. Тридцать лет я считала, что папа бросил нас с мамой, ушел к другой женщине, а сегодня выяснилось, что все наоборот. Это мама с ним развелась, потому что ему дали двенадцать лет за убийство.

– Убийство? И оно случилось тридцать лет назад?

– Да, в этой самой парадной. Вы что, об этом не знали?

– Понятия не имел. – Вересов пожал плечами. – Мне тогда было всего шесть лет, и обитал я не в этом доме, а с родителями, на Петроградке. Здесь жили мои бабушка с дедом, но даже если они и знали что-либо про убийство, то с шестилетним пацаном не делились. А кого убил ваш отец?

– Молодого актера по имени Антон Бакалов. Он жил в квартире моей бабушки, и моему отцу это не понравилось.

– В какой квартире?

– В двадцать шестой. Она на четвертом этаже.

Матвей вздрогнул. Артем Басицкий жил в двадцать пятой квартире, то есть приходился незнакомке соседом. И почему он не сказал, что знает ее? Во всем этом крылась какая-то тайна.

– Бабушка отмечала старый Новый год. У нее была такая традиция, собирать друзей вечером тринадцатого января. Во время перемены блюд одна из гостей, соседка Полина Григорьевна, пошла за холодцом, который забыла дома, и нашла Антона лежащим на ступеньках лестницы, в крови.

Матвей снова вздрогнул, потому что Полина Григорьевна Басицкая приходилась его другу Артему родной бабушкой.

– Незадолго до этого мой папа поссорился с Антоном. Его задержали той же ночью, затем арестовали, осудили на двенадцать лет и этапировали в колонию строго режима. А мама с ним развелась и вышла замуж за Ивана Петровича. Она не захотела ждать папу, понимаете? Но это ведь предательство.

Матвей помолчал, потому что мог представить чувства женщины, узнавшей, что ей предстоит двенадцать лет ждать из тюрьмы мужа, убившего человека. Не каждая сможет.

– А вы узнали об этом только сейчас?

– Да, я приехала жить к бабушке, снова собрались гости, чтобы отметить старый Новый год, и за столом один из гостей вспомнил ту историю тридцатилетней давности. Я спросила у бабушки, кто такой Антон, и она мне все рассказала.

– Но если убийство случилось более четверти века назад, то ваш отец давно уже должен был выйти на свободу? Он что, стал рецидивистом? Получил новый срок? Или умер?

– Я не знаю, – всхлипнула незнакомка. – Бабушка сказала, что он отсидел почти полный срок, а когда вышел на свободу, то наотрез отказался приезжать в Питер. И видеться с ней отказался. Просто позвонил и сообщил, что на свободе, но чтобы она никогда его не искала.

– И она не искала, – задумчиво проговорил Вересов.

Он плохо представлял, что так смогла бы поступить его мама. Да она на край света бы поехала, в колонию врачом устроилась, только чтобы быть рядом. У подобных семейных взаимоотношений должна быть веская причина.

– Нет, не искала. Видите ли, бабушка с папой поссорились еще до моего рождения. Алине, это и есть моя бабушка, она актриса, не понравилось, что папа женился на маме. Она считала, что ее сыну нужна более выгодная и светская партия, а мама – сирота, выросла в детском доме. В общем, папа тогда проявил характер и после окончания аспирантуры уехал в Новосибирск, вместе с мамой. Она тогда уже меня ждала.

– Почему в Новосибирск?

– Ему там квартиру обещали. И дали. В общем, пять лет они не общались, и только Антон, поселившись у бабушки, уговорил ее сделать первый шаг и помириться с сыном. Мы тогда приезжали летом сюда, показать меня Алине. А потом на старый Новый год папа улетел в Питер снова, а мы с мамой не смогли, потому что я заболела. Не потащишь же в самолет ребенка с высоченной температурой. Это мама настояла, чтобы папа летел один. Вот тогда все и случилось.

– Простите, как вас зовут?

– Маша.

– Очень приятно, а меня Матвей. Матвей Ильич Вересов. Скажите, Маша, а как ваш отец объяснил, за что он убил этого самого Антона?

– Никак, – покачала головой незнакомка, оказавшаяся Машей, соседкой с четвертого этажа. – Ни на этапе расследования, ни в суде он свою вину не признал.

По ее лицу снова потоком хлынули слезы. Матвей протянул руку, помогая ей подняться со ступенек, вытащил из кармана и протянул белоснежный носовой платок. Он до сих пор ходил с тканевыми платками, которые сам стирал и гладил, хотя это и выглядело ужасно несовременно. Маша покосилась на платок, но все же взяла, коротко кивнув в знак благодарности.

– Маша, позвольте узнать, а из-за чего конкретно вы сейчас плачете?

– Я и сама не знаю, – призналась она, вытирая лицо его платком. – Из-за того, что мой отец – убийца, из-за того, что мама столько лет скрывала от меня правду, позволяя думать, что он нас бросил. Из-за того, что убить мог кто-то другой, а папа получил срок по ошибке.

– Я надеюсь, вы не собираетесь начать расследование убийства тридцатилетней давности? Если ваш отец действительно виновен, то подтверждение этого факта принесет вам новую боль. А если нет, то все равно он уже давно вышел на свободу и исправить ничего нельзя. Зато это может быть опасным для вас.

– Почему? – не поняла Маша.

– Да потому что это может не понравиться настоящему убийце, несмотря на то, что срок давно уже истек.

Лицо у Маши стало каким-то растерянным, словно Вересов натолкнул ее на мысль о том, о чем она вообще до этого не думала. Он мысленно выругал себя за неосторожность.

– Нет, я не собираюсь затевать никакое расследование, – наконец тихо сказала она. – Это действительно никому не нужно. Но я могу поступить иначе. Я могу попробовать найти своего отца и спросить у него.

Глава шестая

Внезапно пришедшая в голову мысль засела там не-ожиданно крепко. До самого вечера Маша неотступно думала о том, с чего начать поиски папы, которого она потеряла тридцать лет назад. Все это время она была уверена, что он бросил ее, ушел от них с мамой, позабыв даже и думать о том, что у него когда-то была первая семья. А оказывается, все не совсем так. Или даже совсем не так.

Первой мыслью было сразу позвонить маме, однако Маша строго велела себе остановиться и успокоиться. Она знала свою порывистость, заставлявшую ее бежать сломя голову сразу, как только ее посещало какое-нибудь «откровение». Иногда такая поспешность приводила к прекрасным результатам, а иногда оборачивалась если и не неприятностями, то точно конфузами. Из-за этого Маша заставила себя до утра не предпринимать никаких шагов. Со всем этим горем нужно, как говорится, переспать.

Мама расстроится, это очевидно. Если она столько лет скрывала от дочери правду, значит, не хотела, чтобы Маша узнала о том, что ее отец сидел в тюрьме за убийство, а мать его бросила. Скорее всего, именно этим объяснялось ее горячее нежелание, чтобы дочь уезжала в Питер. Понимала, что там неприглядная правда обязательно вскроется.

Смущало и еще одно обстоятельство. Алина сказала, что отцу дали двенадцать лет. Даже если весь свой срок он отсидел, как говорится, «от звонка и до звонка», то все равно вот уже восемнадцать лет как вышел на свободу. Однако за все это время он так и не счел нужным объявиться. Ладно бывшая жена, которая бросила его в самый тяжелый момент жизни, но дочь-то, на тот момент всего лишь пятилетняя, точно ни в чем не виновата.

Маша подсчитала: когда отец вышел из колонии, ей исполнилось шестнадцать лет. Хорошо, он мог знать, что мама не говорит ей правды. Или настраивает против отца. Но еще через два года Маше исполнилось восемнадцать, она стала совершеннолетней и вполне могла сама принимать любые решения. Боялся, что дочь его оттолкнет, узнав о криминальном прошлом? Не хотел разрушать свой светлый образ? Сердился на Машу за то, что сделала мама? На все эти вопросы у нее нет ответа.

Кроме того, Алина сказала, что сын и с ней не поддерживает отношения. Почему? Потому что она сердилась на него из-за убийства Антона Бакалова? Или есть еще какая-то причина? Как бы то ни было, но, выйдя на свободу, Владимир Стрельников исчез, обрезав все контакты с семьей и своей прошлой жизнью. Отчего-то Маша была уверена, что за этим решением кроется какая-то тайна.

Весь день она была тиха и задумчива, что, разумеется, не укрылось от зоркого взгляда Стрельниковой.

– На тебя так повлияло известие, что твой отец убил человека? – проницательно спросила та за ужином.

– Признаться, для меня это как обухом по голове, – призналась Маша. – И я даже не знаю, отчего я расстроилась больше: оттого, что папа – убийца, или оттого, что от меня это столько лет скрывали.

– Я думаю, что твоя мать руководствовалась благородными мотивами, – заметила Алина. – Кроме того, что бы она ни считала правильным, вряд ли это повлияло на твоего отца. Володя – взрослый человек, который вполне был вправе сам принимать решения насчет тебя и формата вашего общения. Уж с момента твоего совершеннолетия точно.

Да, именно к такому выводу Маша утром и пришла.

– Я хочу узнать, почему он за эти годы так меня и не нашел, – упрямо сказала она. – Алина, неужели вам неинтересно наконец узнать, за что папа убил этого человека?

– Ты считаешь, я над этим не думала? – фыркнула Стрельникова. – У них с самой первой минуты знакомства отношения не заладились. Твой отец – очень бескомпромиссный человек; впрочем, этим он в меня. Павел, мой муж и твой дедушка, был высококлассным адвокатом, так что всегда умел слышать мнение двух сторон, а я всю жизнь стремилась настоять на своем, и Володя унаследовал это качество. Он прямо заявил Антоше, что тот – жиголо и альфонс, хотя, повторюсь, между нами не было любовных отношений, и я сразу твоему отцу это сказала. Но он предпочел либо не услышать, либо не поверить.

– Но за это не убивают! – закричала Маша.

– Нет, конечно. – Ее бабушка пожала плечами. – Я думаю, что Володя вовсе не собирался убивать Антона. Просто так получилось. Вышли на лестницу, повздорили. Слово за слово, Володя мог толкнуть Антона, тот не удержался на ногах и кубарем покатился с лестницы.

– Но вы же сами сказали, что причиной смерти стал удар подсвечником, что стоял в прихожей.

– Он мог захватить его в запале. – Голос Стрельниковой зазвучал неуверенно. – Мария, мне кажется, что знать эту историю тебе необходимо, иначе бы я тебе ее и не рассказала, а вот копаться в деталях совершенно необязательно. Как писал мой любимый Голсуорси, «пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов».

– Но папа же жив. – У Маши сорвался голос.

С чего она взяла, что ее отец не умер? Тридцать лет – длинный срок, почти половину которого Владимир Стрельников провел не на курорте. Конечно, шестьдесят лет по нынешним временам не возраст, но все же.

– Конечно, жив, – удивилась ее отчаянию Алиса. – Он раз в год справляется о том, не померла ли еще я. Он жив-здоров, просто не желает нас видеть. Это правда, и оттого, что она неприятная, она не перестает ею быть.

– Алиса, вы знаете его адрес? Где он живет?

– Нет, адреса не знаю, – покачала головой Стрельникова. – Мне говорили, что он обосновался где-то в Вологодской области. Работает на каком-то лесозаготовительном предприятии. Это все, что мне известно.

Негусто, но хотя бы есть с чего начинать. С этой мыслью Маша в тот вечер и отправилась спать, а проснувшись поутру, первым делом все-таки позвонила маме. В Новосибирске был полдень, и у мамы на работе как раз начался обеденный перерыв, так что разговаривать она могла, не опасаясь сторонних ушей.

– Привет, Машенька. – Ей показалось, или голос мамы звучал немного напряженно? Знает, что свекровь не сможет промолчать, и семейные скелеты выпадут из шкафа, громыхая костями? – Как ты, девочка моя? Ты вчера не позвонила.

– У меня все хорошо, отдыхаю, гуляю, знакомлюсь с Питером. Мама, почему ты мне не рассказала, что ушла от папы, потому что его посадили за убийство?

Молчание в трубке прерывалось лишь тяжелым маминым дыханием. Оно длилось так долго, что Маша встревожилась.

– Мам! Ты там в порядке?

– Да, я в порядке. – Голос у мамы был хриплый, но Маша слышала, что та не плачет. – Я так и знала, что эта старая мегера обязательно все тебе расскажет. Она все так же несгибаема и непримирима, как всегда?

– Да. Ты же сама меня учила, что люди не меняются. Надо признать, что моя бабушка по отцу – не самый приятный человек, но интересный.

– Да уж, стоит отдать должное. – Мама усмехнулась. – В яркости и самобытности ей не откажешь. И ты знаешь, я не сержусь, что она все тебе рассказала. Когда-то это надо было сделать. Лучше бы, конечно, мне самой, но я так и не смогла набраться смелости.

– Мама, ты не ответила на мой вопрос.

– А как на него ответить? И главное, когда лучше это сделать? Весь этот кошмар случился, когда тебе даже пяти лет не было. Неужели я должна была тебе сказать, что твой отец уехал отмечать старый Новый год к бабушке и там убил человека?

– Нет, наверное. Но позже ты могла это сделать. Я же спрашивала тебя, почему папа от нас ушел.

– А на самом деле это я подала на развод. И разу-меется, боялась тебе об этом сказать. Ты думаешь, я не понимаю, что это подло – бросить человека в тюрьме? Но я физически не могла ездить к нему на свидания в тюрьму, потом в колонию. С души воротило от всего, что связано с пенитенциарной системой. И я не хотела тебе клейма дочери преступника. А так… Ушел и ушел, бросил и бросил, не я первая, не я последняя.

– Мам, как ты думаешь, папа сильно обиделся, что ты так поступила? Он поэтому не приехал к нам, когда вышел на свободу?

Мама снова тяжело вздохнула.

– Он не приехал, потому что я его об этом попросила. Мы переписывались с ним все эти двенадцать лет. Нечасто, пару раз в год. Летом, на твой день рождения, и зимой, перед Новым годом. Он знал, что я вышла замуж за Ивана, пожелал нам с ним счастья, поздравил меня, когда Петя родился. И фотокарточки твои я ему посылала. А когда он вышел… Ты в девятом классе училась, Ваня тебя фактически вырастил, вся наша жизнь была такая спокойная, устроенная. В общем, я попросила его не появляться, не бередить душу. Тем более что ты ничего не знала.

– А вот это, мама, действительно подло, – резко сказала Маша. – Не быть женой зэка вполне себе понятное желание. А за меня решать, нужен мне такой отец или нет, не стоило.

– Возможно, ты и права. Но что уж теперь.

– Мама, а ты виделась с папой после того, как все случилось? До развода?

– Да, конечно, я же и на суд ездила. Ты с соседкой тогда оставалась. Не помнишь?

Маша помнила смутно. Да, точно, как-то уже после исчезновения папы мама привела ее к тете Даше, и она провела в соседской квартире несколько дней. Она так боялась, что мама тоже исчезнет, что практически все время плакала и даже заболела. У нее поднялась высокая температура и спа́ла только после того, как мама вернулась.

– А что он тогда тебе сказал? Хотя бы объяснил, почему он убил этого человека?

– В том-то и дело, что ничего не сказал и ничего не объяснил. По большому счету, из-за этого я с ним и развелась. Если бы я знала, почему он так поступил, то нашла бы в себе силы простить и ждать. Но меня оскорбил тот факт, что твой отец даже не счел нужным объясниться. Он лишил жизни человека, не сделавшего ему ничего плохого, и при этом его не остановило наличие семьи. В тот момент, когда он схватился за этот проклятый канделябр, он не вспомнил ни обо мне, ни о тебе. И вот это равнодушие и задело меня больше всего. Ты понимаешь, о чем я?

Да, пожалуй, Маша понимала.

– Мам, папа сделал то, что сделал, и заплатил за это. Он провел двенадцать лет в тюрьме, он потерял семью, он лишился возможности видеть меня, он согласился на твои правила игры, потому что чувствовал себя виноватым, и не приехал в Новосибирск, но почему он, выйдя на свободу, не вернулся в Питер? Почему он оборвал все отношения со своей матерью?

– Понятия не имею, – ответила мама. Голос ее звучал устало. – Когда Алина Аркадьевна категорически не приняла меня и наш брак, он в одночасье перевернул всю свою жизнь, увез меня в Новосибирск и отказался от встреч с матерью на пять лет. Потом случилось то, что случилось. А когда Володя вышел на свободу… Я не знаю, Маша, это всего-навсего мои предположения, но, возможно, твоя бабушка сделала или сказала что-то, чтобы он вновь вычеркнул ее из своей жизни.

Сказанное заставляло задуматься, хотя и не содержало никакой конкретики.

– Ладно, мама, – сказала Маша, решив сжалиться. – Ты прости, что я тебе душу разбередила. Я понимаю, что ты хотела как лучше, и совершенно не сержусь. Ты точно не знаешь, где папа сейчас живет?

– Понятия не имею. Мы правда не общались с того момента, как он вышел на свободу. А зачем тебе?

– Я хочу его найти и задать ему все вопросы, на которые мы с тобой не знаем ответа.

Мама снова немного помолчала.

– Отговорить я тебя все равно не смогу, – проговорила она наконец. – Может быть, ты и права. Тебе никогда не была близка позиция страуса. Лучше знать правду и жить дальше, чем блуждать в потемках в поисках ответов, которые лежат на поверхности. Я просто боюсь, что ты расстроишься, если Володя не захочет с тобой разговаривать.

– Мамочка, я потеряла папу, когда мне было четыре с половиной года. Возможно, в тридцать четыре с половиной я смогу его найти. А если нет, то это не нанесет мне смертельной раны. Я тебе обещаю.

– Вот и славно, – подытожила мама, и они распрощались.

Вологодская область. Если собраться туда ехать, то на поездку нужно время. Сегодня вторник, а значит, до выхода на новую работу остается меньше двух недель. Что это значит? А только то, что времени на раскачку нет. Поэтому вечером этого же дня Маша стояла на пороге одной из квартир на втором этаже, собираясь с духом, чтобы нажать на кнопку звонка.

– Привет, вы меня ищите?

Она повернула голову, увидела поднимающихся по лестнице мужчин – Артема Басицкого и Матвея Вересова – и в очередной раз подумала, насколько выигрышнее смотрится Артем в плане мужской привлекательности. Она была бы рада, если бы он пригласил ее сходить в какое-нибудь кафе. Но Басицкий, казалось, не обращал на нее ни малейшего внимания. Лишь коротко кивнул, беспристрастно ожидая, пока новая соседка ответит на вопрос друга.