Читать книгу: «Клоха»

1.

Если бы Даню спросили, что за нелёгкая занесла его в тот заброшенный дом, он бы ответил что-нибудь вроде: «Нелёгкая судьба холодового аллергика!». И усмехнулся. Сам-то он эту аллергию жуткой проблемой не считал. Проблемой – но не жуткой. Но вот мама… Тем утром она вообще хотела оставить его дома.

– Ветер – пятнадцать метров в секунду!

– Контрольная, – не сдавался Даниил. – Мамкин, ну ты же знаешь, что сегодня контрольная. И потом – я же не ветровой аллергик, правда?

– Что значит «не ветровой»? Ты сложный аллергик, Даня. Ты нехарактерный…

За «нехарактерным» обычно следовала лекция о характерных и нехарактерных симптомах. Даня был уникальным. Он краснел, «вспыхивал» прямо на морозе, тогда как другие… ему ничего или почти ничего не помогало, тогда как другим…

– Я не «другие», – привычно огрызнулся Даня.

– Вот именно. Я об этом и говорю, я…

– Ну Мамкин!

– Опять ты с этим «Мамкиным»!

Сколько раз она просила так её не называть. И так он свысока разговаривает (и в прямом смысле тоже – в свои четырнадцать он уже на полторы головы её выше!), да ещё этого «Мамкина» выдумал. Как будто подчёркивая, что мать – уже и не всерьёз, так, мультипликационный человечек какой-то… Самоделкин, Карлсон, Мамкин.

– А ты представляй не ветер, – улыбаясь наклонил голову Даня, – ты представляй пять баллов по географии.

– Конечно. Так я и поверила, всё дело в географии. Дурака, видно, валять собрался. Лишь бы не дома…

– Но в пятёрке – никто не сомневается? – спросил (нет, просто напомнил) Даня. Учился он прекрасно. Дурака мог валять сколько угодно, и всё равно всё успевал, всё равно всё у него получалось.

Мама, поджав губы, взялась поливать кухонные кактусы.

– Вот принесу трояк… – пригрозил Даниил.

Мама молчала. Кактусы пить не хотели, вокруг них образовывались маленькие круглые лужицы.

– Прямо не остановишь. Ломится, ломится… – наконец, проворчала она. Громко поставила лейку и вышла в коридор. – Чтобы лицо защищал. Каждый год показываю… – Мама вернулась, прижимая руки к щекам. Руки в зимних перчатках. – Вот так надо щёки прикрывать, ты помнишь?

– Мамулькин, а Мамулькин… – изнурённо прислонился к стене Даня. – Это МЕХОВЫЕ перчатки. Двенадцатое октября…

– Ничего, не сжаришься. И когда же ты уже, наконец, поймёшь…

Даниил не слушал. На градуснике – плюс семь, аллергия его начинается – при минусе. Что тут понимать? Он накинул рюкзак.

– Ну всё, Мамкин. До вечера!

– До какого ещё вечера? Это почему…

– Шутю, – пояснил Даня и улыбнулся во весь рот. Он нисколько не стеснялся своих кривых зубов, наотрез отказался от брекетов, а когда обращали внимание, растолковывал: «Это вариант нормы. Норма. Они же здоровые!».

– Даниил!

– Мама! Я тебя люблю. И я нормально одет. Адью?

– «Адью»!.. Я тебе что, товарищ?

Даня только пожал плечами.

– Адью так адью… – поджала губы мама. Ей казалось, что Даниил нарочно её бросает. Ведь может, может же он остаться! Не остаётся…

Не так уж, надо сказать, она и ошибалась. Даня действительно «ломился» не на географию, действительно не столько в школу, сколько из дому. Мама догуливала последние отпускные деньки, и не отправиться сегодня на занятия не означало ничего другого, как провести ещё один из таких деньков – с ней. В общем и целом Даня был не против, он любил своего «Мамкина». Но вот в частности… Как всё-таки эти частности иногда отличаются от общего и целого! В частности это был бы уже третий (третий подряд!) день, – после утомительной, с генеральной уборкой субботы, после какого-то особенно нервотрёпского воскресенья. «Мамкин» просто не знала своего второго прозвища – Узлюка. Она, разумеется, слышала, как Данечка этим – «У, злюка…» – закругляет их многочисленные перебранки, но произносил он это как бы шутя, примирительно. Вот именно – закругляя. Она и представить себе не могла, что называется этой «Узлюкой» и безо всяких шуток. «Узлюка дома», – говорит Даня Антону, и это значит, что Антона он в гости – не зовёт. Ужасно Дане не нравилось то, что очень нравилось маме: её общение с Даниными гостями «по душам». Что-то она выспрашивала, что-то рассказывала, в основном почему-то жаловалась и в основном почему-то на Даню. «Ма, ну не к тебе ведь пришли!» – канючил Даня, когда был помладше. «Ну и что? Ко мне и не приходят!». И к ней действительно не приходили. От неё уходили – как отец.

Последний раз Даня видел его года четыре назад. Отец был невозмутимым, а мать, наоборот, до того раскипятилась, что журналом в него запустила. А ведь они, помнится, тогда и не ругались. Сначала отец сумку не туда поставил, потом куртку снял, а не надо было, потом заварник подвинул, а из него выплеснулось… Может быть, Даня чего-то не понял, но ему показалось, что мама, всё что ни скажет (всё что ни прокричит!) – зря. Одним словом – Узлюка. С Даней – ещё и Уприставука, Унадоедака. Пристала позавчера с этой уборкой… Не столько с уборкой даже, а с защитой рук при этой самой уборке. У Дани, видите ли, очень сухие, всегда шелушащиеся руки. И вот надо было как следует намазать их защитным кремом, подождать, пока он «начнёт действовать» («Мама, да он уже действует!»), надеть гермоперчатки («А зачем тогда крем?!»), и только потом… А вчерашние бесконечные тапочки? Ну не носит их Даня. Не хочет, не считает нужным. И какая при этом разница, сколько пар у него этих самых тапочек (да, Мамочкин так говорит – тапочки!) Уприставука… Или нет, нет. Нет конечно. Мамкин. Мама, которую он очень любит. От которой никогда ещё по-настоящему не отдалялся. Пусть, ладно уж, кричит. Ведь, если подумать, она не просто кричит, а переживает, заботится. Печётся. О здоровье, чистоте, о Данечке без тапочек. Поэтому-то он и не огрызается в полную силу, шутит, закругляет и сглаживает, иногда чуть-чуть обманывает – как теперь, со школой. Контрольную обещали, но… Но – ну и что? Однако, едва проснувшись, Даня прислушался к вою ветра, мысленно сравнил его с неизбежным мамочкиным скулением, сделал страшные глаза (он частенько изображал вот так, ни для кого, для себя) и… И вой ветра выиграл. Даня вполне однозначно решил – школа.

От шапки (нечеловеческими усилиями и ссылками на капюшон) он открестился, а вот перчатки пришлось надеть. И снять, едва он захлопнул за собой калитку, – ещё не хватало, чтобы в этих меховых клешнях его кто-нибудь увидел! В октябре месяце. Когда ещё и листья не облетели…

Однако листья облетали. Даню в его ярко-жёлтой куртке и самого несло как кленовый листок – слава богу, ветер дул в спину, поэтому и несло в нужную, школьную сторону. А вот обратно… Обратно пришлось идти уже против. Против ветра, а иногда казалось, что против самой природы – капюшон всё время сбрасывало, песок летел в глаза, листья в рот, а мусор за шиворот… Но хуже всего было то, что ветер стал действительно холодным. Просто ледяным. И Даня вдруг почувствовал знакомое покалывание. Сначала как будто мурашки по щекам побежали, потом они уже не бежали, а буквально скакали, потом из «скачков» превратились в «укольчики» и, наконец, всё это стало жечься и гореть. Сомнений не оставалось. Это была аллергия…

Даня попытался было прикрыть щёки ладошками, но это совершенно не помогало, руки тоже замёрзли. Замёрзли – и начинали гореть, «аллергичиться»! Он скинул рюкзак и полез за перчатками, но… но их там не было. И, кажется, Даня знал, где они. По крайней мере, успел предположить. Скорее всего, остались в актовом зале. Как они там оказались? Да так же, как и сам Даня, – случайно…

В этот ветреный понедельник не так уж много народу сочло школьную сторону нужной. Школа была полупустой. Ученики, жившие по большей части на Вихляевских копях, в деревянных домах и бараках, отзывались так на любой «катаклизм» – сильный дождь, сильный снег, сильный ветер… Отзывались так, что никак не отзывались – сидели по домам да «заборы сторожили» (это ещё во втором классе Арнауткина выдала: «Мама с папой в школу не пустили!» – «Почему?» – «Потому что забор надо сторожить!» – «Почему?!» – «Потому что листы отрывает!»). Вместо пяти уроков было три. После третьего, географии (разумеется, никакой контрольной в полупустом классе не проводили, было скучно, скучно, скучно – и сонно), Даня отправился побродить по школе. Актовый зал был приоткрыт и оттуда тихонько, но настойчиво звучала какая-то музыка. Больше, конечно, стучала – это было что-то «для ног, для поп», как определила бы мама.

Даня зашёл, зачем-то плотно закрыв за собой двери, беззвучно, как-то крадучись подошёл к сцене и заглянул за кулисы.

Сцену оккупировали девчонки из Антонового шестого «А» (у пяти– и шестиклашек, говорят, вообще два урока было). «They are dancing», – усмехнулся Даня. На него тут же зашипели – «кыш», «брысь», «чё надо?», – но он ответил вполне нейтральным «да ничё», пообещал не мешать и в самом деле был таким тихим-мирным, что вскоре на него перестали обращать внимание.

Он довольно долго так стоял, а потом даже поднялся на пару ступенек и присел на край сцены, подложив свои «меховые клешни».

Смотреть Дане понравилось, очень, но – только отчасти…

Это был баттл – девчонки перетанцовывали друг дружку на все лады, решали и перерешивали, кто лучше, крича при этом как галки, а Даня сидел спокойненько, не вмешивался. Он прекрасно видел, что никто не лучше, никто не хуже. Хорошо танцевали все. Все фигурки двигались интересно, хоть и очень по-разному, все фигурки притягивали. Даже Ткачучка. Правда, она как-то… слишком дёргалась, но и это не было некрасиво, скорее забавно и тоже по-своему притягательно. В общем, с фигурками всё было замечательно, это и была понравившаяся часть. А вот лица… Лица были другой частью. Той, которая только мешала. Это были знакомые глуповатые лица знакомых глуповатых шестиклассниц. Смотреть на них было так же привычно и неинтересно, как на классную доску, например. Ну, или подоконник… И тут уж никакие фигурки не помогали!

Даня недоумевал. Влюбляются же как-то в сверстниц! В ровесниц, одноклассниц, однокашниц… Ему никто не нравился – и это при том, что в классе полнейший матриархат, – как прокомментировал на днях Данин сосед по парте Кокорин, «двенадцать куриц – и только четверо нас, человеков!». «Кукареков ты, а не человеков», – скаламбурил Даня, но тот ничего не понял… Да что класс? Если во всей школе не нравится. Представляется что-то совсем другое. Незнакомое, не такое… простецкое.

Двери в актовый зал распахнулись.

– Ну и что тут у нас? – впорхнула биологичка. – Кто тут чем занимается? – Миниатюрненькая симпатичненькая злобненькая биологичка…

Птичий гвалт за кулисами затих, но музыку не выключили.

Даня вскочил, сам себе удивляясь – запаниковал почему-то, глаза отвёл… Как будто и впрямь неизвестно чем – ай-ай-ай, нехорошим чем-то! – занимался.

– Что происходит, я спрашиваю?

– Да не происходит ничего… Музыку слушают… Музыку слушаем, Елена Геннадьевна! – пришёл в себя – широко улыбнулся – Даня.

Елена Геннадьевна отогнула краешек кулисы.

– Ну – выходим, выходим!

Шестиклассницы вышли – молча, гуськом. Последняя – Богаткина.

– Так, запоминаем: музыка, танцы, шманцы – всё это в свободное, внешкольное время…

– А у нас свободное время, – уверил Даня.

– …Во внешкольной, соответственно, обстановке, – угрожающе понижая голос договорила биологичка.

– Шманцы, – еле слышно передразнила Богаткина.

– Что-что?!

– До свидания, – сообразил Даниил, подхватил рюкзак, спрыгнул с лесенки и, не оглядываясь, выскользнул за дверь. А вот лучше бы оглянулся. Перчатки-то остались. Скорее всего, они под лесенку упали…

Всё это пронеслось у Дани в голове буквально за секунду. В следующую секунду он лихорадочно озирался по сторонам – было ясно, что ему необходимо куда-то спрятаться, уйти с этого сумасшедшего ветра. Хотя бы на время, но прямо сейчас.

По левую сторону – недостроенные таунхаусы, огороженные бесконечной «колючкой», по правую – полуразрушенные домики, какие-то за заборами, какие-то уже и нет. У этого – забора вовсе не было, одни опорные столбики остались. А вот сам он, наоборот, был практически целым, крыша, окна – всё на месте, не хватало только входной двери. Может быть, поэтому Даня туда и забежал? А может быть… Дело в том, что на какой-то миг ему показалось: там, в домике – свет. Не электричество, не огонь, а что-то совсем другое, даже не видимое, а ощущаемое. Словно бы он – глазами, лицом, всем собой – улавливал какое-то тепло…

Это странное ощущение длилось какое-то мгновение. «Дом как дом… – выдохнул Даня, оказавшись на веранде. – По крайней мере не дует!». И принялся оглядываться, соображая, куда бы поставить рюкзак.

Веранда была завалена старьём – тряпки, шлёпанцы, пакеты, сломанные и целые стулья и полки, книги (книги лежали практически на выходе, и до них то и дело добирался ветер), картонки, коробки, миски… И на всём – сантиметровый слой пыли. Не домашней светло-серой пушистенькой пыльки, а жёсткой, чёрно-коричневой, «дикой», похожей на землю или даже уголь. Даня так и стоял в нерешительности – с рюкзаком в руках. Но руки надо было согреть! Осмотреть и согреть – и лицо, и руки. Если вовремя, прямо сейчас, ими заняться, то шанс, что горячие мурашки, жгучие укольчики и прочие неприятности не перейдут в настоящую уже неприятность – настоящие волдыри – такой шанс был.

Даня толкнул дверь – с веранды в домик, – и осторожно заглянул…

В доме творилось то же самое – бардак, хлам, – но чёрно-коричневой пыли, кажется, не было. Даня вошёл.

Рюкзак он поставил на печку, на стопку газет, – для этого он даже газету почище, из середины, вытащил. Потом вытащил ещё одну – чтобы постелить на что-нибудь и сесть, – но вдруг услышал странный, очень странный, какой-то… очень живой звук!

Так не мог звучать предмет. Это было похоже на вдох – на короткий, но с усилием, сопением, шипением вдох. Может быть, всхлип? И донёсся он из соседней комнаты…

Даня замер, выронив газету. Он не то чтобы раздумывал, а просто… мгновенно представил, предположил некоторые вещи. И так же мгновенно распредставлял обратно. Вряд ли это какой-нибудь бомж, вряд ли беглый преступник, уж тем более вряд ли какой-нибудь «призрак ушедшего хозяина». В призраков Даня не верил в принципе, а бомж или преступник – тем паче бомж-преступник – пожалуй, не стал бы всхлипывать. Кто стал бы? Ребёнок?..

– Кто здесь? – шёпотом спросил Даниил.

То, что он услышал в ответ, было ещё более странным. Несомненно, это был ответ, и Даня этот ответ понял – было сказано: я, – но в то же время как будто и ничего не было произнесено. Было как будто выдохнуто… Но самым удивительным было, что Даня не испугался, а, напротив, как-то успокоился. Ещё немного постоял – и направился соседнюю комнату! А вот в комнате…

В комнате, прямо на полу, лежала голова. На самом обычном, подгнившем и ободранном полу нежилого дома лежала голова, – и какая! Такая, каких не бывает и быть не может. Просто… просто нет на свете таких существ, у которых была бы такая голова.

Она была гигантской (сколько это в диаметре, метр?), обтянутой жёлтой-прежёлтой, местами зеленоватой кожей, больше похожей на резину. Малюсенькие чёрные глазки торчали как маслянистые шляпки грибов. Выражения в них не было, – никакого выражения, только по их расположению можно было догадаться, что это глаза. И только по тому, как они подрагивали, что они – живые. Рот просто зиял – пустая чёрная дырка. Медленно сужаясь, она как будто зарастала, почти исчезала, но потом её края «подтаивали», и она зияла снова. Нос (наверно нос) – просто «холмик». Голова вообще была «холмистой», и трудно было понять, просто неровности это – или скулы, подбородок, уши… Последнее, что Даня заметил, было тельце. Получалось, что это не просто голова, получалось, что это… «головастик»!

Тельце было темнее (желтее, зеленее) головы, и оно было махоньким. Может быть, с ладонь, не больше, да и выглядело оно как пустая резиновая перчаточка, – плоские «сдутые» ножки, плоские «сдутые» ручки… Даня и не смог бы объяснить, почему он решил, что это тельце, ножки и ручки, а не – вот именно – перчатка на полу…

Он боялся шелохнуться. Боялся даже к щекам прикоснуться – а они чесались и горели. Минуты шли, а он всё не мог прийти в себя. Единственное, что крутилось у него в голове, так это: какой-то несчастный мутант? Осень, холодно… Может, его укрыть?..

Но что значит «укрыть голову»? Накрыть, как попугая? Укрывать же тельце… Его почти не было! Минуты шли…

В какой-то момент Даня понял, что он слишком уж задержался на глазах «существа». А потом… Всё произошло очень быстро – «чёрные шляпки», словно мягкие резинки, растянулись, расползлись на всё поле зрения Дани, поле стало чёрным-пречёрным, а потом ещё и удлинилось – как туннель. И Даня поплыл – или полетел – по этому чудесному туннелю…

Туннель был действительно чудесным: оставаясь совершенно чёрным, он был и совершенно прозрачным и даже как бы невидимым. Ничто не мешало Дане видеть, как проплывали под ним Вихляевские копи – дома, коттеджи, бараки… Их всё ещё было видно, хотя и где-то в стороне, когда боковые стенки туннеля стали плотными, превратились в маслянистую жирную черноту, которая непрерывно куда-то двигалась, всё время менялась. А сверху… Сверху была разреженная, водянистая синева, похожая и на небо, и на воду, и на что-то расплавленное, очень-очень лёгкое. Синева едва заметно подрагивала и, казалось, вот-вот хлынет прямо Дане на голову…

Всё, что Даня видел и чувствовал, было хорошо, как никогда и нигде хорошо и правильно – каждый перелив в водянистой синеве, каждое движение, отсверк маслянистой черноты, каждое движение его собственных глаз, рук и ног – из «нехорошестей» было только жжение на коже. Аллергия… Даня поднял руку и коснулся неба. И оно действительно хлынуло!..

Даня стоял, как и прежде, в домике, напротив «головастика». Он только что вернулся… Откуда? Можно было сказать только, что из «не здесь». И это «не здесь» было удивительное. Чудесное.

Существо было всё тем же, разве что каким-то… менее ярким. Всё так же безучастно оно лежало на полу, фантастическим образом «закрывая» (зарастая) и «открывая» (оттаивая) свой рот, – но Даню оно больше не ужасало. Было ясно, ясно как день, что он, Даня, обнаружил что-то совершенно исключительное. Странное – но потрясающее! Прилив сил и радости – вот что он почувствовал. Хотелось бежать и бежать, и всем встречным-поперечным рассказывать о том, что он нашёл… нашёл… кого?

– Как – тебя – зовут? – медленно, как можно чётче, спросил Даня. Он смотрел прямо в глаза «головастику», но больше никаких чудес не происходило.

Даня повторил свой вопрос ещё медленнее и чётче. После паузы послышался какой-то шум, похожий на шипение, и снова всё стихло. Невозможно было понять, шло это шипение от головы существа или было только в голове, в ушах у самого Дани. Лицо «головастика» по-прежнему ничегошеньки не выражало, рот жил своей жизнью…

– Но ты же ответил, когда я спрашивал, кто здесь!.. Как – тебя – зовут?

Дане послышалось что-то вроде «о-а» или «о-ха» – шумные, трудные вдохи (или выдохи?).

– О-ха? – попытался уточнить Даня.

Молчание.

Даня озадаченно потёр переносицу и присел на корточки. Существо было разумным, в этом он не сомневался. Странно выглядящим, но разумным – и не опасным.

– Ты… инопланетянин?

Ответа не последовало.

Даня представил, как замечательно всё могло бы сложится. Ведь это была бы сенсация! Сенсация, если инопланетяне существуют, и одного из них нашёл он, Шабалин Даниил. Наконец-то с ним случилось… случилось хоть что-то. Как давно он хотел, ждал чего-нибудь – хоть чего-то! Как давно – он даже, наверно, мог бы сказать. Года четыре, не меньше.

Он хорошо помнит, как тогда, после ухода отца, сел рисовать. И нарисовал почему-то кактусы – мама их любила, разводила, четыре разных их вида занимали четыре окна, и один даже цвёл. Даня рисовал и рисовал, иголки и иголки – и вдруг как-то ясно-преясно увидел, какие они одинаковые, эти кактусы и эти иголки. Несмотря на то, что очень разные. Виды разные – но всё равно это кактусы. Вчера были кактусами – и завтра будут. Вчера тут стояли – и завтра будут стоять. Утром, днём и вечером они такие же, только освещение меняется… И разве не так же и со всеми, со всем? День, ночь, день, ночь, дом, школа, школа, дом. Школа сменится институтом, институт работой, работа пенсией… Что-то всё время сменяется чем-то, но на самом деле ничего не меняется, стоит в одной точке. Неужели кроме этой точки и нет ничего?

– Слушай, Тох, тебе не надоело? – спросил он как-то Антона.

– Не надоело – что?

– Всё, – «объяснил» Даня.

Но Антон, кажется, понял.

– А, всё?.. – на секунду задумался он. – Нет. Всё мне нравится. – На этом разговор и закончился.

Это-то в Антоне и было хорошо (мама свято верила, что совсем другое, что «живёт через два дома, вот и сдружились»). На самые сложные вопросы он отвечал просто и прямо, так, как будто они и не были сложными. «Да» у него значило «да», «нет» у него значило «нет», и ничего он не накручивал, ниоткуда не выкручивался, вот таким он был «некрутящимся» человеком… Из-за этой прямоты он даже учился так себе. Если он чего-то не успевал, так и говорил: «не успел», если что-то не находил нужным, так и говорил: «да нужна мне эта хрень». А не успевал Антон многого – уйму времени он посвящал Жулику, чокнутой своей овчарке Джульбарсу. Вот и теперь они на «собачьих сборах» были, на очередной выставке, да ещё и где-то у чёрта на куличках, в Орловке. Все выходные на эту Орловку ухлопали и приедут, в лучшем случае, только завтра. Только завтра, а тут!.. Дане так и виделась эта картинка: как Антон, глядя на «чудо-головастика», тоном заправского детектива выдаёт: «Ну, если по порядку, то…». Это его любимая присказка, про порядок…

Даня вздохнул. Может быть, действительно – по порядку надо? Сначала Дане самому представиться?

– Меня – зовут – Даня… Даниил!

В ответ произошло нечто – нечто, из-за чего он потерял равновесие и хлопнулся с корточек прямо на пол!

– Надеюсь, это не ты толкаешься, – усмехнулся он. Хотя… чего уж там, не надеялся. Как раз наоборот: ему показалось, что его толкнули. Сделали так, чтобы он упал…

Даня встал, стараясь не делать резких движений. Не то чтобы испугался, нет – чувство неопасного, удивительного в самом хорошем смысле не прошло, но вдруг… а вдруг существо не любит громкого, резкого, вдруг оно само – пугается? Он оглядел джинсы (да, садиться не стоило!), начал отряхиваться и… увидел свои руки.

Разумеется, в этом не было ничего сверхъестественного – видеть руки. Удивительно было кое-что другое, то, чего он НЕ увидел, то, чего не было. Не было аллергии. Никакой. Даже следов, даже намёка. Даниил уже и не помнил, когда он видел свои кисти такими: бесследно пропали не только бесформенные аллергические пятна, но и сухие «шелушки», и глубокие, буквально «выпаханные» царапины – подарочки придурочного Джульбарса…

– Кло-хха…

– Что?.. – вздрогнул Даня. – Плохо? – Он не мог понять, не видел, как существо говорит. Только слышал эти шумные, клокочущие слоги…

– Клоха…

– Клоха? Такое имя? – Даня готов был поклясться, что заметил что-то вроде… улыбки? А заметить это было непросто – существо всё бледнело, всё обесцвечивалось…

Даня тоже попробовал улыбнуться. Но улыбка не получилась. Он вдруг почувствовал, что топчется на месте. Надо идти! – идти и срочно с кем-то поделиться, вот именно – разделить это всё. Не было никаких сил знать это одному. Одному, может быть, на всём белом свете!

Едва схватив рюкзак (можно было и не брать, но раз уж вспомнил!), Даня выскочил из домика. По-прежнему дул ветер, но Даня чувствовал себя практически неуязвимым. Ему нужен был кто угодно, первый встречный…

2.

С кислым видом и сладким пирогом Виктория Вячина (или как её иногда называли и ей это ужасно не нравилось – Ветчина) возвращалась из кафе «У Леопольда».

Ветер трепал её красный плащик как флаг, а рыжие пружинистые волосы поставил таким дыбом, что казалось, их не пригладишь уже никогда. И настроение у неё было под стать, растрёпанное. Ведь сегодняшний пирог – вместо вчерашнего торта. Вчера был тринадцатый Викин день рождения, должны были приехать гости, в их числе и дипломированный кондитер тётя Надя, а в её числе и торт, – как утверждала мама, «вся надежда на Надежду». Но надежда не оправдалась, совершенно неожиданно тётя Надя слегла. А ведь именно она должна была заехать за дядькой Митькой, за Мигулями… В общем, никто не приехал, всё перенеслось (на необозримые сроки – кто её знает, сколько она проболеет!). В качестве утешительного приза родители предложили Вике пригласить кого-нибудь сегодня – «на чай, – кто там в прошлом году приходил?». Вика только фыркнула. Где тот прошлый год! А тут ещё полупустой класс, два урока, Горных нет, Фузеевой нет…

Вика накидывала плащик, когда позвонила мама.

– Ну что, доча, придёт кто-нибудь?

– Да, мамочка. Все так и мечтают поздравить меня с днём рождения. Будет прямо целый класс!

– Расфыркалась…

Расфыркаешься тут! Всё-таки обидно… нет, невыразимо тоскливо! что всё так вышло. Не вышло то есть. Вика с самого начала не хотела этого «родственного» торжества, хотела совсем другого, – но человек предполагает, а родители располагают. Они сказали, что нет, не надо смешивать, надо чередовать: один год родственники – другой ровесники – потом снова родственники – потом снова ровесники…

Ладно. Хорошо. Родственники, в конце концов, тоже люди. И подарят они что-нибудь хорошее, и не все они нудные – дядька Митька, например, вообще клоун. Не в цирке правда. В фирме. Поздравление «даунят» (так он детишек называет), собственно, и есть его работа. Вику он, конечно, по-другому поздравлял, не по-клоунски (не по-даунски!). В прошлый раз пробурчал что-то вроде «поздравляю, желаю» и сунул открытку с денежкой. «Ты бы хоть номер какой показал. Чужим показываешь!» – укорила мама. Митя забрал открытку и с купюры прочитал: «Гэ эс семьдесят сорок восемь…» – и так далее. «Видишь?» – показал он маме. Забавно получилось – лицо-то у него оставалось серьёзным… Да, вот его бы Вика повидала. Но нет, не повидает – или да, но не скоро. А это, в общем-то, то же самое, что никогда – если чего-то ждёшь, чего-то хочешь прямо сейчас!.. Прямо сейчас: мама звонит и спрашивает какую-то ерунду. Отвечаешь какую-то ерунду. В пустой, непривычно светлой раздевалке… Только Ткачучка буквально под ногами ползает, она свой пасьянс рассыпала, дурацкие картоночки с картинками.

– Расфыркаешься тут, когда всё так…

– Доча, прекрати.

– Прекращаю, – согласилась Вика и отключилась.

– День рождения? – На Вику, что называется, вытаращилась Ткачучка. Ну – этой как всегда всё надо, везде свой курносенький носик сунет…

– Точно. Приглашаю, – буркнула Вика.

– Да-а?.. А во сколько?

Похоже, Ткачучка серьёзно! Вика растерялась. Она как-то не ожидала… Да не собиралась она приглашать никакую Ткачучку!

– Ну, через часик подходи… Чаю попьём.

– А… – успела открыть рот Ткачучка, но Вика её перебила:

– А подарок можешь не покупать.

– Да?.. А почему?

– Просто! – нетерпеливо тряхнула гривой Вика. Что за манера «дакать»! Раздражает… К тому же Вика увидела, как девчонки во главе с Богаткиной шли на второй этаж. Наверняка в актовый зал, опять у них «баттл» какой-нибудь!

– Без подарка? – продолжала «тормозить» Ткачучка.

– Сказала же!

– А-а, ясно…

– Слава богу. Ветром-то тебя не унесёт? – Вика всегда разговаривала с Ткачучкой как с маленькой.

– Да нет…

– Ладно, пока. Жду, – застегнула Вика плащ и, больше не глядя на Ткачучку, направилась к выходу. Впрочем, краем глаза она видела, как Ткачучка поскакала на второй этаж. Ну разумеется! Баттл!..

Конечно, Вика пожалела о своём странном приглашении. Но что сделано, то сделано, чай так чай. К чаю были: печенье, рулет, конфеты. Вика сама не знала, зачем ей понадобился ещё торт (в итоге всё-таки пирог, ничего другого «У Леопольда» не было). Просто, наверно, нужно было чем-то себя занять, – часик прошёл, а Ткачучки всё не было. По телеку тысячный раз одно и то же; интернета нет, где-то опять на провода деревья повалило; порядок в доме ещё со вчера идеальный, «гостеожидательный»… Может, Ткачучка вообще не придёт? Передумала или забыла? А, может, этот их дурацкий баттл затянулся? Придёт – а Вика «У Леопольда»… Ничего, подождёт. В следующий раз меньше по баттлам бегать будет!

Баттлы устраивала Богаткина. Новенькая, без году неделя, – сорок два дня, если быть точным. Поразительно, но об этом никто уже и не помнил – о том, что без году! «Влилась в коллектив», как выразилась математичка. «Втанцевалась», – цыкнула Вика. Перемены стали баттлами, физкультуры стали баттлами, а вот теперь ещё и после уроков… Что плохого? Да ничего, всё отлично. Для того, кто умеет танцевать. Вика – не умела. И она бы, наверно, научилась. Возможно и очень даже вероятно! Но учиться надо было, что называется, с нуля. А показывать этот свой «нуль» ох как не хотелось. Всё равно что прийти и заявить во всеуслышание – а знаете, я чайник! Заявить, а потом ведь – если всё-таки учиться – ещё и продемонстрировать: и вот этого я не умею, и вот этого, и вот это, это, это у меня плохо получается. Но получится – хорошо. Когда-нибудь да получится, обязательно!… Это же и есть – учёба?

Вот и оказалась Вика где-то на обочине.

Даже две её подруги, поначалу фыркавшие и на Богаткину, и на её богатый танцевальный опыт (с четырёх лет человек танцует!), как-то подозрительно часто стали оказываться на этих самых баттлах. Хотели показать – доказать! – этой выскочке, что всё, буквально всё она делает неправильно. «Да не надо никому ничего доказывать!» – заволновалась Вика. Правильно заволновалась. Девчонки как-то… отдалились. Вика стала ждать дня рождения. Надеялась, что пригласит, придут – не пригласила, не пришли…, как в прошлом году – не будет… И что теперь вообще будет? Непрерывная «обочина»? Вот как эта – длинная и серая…

Вика, уже собираясь сворачивать, скользнула глазами по дороге – и увидела Шабалина. Он шёл быстро, очень, прямо-таки врезался в ветер, и вид у него был такой… Такой, как будто он не просто спешит, а спешит именно к Вике, именно она-то ему и нужна. Наконец, он махнул ей рукой и вовсе побежал!

– Ветчина… – он никак не мог отдышаться. – Слушай…

– Начинается… – поморщилась Вика. – Не ветчина я никакая!

– Да ладно, ладно… Ух… Слушай, тут… В общем, это надо видеть!

– Вот это надо видеть! – Вика сунула пирог Шабалину прямо под нос. – Я тороплюсь, понятно?

– Да тут близко, пошли, пошли…

Как угодно близко Вика идти не собиралась. Не с пирогом же! Да и погода, мягко говоря, не гуляльная…

– Отстань, – отмахнулась она.

– Да не отстану я!

Вика глянула на всегда такого спокойного Шабалина повнимательней. Какой он всё-таки… взвинченный!

– Отойди.

– Вячина…

– Я Вика.

– Вика… Ты веришь в… в этих…

– В чертей?

– Да почему в чертей-то!..

– В домовых?

– Да нет!.. Я не знаю, кто это! В том-то и дело. Не знаю, как сказать. Но могу показать!

– Ладно, показывай. – Глядя на взбудораженного Шабалина, Вика начинала ему верить. Похоже, что-то действительно случилось. Что-то, кого-то он видел. Или ему показалось – но тогда действительно показалось, это не розыгрыш. – Ну? Где?

– Пошли!

Он почти бежал, нет-нет оглядываясь на Вику, как будто боялся, что она передумает. Вика даже посмеиваться начала на эти оглядывания. С другой стороны… Шабалин всё-таки не дурачок какой-нибудь, явно он не котёнка трёхлапого встретил, раз так волнуется. Так что же там?

– Шабалин! – окликнула она.

– Ты всё-таки… скажи… – Вика остановилась. – Ну… что там, или кто…

– Всё равно не поверишь!.. Видишь дом? Пришли!

Он буквально потащил Вику за руку.

– А туда вообще… можно?

– Нужно.

– Ого, грязно как…

Шабалин остановился, озираясь в каком-то недоумении.

– Вот тут оно было… Он…

– Может, она? – усмехнулась Вика.

– Ну, в общем-то да, она. Если голова… – Шабалин продолжал пребывать в какой-то растерянности.

Вика поставила пирог на подоконник. Пальцами, как грабельками, она начала приглаживать свои рыжие «пружинки».

– Странный ты всё-таки… Ну, допустим ты кого-то видел. А теперь его нет… Значит, ушёл! – Она решила перевести всё если не в шутку, то в нормальную плоскость. Не уточнять про «голову», да и вообще – не уточнять.

Шабалин молчал.

– Слышишь, эй? – Вика пощёлкала пальцами. Стоит как замороженный! – Шабалин!.. Ты, кстати, «Данил» или «Данила»?

– Даниил… – Он обошёл комнату, вглядываясь в каждый угол. Пошёл в соседнюю…

– Ты давай не уходи! – крикнула Вика. – А то тут… как выскочит эта твоя голова! Ну, не твоя, а чья она там, не знаю… Эй, Даниил!

– Не выскочит… – вернулся Шабалин. – Она огромная была… Вот такая, – он описал круг разведёнными руками.

– Ты дурак? – напряжённо улыбнулась Вика. Ей опять стало не по себе. Непохоже, совершенно непохоже было, чтобы Шабалин шутил.

– Понимаешь… Вот тут, прямо тут была голова гигантских размеров. Я её видел. Я с ней разговаривал…

– И что она говорила?

Шабалин только выдохнул, сокрушаясь.

– Я знаю: ты думаешь, – наконец, заговорил он, – что это невозможно, что это какая-то ерунда…

– Правильно знаешь!

– Ты можешь не перебивать?

– Могу, могу.

– Ну вот… Это было какое-то странное существо. Оно и говорило странно. Как-то… шумело.

– Шумело?

– Вроде того. Плохо было слышно… Но оно меня понимало, это точно.

– Так и сказало: понимаю?

– Это было ясно. Ощущалось… И ещё – оно меня вылечило.

– А… чем ты болел?

– Да не важно. Важно, что всё было плохо, а теперь всё хорошо… Ну, и ещё, – усмехнулся он, – всё непонятно!

– В смысле?

– Непонятно, куда оно делось. Да ещё и за такое короткое время… Да! Кажется, я узнал его имя. Кажется, его зовут Клоха…

– Миленько. Тогда это девочка. Она, а не оно.

– Может быть… Хотя… Не хотел бы я, чтоб девочка!

– Почему?

– Да потому. И что это за девочка – с вооот такой головой, – хмыкнул уже Шабалин.

– Ну да, у меня лучше, – засмеялась Вика, тряхнув «пружинками». – Ладно, мне пора. Счастливо оставаться, Даниил… Имя у тебя, конечно…

– А что у меня с именем?

– Слишком серьёзное! – опять засмеялась она.

– Тебя вот рассмешило.

– Ну да… Один мой знакомый говорит, что есть смешные смешные имена, и есть смешные серьёзные. У тебя, получается, смешное серьёзное.

– А самого его как зовут?

– Дядька Митька! – похвасталась Вика. Это ведь она так начала его звать. Уже и не помнит когда, лет сто назад, в глубоком детстве.

– Дмитрий всего-то… А смешные смешные – это как?

– Ну… Леопольд, например.

– Из-за кота, что ли?

– Не знаю, – пожала плечами Вика. – Я кафешку вспоминаю, а не кота… Хотя да – а потом кота!.. А потом пирог, – вздохнула она, взяла пирог и помахала ручкой: пока-пока!

– Я тоже пойду.

– Куда? Ко мне? – удивилась Вика. Скорее даже так: обрадовалась Вика. Даже так: удивилась, обрадовалась, но сделала вид, что только удивилась.

– Да нет, просто пойду… – удивился, в свою очередь, Даниил.

– Как хочешь. А я, между прочим, Ксюшу Ткачук пригласила. А она у нас… индиго и всё такое. Сны какие-то видит всё время, гадает… Ты бы её и спросил – про «голову».

– Чтобы сны видеть всё время, надо спать всё время, – усмехнулся Даня. – Знаю я эту вашу Ксюшу. Вертится, вертится…

– Земля тоже вертится, – уклончиво возразила Вика.

Не очень-то ей хотелось защищать эту «индиго и всё такое», но ведь Ткачучка в данном случае – её гостья. К тому же… К тому же, иногда Вике казалось, что проблема Ткачучки вовсе не в том, что она «индиго» или «вертится», а в том, что она – это она, Ткачучка. Такая шустрая – и тут же тормозящая. Такая самоуверенная, хвастливая даже – и в тоже время спорить не умеет, формулировать не может, чуть что – придуривается, ну что это за аргумент! Всё время нелепо «дакает». И уж совсем простых вещей не понимает. Ну, например, что с такими тонкими, как-то по-кузнечьи прогнутыми ножками лучше носить джинсы, а не короткие юбки и сарафаны. Сегодня на ней были ещё и какие-то дикие колготки – травянистого, вот именно что кузнечьего, цвета… Да и не в колготках даже дело. А в том, что маленький вертлявый пучеглазик с хвостиками над ушами не похож, нисколечко не похож на какую-нибудь хоть в чём-то «суперскую» личность! Да, не похож, и всё-таки… Дело в том, что одно из Ткачучкиных предсказаний Вика видела. Сама, своими глазами (она стояла совсем рядом, за колонной, у зеркала). Правда, странное это было предсказание. Выглядело оно как какое-то глупое хулиганство – умного его и не бывает, но бывает же, в конце концов, хитрое! Так вот, это хитрым – не казалось…

В компании двух карапузов-младшеклассников Ткачучка изучала расписание. Потом начала водить по этому расписанию пальцем. А потом вдруг, прикрыв глаза, начала его – прямо этим пальцем – тереть, дырявить, протыкать! Пальцы у Ткачучки, надо сказать, как у птицы, худые, когтистые, дырочка получилась довольно быстро. Ткачучка тут же открыла глаза и как ни в чём не бывало продолжила изучать. Вика так и застыла с расчёской в руках. Младшеклассники тоже замерли – похоже, им понравилось такая «расправа» над ватманом, который ежедневно диктует свои дурацкие условия. И всё-таки один из карпузов не выдержал.

– А она расписание испортила!! – завопил он так, что, наверно, и на третьем этаже было слышно, не говоря уж об учительской, которая буквально в паре метров…

Расписание-то как раз и не испортилось – Ткачучка продырявила одну-единственную фамилию. Но какую! Фамилия эта была – Дерябина, и если учесть, что на крик выбежала именно она, Дерябина Алла Михайловна, можно себе представить, что началось… Ткачучка не отпиралась. Она только глазами хлопала да вертелась как обычно.

– Кто это сделал?

– А что?

– Ты вообще – нормальная? Ещё прикидывается!

– Я не прикидываюсь.

– Зачем дыру проковыряла?! Что здесь было написано? «Де-ря-би-на»! Зачем было ковырять?!

– Дерябнется…

– Что? Нет, ты посмотри какая!.. Ну-ка, стой нормально, – ты сейчас ещё и в полу дыру проковыряешь!

Ткачучку воспитывали до самого звонка (и вот тут ей отдельно не повезло – перемена была большая), собралась куча народу, но, как назло, одна малышня. Разумеется, никто из этой малышни не вспомнил, а если и вспомнил, то не свел, не связал воедино происшествие у расписания с тем странным, что произошло потом, на следующий день. А произошло вот что: авария. У микроавтобуса вывалилась часть днища, и Дерябина выпала в дырку, действительно дерябнулась!

Вика не знала, как к этому всему относиться. Нет, не к катастрофе конечно – тут всё ясно, катастрофа есть катастрофа, нельзя чтобы люди калечились. «Хорошо хоть не убилась!» – охнула мама, когда узнала (да все, когда узнавали, охали). Да, хорошо, что жива. Это понятно. Неясно было другое – что же это за история с Ткачучкой. Получается, предвидела?

Вика так у неё и спросила на одной из перемен. Но Ткачучка начала нести какую-то чушь. Что она вообще непрерывно предвидит, и насквозь видит, и голоса слышит, и пасьянс ей постоянно рассказывает и показывает, что и как и где (она как раз его на подоконнике раскладывала).

– Это мне бабочка моя сказала, что я индиго!

– С тобой ещё и бабочки разговаривают?

– Ну бабочка… Баба Ава моя!

– Ава?..

– Имя такое – Аврора. Мы её баба Ава зовём!

– Она у тебя тоже… медиум какой-нибудь?

– Не, – мотнула головой Ткачучка, – она у меня кандидат. А медиум – это…

– Да знаю я, кто это, – брыкнулась Вика. Не очень-то ей нравилось, что Ткачучка расхвасталась. Теперь вот ещё и поучать взялась: то значит это, это значит то!.. – Ты мне лучше скажи… – задумалась Вика. Ткачучка с готовностью ждала.

Прямо напротив них кто-то – самым сумасшедшим образом – дёргал дверь, пытаясь, вероятно, вырваться из класса, а Самохин и Петрусенко – самым упорным образом – эту самую дверь держали.

– Вот скажи мне: кто там рвётся? – надумала Вика. – Ну, говори, говори. Кто там, с той стороны двери?

– А… зачем?

– Просто! Ты же видишь? Вот и скажи.

– Математичка, наверно… – предположила Ткачучка. Вместо того, чтобы увидеть!

Это была вершина глупости, даже в качестве предположения. Математичка бы так – и столько – не рвалась!

Самохин с Петрусенко отскочили от двери, из класса с визгом вывалились Исаева и Орлова.

– То есть – не видишь, – констатировала Вика. Ей казалось, что вот она и подловила эту… медиумиху!

– Вижу! – округлив глаза, возразила Ткачучка.

– Как это?.. Ты – сейчас – сказала – что там – математичка… – как можно более внятно проговорила Вика.

Ткачучка кивнула.

– …А там – её – нет.

Ткачучка опять кивнула.

– Ну?

– Что «ну»?

– Ой, всё, хватит. Практика – критерий истины, слышала про такое? – Сама Вика «слышала про такое» от дядьки Митьки.

– Да-а?.. – завела любимую песню Ткачучка.

– Да, – отрезала Вика. Она сочла разговор оконченным. Вернее, зашедшим в тупик. Вопрос о том, что же там такое стряслось с Ксюшей Ткачук у расписания – да и что она такое вообще, – остался открытым. Пожалуй, он стал даже более открытым, чем раньше. Вика по-прежнему ей не верила, но теперь это было осторожное неверие. Настороженное. Невольно она стала прислушиваться, когда Ткачучка какой-нибудь свой сон пересказывает, или хвастается, или гадает, или просто так что-нибудь несёт… Кстати, а ведь она и про голову на днях говорила! Пела. «Го-ло-ва та-ко-ва, го-ло-ва та-ко-ва», – пока эта «содержательная» песенка не задолбала Самохина, и он, сделав зверское лицо, не заорал:

– Заткнёшься ты или нет?! Ну – какова, какова эта голова?

– Вот такааая, – протянула Ткачучка. Но ничего больше не сказала, не показала, петь перестала.

И сейчас Вика внезапно вспомнила про эту «вот такую». Совпадение?

– Земля тоже вертится… Даниил, а Даниил… Что ты думаешь о совпадениях?

– Что-то с чем-то совпало?

Через десять минут Шабалин и Вика были у неё дома. Однако заняты они были не беседами на сверхъестественные темы и даже не чаем с пирогом, – чистили ковёр, вот что они делали…

Под столом, с самым невинным видом, лежал мокрый Джульбарс, только что этот самый ковёр обрыгавший. У дивана, поджав ноги, устроился Антон. Он уже поучаствовал в этой «клининговой лихорадке» и считал, что она порядком затянулась.

– По-моему, уже чисто. Вот вы бы видели, что он с машиной сделал. Вот там – да, коврику хана… Не переживай, Жульё. Это тебя укачало.

– Тоха, лучше молчи… – посоветовал Даня. Уж он-то был в курсе, кого укачало, а кого нет. А кто просто дерьма или (и!) мусора наелся…

Жулик был собакой-идиотом. Он пожирал буквально всё что видел, а потом это «буквально всё» из него лилось и сыпалось, а что не выливалось и не высыпалось – урчало и, видимо, болело. Он терпел, вздыхал, поскуливал, однако ничему не учился, и при первой же возможности вся эта «пищевая цепочка» повторялась. Жулику шёл третий год, и надеяться на то, что он повзрослеет и поумнеет, не приходилось.

В своё время были перепробованы: команды, уговоры, объяснения, угрозы и, наконец, классический «волшебный пендаль», – правда, «классики» было не много. Во-первых, для Антона это была органически чуждая методика. Во-вторых, едва он начал, как один доброжелательный разговорчивый ветеринар (а от ветеринаров Антон, понятное дело, не вылазил) познакомил его с гуманной системой обращения с собаками. Система гласила: собака доброе, разумное существо. С собакой можно только по-хорошему. Собаки только так и понимают, они и между собой только так, по-хорошему, общаются, – здороваются, спасибкаются, уступают и пропускают. Антон летал как на крыльях – его Жулик, несомненно, жил по этой системе. Он никогда не рвался в бой, наоборот, рвался поздороваться, поклониться, а зачастую и вовсе ложился в самую беспомощную позу – на спину, по-заячьи согнув передние лапы на груди, – в общем, всецело отдавался на милость победителя. Милостей от победителя, как правило, не следовало. Никто из местных собак не говорил на языке гуманности и, похоже, никому из них не было известно, что они – добрые разумные существа. Жулику доставалось. Ему ох как доставалось, его трепали так, что только клочья шерсти летели. Антон самоотверженно отбивал своего вежливого кобеля от этих варваров и продолжал летать как на крыльях, ведь отныне было ясно: это оттого, что Жулик лучше. Оттого, что он говорит на правильном собачьем языке, а остальные – на неправильном…

Шабалин и Вика встретили Антона по дороге, уже у самого Викиного дома. Вернее, встретили «Жигули» Антоновского отчима. Из «Жигулей» выпрыгнул Антон, успел бросить что-то приветственное, а больше ничего не успел – за ним, во что бы то ни стало, вознамерился вылезти и Жулик.

– Джульбарс, фу! Джульбарс, сидеть! Сидеть! Жулик… Жулик! Фу!!

Антон не мог закрыть дверь. Жулик не просто лез напролом, на выход, он ещё и лизал Антона в лицо – и визжал, визжал, визжал.

Антонов отчим, наблюдая эту картину, закурил. Он никогда не вмешивался («Твоя собака – твои проблемы»), но если надо было куда-нибудь отвезти – возил. Не на джипе, конечно, а на стареньких их-не-жалко-жигулях (нет – всё-таки глядя, как Антон воюет с Джульбарсом, их было, было жалко!).

Наконец, Жулик выпрыгнул. Визжать он перестал, кинулся к канаве, моментально что-то там выудил и…

– Тоха, смотри, – кивнул Даня, – он лопает что-то…

– Жрёт, Жульё такое, – согласился Антон. Захлопнул дверь и махнул рукой, отпуская отчима.

– Вы же завтра должны были приехать.

– Должны, – опять согласился Антон. – Выгнали нас.

– За что? – спросил Даня скорее по инерции. Логичнее было бы спросить, как, почему, за что их не выгнали раньше, гораздо раньше – ещё, как говорится, на подлёте.

– За поведение. Долго рассказывать… А тут ветер!

– Стихает уже. Тоха, слушай, надо поговорить.

– Надо – говори… Джульбарс!! – Жулик упал в канаву и катался в ней, вращаясь вокруг своей оси буквально веретеном. Пасть его была радостно разинута, и в неё то и дело захлёстывало какаоподобную жижу из канавы.

– Вылезай, скотина, вылезай, пакость!! – Антон пытался ухватить Жулика – за загривок, за лапу, даже за хвост, – но тот виртуознейшим образом уворачивался.

– А где у него ошейник? На поводке его водить – не пробовали? – Вика наблюдала за происходящим, брезгливо скривившись. Собственно, выражение её лица не сильно-то и изменилось с тех пор, как появился Антон. С Антоном они… не контачили. Нет, не ссорились, а просто… не пересекались. И если Антон этого просто не замечал, то Вика – ещё как. Ещё как замечала. Она-то, если можно так выразиться, не пересекалась намеренно. Коротко говоря, она считала его дураком. Каким-то он был негибким. Прямым как… как дурак! Хамить учителям, чтобы сказать правду? Тратить деньги на собаку и ходить в чём попало? Да и вообще, зачем держать пса в доме? На Вихляевских-то копях? У Вики, например, три собаки. Три собаки – и ни одной проблемы. Правда, собаки, собственно, и не у Вики, они у будки. Сидят, двор, дом охраняют. На то они и собаки, чтобы сидеть и охранять! А про Антона на Вихляевке уже легенды ходят, надо же быть таким дураком, держать собаку-идиота!

– А на поводке он вешается. Кххх… – изобразил Даня.

– О боже. Правда, что ли?

– Ну да.

– Мои же вот как-то не вешаются. На цепи…

– Может, они уже, – усмехнулся Даня. – Что-то их не слышно.

Викины собаки действительно ни разу ещё голоса не подали. Ни одна.

– Это потому, что они меня слышат. Хозяйка тут, чего им надрываться?

– Ах тебя-я… – снова усмехнулся Даня. Всё-таки красивая у него улыбка. Ухмылка, усмешка – как ни скажи, всё подойдёт. Она какая-то… многогранная. И то, что зубы неровные, не страшно. Даже как-то интересно получается, необычно. Слева зуб сильнее в сторону уходит – получается, больше ухмылка. Справа – поровнее, больше улыбка…

Истошно заверещал Жулик.

– Поймал скотину… – Антон тащил его за оба мокрющих уха. – Он же простынет, пакость, на таком ветру!

– Да палкой его не убьёшь, – махнула рукой Вика.

Антон лихорадочно осматривался.

– Чем бы его вытереть… Вячина, может, ты тряпку какую-нибудь вынесешь?

– Ты рехнулся?

– Вик, ну будь другом, – попросил и Даня, наклонив голову – так он обычно изображал грустного обаяшку. – А лучше… А ещё лучше, пойдём к тебе и приведём этих чудил в порядок!

– Да они мне весь дом уделают!! – Нет, такой наглости Вика не ожидала. Это… это вообще!

– У тебя вода – в доме? – поинтересовался Даня.

– А фен, – встрепенулся Антон, – хороший?

– У меня в доме – нет чистки собак!

– Ну так будет, – пообещал Даниил.

Ну а дальше… Дальше, собственно, так и было. Была чистка собак!

3.

Ксюша Ткачук неслась со школы на всех парах. Ветер нисколько ей не мешал – он дул в спину.

Часик был на исходе, а ей ещё предстояло: переодеться, покормить Крысю, оставить бабе Аве записку (сообщить по телефону значило бы отпрашиваться) и, наконец, забежать в магазин за подарком, хотя бы за маленьким,– пусть Вика и предупредила, что не надо, но совсем без ничего… нет, совсем без ничего не пойдёшь. Хорошо, хоть магазин прямо «под Ксюшей» (на первом этаже, а Ксюша – на втором, – она жила в единственной на Вихляевке пятиэтажке).

План как будто не сложный, но не успела Ксюша к дому подойти, как он изменился.

Надо сказать, Ксюшины планы менялись по десять раз на дню. С ней постоянно что-то случалось, а главное, случались чудеса, или чудеса в решете, как называла их баба Ава. «А всё потому, – назидала (наседала!) она, – что ты, Ксения, инфантильна!».

Впервые бабушка заключила это пару лет назад, после истории с селёдкой, когда Ксения была отправлена в магазин за этой самой селёдкой, потерялась куда-то минут на сорок и была обнаружена изнервничавшейся бабушкой за гаражами, возле ручья. Ксюша, по выражению бабушки, «сельдь полоскала» – сидела на корточках и с задумчивым видом возила селёдку – то, что от неё осталось – по воде, туда-сюда, туда-сюда…

– Ну и что, Ксения, ты делаешь? Что случилось? Что, скажи мне, вообще могло случиться?

Ксения не отвечала. Она смотрела на бабушку такими круглыми глазами, как будто та задала слишком много вопросов. Много – и каждый сложный-пресложный!

Конечно, Ксюша знала, что случилось. Она не знала, как это рассказать.

С «парочкой жирных малосольных селёдочек» (как бабушка заказала) Ксения вышла из магазина. Вышла – и вдруг совершенно обалдела от ярких июньских красок. В магазине было сумрачно и уныло, глаза успели к этому привыкнуть, а здесь… Ей даже показалось, что у неё закружилась голова.

Но, видимо, голова закружилась не только у неё. Совершенно обалдел – разумеется, не от красок, а от запахов – и здоровенный дворовый кот Филин. Он по обыкновению дежурил около магазина, и когда пакет с селёдками оказался возле самого его носа…

Ксюша носилась за Филином до изнеможения. Убегал он лениво, нагло, но это был кот, а кот всегда шустрей. Даже такой громадный, мешковатый, разленившийся. Он не охотился, он именно дежурил, подлавливал удобные моменты, чтобы поживиться. Филином его прозвали за наглющие глаза. Наглющие, немигающие, жёлтые… Убегал он так: немного отбежит – смотрит на Ксюшу и ест, немного отбежит – ест. Ел прямо с пакетом, практически съел его и, наконец, потерял одну из рыбин, – ту, что поцелее. Ксюша было схватила её, но сообразив, что бегать за котом с селёдкой в руках – что-то совсем уж из ряда вон, швырнула на столик возле песочницы и продолжила преследование.

Филин просчитался, когда надумал утащить селёдку на дерево. Уже не селёдку, конечно, а так, остаточки. То, что он уронил с высоты трёх метров, было больше скелетиком, чем рыбкой. Скелетиком, отягощённым недоеденной головой…

Ксюша вернулась к «первой» рыбине. Нет – как оказалось, к её отсутствию!

Во дворе никого из взрослых не было – старушки выходили пораньше или попозже, когда солнце уже пригревало, но ещё не было в зените.

В песочнице копошились два великовозрастных (для песочницы-то, – лет по восемь!) мальчишки. Ксюша их не знала. Буквально пять минут назад их тут не было. Вели они себя как-то подозрительно. Молчали как рыбы. Прямо таки… притаились!

– Селёдку – брали? – строго спросила Ксюша (ей казалось, что строго; вид у неё был презабавный, всклокоченный, чёлка рожками, и ножки прогнулись!).

Мальчишки продолжали подозрительно молчать. Один, правда, шмыгнул. Или хмыкнул?

Ксюша просто задохнулась от возмущения, она-то всё уже поняла, но тут… Тут она действительно всё поняла.

Что мальчишки – братья; что одному восемь, другому девять; что живут они вообще не на Вихляевке, просто ждут маму; что шмыгнул – младший, потому что у него…

– Насморк… – пробормотала Ксюша. Она как будто прочитала это слово – где-то у себя в голове, как на экране. Огромном экранище, на котором и картинками, и буквами, и какими-то необычными, но вполне понятными знаками высвечивалась информация – та, другая, третья… Возраст мальчишек, например, высветился даже не цифрами, а какими-то отрезками – восемь отрезков и девять отрезков…

И этот экран был не единственным, что светилось, показывало прямо у Ксюши в голове. Экран был как бы будто немного позади, а на переднем плане, уже перед самыми глазами, бежала лента с совсем недавними событиями. И Ксюша как-то сразу поняла, что она может ею управлять – ускорить, замедлить, перемотать…

– Ага… А селёдку вы… брали. Вы её… зарыли…

– Сама ты… зарыла! – возмутился старший и со всей силы, двумя руками толкнул Ксюшу. Она упала – и перестала что-либо понимать. Экран погас, лента как будто лопнула – прервалась и пропала. Да что там лента – на какие-то мгновения Ксюша вообще соображать перестала.

– Слава! Ярик! Пойдёмте… – Из подъезда вынырнула женщина. Серебристая кепка – и весь в перламутровых чешуйках белый топик.

– Придурки… – вхлипнула Ксюша. Она сидела на земле, около песочницы. Ударила ногу. И вообще хлопнулась так, что всё внутри перевернулось.

Слава и Ярик как ни в чём не бывало бросились к своей серебристой маме. Даже не обернулись. Топик сверкнул напоследок перламутровой чешуёй, и Ксюша спохватилась: селёдка!

Разумеется, искать селёдину не было никакого смысла. Но и не искать, просто так оставить – как-то обидно. Столько сил потрачено… Решила всё-таки найти. Найти – и отдать Филину. В конце концов, он тоже силы тратил!

Ксюша принялась перекапывать песок, копала и копала, а сама пыталась представить, вспомнить чудо-экран и чудо-ленту. Вернее, она их помнила, – никак не вспоминалось только откуда они взялись, как появились. Ей казалось, что если она как следует, в деталях это представит, то экран снова засветится, и лента побежит…

Бывало ли с ней такое раньше? Нет. Такого не бывало. Но было другое, тоже странное, тоже видимое. Не огромный экран и бегущая лента, а что-то вроде вспышек – таких неуловимых, молниеносных картинок, что трудно было сказать, не померещились ли они ей вообще.

Одна из таких вспышек показала ей смерть дедушки.

Он умер, когда Ксюше было четыре года. В день похорон её просто оставили с соседкой, и ничего из этого дня она не помнит, ничего – кроме одного мгновения.

Был пасмурный, но очень светлый день, – там, за пасмурностью, за белой пеленой, чувствовалось солнце. Ксюша глянула в окно, и вдруг пелена как будто вспыхнула. И в этой вспышке Ксюша увидела, как дед идёт к дивану, как, прижимая руку к груди, внезапно останавливается, как медленно опускается, ложится прямо на пол, хотя до дивана оставалось каких-то два шага… Непонятно было, как в мгновенной вспышке помещается столько: столько времени, столько действий, столько деда… Однако помещалось! А кроме «поместившегося» было и ещё что-то… что-то «добавочное». Как будто дед – вместе с Ксюшей – смотрел на себя. Смотрел – и сожалел, что всё так случилось. Даже говорил об этом, хотя это и не было словами, скорее каким-то печальным, монотонным гулом…

Таких вспышек было ещё несколько, но они были как-то мельче, незначительнее. То парк, в который Ксюшу не взяли из-за поведения, – её там не было, а она всё видела, и сколько деталей! Даже облупившаяся зелёная краска на каруселях… То гроза с градинами величиной в ранетку, которая (бабушка рассказывала) задолго до Ксюшиного рождения была. И тоже: Ксюша хорошо видела, всё, до мелочей. Как валились эти удивительные градины,– какие они бугристые, мутно-сероватые, как трескается от них стекло и шифер, какие остаются выбоины в песке… Ксюша никому об этом не говорила, и вовсе не потому, что не была болтливой. Как раз наоборот, была. Всегда было что сказать, что-то кроме этого. А это… Это было слишком сложно. Сложно – и очень уж… внутри.

Но в тот «селёдочный» день она решилась попробовать: попробовать рассказать. Спросить. Что же это всё-таки за вспышки, экраны, ленты и знаки, – в общем, что это за чудеса, а главное – зачем они нужны, если, конечно, вообще нужны, и… а если нет?.. Об этом всём она и думала, возя погрызенную рыбину в мутном ручье (вырытая сельдь была, разумеется, вся в песке, вот Ксения её и полоскала)…

Разговор получился тяжёлым. Баба Ава ничего не поняла.

Или нет, не так. Не так – и даже наоборот. Она поняла слишком много. Ксюше, помнится, тогда подумалось, что это как на эстафете в день защиты детей, когда мячом надо было попасть в ведро: недолёт, перелёт, недолёт, перелёт… Так и тут – перелёт получился. Слишком куда-то далеко бабушка поняла.

– Ты что же, дорогая моя, к информационному полю Земли подключаешься?

Баба Ава была кандидатом биологических наук. Всякого рода «псевдонауку» она ненавидела. Астрологов называла балабологами, экстрасенсов экстрасексами…

– Ну а ты у нас, видимо, индиго… Да, индиго! – не подобрала она рифмы. – Хочешь дурить людей – минуй бабушку!

– Минуй?.. – растерянно переспросила Ксюша.

– Мне с тобой и так забот хватает. При живых родителях. Понятно?

Это-то как раз было понятно.

Ксюша жила у бабушки, а живые родители работали и учились, зарабатывали и стремились, и получилось так, что в один прекрасный день – и как-то сразу всем – стало ясно, что Ксюше будет лучше с бабушкой.

Во-первых, бабушка живёт в экологически чистом пригороде (совсем недавно, как будто специально переехала!).

Во-вторых, бабушка на пенсии.

И, в конце концов, бабушка сама это предложила, – правда, в обычной своей недовольной манере – словно не она предлагает, а ей, и словно бы она даже наотрез отказывается.

Ксюша привыкла к этой манере. Но иногда ей – как в этот раз, в ответ на сбивчивые описания своих видений-вспышек – хотелось чего-то другого.

– Ты мне не веришь? – дошло, наконец, до Ксюши.

– А что тебя, собственно, удивляет? – тряхнула малиновыми кудрями баба Ава (она всегда так нелепо красилась). – Ты мне ещё про леших расскажи!

– Я не говорила ни про каких леших…

– А экраны с лампочками – по-твоему, другое?

– Я не говорила ни про какие лампочки! – Голос у Ксюши стал плаксивым. Она чувствовала, что запутывается.

– А про что же? Слушай меня внимательно, – присела бабушка на подлокотник кресла. Это был её любимый «насест», хотя вряд ли он мог быть удобным. Баба Ава была не полной, но крупной. Как она сама утверждала – крепкого сложения… – Слушаешь?

Ксюша, надувшись, кивнула.

– Лешии и волшебные экраны – абсолютно одно и то же. Абсолютно. Только одна фантазия – вчерашняя, другая – сегодняшняя. ВСЁ. – Бабушка выдержала паузу, видимо надеясь, что Ксюша что-нибудь спросит, но Ксюша продолжала надувшись молчать. Бабушка приступила к пояснениям (она частенько так делала – сначала говорила «ВСЁ» или «ВСЁ, разговор окончен», а потом говорила и говорила…). – Раньше люди в лес ходили, на речку, вот и выдумывали леших да русалок, а теперь…

– Я не русалку видела, – перебила Ксюша, – а деда! И как падает град, и…

– Про деда ты – просто слышала, – нахмурилась бабушка. – Из разговора…

– Нет, не слышала!

– …Из разговора взрослых. С этого, моя милая, и надо начинать!

– Почему?.. Что начинать?..

Это Ксюша сказала совсем уже плаксиво.

Бабушка тоже совсем рассердилась.

– С того, что все твои знания – вот в эти уши влетели. Вот в эти! – и она даже легонько дёрнула Ксюшу за ухо. – А не прилетели откуда-то… откуда-то там!

И Ксюша всё-таки расплакалась. Вот тогда-то баба Ава и заключила, что Ксения инфантильна.

Потом, правда, бабушка сожалела, что не до конца выслушала свою «индиго-внучку», пыталась вернуться к этим её вспышкам – и в тот же день, и на следующий, и позже, и не раз, но Ксюша… Ксюшу как подменили. Она не желала ничего говорить, не желала ничего слушать. Почему? Неизвестно. Обиделась, наверно. Сильно обиделась…

Так решила баба Ава. В действительности же… Обида была, но дело было не в ней. Ксюша просто не сумела бы так долго, так упорно обижаться! Дело было как раз в том, во что бабушка не поверила. В очередном видении, в ещё одной вспышке…

Это была первая из её вспышек «не о прошлом». И она, эта вспышка, эта картинка была сложнее, непонятнее. Уже потом Ксюша привыкла: прошлое – ясно, будущее – туман. Прошлое – внятные знаки, будущее – невнятные намёки. Невнятные, а зачастую и вовсе бессмысленные, во всяком случае таковыми, до поры до времени, кажущиеся. Таким, например, показалось ей «дерябинское» видение. Собственно Дерябину-то она и не видела. Что видела? Туман. Вернее, даже… тучу. Или дым? Там, у расписания, её вдруг охватил этот туман-дым – густой и серый. Густой как стена, серый как асфальт. И ничего, кроме этого тумана – кроме него и того малюсенького участочка ватмана, к которому, как к кнопке, потянулся палец. Казалось, что только «кнопка» и выпустит из тумана. Но она не нажималась, и Ксюша начала её царапать… Потом вдруг: Алла Михайловна, крики, «Де-ря-би-на», так и всплыло – в голове, на языке: дерябнется…

А тогда, во время неудачного объяснения с бабушкой, случилось вот что.

Рыдая, Ксюша вдохнула – и вдруг поняла, что не может выдохнуть! В этой паузе, перерыве (а перерывчик был ничтожно маленький, баба Ава его и не заметила) у Ксюши в голове зажглась такая картинка: вот бабушка, а вот она сама, и между ними – стекло. Бабушка ничего сквозь него не слышит. Вроде бы и старается услышать, вопросительно смотрит – что? что? – а Ксюша бьётся, колотится в это стекло, пытается достучаться, что-то говорит, говорит, кричит уже. И, наконец, разбивает. И тогда стекло, дождём осколков, льётся прямо на бабушку…

Не надо биться, не надо кричать, не надо говорить – вот что тогда поняла Ксюша…

И она замолчала – с бабушкой. Но молчать всегда и со всеми, теперь, когда однажды уже решилась рассказать… Так можно лопнуть, так можно сойти с ума. Говорить же с кем-нибудь о том, что уже однажды не восприняли (и так не восприняли!)… В общем, нельзя говорить – и нельзя молчать. Что решила Ксюша? Ксюша решила врать. Чтобы не лопнуть – и чтобы не проговориться. Так она и стала «индиго» – тем, кто непрерывно предвидит, и насквозь видит, и голоса слышит, и пасьянс постоянно раскладывает, – в общем, делает всё то, что Вячина определила для себя как «полную чушь». Чушь была не полной, это был «микс». Гремучая смесь вранья и не-вранья. Полу-правда. Ксюша бессовестно сочиняла – то, чего никогда не видела, не слышала, не умела, – и старательно пересказывала – то, что действительно «вспыхивало», высвечивалось у неё в голове, снилось, мерещилось, случалось. Её слушали, не слушали, ей верили, не верили, – в основном не слушали и не верили, конечно. Однако привыкали. Привыкали и привыкли: Ткачучка – ясновидящая, яснослышащая, ясно-что-то-там-ещё 6-го «А». И не в каждом, знаете ли, классе такая имеется!

Итак, ясновидящая 6-го «А» неслась на всех парах и уже подбегала к дому, когда…

Около второго подъезда что-то происходило. Там стояли: баба Вера Карманова, баба Тася с первого этажа, баба Катя – и в чём-то провинившийся (издалека было видно, что его отчитывают) Лёня Лыскин.

– Это же надо! – зазихала баба Вера Карманова. – Как же ты так-то?

Лыскин только сильнее вжал голову в плечи.

Ксюша остановилась и, что называется, открыла рот. Жаль, ах как жаль, что её дар (её дары!) такие… своевольные! Видения приходят-уходят когда захотят, знаки указывают вовсе не на то, что ей интересно, и не тогда, когда хотелось бы!

– А ты иди, иди, – погнали её бабушки.

– А?.. – прикинулась Ксюша то ли глухой, то ли глупой, то ли и то и другое вместе.

– Да не «а»! – пошла в наступление баба Вера. – Иди, тебе говорят. Не видишь, у нас тут… ЧеПэ! У нас тут… детей воруют!

– Да? А кто?

– Откуда ж мы знаем, кто. Этот вот, – кивнула она на Лыскина, – Яшку своего за домом оставил, приходит – а Яшки нет!

– Он же маааленький… – проблеяла баба Тася. Ей лет восемьдесят, не меньше, но чуть какой шум на улице – и она уже там. И как это у неё получалось? Вроде выбиралась по стеночке, шаг за шагом, шаг за шагом…

– Кто маленький? Этот? – ткнула баба Вера Лыскину прямо в живот.

– Младенчик который…

– А этот большущий вон какой! – укорила баба Вера. – Тебе сколько лет? Десять?

– Семь…

– Семь лет! А за братишкой не усмотрел, прямо с коляской упёрли! Господи… А не ищешь почему?

– Я искал…

– Он искал, искал, – закивала баба Катя. Видно было, что несчастного Лыскина допрашивают уже не в первый раз.

– А маме ты – говорил? – не удержалась и Ксюша.

– А мамы нету, – ответила баба Вера за не успевшего раскрыть рот Лыскина. – Там не мама, там ракета. Носится, носится. Когда надо, никогда её нет. Вот куда её в такую погоду понесло?.. А тебе, дураку, – наклонилась она к Лыскину, – надо ещё пойти поискать. Прямо вот… всю Вихляевку обойти! А то – искал! Всю ведь – не обошёл?

Лыскин покрутил головой.

– Вот. Не обошёл, так и не нашёл! Иди. Мало ли – может, кто пошутил. Увезли да бросили.

– Могли увезти, да,– опять закивала баба Катя. Чем-то она была похожа на неваляшку.

Лыскин побрёл, не поднимая головы.

– Пусть идёт, – разрешила баба Вера. – Лишь бы искал, а не просто так разгуливал… А ты-то куда собралась? – (Ксюша направилась было за Лыскиным). – А ну-ка иди домой. Иди-иди, ветрища вон какая… А этому нечего мешать, у него своё дело.

– Как мешать? Чем? – удивилась Ксюша.

– А тем. Играться ещё начнёте… Не лезь к нему. Нахулиганил – пусть расхлёбывает.

– Я не мешать – я помогать буду!

– Она может, да, – согласилась баба Катя. – Она как-то там… видит.

Ксюше снова стало страшно жаль, что как раз сейчас – сейчас, когда так надо – она ничего такого не видит, не слышит, сказать-предсказать не может, – даже в каком-нибудь «намёково-туманном» варианте. Но признаваться в этом… Нет, признаваться она не собиралась. Она решила… Да, именно. Соврать.

– Да что она там видит… – махнула рукой баба Вера.

Ксюша зажмурилась и выдержала паузу, чувствуя, что на неё смотрят.

– Вообще-то… вижу, – сказала она, распахнув глаза.

– Что? – хором выдохнули бабушки.

– Что всё в порядке.

– В порядке? Этак и я вижу, – усмехнулась баба Вера. – Потерялся – найдётся, вот и весь порядок. Даст бог…

– А никто и не терялся, – зачем-то сказала Ксюша, хоть сильно завираться ей и не хотелось, повод-то нешуточный…

– Может, и видит, – осторожно согласилась баба Катя. Ей не хотелось противоречить Кармановой, но и Ксюше она верила. Она вообще верила во всё непонятное – так, на всякий случай…

– Да что она там видит… – повторила баба Вера Карманова. – Вот, помню, в прошлом году… – И баба Вера стала вспоминать, как она ходила к стоматологу, а регистраторша сразу, как её увидела, сказала (баба Вера выразилась так: диагносцировала!), что дело не в зубе, а в лицевом нерве. – Вот та – видит, это да! А я ей говорю…

Бабушки, что называется, ушли в стоматологию, а Ксюша ушла от бабушек.

Она догнала Лыскина за домом, и он рассказал ей, что произошло.

Мама собралась везти Яшку к врачу («В коляске ветра нет, а невропатолог – только по понедельникам»). Но, едва они вышли из подъезда, как маме позвонили. Мама сказала, что сейчас вернётся, и Лёня остался ждать её под домом. Со спящим в коляске Яшкой.

Сначала Лёня ждал спокойно, потом беспокойно, потом совсем заскучал и надумал поймать чёрного котёнка (тот сидел под самым домом, видимо спасался от ветра).

Котёнок ловиться не желал. Стоило к нему приблизиться (а приближался Лёня медленно, буквально крался), как он отбегал. Несколько раз Лёня оказывался совсем рядом, почти хватал его – но опять нет, не поймал. А ведь мама, уходя, ясно сказала, что коляску оставлять нельзя! Ни на минуту. Всегда так говорит. И если выйдет из подъезда, а возле Яшки никого… Лёня вернулся за коляской и стал продвигаться вместе с ней. С одной стороны, конечно, неудобно ловить кого-то, везя с собой ещё и этот «луноход», но с другой – Лёня катил его медленно-медленно, катил – а заодно и прятался за ним. Котёнок «лунохода» не боялся, смотрел как завороженный (похоже, его заинтересовали блестящие «висюльки» по бокам). Правда, стоило Лёне выскочить, предпринимая очередную попытку поимки – и все труды напрасны, и всё по новой… Так они – короткими «передвижками» – и оказались за домом.

Но тут (не потому ли, что ветра за домом не было?) котёнок совсем развеселился, распрыгался, – и гоняться за ним со спящим Яшкой стало просто невозможно. Лёня решил: ещё один рывок (который, увы, потребует оставить коляску), и котейка будет либо пойман, либо оставлен в покое.

Котейка рванул обратно во двор.

Лёня, соответственно, за ним.

Но, оказалось, не во двор, а за двор, за гаражи, за курятник…

Лёня всё-таки его перехитрил – обогнал и погнал снова во двор.

Но уже во дворе, под домом, котёнок перехитрил Лёню: забился между решётками подвала. Пришлось его оттуда буквально выковыривать! Котёнок начал истошно вопить.

Из магазина возвращалась баба Катя.

– Ты что это делаешь? Кошку обижаешь? – спросила она, хотя не любила во что-либо вмешиваться в отсутствие бабы Веры Кармановой. Совсем ничего не сказать было просто невозможно – её путь пролегал мимо, а котёнок, поначалу ещё как-то перемежавший своё «мяу» с угрожающим урчанием, перешёл на чистое «мяу». На «мяяяяяяяуу!!!», точнее.

Тут-то Лёня и вспомнил – про то, что он тут делает.

Он кинулся за дом. Коляски не было…

– А вы не видели коляску?! – крикнул он заходившей в подъезд бабе Кате.

Потом подошла баба Вера Карманова, потом – баба Тася…

Всё это Ксюша выслушала не проронив ни звука. Неужели Яшку украли?!

Яшке было семь месяцев. Он был толстый – «толстый и красивый», как сказала бы бабушка…

– И что ты теперь будешь делать? А ты позвони своей маме! А куда она ушла?

– Туда, – махнул рукой Лёня. – У меня мобилы нету…

– «Мобилы»… – передразнила Ксюша. Ей это слово не нравилось, оно «могилу» напоминало. – А где твоя мобила?

– Дома…

– Молодец… Всё у тебя как-то…! – Ксюша не договорила. И её, и Лыскина внимание приковала выходящая из магазина новая соседка, – и, надо сказать, она этого внимания заслуживала!

Она не выходила, она выбиралась. Руки её были заняты объёмными цветными пакетами. Не очень тяжёлыми, судя по тому, как она их несла, – но очень объёмными. И по три в каждой руке!

– Что это она тащит? – спросила, вглядываясь, Ксюша.

– Памперсы…

Сказать, что соседка и без этих памперсов была колоритной, – ничего не сказать. Третья неделя, как она сюда (в вихляевскую пятиэтажку, в Ксюшин подъезд) переехала, а её и рассмотреть-то как следует не успели. Не поняли, кто она, что она. И это при том, что вихляевские бабушки день и ночь, как говорится, бдят! Баба Ава рассказывала, что едва успела приехать, буквально на следующий день, о себе услышала: учёная, видно, шибко…

Новая соседка тоже была шибко, но вот шибко что?..

Ксюше она напоминала трубочиста из книжки: коротышка, лохматушка, да ещё и этот грязный фартук болтается (почему-то она и на улицу в нём выходила, но ни разу ещё Ксюша не видела, чтобы он был завязан, болтается и всё). Шибко странная. А однажды, в подъезде, Ксюше показалось, что морщины на тёмном, землистом лице соседки – какие-то цветные… Да, шибко странная. А тут ещё эти памперсы… Ну нет у неё младенцев! Одна она приехала. Да и какие младенцы – ей лет полсотни наверно! Может, больше…

Соседка ковыляла мимо Ксюши и Лыскина, и Ксюша глянула ей в глаза…

Глаза у «трубочистки» были чёрные. Как две ягоды. И как-то сразу стало ясно, что это нужные ягоды. Что соседка что-то знает.

Один из пакетов она таки выронила.

Ксюшино «ягодное наваждение» слетело, но она решила, что всё поняла.

– Вам помочь? – на всякий случай спросила Ксюша. Обычно соседка не отвечала – во всяком случае на Ксюшины приветствия…

Так и есть, не ответила. Сама подняла пакет и поковыляла дальше.

– У Яшки такие же памперсы… – Похоже, Лыскин собирался зареветь.

– Давай так, – предложила Ксюша самым деловым тоном, на какой только была способна (она решила, что это даст Лыскину понять: дело делается, унывать рано). – Ты ещё раз как следуешь ищешь – хотя бы до аптеки… ну и в ту сторону, за школу, – а я с этой поговорю, – кивнула она вслед соседке.

– Зачем с этой? – не понял Лыскин.

– Надо. Спрошу кое-что…

– А потом?

– А потом мы найдём твоего Яшку.

– Да? – «дакнул» Лыскин совсем как сама Ксюша.

– Да, – пообещала Ксюша. А что ей ещё оставалось?

4.

Лёня отправился в сторону школы. В «аптечной» стороне жил Дамир, а если это он забрал Яшку, всё равно отдаст только маме – как в прошлый раз. А Лёне разве что по башке даст – как в прошлый же раз. Лёню он просто ненавидел…

Лёня жил с мамой, Лёня, как и Яшка, был «сыной» («сына, иди сюда», «сына, давай помогай»), а Дамир был ошибкой. Конечно, мама не говорила ему «ошибка, иди сюда», но в том-то и дело, что она, в общем-то, ничего ему не говорила. Дамир жил отдельно. Считалось, что он живёт отцом, но отца просто не бывало дома. Днями, неделями…

Этой осенью Дамир не вышел на занятия. Двенадцатое октября, а он ни разу там не появлялся!

В прошлом году он сломал однокласснице руку, и его в срочном порядке перевели в другую школу. Но другая школа была не на Вихляевке и даже не на Девятке. Дальше, в Уткинском. Туда – только на машине (автобусы начинали ходить в 9.15, на целый час позже, чем начинались занятия). Отец обещал возить, но не возил. Дамир сидел дома, в чёрном двухэтажном бараке. Когда надоедало, гулял, закидывал камнями кошек и собак…

Как-то, слоняясь по рынку, он наткнулся на коляску с Яшкой. Коляска стояла возле обувного павильончика. Дамир её увёз. Мама чуть в полицию не обратилась, но торговавшие на улице женщины хорошо запомнили «нерусского такого мальчика»…

Лёня бежал, а мама просто очень быстро шла и сильно отстала.

Пустая коляска стояла около барака. Лёня чудом отыскал Дамирову дверь (однажды он приходил сюда с мамой), постучался. Дамир открыл – и сразу треснул Лёню по голове. Да так, что у того искры из глаз посыпались.

– Яшшку… – прошипел Лёня. Хотел потребовать Яшку обратно, но только и получилось это шипение… Он одного боялся – чтобы «искры» не стали слезами. Не хватало ещё рыдать перед Дамиром. Хотя… Дамир бы этого и не увидел. Он хлопнул дверью и больше не открывал, пока не пришла мама. Маме он, собственно, тоже не открывал. Она стучалась, дёргала ручку так, что чуть её не оторвала, колотила в дверь (ладонями почему-то), угрожала, плакала, но Дамир открыл только после того, как она затихла. И она, и Лёня, – они притаились. Сидели на корточках и не издавали ни звука. Наконец, дверь потихоньку открылась и показалась Дамирова голова… Мама схватила Дамира – за голову, за шею, за плечи, за шкирку, – «Ах ты!..». Она трясла его как коврик, а он как будто и не сопротивлялся, – пока не увидел Лёню с Яшкой на руках.

– Положь, урод… – прорычал он так, что мама перестала его трясти (правда, не отпустила, так и держала за шкирку).

Лёня замер – просто застыл с Яшкой на руках. Яшка захныкал.

Дамир вырвался, подскочил к Лёне, выхватил у него Яшку, покрутился на месте, как будто не зная, куда его девать, – и вдруг… отдал маме.

– Это он ревнует, – сказала мама, когда они возвращались.

– Яшка-то тут при чём!

– Ну как… – повела плечом мама. – Все при чём. – Плечи у неё были широкие, а голова маленькая. До рождения Яшки она это «скрадывала» – делала пышные причёски, а теперь всё время было некогда, причёсок не было, только тонюсенький хвостик и чёлка на глазах. Когда она наклонялась к Яшке, чёлку рукой придерживала, но иногда Яшке удавалось её поймать. Чёлка была засаленной… – А кто это у нас опять плакать собрался? Кто это у нас такой маленький, такой миленький?

Такой миленький пытался выбраться из коляски. У него не получалось, он упирался головой в «купол», часто-часто мигал светло-голубыми глазками и забавно морщился…

Лёне казалось, что Дамир утащил Яшку не только из ревности (из ревности, конечно, тоже, это-то Лёня хорошо понимал, он и сам ревновал – немножко…). Но ещё… ещё ведь Яшка – это богатство. Он ведь действительно милый, действительно забавный, действительно интересный!.. Конечно, он обыкновенный ребёнок, но… что такое «обыкновенный»? Играть с ним можно в самые необыкновенные игры. Лёня, например, играл в пчелу – долго жужжал, вернее зуззал, говорил «зззззз…», а потом легонько щипал Яшку за ручку или ножку, и Яшка начинал заливисто смеяться и дрыгать – и ручками и ножками. Говорил Яшка на самом что ни на есть необыкновенном языке, какими-то «гуа» и «гау», фырками, еньками и лёпками. Ел необыкновенно (ложку не признавал, только руками). Спал необыкновенно (часто сидя засыпал, а когда его укладывали, опять садился). Ходил необыкновенно – на четырёх!.. Лёня был уверен, что «обыкновенный ребёнок» – просто слова. Мама почему-то особенно настойчиво их повторяла, когда на спящего в коляске Лёньку пытались посмотреть…

В общем, Дамир, конечно, не Лёня, он «зуззать» не будет, но не слепой же он и не глухой, чтобы не видеть и не слышать, что Яшка – НЕ обыкновенный. Интересный. Ценный. А Дамир любил всё интересное, необыкновенное, ценное. У него была какая-то тяга, слабость ко всему необычному, ко всякого рода «богатству». Необычно красивому, необычно забавному, – про такое он говорил: шик!

В основном, правда, его «шики» мелкие какие-то были. Не по размеру мелкие, а просто… мусорные. Один из них он, например, в канаве обнаружил: сиденье от машины, обитое изумрудно-зелёным «крокодиловым» кожзамом. Дамир притащил кресло под барак, ободрал «крокодила», как следует вымыл и спрятал в тумбочку. Правда, зря старался, тот скоро испортился – оказывается, сначала надо было его как следует высушить.

Другой «шик» он нашёл прямо под чьим-то забором – камень в виде стрелы. Тяжеленный, надо сказать, булыжник. Дамир так и не смог затащить его на свой второй этаж, оставил под крыльцом.

Были у Дамира совершенно прозрачные наушники с никуда не подходящей вилкой, красно-фиолетовый кристалл неизвестно чего, модель Кремля с отломанными шпилями всех двадцати башен – и даже просто кора. Кусок древесной коры, а на коре – ярко-красный мох. И запах у этого моха – какой-то «железный», особенно если немного потереть…

Но было у него и «немусорное», живое богатство – почти своя собака. Почти – потому что неизвестно толком чья. Может быть, и ничья. Приблудилась. А Дамир не стал закидывать её камнями, наоборот – прикормил. У собаки не было носа. Вернее, не было той его части, которую иногда называют «пуговкой». Чёрной кожаной площадочки. Куда она делась? Откусили? Смотреть было неприятно. Неприятно и жаль, хотя в остальном – собака как собака. Никаких признаков беспокойства. Нюхала этой своей «откушенностью», как другие собаки своей «пуговкой»… Поселилась собака под крыльцом, Дамир звал её Дуля. Дамиров усатый сосед начал было называть её «Дуня».

– Сам ты Дуня. Глухарь… – сплюнул Дамир.

– Понял, понял, – сразу же согласился сосед, хотя ничего он не понял. Кроме того, что с Дамиром связываться не надо. Вообще-то он это понял в очередной сто первый раз. Первый-то был семь лет назад, сразу как Дамир здесь поселился. Дамиру было четыре года. Начал карапуз с того, что пнул соседскую дверь. Сосед был дома – и открыл. Дамир пнул и соседа. Молча. Но дядя Володя, тем не менее, всё «понял, понял». С тех пор как видел Дамира, так понимал. Да и все Дамировы соседи понимали. Правда, у Дамира их было немного. На втором этаже четыре из восьми квартир пустовали. На первом – жили во всех, но первый этаж со вторым не общался, соседями они друг друга не считали, неизвестно было (по крайней мере, Дамиру), что же они не поделили, но невзлюбили друг друга – самым серьёзным образом. Кто-то «первоэтажный» даже пытался прогнать Дулю. Дамир этого не видел, а только слышал, в окно – «пшла, пшла отсюдова». Чей голос – не узнал. Подбежал к окну – никого не видно, только Дуля стоит в недоумении…

– Дуля, место! – скомандовал Дамир. Скомандовал просто так, чтобы показать, что хозяин здесь. Дуля команд не понимала и продолжала стоять с глупым видом около барака…

Время от времени ей приходило на ум прогуливаться вместе с Дамиром, но по большей части она гуляла сама по себе. Иногда она куда-то пропадала, её не было видно дня по три, по четыре, потом возвращалась. Неуёмной радости по этому поводу Дамир не выражал, но кидал ей что-нибудь вкусненькое (если вкусненькое было – отец, когда появлялся, набивал холодильник до отказа). Она съедала – и отправлялась под крыльцо…

А один из «шиков» Дамир выпросил у Лёни.

На двадцать третье февраля Лёне подарили сувенир – звезду. Звезда была образована шляпками гвоздей, вбитых в лакированную дощечку, а к этой «гвоздевой» звёздочке прилагалась другая, звезда-магнит – вроде крышечки. Лёня, конечно, потащил на улицу это своё сокровище. А вот «крышечку» он – не взял (она как-то не очень примагничивалась, сваливалась). А тут – Дамир… Глаза у Дамира загорелись, он наверняка бы отнял этот «звёздный шик» сразу, но Лёня проговорился про магнит. Минут через пять (вряд ли Лёне понадобилось больше, чтобы сбегать домой) не было у Лёни ни звезды, ни магнита. А ведь это был подарок отца. Подарок своего отца. С тех пор, как родился Яшка, и у Лёни появился другой отец. Не свой, а Яшкин… Всё это было странно, запутанно, но всё-таки терпимо. Лучше, чем сейчас. Сейчас они жили вообще без отца, и поэтому маме приходилось подрабатывать. По вечерам она мыла и стирала в бане, а время от времени ей звонили и днём, – когда надо «инвентарь принять» или расписаться в бумагах. Баня была в двух шагах. Скорее всего, оттуда ей и позвонили. Лёня не удивлялся, что она так долго не возвращалась, такое уже было. Тогда она убежала «на минутку», а вернулась минут через двадцать, с большим матерчатым мешком, из которого торчали грязные полотенца – «Машинка сломалась». Лёня попробовал поднять мешок – неподъёмный. Всё-таки мама была сильной. Только голос у неё был «несильный» – какой-то… хнычущий. И всегда в нос. Лёня стеснялся этого её голоса. И с ужасом представлял, как (в следующем уже году, конечно) он пойдёт в школу, а мама там что-нибудь скажет. Вот этим своим «бу-бу-бу». Будет полно незнакомых людей. И все, конечно, на неё – на неё и на Лёню – посмотрят!..

…Лёня добрёл до школы, обошёл вокруг неё и остановился. Надо было решать, идти ли дальше.

Ветер пренеприятнейшим образом дул прямо в лицо (похоже, он стихал, но до полного штиля было далеко).

Искать здесь было нечего, в этом Лёня не сомневался, но возвращаться не хотелось. После того «дамировского» случая мама предупреждала по-хорошему, мама предупреждала по-плохому, мама когда надо и не надо гнусавила: «Сына! Только попробуй!», а вот сына взял да и «попробовал», снова оставил Яшку! Да ещё и – из-за чего, спрашивается? Из-за кисы?

За школу, подкуривая, направлялись четверо старшеклассников. Ничего хорошего встреча с ними не сулила, и Лёня двинулся дальше. Он надумал пойти посмотреть, как там таунхаусы, достроили их или нет. Говорили, что возле них будет детский городок… Лёня сто лет не был в этой стороне – гулял он теперь чаще всего с Яшкой, а с Яшкой разве что по двору да вокруг дома…

Но старшеклассники уже заметили Лёню. Один из них поднял какую-то палку и швырнул вдогонку Лёне с такими «ласковыми» словами: «А этот чё тут ошивается? Эй! Чё надо?» – хотя ясно было, что ничего Лёне не надо, что он уходит, уходит, уходит и возвращаться не собирается.

Палка приземлилась где-то в стороне, довольно далеко от Лёни (всё-таки вряд ли старшеклассник хотел в него попасть).

Лёня зачем-то подошёл и поднял палку. Из неё (с самого краю) торчал металлический штырь.

Сначала Лёня «пахал» – вёз палку этим штырём вниз, – потом превратил её в трость, потом шёл и просто раскачивал, как маятник. И вдруг (если, конечно, можно сказать «вдруг» про то, что неизбежно рано или поздно произошло бы), уже у самых таунхаусов, маятник качнулся прямо в Лёню. Штырь – Ленё в ногу. Лёня взвыл, отшвырнув свой никудышный маятник, и уселся прямо на землю. От боли он поскуливал и покачивался вперёд-назад, обхватив руками то место, куда вонзилась железка. Из-под пальцев выступила кровь. И сразу же заструилась…

Лёня полез в карман – платка, конечно, не было.

Кровавое пятно выползало из-под пальцев, ширилось прямо на глазах. Видимо, он попал в какой-то сосуд.

– Мамочки… – прошептал Лёня (как девчонка!).

Улица была пустой. На Вихляевке и вообще людно не бывало, а этот ветер как метлой по ней прошёлся, ни одного прохожего. Лёня представил, как вытечет вся его кровь, как он станет белым-пребелым – и упадёт замертво… Стало страшно. Страшно и обидно. Выступили слёзы. А что, что надо сделать, чтобы не вытекла?

По телеку рассказывали – кровотечение можно остановить, если наложить жгут. «Ага… А где у меня жгут? Верёвка хотя бы…».

В домике без двери, на самом входе, трепало книжки. «Вот там, наверно, полно всего…».

Он смотрел на дом, а дом… дом, ему казалось, смотрел на него!

Что-то странное Лёня почувствовал – но хорошее, обещающее, ободряющее. Как будто теперь он не один на этой пустынной улице. И всё теперь сложится хорошо. И не важно даже, каким образом. Хорошо – и всё. Обязательно!

Он поднялся и похромал к домику. Больно было, а страшно – уже нет. Полная уверенность в том, что он делает всё правильно, идёт туда, куда надо…

Немного покопался на веранде – чего там только не было, но ни жгута, ни верёвки. Тряпки – да, были, но очень уж грязные, до них и дотрагиваться не хотелось, – все в какой-то землистой пыли…

Толкнул дверь – что-то вроде кухни. Дальше – комната.

Заметил, что оставляет кровавый след. «Раненый боец», сказал бы папа…

Поднял глаза – и увидел голову. Гигантскую голову без тела… Или нет, с телом. С тельцем. Просто Лёня не сразу его заметил…

Страшно почему-то всё равно не стало. Стало странно. Ещё страннее, чем было. Только поэтому Лёня и встал как вкопанный. «Глаза. Уши. А может, не уши…» – разглядывал он.

Голова издавала еле слышные звуки – сопела она, что ли… Рот её становился то шире, то уже. Чёрные глазки на тонких стебельках едва заметно дрожали. В первую секунду они показались Лёне неприятными, потом непонятными, а потом… Что случилось потом, Лёня уяснить был не в силах. Такого быть никак не могло: он как будто оказался в этих глазах, провалился. Провалился – а в то же время и взлетел. Вихляевка оказалась внизу. По бокам – какая-то извивающаяся, всё время меняющаяся чернота. А сверху – необычайной чистоты небо. Чистоты – и светлоты… Да и танцующая чернота по сторонам светилась. Светилась чернотой. У Лёни просто дыхание перехватило – от удивления, от… от всего. Он летел вперёд и вверх, а дома-коттеджи-домики продолжали подрагивать где-то под ногами. Вихляевка, небо, чернота – и полная свобода… А вот и Вихляевка сместилась куда-то в сторону. Только небо, чернота и свобода!

Лёня решил кувыркнуться – и кувыркнулся. Ещё и ещё! Наверно, никогда ему не было лучше, чем сейчас. Легче, радостней. И только проколотая нога, особенно когда она – в кувырке – оказывалась наверху, как-то… пульсировала. И это мешало. Не сильно мешало, немного, но… как заноза, от этого «немного» хотелось немедленно избавиться – и, казалось, что это вовсе нетрудно. Лёня опять кувыркнулся, опять пульсация… И он с силой дёрнул ногой, стряхивая этот «пульс». Небо сияющим синим потоком окатило Лёню. Он зажмурился – от неожиданности, от яркости, – а когда открыл глаза, был снова в доме. И напротив – голова. Всё та же огромная беспомощная голова в сумрачном заброшенном доме…

– Ни фига себе…

Нога не болела. Лёня приподнял окровавленную штанину. Кровь на ноге – была, но такое впечатление, что это штанина испачкала ногу, а не наоборот. Никакой раны, никакого прокола, – даже и царапины нет. Ничего.

– Ни фига… – повторил Лёня. Он снова уставился в глаза чудо-голове, но – без результатов. Без полётов, без чудес, без небес… И почему? Ведь сомнений не было: это она, голова, так делала. Впускала в какой-то другой – светящийся, летящий, лёгкий – мир. Да ещё и вылечила! Вот это да. Чудеса, находка… Богатство! Шик – сказал бы Дамир…

И тут Лёню осенило.

Ведь этот шик (всем шикам шик, действительно необыкновенный, действительно чудесный) можно – и нужно, и легко и просто – обменять на Яшку. У придурка Дамира. Если это он – а это он! кто же ещё? – опять увёл Яшку…

Конечно, этого не хочется. Лёне и звезду-то до сих пор было жалко. Не должна, ну не должна она была оказаться у Дамира! Но что делать – оказалась. А теперь и это окажется… Но если Лёня вернёт Яшку – вернёт сам, сам и без «приключений» – пусть уж оказывается. Одно другого стоило. Стоило и даже… даже больше. Лёне вдруг подумалось, что это как-то неправильно, что менять Яшку на какую-то голову, пусть и самую расчудесную, – всё равно, что сказать: да, они одинаковые. Одинаково дорогие. А, разумеется, это не так. Яшка – брат. И Лёня его любит. А кто это??…

С другой стороны, Яшку-брата надо возвращать. Как-нибудь, пусть даже и так… Оставалось подумать, как осуществить этот обмен. О «технической стороне вопроса», как сказал бы папа. Ведь яснее ясного, что голова непереносима. Тяжеленная. Значит…

Кстати, а насколько она тяжёлая?

Попробовал оценить на глазок – нет, не поймёшь. Заметил только, что она как-то… бледнеет? Когда Яшка бледнел, взрослые говорили, ему холодно.

– Замёрзла, что ли…

Лёня хотел сдвинуть её или хотя бы покачнуть – но словно наткнулся на невидимую стенку.

– ??…

Попробовал ещё… То же самое. Ещё, ещё, ещё. Стенка. Буквально сантиметрах в двадцати, по всем, получается, от головы направлениям…

– Это что, защита какая-то? – спросил он вслух. Но не у головы. Он как-то сразу решил, что говорить она не умеет. Ну не говорит то, что так выглядит. Не говорит, а возможно и не слышит…

Защита или не защита, а расстраиваться Лёня не стал. С этим Дамир уже сам разбираться будет. Надо только привести его сюда. А Яшку – увезти оттуда…

Лёня настолько был уверен, что всё получится, что будь у него телефон, позвонил бы маме прямо сейчас. Она же наверняка там с ума сходит – ищет, крыльями машет, хнычущим своим голосом кому-нибудь (Карманихе, кому же ещё!) жалуется. А то и в полицию звонит, как тогда собиралась… Надо идти. Бежать надо!

Однако мама никого не искала и никуда звонить не собиралась. Когда Лёня домчался (трудно себе представить, что не прошло и пятнадцати минут с тех пор, как он хромал и боялся замертво упасть), мама стояла под домом. С коляской. С Яшкой?.. Лёня заглянул в коляску. Да, с Яшкой…

– Где вы…? – начал Лёня, не отдышавшись.

– Это где вы! – оборвала его мама. – Господи, да у тебя кровь… Ты упал? Весь кроссовок… Господи, и штанина… Что там у тебя?

– У меня? Нога, – беспечно сообщил Лёня. Ему понравилось, что мама всполошилась. Во-первых, может, хоть ругаться не будет (ну, или будет, но не так долго), во вторых – волнуется, значит, за него. За него, а не только за Яшку!

Мама потребовала показать ногу. Она вглядывалась, просила повернуться и так и эдак, – всё не могла понять, откуда кровь. Но убедившись, что всё в порядке, всё целое, она моментально вернулась к прежнему своему настрою. И (вот зря Лёня понадеялся!) ругалась долго. Голос у неё совсем сел.

Оказывается, когда Лёня рванул за котёнком, мама возвратилась и, не дожидаясь «бессовестного» (а Лёня был конечно бессовестный, раз бросил коляску), повезла Яшку в поликлинику.

– И вы уже всё?..

– Дети до года – без очереди.

– А тогда мы долго там были!

Ну почему он об этом не подумал! Как просто – мама просто свозила Яшку без него, Лёни. Всегда говорила, что без Лёни никак, а тут – пожалуйста… Да ещё и так быстро! Даже обидно как-то получается – когда Лёня помогал, они подолгу в этой поликлинике просиживали…

– Не говори ерунды! Тогда мы на анализы сидели. Не мели чушь. Виноват, а… – и мама продолжила садить голос (хотя дальше уже и некуда было)…

Это она ещё не знала, какую «ерунду» он мог бы сказать. Какой «чуши» намолоть, попробуй он рассказать о голове. О своих полётах… Да он бы и рассказал, наверно. Собирался уже, пока мама была «всполошённой». Но теперь настроение у неё такое гнусное (гнусавое!), такое… нечудесное. Не-для-чудесное. Не для чудес и полётов. Может быть, как-нибудь потом…

Но как теперь быть с этой головой? Или никак? Пусть себе лежит… Как папа говорит, не своё – не трогай…

А можно оставить «на потом». Дамир ведь не успокоится. Сегодня это не он, не его «фокусы», а что будет завтра?..

И Лёня решил свою находку спрятать. Если уж к ней не подойти, можно попробовать что-нибудь накинуть на неё. Штору какую-нибудь, скатерть… Он, кстати, видел что-то вроде покрывала прямо в домике, под печкой.

Не то чтобы покрывало этот шар совсем замаскировало. Нет конечно. Только отчасти. Но лучше отчасти, чем никак. Мало ли, кто туда, в этот домик, ещё забредёт. А вдруг да не станет трогать грязное покрывало?

Лёню нисколько не смущало, что эта чудесная находка, странная голова интересует его лишь с практической точки зрения. Что он не думает о том – ни на единый миг не задумался – кто бы это мог быть, как, зачем или почему он здесь оказался, нужна ли ему какая-то помощь, нужно ли вообще что-нибудь… Он был уверен: чудеса надо использовать. Так или иначе они проходят, остаётся лишь то, что ты смог от них получить. Вот как с ногой: вылечилась – спасибо. И за полёт, сияние, небеса – спасибо, спасибо, спасибо. Но… всё было таким прекрасным, что вряд ли повторится. Все прекрасности и замечательности уходят и не возвращаются. Хорошо бы с них хоть что-то получить… Как тогда, в Краснорецке, в парке, когда туда передвижной цирк приезжал. И они туда ездили, втроём: мама, папа, Лёня. Был сияющий солнечный день. Всё – только вкусное, весёлое, цветное. Золотой шатёр, мороженое, вата, сухарики. Целый, наверно, табун пони в каких-то переливающихся попонах… А что осталось? Танк. Папа спросил: нужен? Не очень-то он, этот танк, был – тогда Лёне так казалось! – нужен. Там, на солнце, среди гелиевых шариков, в суматохе такого чудесного дня, танк был какой-то… тусклый. Грязно-зелёный. Унылый. И почему папа остановился именно на нём? Лёня кивнул «угу» – автоматически… А теперь – и где тот день, и где то солнце? А танк – на подоконнике. Он ещё и мигающим оказался. Малиновыми огоньками по корпусу и фиолетовыми – по дулу…

Мама всё ругалась.

– Мам, я гулять, ладно?

Это, конечно, был рискованный приём – отпрашиваться у ругающейся мамы. Но иногда срабатывало. Мама как будто… переключалась. На то, нужен ли ей Лёня именно сейчас или будет нужен через час, тогда и гулять – на час, а если… и так далее.

– «Гулять»! А коляску я сама потащу?

– Когда коляску затащим, можно?

– И в каких, интересно, штанах? Когда эти непонятно в чём.

– Я трико переодену.

– Не нагулялся… Ветер.

– Ветер кончается. – И жалобно-прежалобно: – Ну можно??

– МОЖНО.

Ура, получилось. А ведь мог и подзатыльник заработать. Не заработал. «Смелым везёт», как говорил папа. Ну, и ещё он добавлял: «…а в широком смысле – деятельным». Вот и Лёня решил быть деятельным, не дожидаться, когда голову кто-то другой обнаружит. Самому пригодится. Кто его знает, а может, она и ещё что-нибудь умеет? В прошлое перекидывать (тогда – в цирк), желания исполнять (тогда – в цирк!)…

– Мама, ну идём уже. Яшка щас из коляски высунется, а тут – ветер!