Читать книгу: «Притяжение. Зов крови»

Каждый из нас, когда либо задумывался о смысле жизни. Хотел испытать самую настоящую и чистую любовь. Полностью отдаться и растворится в любимом человеке. Оказаться за гранью реальности. Но никто не думает насколько это бывает опасным. Когда мы встречаем настолько сильное чувство, что потеряв его, практически "лишаемся жизни". Словно часть нас теряется без возвратно . И человек, который был для тебя спасением, смыслом жизни, уходит — и вместе с ним исчезает возможность представить своё будущее. Нет больше карты. Нет маршрута. Есть только «сейчас», в котором нет «потом». Это - как искать затерянный остров в океане: с замиранием сердца, сквозь штормы и туманы. Но никто не предупреждает, что найдя его : этот остров может исчезнуть в один миг — словно его и не было. И тогда ты остаёшься посреди океана, где волны бьются о пустоту, а горизонт поглотил всё, что ты называл «жизнью».

Глава 1.

Тьма. Дым. Жар.

Я задыхаюсь — воздух словно раскалён до предела, каждый вдох обжигает горло, будто я глотаю осколки стекла. Глаза слезятся, ресницы слипаются от копоти. Вокруг лишь пляшущие языки пламени, пожирающие стены, пол, саму реальность.

— Где я?.. — шепчу, но голос тонет в треске огня.

Паника сковывает тело. Руки дрожат, ноги подкашиваются. Я пытаюсь встать, но под ногами лишь скользкий, раскалённый пол. В отчаянии оглядываюсь — выхода нет. Везде огонь. Он смеётся надо мной, ликует, предвкушая мою гибель.

— Страшно… как же страшно… — повторяю, словно заклинание, но оно не спасает.

Сердце колотится о рёбра, будто хочет вырваться из груди. В голове — лишь белый шум, поглощающий мысли. Я падаю на колени, чувствуя, как силы уходят. И вдруг — силуэт. Сквозь дым, сквозь пламя, кто‑то приближается. Высокий, тёмный, неумолимый.

— Кто ты?.. — пытаюсь спросить, но слова застревают в горле.

В полумраке спальни, где лишь тусклый свет ночника дрожал на стенах, Мелиса сидела у кровати дочери. Её взгляд не отрывался от бледного лица Анны: брови сведены к переносице, губы едва заметно дрожат, а пальцы вцепились в простыню так крепко, что костяшки побелели. В этой неподвижности читалась борьба — будто девочка удерживала себя на краю пропасти, не позволяя тьме поглотить окончательно.

— Анна, Анна, проснись! Ну же, милая, просыпайся!Мелиса наклонилась ближе, и её шёпот, тихий, почти беззвучный, наполнился всей тревогой, сковавшей сердце: Она осторожно коснулась волос дочери — жест, привычный с самого детства Анны, — но вместо ожидаемого тепла ощутила раскалённую кожу. «Она там, а я здесь — и между нами стена», — мысль пронзила её, острая, как лезвие. В груди сжалось: она чувствовала себя беспомощной, будто стояла на берегу бушующего моря, а дочь уносило волнами в неизвестность.

— Анна, ты здесь? — спросила она, едва сдерживая дрожь в голосе. Наконец пальцы Анны разжались, выпуская простыню. Мелиса поймала её взгляд — в нём ещё плескался ужас, но уже пробивался свет, как первые лучи рассвета сквозь тучи.

— Ты… ты была рядом? — её голос звучал тонко, как натянутая струна, готовая оборваться. Глаза дочери сфокусировались на ней. Анна моргнула, медленно повернула голову, и в этом движении было что‑то бесконечно хрупкое, будто она только училась владеть собственным телом.

— Всё время, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё время. Мелиса сжала её руку, вкладывая в это прикосновение всю свою любовь, всю надежду, всё, что не могла выразить словами.

— Мама… Мне снова приснился кошмар, — прошептала она, и в её глазах отразились слёзы, страх, беспомощность. Анна вцепилась в её ладонь, как утопающий за спасательный круг. В этом жесте было столько отчаяния, что у Мелисы перехватило дыхание.

— Доченька, ты, наверное, просто пересмотрела своих фантастических фильмов. Это всего лишь сон, — сказала она буднично, хотя внутри всё сжималось. Её пальцы невольно сжали край одеяла, ногти впились в ткань, будто пытаясь найти опору. Мелиса глубоко вдохнула, задержала дыхание на счёт «три». «Не показывать, не пугать». Она заставила себя улыбнуться — натянуто, но это было лучше, чем дрожь в голосе или слёзы, готовые хлынуть потоком.

— Это тот же сон. Я в доме, объятом огнём. И мне так страшно… О да, и снова я видела кого‑то в огне — неясный силуэт, — голос Анны дрожал, а глаза наполнялись слезами. В её словах звучала не просто усталость — в них была глубокая, невысказанная боль, будто этот сон стал частью её самой.

— Ладно, собирайся в школу. Наверняка это твоё бурное воображение. Потом ещё поговорим, — произнесла она, стараясь звучать легко, будто речь шла о пустяке. «Пусть думает, что всё просто. Пусть верит, что с этим можно легко справиться». Мелиса сглотнула ком в горле, заставила себя улыбнуться шире. Она поднялась, медленно отошла от кровати, чувствуя, как тревога, словно тяжёлый плащ, давит на плечи. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, а мысли кружились вихрем. Она обернулась — Анна уже садилась на кровати, её движения были медленными, будто она всё ещё пыталась стряхнуть остатки кошмара. С этими мыслями и тревогой внутри Мелиса вышла из комнаты, оставив Анну наедине с собой. Дверь тихо щёлкнула, и на мгновение ей показалось, что она закрыла не просто дверь, а целый мир — мир страхов, вопросов и невысказанных тайн, который теперь лежал на её плечах.

Я медленно поднимаюсь с кровати, чувствуя, как остатки сна цепляются за меня, словно липкая паутина. В голове — туман, в сердце — тяжесть.

— Анна, иди завтракать! — мамин голос звучит натянуто, будто струна, готовая лопнуть.

— Иду, иду. Уже спускаюсь — отвечаю без энтузиазма, всё ещё чувствуя, как страх пульсирует в венах.

На кухне — запах тостов и кофе. Папа сидит за столом, улыбается. Но в его глазах — тень, которую он не может скрыть.

— Привет, солнышко! — его голос тёплый, но в нём слышится напряжение.

Я бросаюсь в его объятия, и на мгновение — только на мгновение — страх отступает. Его руки крепкие, надёжные. Он пахнет домом, безопасностью, жизнью.

— Папа! Привет! Я так соскучилась! Ты же был в командировке? — говорю, прижимаясь к нему.

— Пока особых продвижений нет, поэтому нас отправили домой, — отвечает ровно, но я чувствую его тревогу.

Я отстраняюсь, смотрю ему в глаза.

— Прекрасно! Чем займёмся после школы? — стараюсь звучать бодро, но внутри всё ещё дрожит.

Он улыбается — искренне, но глаза остаются беспокойными.

— Погода хорошая. Может, съездим на пикник к озеру, попробуем поймать рыбу? — предлагает, и в его голосе — попытка вернуть радость в этот день.

— Отличная идея! Мам, ты с нами? — оборачиваюсь к маме, надеясь, что её лицо озарится улыбкой.

Но она смотрит куда‑то вдаль, её взгляд рассеян.

— Да, конечно, — отвечает отстранённо.

Моё сердце сжимается.

— Мам, ты из‑за меня расстроилась? — спрашиваю тихо, боясь услышать ответ.

Она переводит взгляд на меня, заставляет себя улыбнуться. Но улыбка не достигает глаз. В ней — лишь тень беспокойства.

— Нет, милая. Просто задумалась, — говорит мягко, но я чувствую — она скрывает что‑то.

— Ладно. Тебе уже в школу нужно. Подвезти? — папа переводит тему, голос звучит нарочито бодро, будто пытается развеять сгустившуюся атмосферу.

— Нет, спасибо. За мной друзья заедут, — отвечаю, чувствуя, как тревога медленно отступает, уступая место обыденности.

В этот момент раздаётся сигнал машины. Я быстро обуваюсь и выхожу на улицу, вдыхая свежий утренний воздух. На мгновение мне кажется, что всё будет хорошо. Но где‑то глубоко внутри я понимаю: это лишь иллюзия. И я даже не подозреваю, что впереди меня ждут тайны и испытания, которые изменят всё.

Кухня утопала в полумраке из-за задвинутых штор — лишь тусклый свет ночника бросал дрожащие блики на лица супругов. Мелиса сидела, сгорбившись над чашкой остывшего чая, её пальцы, бледные и тонкие, нервно теребили край скатерти.

— Роб, её кошмары снова вернулись, — произнесла она тихо, и голос дрогнул, словно надломленная ветка.

Роб поднял глаза. В отблесках света его русые волосы, аккуратно уложенные, казались почти седыми — годы тревоги оставили свой след. Он выпрямился, стараясь выглядеть спокойным, но в глазах читалась та же безмолвная паника, что сжимала сердце Мелисы.

— Они стали слишком частыми. Психолог не помог, — продолжила она, и слёзы, долго сдерживаемые, наконец, прорвались наружу. Голос, полный отчаяния, дрожал, как натянутая струна. — Я не знаю, что делать…

Роб глубоко вдохнул, сжал кулаки под столом — жест, который он повторял всякий раз, пытаясь взять себя в руки.

— Мелиса, не паникуй. Она пережила травму в детстве. Это оставило след, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но взгляд, брошенный на жену, был полон тревоги.

Мелиса всхлипнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— Нужно рассказать ей правду. Она должна узнать, пока не услышала от кого‑то другого. Это поможет ей справиться со страхом, — её голос срывался, слова вырывались как будто сами по себе.

— Но что, если узнав правду, ей станет хуже? — Роб нахмурился, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, что годами копилась в его чертах. — Мы не можем просто вывалить на неё всё это. Она ещё не готова.

— Сегодня она задыхалась во сне. Я не могла разбудить её больше десяти минут, — Мелиса заговорила быстрее, слова лились потоком, словно она боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — Она кричала и плакала, а я ничего не могла сделать. Кошмары становятся сильнее. Мы не можем игнорировать это. Психолог считает: узнав правду, ей будет легче.

Её голос дрожал, слёзы катились по щекам, оставляя мокрые следы. Роб молчал, глядя на неё, и в его глазах отражалась та же боль, что разрывала её изнутри.

— У Анны скоро день рождения. Ей исполнится восемнадцать, — наконец произнёс он, голос звучал твёрдо, но в нём слышалась неуверенность. — Давай подождём. Не стоит портить праздник. Это тяжёлое бремя, её реакция может быть непредсказуемой. Подождём неделю, а потом решим.

Он посмотрел на жену, и в этом взгляде было всё: страх, любовь, отчаяние. Мелиса глубоко вздохнула, вытерла слёзы, пытаясь собраться.

— Хорошо, — выдохнула она, голос звучал нервно, но покорно. — Ты прав.

Она понимала, что Роб пытается защитить их дочь, как всегда пытался защитить их семью. Но внутри неё бушевала буря сомнений. «Как Анна это воспримет? Вдруг от правды ей станет только хуже? Или она возненавидит нас?» Эти мысли терзали её, не давая покоя ни днём, ни ночью.

— Только не будь такой задумчивой при ней. Она может что‑то не так понять. Сегодня она уже заметила, — Роб посмотрел на неё с тревогой, голос звучал мягко, но настойчиво. — Нам нужно быть сильными. Для неё.

— Да, ты прав, — кивнула Мелиса, сглатывая ком в горле. «Нельзя, чтобы она видела меня расстроенной».

Она поднялась, подошла к раковине, включила воду, чтобы умыться. Холодные капли на лице немного привели её в чувство. Роб встал рядом, положил руку на её плечо.

— Мы справимся, — прошептал он, но в его голосе не было уверенности.

Мелиса кивнула, не оборачиваясь. Она знала: впереди их ждёт тяжёлый разговор. Но пока что — пока что — они должны были скрывать правду. Ради Анны. Ради их семьи.

Я очень удивилась, выйдя из дома. Мои друзья приехали на новой машине — внедорожнике чёрного цвета, блестящем под утренним солнцем.

— Анна, привет! — крикнул Мэт, высунувшись из окна. В его голосе — гордость и азарт, глаза горят.

Мы с ним учимся в параллельных классах. Высокий, голубоглазый блондин с широкими плечами, крупными руками и мощным торсом. Первый красавчик в нашем городке, самый желанный жених — родители у него финансово обеспечены, и это мечта для любой девушки. Но не для меня: для меня он как брат — надёжный, немного наивный и совершенно не опасный.

— Смотри, теперь у меня новенькая машина! Родители подарили за хорошие успехи в учёбе. — он улыбается во весь рот, пальцы сжимают руль, будто боится, что я не оценю.

— Я очень рада за тебя, Мэт. — отвечаю искренне, садясь в машину. Внутри — тёплое чувство: приятно видеть друга счастливым.

Рядом с Мэтом сидела моя подруга Роуз — рыжеволосая бестия, энергичная и прямолинейная до бесстрашия. Она словно немного сумасшедшая, но именно это мне в ней и нравится. На её лице — множество красивых веснушек, а янтарные глаза светятся, как два маленьких солнца. Роуз невысокая, примерно 160 см, стройная, с лёгкой, почти детской грацией.

— Какие планы после учёбы, Анна? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне. В её голосе — привычная бодрость, но в глазах мелькает тревога.

— Я пойду на пикник с родителями. — улыбаюсь, пытаясь передать хотя бы часть своего предвкушения.

— Твой отец вернулся? — Роуз удивлённо поднимает брови, голос звучит резко, будто она не поверила.

— Да, для меня тоже был сюрприз. Я на самом деле очень соскучилась по семейным посиделкам. В последнее время отец особенно много работает. Мы с мамой дома, каждый погружён в свои дела. Хотя нам с ней иногда тоже бывает весело. Но всё же… Она в последнее время немного расстроенная. — говорю тихо, взгляд невольно опускается на колени.

— Может, у нее на работе какие‑то проблемы? — Роуз наклоняется ближе, голос становится мягче, почти заботливым.

— Даже не знаю, Роуз. Я и сама сейчас словно не в порядке. Не хочу её грузить своими проблемами. Но эти сны снова вернулись. Я им не сказала, но они стали сниться намного чаще, чем до работы с психологом. Словно я чего‑то не знаю, и это что‑то пытается выбраться из моей головы. — шепчу, чувствуя, как внутри нарастает липкий страх.

— Анна, не зацикливайся над этим. Именно поэтому они чаще тебе и стали сниться. Ты ищешь скрытый смысл в этом кошмаре. — Мэт говорит спокойно, но в его взгляде — беспокойство. Он потирает ладонь о колено, будто пытается подобрать слова.

— Да, Мэт. Именно. Потому что мне ничего не помогло, и психолог не помог. Может, если я пойму, почему они мне снятся, тогда это прекратится. Эти сны очень реальны, и я всегда вижу силуэт в огне. И не могу понять, кто это. Может, в этом и есть причина этих кошмаров. — голос дрожит, пальцы сжимаются в кулаки.

— Так, мы уже приехали, Анна, не порть сейчас себе этим настроение. Да и в ближайшее время точно. Тем более у кого‑то скоро день рождения. Нужно всё спланировать. Но это я возьму на себя! — Роуз говорит воодушевлённо, хлопает меня по плечу, её глаза горят азартом.

— Ладно, ребята, увидимся. — отвечаю задумчиво, выходя из машины. Внутри — смесь облегчения и тревоги.

— Мэт, когда ты уже признаешься ей? — строго спрашивает Роуз, как только Анна отошла на несколько шагов. Её голос звучит резко, без обычной игривости.

— Что? О чём ты? — Мэт растерянно моргает, лицо краснеет.

— Да хватит уже, даже слепой увидит, что она тебе нравится. Пока только Анна этого не замечает. Ей простительно — она красотка. И в целом, она никого не замечает из парней. Именно поэтому тебе нужно признаться. Из вас хорошая пара выйдет. — Роуз скрещивает руки на груди, взгляд твёрдый, будто она ставит ультиматум.

— Роуз, ничего ей не говори. Я испытываю тёплые чувства к ней. Но мне кажется, сейчас не время — у неё сложный период. — Мэт вздыхает, голос звучит тихо, почти виновато.

— Именно. Может, ты и помог бы ей справиться с этим. Ты её с детства знаешь, и уже очень долго тянешь с этим. Так уже и поздно может стать. Ладно, реши этот вопрос в ближайшее время. Пошли, давай, грызть гранит науки. — Роуз резко разворачивается, её шаги звучат уверенно, будто она только что вынесла приговор.

Мэт, немного застряв в мыслях, вскоре тоже поспешил за ней.

Уроки пролетели быстро, но я была словно в тумане. Мысли неотступно крутились вокруг снов — я снова и снова прокручивала в голове обрывки образов, пытаясь ухватиться за какую‑то деталь, найти закономерность. В перерывах я торопливо зарисовывала в блокноте то, что удавалось вспомнить: языки пламени, неясный силуэт, ощущение удушья. Может, если собрать все фрагменты воедино, я наконец пойму смысл этих кошмаров? Но пока мои наброски оставались хаотичными, а ответы — неуловимыми.

Прозвенел звонок с последнего урока. Я стремительно собрала вещи и почти выбежала из класса — хотелось поскорее покинуть стены школы, вдохнуть свежий воздух, отвлечься от тревожных мыслей. Сегодня мы собирались на пикник с родителями — редкое событие в последнее время. Я представляла, как мы будем смеяться, жарить мясо, шутить… Как хорошо будет просто побыть вместе, забыв обо всём.

Но едва я переступила порог школы и оказалась на улице, мир вокруг резко изменился.

Сначала я почувствовала запах — едкий, удушающий дым, от которого тут же защипало в носу и горле. Потом до меня донеслись крики — не весёлые возгласы школьников, а настоящие вопли ужаса. Сердце подскочило к горлу и заколотилось там бешено, будто пыталось вырваться наружу.

Всё повторилось — точь‑в‑точь как в кошмаре.

Глаза начало жечь, словно кто‑то сыпал в них песок. Дыхание сбилось, стало поверхностным, рваным. Я попыталась сделать шаг, но ноги подкосились, и я тяжело опустилась на асфальт. В ушах стоял оглушительный гул, смешиваясь с отдалёнными криками. Перед глазами всё поплыло, а потом вспыхнуло алым — будто кто‑то поджёг реальность.

И сквозь этот огненный туман я снова увидела его.

Силуэт. Тот самый, что появлялся в моих снах. Он медленно приближался, вырисовываясь из пламени, но его черты по‑прежнему оставались неразличимыми. Я хотела закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался лишь хрип — дым заполнил лёгкие, превращая каждый вдох в мучение.

Время словно застыло. Я лежала на холодной земле, а вокруг бушевал огонь — то ли настоящий, то ли порождённый моим сознанием. И этот силуэт… он был так близко, что я почти могла коснуться его. Но что‑то удерживало меня — страх, непонимание или, может быть, предчувствие того, что стоит за этой фигурой в огне.

— Что там за толпа, я не поняла? — с любопытством спросила Роуз, прищурившись от солнца.

— Не знаю, пойдём посмотрим. Может, нужна помощь… — в голосе Мэта звучало волнение, он уже шагал в сторону скопления людей.

— О Боже, это Анна! — Роуз рванулась вперёд, её лицо исказилось от ужаса.

В ещё большем волнении подскочил Мэт.

— Вызовите скорую… — крикнул он со страхом в голосе, подхватывая Анну на руки. Его пальцы дрожали, но движения были чёткими — он занёс меня в школу, в кабинет медсестры.

Какой знакомый и приятный аромат… Я попыталась сосредоточиться. Ванильный. Я обожаю ваниль — утончённый запах, совершенно особенный для меня. Тёплый, обволакивающий, с приятным сладковато‑горьким послевкусием. Это запах моей мамы.

Я начала приходить в себя. В комнате был яркий солнечный свет, хотя на дворе стоял апрель. Сквозь ослепительные лучи я разглядела красивую женщину: длинные каштановые волосы ниже плеч, средний рост, изящная фигура. Тёмно‑карие, словно ночь, глаза смотрели на меня с трепетом и волнением. Кожа под лучами солнца казалась бархатной.

Это была моя мама. Её нежные руки прикасались ко мне так аккуратно, будто она боялась, что я растаю. Вокруг суетились два врача скорой помощи — мерили давление, слушали сердце, проверяли пульс.

— Что с моей дочерью? — строго спросила Мелиса, её голос дрожал, но она старалась держаться твёрдо.

— У неё упало давление, но точно сказать сложно. Мы думаем, нужно приехать в больницу и сдать необходимые анализы — чтобы удостовериться и не пропустить ничего серьёзного. — Врач говорил спокойно, но в его глазах читалась настороженность.

— Мама, со мной всё в порядке. У меня просто закружилась голова. — Я попыталась улыбнуться, но голос звучал слабо.

— Нет уж, мы поедем в больницу и сдадим анализы. Всё как положено. — Мама не допускала возражений, её взгляд был непреклонным.

— Дочка, никаких возражений — мама права. Ты нас очень напугала. Мы хотим быть уверенными, что с тобой всё в порядке. — Папа старался говорить ровно, но я заметила, как побелели его пальцы, сжимающие край стола.

Он пытался не показывать волнение, чтобы не пугать меня. Но то, что сегодня случилось, было впервые — и это заставило их по‑настоящему занервничать.

— Хорошо. — Я решила не спорить. Родители и правда были напуганы — так же, как мои друзья.

Дорога до больницы прошла как в тумане. Я сдала все необходимые анализы, меня ещё раз осмотрел врач. Потом он ушёл, и мы остались в палате ждать результатов.

Вдруг в дверь постучали.

— Можно войти? — робко, но с уважением спросил Мэт.

— Анна, твои друзья пришли. Вы тогда поговорите, а мы с мамой сходим, купим кофе и воды. Хорошо? — папа улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Да, папа. Хорошо. — Я кивнула, чувствуя, как в груди теплеет от их заботы.

Мама с папой посмотрели на меня с такой любовью, что на секунду стало трудно дышать. Потом они вышли за дверь.

— Анна, как ты? — спросил Мэт, подходя ближе. Его лицо было бледным, а в глазах — нескрываемая тревога.

— Всё в порядке. Правда, не переживайте. — Я постаралась говорить уверенно, но голос дрогнул.

— Честно, после того, что мы увидели, не думаю, что получится. — Роуз осторожно присела рядом, её обычно бойкий тон сменился на приглушённый.

— В каком смысле? — Я нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство.

— Анна, ты задыхалась. Не могла дышать в прямом смысле этого слова. Пыталась звать на помощь. Мы ничего не смогли сделать — ты отключилась. И стало немного лучше только после того, как медсестра что‑то уколола тебе. — Роуз говорила тихо, будто боялась ранить меня этими словами.

Я видела страх в глазах Мэта. Но я почти не помнила произошедшего — только обрывки сна и запах дыма. А потом — пустота.

— Я плохо помню, что случилось. Но вы не переживайте. Сейчас уже всё в порядке. — Я пыталась убедить в этом не только их, но и себя.

— Смотри, Роб, раньше такого не было. То, что она ничего не знает, это вредит ей. — Мелиса говорила быстро, её пальцы нервно теребили край блузки.

— Мелиса, мы пока толком не знаем, что случилось. Сохраняй спокойствие. — Роб говорил тихо, но твёрдо, пытаясь её успокоить.

— Её друзья сказали, что она задыхалась и не могла прийти в себя. О каком спокойствии ты говоришь? — её голос сорвался, в глазах блеснули слёзы.

— Ладно, мы всё решим. Давай дождёмся сначала доктора. Всё, успокойся. Хорошо? Иди сюда. — Он обнял её, его движения были нежными, но уверенными. — Мы всё решим в ближайшее время. Всё будет хорошо.

— Я очень переживаю за неё, Роб. — Мелиса всхлипнула, её плечи дрожали.

— Не смей плакать — иначе она ещё сильнее расстроится. Будем сильными. Мы и раньше сталкивались с трудностями, но всегда находили решение. И сейчас найдём. — Его голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась усталость.

После того как Роб успокоил Мелису, они вернулись в палату.

В дверь вошёл доктор. Он был серьёзен и сосредоточен, его взгляд скользил по нашим лицам, словно оценивая состояние каждого.

— Доктор, что вы нам скажете? — мама спросила с волнением, её пальцы крепко сжали мою руку.

— В общем‑то, анализы хорошие. Есть некоторые моменты, но с рациональным питанием и правильным режимом дня это легко исправить. Судя по всему, у Анны случилась паническая атака. Возможно, нужно будет поработать с психологом — тем более если в прошлом были перенесены серьёзные травмы. — Доктор говорил спокойно, но его тон не оставлял места для сомнений.

— То есть мы можем быть спокойны? Я вас правильно поняла, доктор? Нет угрожающих здоровью ситуаций? — Мелиса затаила дыхание, ожидая ответа.

— Да, Мелиса, вы всё верно услышали. Но не забывайте про отдых и питание. Также я пропишу Анне витамины. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что‑то успокаивающее.

Я увидела, как все с облегчением выдохнули. Сегодняшний день показал мне, как много людей в моей жизни любят меня и переживают за меня.

Доктор пожелал мне скорейшего выздоровления и вышел из палаты. Мы собрались и отправились домой. Все выглядели измученными и напуганными — нам всем нужен был крепкий и спокойный сон.

Глава 2.

Неделя до моего дня рождения прошла стремительно. Родители опекали меня с удвоенной силой — буквально сдували пылинки. И не только они: Мэт и Роуз постоянно были рядом — то по очереди, то вдвоём. Мне даже в школу не разрешили ходить.

Я возмущалась, пыталась протестовать — но все попытки оказались тщетны. Новых приступов не случилось, а мой навязчивый сон, к счастью, тоже решил сделать перерыв. Тем не менее я время от времени пересматривала свои заметки и зарисовки, тщетно пытаясь отыскать в них хоть какой‑то смысл.

К тому же работа с психологом давала свои плоды. Он убеждал меня, что всё это — лишь плод моего воображения, способ привлечь внимание. «Если бы это и правда было так…» — думала я. Впрочем, надо признать: психолог на этот раз попался толковый. Он умело выстраивал аргументы, и постепенно я начала сомневаться в реальности своих переживаний. Может, я действительно преувеличиваю?

— Наконец‑то понедельник! — с радостью воскликнула я, раздвигая шторы. Солнечный свет хлынул в комнату, обещая новый день и новые возможности.

Я быстро умылась, оделась и спустилась к завтраку, надеясь, что неделя домашнего заключения подошла к концу и я наконец смогу вернуться в школу.

— Доброе утро, мам, пап! — весело поздоровалась я.

— Доброе. И куда это ты собралась? — строго спросила мама, не отрываясь от чашки с кофе.

— В смысле «куда»? Я пойду в школу. Неделя прошла, я строго выполняла все рекомендации, прекрасно себя чувствую — и никаких кошмаров! И даже выспалась, чего уж совсем не ожидала. — я старалась говорить уверенно, глядя маме прямо в глаза.

— Анна, ещё рано идти в школу. Может, побудешь ещё дома? Перестрахуемся? Да и вообще, ты можешь и дома учиться. — мама говорила мягко, но в её голосе звучала непреклонность.

— Мама, не говори ерунды. Я понимаю, вы переживаете за меня, но не можете же закрыть меня навечно. Это не выход. — в моём голосе проскользнуло раздражение.

— Мелиса, Анна права. Думаю, что всё уже позади. Давай смотреть здраво на вещи. — папа попытался сгладить напряжение, его тон был спокойным, рассудительным.

— Я бы удивилась, если бы ты не был с ней согласен, Роб. — мама вздохнула, в её взгляде читалась усталость.

— Мам, пап, не ругайтесь. Я вас тоже очень люблю. Всё будет хорошо, правда. — я подошла к ним, обняла по очереди — хотела разрядить обстановку.

Как всегда, я применила своё секретное оружие — сделала «щенячьи глазки».

— Ох, Анна! Снова этот взгляд. Вот и попробуй откажи тебе теперь. — мама посмотрела на меня с нежностью и лёгкой улыбкой.

— Ладно, иди уже. — папа махнул рукой, стараясь скрыть улыбку.

— Всё, я быстро пошла, пока вы не передумали и не посадили меня под ключ. Пока! — я стремительно направилась к выходу, чувствуя себя словно узник, вырвавшийся на свободу.

— Роб, думаешь, и правда всё в порядке? — Мелиса проводила дочь взглядом, в её голосе всё ещё звучала тревога.

— Мелиса, она выглядит очень хорошо, светится вся. Я думаю, что худшее уже позади. И мы можем провести время вдвоём, спокойно, не переживая за нашу дочь. Ты уже измучилась вся. Давай сходим куда‑нибудь. Что скажешь? — Роб говорил мягко, но уверенно, пытаясь успокоить жену.

— Наверное, ты прав. Я просто переживаю за неё. Она и правда выглядит хорошо. Может, тогда сходим к Рейнальдсам? Мы давно с ними не виделись. — Мелиса слегка улыбнулась, будто сама удивляясь, как легко ей стало от этой мысли.

— Хорошо, я тогда позвоню им и договорюсь. — Роб достал телефон, его движения были неторопливыми, почти расслабленными.

Родители решили немного выдохнуть и расслабиться. Они понимали: их чрезмерная забота и любовь порой давили на меня. Сильная опека ни к чему хорошему не приведёт. Хотя волнение и страх никуда не исчезли, они осознали: нужно немного отступить. Дать мне пространство — и себе тоже.

День в школе выдался самым обычным — и это радовало. Я с облегчением покинула четыре стены, которые за неделю успели стать мне ненавистны.

В перерыве между уроками я вышла на улицу, опустилась на скамейку, вставила наушники и погрузилась в музыку. Тёплые лучи солнца ласкали кожу, и на какой‑то миг мне показалось, что все проблемы испарились. Мир стал другим — светлым, радостным, почти сказочным. Я даже не заметила, как пролетела большая перемена.

— Ты на урок‑то идти думаешь? — окликнула меня Роуз. Сначала она не разглядела наушники за моими волосами, но потом заметила, как я покачиваю головой в такт музыке. Легко дотронувшись до моего плеча, она повторила вопрос.

— Роуз, прости. Я не слышала тебя. — я улыбнулась, вынимая наушники.

— Смотрю, кто‑то сегодня в настроении. — в её голосе звучала лёгкая ирония.

— Да, радуюсь свободе. Пошли, а то точно опоздаем — у нас контрольная по алгебре. Помнишь?

— Я‑то помню, Анна. Надеюсь, и ты готова. — она приподняла бровь, явно сомневаясь в моих познаниях.

Мы торопливо направились в класс. Контрольная и вправду оказалась непростой — впрочем, как и всегда, когда дело касалось алгебры. Но не любить предмет — не значит, не знать его. Я сосредоточилась, пытаясь собрать мысли воедино. Оставалось последнее задание, когда вдруг…

Я почувствовала запах гари.

Тревожно оглядев класс, я пыталась понять, чувствует ли кто‑то ещё этот запах. И тут с пронзительным визгом заработала пожарная сигнализация.

«Значит, это не галлюцинации», — с облегчением выдохнула я.

Мы поспешили выйти из класса, но, открыв дверь, увидели, что коридор заполнен густым дымом. Ни намёка на то, куда идти и где источник возгорания.

Я бросилась к окну — может, оттуда будет что‑то видно? Внизу — уже подъехали три пожарные машины, люди в панике выбегают из здания.

«Что происходит?» — мысленно спросила я себя.

Дышать становилось всё труднее. Окна открывать нельзя. Мы смочили водой кто‑то платочек, кто‑то футболку, приложили к носу и рту и решили двигаться организованной группой к выходу. Центральный выход был всего в пяти минутах — и судя по тому, что оттуда выбегали ребята, он не заблокирован.

Мы быстро продвигались вперёд и уже почти вышли, как вдруг раздался страшный треск — и потолок начал рушиться прямо перед нами.

До этого момента я держалась храбро, не поддавалась панике. Но когда часть верхнего этажа обрушилась, меня словно оглушило. Все пути были отрезаны, огонь распространялся мгновенно.

Я запаниковала. Металась то в одну сторону, то в другую, не находя выхода. Дышать становилось невозможно, силы иссякали. В конце концов я упала на пол, оцепенев от ужаса.

Перед глазами возникла мама. Она так не хотела, чтобы я шла в школу… «Как будто материнское сердце ей подсказывало», — подумала я.

И тут меня осенило: «Вот и причина моих снов. Наверное, поэтому я их и видела. Потому что мне суждено было так умереть».

Силы почти покинули меня. В последний раз открыв глаза, я увидела тёмный силуэт в огне. Ужас сковал меня целиком. Силуэт приближался — я уже ничего не могла понять.

«А может, это снова сон? Но почему так больно и жарко? Что вообще происходит? Никто не может ходить сквозь огонь и оставаться невредимым…»

Закрыв глаза от бессилия, я решила: «Будь что будет».

И вдруг — прохладное прикосновение.

«Не может быть… Это бред. Наверно, я надышалась дыма до такой степени, что уже не понимаю, где реальность, а где нет», — пронеслось в голове.

— Анна, я рядом. Слышишь? У тебя обгорела кожа, не переживай — я всё исправлю. — голос звучал успокаивающе, почти ласково.

Резким движением меня подняли на руки. Я пыталась открыть глаза, разглядеть его, но всё расплывалось.

Мы шли прямо через огонь — но не горели. Как такое возможно?

Свежий воздух. Мы вышли на улицу. У меня не осталось сил. Всё тело горело, боль была невыносимой. Но его голос продолжал звучать рядом:

— Анна, я сейчас всё исправлю. Потерпи, моя родная. Боль пройдёт, и даже шрама не останется.

— Кто ты? — сквозь силу выдавила я.

— Это не важно. Завтра ты уже ничего не вспомнишь. С тобой всё будет хорошо. — его голос был твёрдым, но в нём чувствовалась печаль.

Я увидела, как из его рук надо мной засиял нежно‑голубой свет. Боль ушла. Жжение прекратилось. Я лежала на земле, но пошевелиться не могла — слабость была невыносимой.

— Я не могу тебя забыть. Прошу тебя, скажи мне — кто ты? — я заплакала, голос звучал тихо, отчаянно.

Последовало недолгое молчание.

— Анна, ты забудешь всё это. Тебе нельзя помнить меня. Это против правил. Но знай: я всегда рядом с тобой. Ты в безопасности, где бы ни оказалась. — в его словах была такая уверенность, что на секунду мне стало спокойнее.

— Прошу тебя, не поступай так со мной. Я и так почти сошла с ума. Я уже ничего не понимаю! — я попыталась выкрикнуть эти слова вслед удаляющейся фигуре.

Последнее, что я запомнила: он крикнул — «Помогите, здесь девушка, ей плохо!» — и просто растворился вдали.

Я пришла в себя уже в больнице. Мама мирно спала в кресле — видно, что она измотана. Я через многое заставила её пройти…

Тихонечко приоткрылась дверь палаты — зашёл папа, держа в руках два стакана кофе. Увидев, что я открыла глаза, он радостно улыбнулся мне.

— Мелиса, Анна проснулась!

— Что?! Боже мой! Как ты, моя малышка?! — из глаз мамы потекли ручьи слёз.

Я тоже не выдержала — заплакала. Она нежно обняла меня, а папа взял за руку.

— Со мной всё хорошо. У меня ничего не болит. Что со мной случилось, мама?

— В школе произошло замыкание проводки — из‑за этого возник пожар. Есть и другие пострадавшие — с ожогами и травмами. Но ты чудом уцелела. Хотя твои одноклассники не понимают, как ты выбралась. Когда вы шли к выходу, потолок обрушился и перекрыл тебе путь. Многие получили серьёзные травмы…

— Сколько я уже в больнице?

— Ты проспала почти три дня. Врачи сказали, что это нормально — ты надышалась дымом.

Я была в шоке: почти ничего не помнила, лишь обрывки событий.

— Анна, ты точно ничего не помнишь? — спросил папа, внимательно глядя на меня.

— Нет, лишь обрывки — как из моего кошмара. Почему ты спрашиваешь?

— Ребята видели, как тебя вынес из огня какой‑то парень. Он пытался оказать тебе помощь сам, потом позвал других — и просто исчез. Я бы хотел сказать ему спасибо за то, что он спас тебя.

— Парень?! Что за парень?! Я ничего не помню… — я попыталась сложить картинки в голове после папиных слов, но лишь разозлилась на себя — ничего не получалось.

И тут резкая боль пронзила голову — такой силы, что я схватилась за неё руками и вскрикнула, перепугав родителей. Отец бросился за врачом, а мама всё твердила:

— Анна, что с тобой?!

В моей голове начали всплывать хаотичные воспоминания. Их было мало, но этого хватило, чтобы я не могла поверить в происходящее.

Боль постепенно стихла. Я перестала слышать маму, погрузившись в воспоминания — смотрела на них словно в замедленной съёмке. Не заметила даже, что врач уже в палате и пытается привести меня в чувство.

Он громко выкрикнул моё имя грубым голосом — и я очнулась.

— Со мной всё в порядке. Мне просто резко стало больно в голове.

— Ты и до этого сказала, что всё хорошо… — Мелиса говорила взволнованно, её глаза были полны тревоги.

Если бы я посмотрела на себя со стороны, то, наверное, тоже забеспокоилась. Понимаю: кажется, будто у меня «крыша поехала». Но я не могла им объяснить — они бы не поверили.

— Мы проведём ещё дополнительное обследование. Не переживайте, всё будет хорошо. — спокойно сказал доктор и вышел из палаты.

После обследования врач снова зашёл и заверил моих родителей, что со мной всё в порядке и можно ехать домой.

Мы собрались и отправились в путь. По дороге мама и папа разговаривали, часто обращались ко мне — но я не замечала. Я была погружена в свои мысли, пыталась понять: я сошла с ума или нет?

Не заметив, что мы уже подъехали к дому, я так и сидела, уставившись в одну точку. Папа позвал меня — и я вернулась в реальность.

— Анна, мы приехали. Пойдём домой.

Я молча вышла из машины и направилась в дом. Как только мы зашли, мама попыталась заговорить со мной:

— Анна, что тебя беспокоит? Расскажи нам. Не держи в себе.

«Даже если бы захотела рассказать — разве вы поверили бы мне? Даже я себе с трудом верю…»

Они смотрели на меня так, будто я выжила из ума. Я не могла ещё сильнее их расстроить этим рассказом.

— Мама, правда, всё в порядке. Мне просто нужно всё переварить. Я, кажется, смерти избежала — осознание приходит постепенно, и шок никуда не уходит. Пойду в свою комнату, постараюсь поспать.

— Хорошо, иди, отдохни. — спокойно ответила Мелиса.

Папа проводил меня до комнаты. Я легла в кровать и моментально уснула — видимо, мозг устал от напряжённых размышлений.

Мелиса ходила из угла в угол, нервно перетирая руки.

— Я ничего не понимаю… Как такое возможно? История почти повторилась. Она снова попала в пожар!

— Мелиса, давай сейчас не будем давить на неё. Пусть немного придёт в себя. Отметим её день рождения, который она пропустила. А после — расскажем ей всё и обратимся за помощью, если понадобится. — Роб старался говорить ровно, хотя в голосе чувствовалась тревога.

— Да, тянуть с этим больше нельзя. Одно на другое наслоилось… Как ей теперь справиться? Она постоянно молчит, уставившись в одну точку. Это наша вина, знаешь ведь? Мы её довели почти до сумасшествия. Нужно было рассказать ей правду ещё раньше — когда эти кошмары пришли в её жизнь. — её голос дрогнул.

— Возможно, ты и права. Но мы решили сделать по‑другому. Уже ничего не вернуть — но всё ещё можно исправить. Давай не будем себя изводить напрасно. Анна сильная — справится и с этим. — он подошёл к ней и нежно обнял.

Они простояли так пару минут, осознавая, что когда‑то приняли неверное решение. Мелиса вытерла слёзы и потянулась за телефоном.

— Напишу Роуз SMS, что мы дома и всё в порядке. Они тоже очень переживают. Может, завтра придут навестить её — и решим заодно вопрос с днём рождения. Нам нужно отвлечь нашу дочь от этого кошмара.

— Хорошо, пиши. И давай спать — я хочу отдохнуть. Эти дни были сложными. Мне в ближайшее время нужно приступить к работе — пока меня с неё не выгнали. — он устало улыбнулся.

— Ты снова уедешь? — Мелиса спросила взволнованно.

— Нет. Анна в таком состоянии… Попрошу перевести часть дел на удалёнку. Объясню всё начальству — думаю, они поймут.

— Хорошо. Я сообщила ребятам. Давай пойдём спать уже. — измученно произнесла Мелиса.

Роб держался стойко — на первый взгляд. Но в голове его терзали сомнения. Как и Мелиса, он понимал: они упустили время. Анне становилось хуже — барьер между реальным миром и нереальным рушился.

Страх потерять дочь охватывал его. В мыслях крутилось одно: они не хотели видеть ухудшения её состояния, списывали всё то на плохое настроение, то на бурное воображение. Но теперь он сделает всё, чтобы помочь своей малышке.

Утро заливало комнату мягким светом — впервые за долгое время я проснулась без кошмара. Тело ощущалось лёгким, отдохнувшим, но душа всё ещё была скована невидимыми цепями недавних событий. Я лежала, разглядывая узор теней на потолке, и пыталась собрать воедино обрывки воспоминаний. Некоторые из них казались настолько невероятными, что разум упорно отказывался принимать их за реальность.

Шум снизу нарушил утреннюю тишину. Я спустилась по лестнице — тихо, почти крадучись, словно боясь спугнуть хрупкое ощущение покоя. В гостиной царила удивительная суета: Роуз и Мэт вместе с родителями что‑то украшали, переставляли, обсуждали вполголоса. Их смех, звон посуды, шорох бумаги — всё это создавало тёплую, почти семейную атмосферу, от которой на душе становилось теплее.

— Всем доброе утро! Мы к чему‑то готовимся? — спросила я, невольно улыбаясь.

Лица присутствующих мгновенно озарились радостью. Но за этой радостью я уловила настороженность — каждый внимательно следил за моей мимикой, интонацией, будто боялся, что любое неосторожное слово вернёт меня в пучину кошмаров.

— Да, готовимся отпраздновать твоё день рождения, — твёрдо произнёс Роб, и остальные дружно закивали.

Я покачала головой:

— Папа, он уже прошёл — четыре дня назад. Зачем вы утруждаетесь? Я и так принесла вам столько хлопот…

Мелиса подошла ближе, взяла мои руки в свои — они были тёплыми, чуть дрожащими.

— Не говори глупостей, Анна. Жизнь — это череда событий, и мы просто учимся с ними справляться. То, что случилось, уже в прошлом. Сейчас важно то, что ты здесь, с нами, и ты в порядке. Мы решили, что этот день нужно отметить — особенно для тебя. Восемнадцать лет бывает лишь раз, и мы хотим, чтобы ты запомнила его как что‑то светлое.

Её голос дрогнул, но она тут же собралась, сжала мои пальцы чуть крепче. Я посмотрела в их лица — решительные, полные надежды — и поняла: для них этот праздник важнее, чем для меня. Они так долго жили в страхе за меня, что теперь отчаянно нуждались в этой иллюзии нормальности.

— Хорошо, мама. Я не возражаю, — тихо сказала я.

Мы всё тщательно подготовили и привели себя в порядок. К шести вечера начали прибывать гости. Поначалу атмосфера была по‑настоящему праздничной: смех, звон бокалов, оживлённые разговоры создавали ощущение лёгкости и беззаботности.

Но время от времени мой разум словно вырывался из этого весёлого хаоса — навязчивые воспоминания накатывали волнами, утягивая в пучину вопросов без ответов. Я решила расспросить гостей о том загадочном парне, который спас меня. Однако все попытки оказались тщетными: одни вообще не видели его, другие лишь мельком замечали, но не могли описать — словно он растворялся в воздухе, оставляя лишь смутные очертания в памяти людей.

— Анна, ты всё ещё пытаешься вспомнить, что произошло тем вечером? — с лёгким раздражением в голосе спросила Роуз, подходя ко мне с бокалом шампанского.

Я повернулась к ней, стараясь скрыть внутреннюю растерянность:

— Нет, просто хочу знать, кто меня спас. Я бы хоть спасибо ему сказала. Но он какой‑то очень странный… Его либо не помнят, либо не знают.

Роуз прищурилась, изучающе глядя на меня: — Он тебя прям‑таки заинтересовал. В коем‑то веки ты пытаешься что‑то о парне узнать.

Я невольно нахмурилась: — Роуз, не неси чушь! Просто хотела сказать спасибо. Она мягко положила руку на моё плечо: — Ладно, ладно, не злись. Ты бы лучше обратила внимание на тех, кто рядом.

— О чём ты? — спросила я, искренне недоумевая.

Роуз вздохнула, словно объясняла очевидное ребёнку: — Как же ты слепа! Посмотри, Мэт из кожи вон лезет, чтобы тебе понравиться. За ним столько девушек бегает, а он, кроме тебя, никого не видит. Я рассмеялась, пытаясь сгладить неловкость: — С чего ты взяла это, Роуз? Мы с ним просто друзья, мы росли вместе. Он мне как брат. — Ну и глупая же ты! — она тут же спохватилась. — Прости, конечно. Но если росли вместе — значит, любовь невозможна, что ли? Ты не видишь его, просто не замечаешь. Пока ты в больнице лежала, он из неё не уходил. Спал на лавочке в коридоре. Всегда подстраивается под твоё настроение и твои желания. Слушай, я понимаю, последние несколько месяцев выдались особенно тяжёлыми для тебя. Но обрати уже на него внимание. Из вас хорошая пара выйдет.

Я молча слушала Роуз, и с каждым её словом внутри разрасталось странное ощущение — будто кусочки мозаики пытались сложиться в единую картину, но что‑то неизменно мешало. Да, её доводы были логичны. Да, Мэт действительно был рядом в самые трудные моменты. Но в моём сознании он навсегда остался другом, братом — и представить его в иной роли казалось почти предательством. Мысли путались, перекатывались в голове, словно галька в бурном потоке. Я снова и снова возвращалась к словам Роуз, но неизменно упиралась в образ того незнакомца — человека, который появился из ниоткуда, спас меня и исчез, оставив лишь вопросы и смутное чувство долга.

На вечеринке царил безудержный праздник: оглушительно гремела музыка, разноцветные огни прорезали полумрак, а вокруг — вихрь смеющихся лиц, звон бокалов и обрывки разговоров. Я стояла в стороне, словно за стеклянной стеной: шум и веселье обтекали меня, а я всё пыталась уловить и разобрать собственные ощущения, будто перебирала хрупкие осколки чувств.

Тем временем Роуз, сияющая, как маленькая фея‑провокатор, уже затевала свою игру. Она твёрдо верила: любовь — волшебный ключ, способный отпереть любые двери и исцелить любые раны. Решительно подступив к Мэту, она наклонилась к его уху, стараясь перекричать музыку:

— Мэт, я поговорила с Анной, — выкрикнула она, чуть ли не касаясь его щеки.

Он вздрогнул, нахмурился, пытаясь уловить смысл сквозь какофонию звуков:

— Что? Я не понял…

Роуз набрала воздуха и почти прокричала, перекрывая басы: — Я сказала Анне о твоих чувствах! Всё чётко, без намёков. Теперь — твой выход!

— Что ты наделала?! — вырвалось у него, и голос дрогнул. Мэт побледнел. В его глазах мелькнул испуг, словно он вдруг оказался на краю невидимой пропасти. — Не паникуй! — Роуз ловко перехватила его руку, сжимая пальцы. — Я не выдала, что ты мне признался. Просто… мягко подтолкнула. Теперь иди — момент идеальный!

Он замер, будто время остановилось. В толпе мелькали чужие лица, музыка била по нервам, но в этой суете вдруг возникла странная, почти осязаемая пауза. Мэт сглотнул, собрался с духом и, прорвавшись сквозь людской водоворот, нашёл меня.

— Анна, давай выйдем, — его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Нужно поговорить.

Мы очутились на улице. Ночной воздух, прохладный и свежий, словно промыл сознание. Я повернулась к нему: — Мэт, мы вышли, как ты хотел. Что случилось?

— Анна, я должен тебе признаться. Начал он, глядя куда‑то вдаль. Я уже давно влюблён в тебя. Утром просыпаюсь — первая мысль о тебе. В течение дня думаю только о тебе: как прошёл твой день? Как ты себя чувствуешь? Всё ли у тебя хорошо? Всегда хочу быть рядом. Ни о ком другом думать не могу. Он глубоко вдохнул, будто перед прыжком в воду. Глаза блестели — то ли от волнения, то ли от отражений далёких огней. Его слова повисли между нами, как натянутая струна. Я слушала, и сердце сжималось: в каждом слове — искренность, в каждом взгляде — трепет. Но внутри — тишина. Для меня он всегда был другом, братом, опорой. И теперь, стоя перед ним, я чувствовала, как слова застревают в горле, а разум ищет выход из этой хрупкой ловушки.

Мэт, словно почувствовав мою растерянность, поспешил добавить:

— Понимаю, что свалился с признанием как снег на голову. Сейчас я ничего не жду от тебя. Прошу, обдумай всё, что я сказал. Если решишь, что это возможно, я буду самым счастливым человеком на свете. Не говори сразу ответ — просто обдумай, хорошо? — Хорошо, Мэт. Ты ведь примешь любое моё решение? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я смотрела на него, пытаясь уловить нить, которая свяжет мои чувства и его надежду. — Конечно, Анна. Но я всегда буду рядом — независимо от того, что ты решишь.

Тишина накрыла нас, как тяжёлое одеяло. Я не знала, что сказать. Неловкость сковывала движения, а в голове крутились мысли, словно листья в осеннем вихре. Не желая ранить его, но и не в силах солгать, я молча развернулась и пошла обратно в дом. Внутри всё сжималось от тревоги. Я боялась: скажи я правду сейчас — и наша дружба рассыплется, как хрупкий замок. Вспоминала детство, наши совместные прогулки, его поддержку в самые тёмные дни. Он никогда не отворачивался, даже когда я сама казалась себе безумной. Именно поэтому его признание стало таким неожиданным. Наша связь всегда была особенной — тёплой, надёжной, но… братской. И теперь, шагая сквозь шум вечеринки, я понимала: впереди — долгий разговор, который изменит всё. Внутри меня медленно, но неумолимо разрастался гнев — горячий, колючий, будто раскалённые осколки в груди. Я никак не могла собрать воедино фрагменты своей жизни, словно кто‑то намеренно перемешал все кусочки пазла. Меня выводило из себя, что никто не помнил того парня — единственного, кто мог дать ответы. А теперь ещё и признание Мэта… Всё это давило, сжимало горло, мешало дышать.

Я направилась на кухню, надеясь в тишине обдумать всё, разложить по полочкам. Но едва я переступила порог, следом вошла мама.

— Ты у всех расспрашиваешь про этого парня, что спас тебя, — её голос звучал настороженно, почти обвиняюще.

— И что тут такого? — я постаралась говорить ровно. — Я не помню его. Просто хочу сказать спасибо.

Мама вздохнула, в её глазах читалась тревога:

— Анна, ты почти у всех про него спросила. Это выглядит… как одержимость.

Я почувствовала, как внутри закипает раздражение, но попыталась смягчить тон:

— Мама, я практически не помню, что произошло. На меня давят эти события, кошмары, которые мне снятся. Я просто хочу во всём разобраться. Хочу понять, что случилось в тот вечер и как мне удалось выжить.

Но её следующий ответ словно ударил наотмашь: — Анна, такое чувство, что ты сама ищешь проблемы. Всё прошло, всё хорошо закончилось. А ты всё копаешься в этом. Дочка, это не нормально. Мало ли кто был этот парень? Может, он тебя и не знал, просто помог. Ты всё преувеличиваешь. Остановись. Мы очень переживаем за тебя. Слова застряли в горле, а в глазах защипали слёзы.

— Я просто не верю, что ты это говоришь, — голос дрогнул. — Значит, я сама выдумываю себе проблемы, да? То есть, по‑твоему, я сошла с ума, если пытаюсь разобраться в том, что произошло, и узнать человека, который меня спас? — Нет, дочка, я не это хотела сказать… — мама потянулась ко мне, но я резко отстранилась.

— Не нужно больше ничего говорить. Я и так прекрасно поняла тебя.

— Анна, послушай…

— Нет, хватит, мама! — мой голос сорвался на крик. — Я поднимусь в комнату на какое‑то время. Соберусь с мыслями, чтобы никого не путать. А потом спущусь. И не надо ходить за мной.

Я вышла из кухни, почти выбежала, и, оказавшись в своей комнате, с грохотом захлопнула дверь, повернув ключ в замке. Гнев накрыл с головой, обжигающий, всепоглощающий. Они все решили, что я схожу с ума. Значит, я сама выдумываю проблемы. В порыве ярости я начала метаться по комнате, смахивая вещи со стола, опрокидывая стул. Боль не унималась, она пульсировала в висках, сдавливала грудь. А что, если мама права? Всё только в моей голове? Я рухнула на колени, и слёзы хлынули потоком — беспомощные, горькие, как у ребёнка, который потерялся в тёмном лесу. Хорошо, что внизу гремела музыка — никто не слышал моего отчаяния.

Сквозь рыдания я прошептала, почти взмолилась:

— Прошу тебя, вернись в мою жизнь и помоги мне разобраться во всём. Скажи, что я не сошла с ума, что всё, что я помню, — это правда, а не вымысел в моей голове.

И вдруг, сквозь шум собственного плача, я услышала: — Анна, ты не сошла с ума. Сердце замерло. А вдруг я обернусь, а там никого нет? Страх сковал тело, но упрямое желание знать правду оказалось сильнее. Я медленно, почти неохотно, повернулась.

Передо мной стоял юноша лет двадцати. Его тёмно‑каштановые волосы, почти чёрные, лежали естественно и аккуратно. Высокий, стройный, с подтянутым спортивным телосложением. Густые чёрные брови, изогнутые, словно маленькие домики. А глаза… Они пронзали насквозь — два тёмно‑зелёных изумруда с коричневыми вкраплениями, глубокие, почти гипнотические. На лице — аккуратная, слегка подчёркнутая борода, которая придавала ему загадочное обаяние.

— Кто ты? — выдохнула я. — Как ты вошёл в комнату бесшумно?

Я перевела взгляд на дверь, с отчётливой ясностью вспоминая: едва переступив порог комнаты, я повернула ключ в замке. И теперь, спустя мгновения, дверь по‑прежнему была заперта. Ни щелчка, ни шороха — словно никто и не входил.

— Анна, я тот, кто спас тебя. Ты всё время меня искала. Я чувствую твою боль, сомнения в себе. Просто больше не могу быть в стороне, и видеть, как ты мучаешься.

Его голос прозвучал негромко, но каждое слово отдавалось в груди глухим эхом. Я обернулась — и замерла.

Перед мной стоял он. Высокий, стройный, с тёмными, почти чёрными волосами, уложенными так естественно, будто ветер сам придал им форму. Лицо — чёткое, с резкими, но гармоничными чертами: густые брови, прямой нос, линия подбородка, будто вычерченная твёрдой рукой скульптора. Но больше всего поражали глаза — глубокие, тёмно‑зелёные, с вкраплениями коричневого, словно древние изумруды, хранящие тайны веков.

— Что? Ничего не понимаю… Как это — ты можешь чувствовать, что и я? — мой голос дрогнул, выдавая растерянность.

Он шагнул ближе. Я хотела отступить, но ноги словно приросли к полу. Тело не слушалось, будто невидимые нити удерживали меня на месте. А он смотрел… так, как будто знал меня всю жизнь. В его взгляде читалась нежность, но и боль — глухая, затаённая, будто он нес на плечах груз, который не мог сбросить.

— Анна, послушай меня. Ты не сходишь с ума. Я тут, настоящий. Не знаю, почему ты всё помнишь. Но это всё — правда. То, что с тобой произошло, не плод твоего воображения.

Я молчала. Слова застряли в горле, но внутри что‑то трепетало — неведомое притяжение, заставлявшее верить каждому его звуку. Его голос проникал глубже, чем разум, касался чего‑то древнего, спрятанного в самой глубине души.

— Я помню, как обгорела в тот день… помню ту боль, что испытывала. Это тоже всё правда? — прошептала я, едва слыша собственный голос.

— Да. Я излечил тебя.

— Разве такое возможно? — я покачала головой, пытаясь ухватиться за логику, за привычную реальность.

— Да, возможно. Но никто не должен знать об этом. — Он говорил тихо, но в каждом слове звучала непреклонность.

— Послушай меня внимательно: часть ответов на твои вопросы находятся у твоих родителей. Тебе нужно поговорить с ними. Я бы очень хотел рассказать тебе больше, но не могу. Существуют правила, которые нельзя нарушать. Даже то, что я сейчас здесь и говорю с тобой, может очень плохо обернуться. Но я не могу смотреть, как ты мучаешься снова и снова. Поговори со своими родителями, и тогда тебе станет немного легче.