Читать книгу: «Роддом 19. Назад в СССР»
Глава 1. Косынка
Камера крупно взяла её лицо.
Софиты выхватили серебристо-пепельные пряди и внимательные, пронзительные серые глаза. Острый, умный взгляд.
Она говорила, чуть склонив голову, как бы размышляя вслух.
Ведущий Артём представил её со сладковатой улыбкой, в которой она заметила снисходительность:
— А пока одни ностальгируют по советскому прошлому, другие видят в нем истоки сегодняшних проблем. Почему так происходит? С этим вопросом мы обратились к известному политологу, доценту Екатерине Викторовне Ларионовой. Екатерина Викторовна, вы как раз из тех, кто считает СССР обречённым проектом. Что, всё было так плохо?
Она встретила его взгляд, мгновенно уловив вызов.
Он был молод, самоуверен, дитя девяностых, воспитанный на глянцевых журналах и либеральных учебниках. Он не нюхал пыль библиотечных архивов, не держал в руках партбилеты своих родителей, к которым они относились как к драгоценности, понятия не имел об абсолютном доверии, порядочности и страхе того времени, сплетённых воедино.
— Я из тех, кто считает, что история не бывает чёрно-белой, Артём, — ее низкий, грудной голос прозвучал спокойно, но в студии стало тише. — Эпоху застоя, условно говоря, брежневские семидесятые, сегодня активно идеализируют. Именно этот период и заложил ту самую мину замедленного действия, которая в конечном итоге привела к распаду СССР.
— Мину? — Артём игриво поднял бровь, повернувшись к камере, будто делясь со зрителями ее «чудачествами». — Но позвольте, люди же были счастливы! Рождаемость, бесплатное образование, медицина, жилье, покорение космоса! Вы хотите сказать, это всё миф?
— Я хочу сказать, что государство требовало от человека полного внешнего конформизма, но при этом не могло обеспечить его внутреннее согласие с системой. Люди научились мастерски имитировать лояльность, но не испытывать её. Это и есть та самая мина — всеобщий цинизм.
— Сильно сказано! — Артём сделал театральную паузу. — «Всеобщий цинизм». То есть вы утверждаете, что весь советский народ был нацией лицемеров и обманщиков? Что не было искренней веры в идеалы? Любви к Родине?
Это была грубая провокация, подмена понятий.
Екатерина Викторовна почувствовала, как по спине пробежал холодок гнева.
Он намеренно упрощал и оглуплял ее слова, чтобы создать зрелищный спор. Она знала, к кому идёт на программу.
— Не надо передёргивать, — её голос зазвучал твёрже. — Я говорю о системной проблеме, а вы пытаетесь свести её к оскорблению людей. Это не вина людей, это преступление системы против них самих.
Она видела, как взгляд Артёма загорелся азартом. Скандал был на крючке. Рейтинги росли. Ларионову трудно было вывести из себя, она всегда справлялась с провокациями подобного рода. Он ликовал.
— Преступление? — он свистнул. — Очень смелое заявление для телеэфира. То есть вы утверждаете, что СССР был преступным государством?
Он перешёл все границы. Это был уже не спор, это был подлог, рассчитанный на то, чтобы вывести её из себя, заставить наговорить лишнего.
И в этот момент, глядя на его самодовольное, молодое лицо, она поймала себя на парадоксальной мысли.
Да, всё так. Она говорила то, что считала верным, что изучала годами. Но… те самые семидесятые были и самым счастливым периодом в её жизни. Себя не обманешь. За плечами шестьдесят восемь лет, разных, добрых и злых. А то время… то время было юностью. Беззаботной, весенней, полной надежд и радости. Море друзей, когда ценились знания, умения, честность, взаимопомощь. Любовь… та самая, единственная.
Разрыв между холодным анализом учёного и тёплой памятью сердца оказался слишком резким. Голова её вдруг закружилась
— Вы… вы сознательно манипулируете, — её голос, обычно абсолютно чёткий, вдруг дрогнул. Она судорожно схватилась за край стола, но пальцы не слушались. — Это… это недопустимая…
Она не договорила. Резкая, обжигающая боль в виске, будто вкручивали раскалённую спицу. Софиты поплыли, расплылись в ослепительное белое пятно. Собственный голос ушел в глубь нарастающего гула. Её обдало волной невыносимой жары, сменившейся леденящим холодом.
Провал. Тишина.
Первое, что она ощутила, — это запах. Резкий, кисловатый запах хлорки, варёной капусты и чего-то сладковато-молочного, человеческого. Этот запах был густым, почти осязаемым, он обволакивал, лез в ноздри, въедался в кожу.
Веки были свинцово тяжёлыми. Она с трудом открыла глаза.
Яркий белый свет бил в зрачки не от софитов, а от лампочки под матовым стеклянным колпаком на высоком потолке. Потолок был выкрашен масляной краской, кое-где покрыт паутиной трещин. Она разглядывала эти трещины с секунду, другую, и где-то на третьей секунде в её усталом, измученном спором мозгу начала пульсировать одна-единственная, нелепая мысль: «Я не помню, чтобы в гримерке был такой потолок. И пахнет здесь не духами и кофе, а… чуть ли не родильным домом».
