Читать книгу: «За кулисами»

Глава 1. Чёрное Солнце

Лето. Фестиваль дышал.

К вечеру третьего дня поле за городом превратилось в живой организм, огромный, жаркий, пульсирующий басами. Три сцены работали без перерыва с полудня. Главная сцена, северная и южная поляны, музыка лилась отовсюду, наслаивалась, смешивалась в воздухе с пылью, дымом от фуд-кортов и запахом разогретого асфальта. Двадцать тысяч человек двигались между сценами тёмной рекой, и со смотровой вышки за кулисами это выглядело как миграция огромного племени, объединённого одним ритмом.

«Фестиваль Чёрное Солнце» был молодым фестивалем, ему шёл всего второй год, но он уже уверенно откусывал место у гигантов вроде «Нашествия» и «Улетай». Организаторы делали ставку на эклектику: на одной сцене могла звучать лёгкая рок-группа, а через час пост-хардкор или готик-рок. Публика это ценила. Билеты разлетелись за месяц. Рок-фестиваль — это не просто концерт под открытым небом. Это особый мир со своими законами, ритуалами и племенным укладом. Тридцать с лишним групп за три дня лайнап, от которого рябит в глазах. От гаражных команд, играющих в час дня перед полусотней зевак, до хедлайнеров, чьи имена печатают на афишах жирным шрифтом.

Люди едут сюда за драйвом. За тем моментом, когда гитарный рифф ударяет в грудь, и ты чувствуешь его не ушами, а телом. За адреналином, который плещется в крови, как дешёвое пиво в пластиковом стакане. За чувством единства — когда двадцать тысяч чужих людей вдруг становятся одним организмом, дышащим в такт бас-бочке. Фестиваль- это всегда алкоголь. Много алкоголя. Пиво течёт рекой, что-то покрепче разливают тайком, и к вечеру третьего дня даже самые стойкие начинают плавать в дымке хмельного угара. Запах разлитого спиртного смешивается с пылью, потом и сладковатым дымом вейпов. Кто-то уже спит в палатке в кемпинге. Кто-то только просыпается. Шум стоит такой, что закладывает уши даже за километр от сцены. И среди этого хаоса музыка. Она единственное, что имеет значение. Ради неё терпят духоту, давку, очереди к биотуалетам и трёхчасовые пробки на выезде с парковки. Ради этих нескольких часов у сцены, когда весь мир сжимается до пятачка света и звука.

А сейчас солнце медленно оседало за кромкой леса, красило небо в грязно-оранжевый и сиреневый. Основной лайнап вечера ещё только разогревался, но толпа у главной сцены уже стояла плечом к плечу. В воздухе висела та особенная предвечерняя духота, когда адреналин ещё смешан с дневной усталостью, но первые огни прожекторов уже зажигают кровь.

За кулисами ритм был другим. Здесь не было романтики фестиваля, только чёткая, нервная, почти военная логика. Лабиринт из брезентовых палаток, фургонов, кофров с аппаратурой и бесконечных кабелей под ногами. Техники с переговорными устройствами перекрикивались на своём птичьем языке. Волонтёры в синих футболках с надписью «Staff» сновали туда-сюда с бутылками воды и полотенцами. Где-то настраивали барабаны, и глухой ритм бас-бочки долбил в грудь, как второе сердце.

Палатки артистов стояли в два ряда, образуя узкий коридор. У каждой группы своя: каркас из алюминиевых трубок, плотный брезент, внутри раскладные стулья, зеркало с лампочками по периметру, столик с райдером. Кто-то повесил гирлянду. Кто-то курил, прислонившись к стойке. Из одной палатки доносился смех, из другой обрывки фонограммы, которую прогоняли перед выходом.

Рядом с палаткой молодой панк-группы, игравшей в самом начале дня, двое парней чинили стойку барабанной тарелки. Один из них совсем молодой, с ирокезом, выкрашенным в кислотно-зелёный, смотрел на проходящих мимо хедлайнеров с той смесью восторга и зависти, которую Лира хорошо помнила по себе. Лет пять назад она сама точно так же провожала взглядом музыкантов, чьи песни знала наизусть. Тогда ей казалось, что они живут в какой-то другой реальности. Теперь она знала правду. Реальность была той же. Просто цена ошибки стала выше.

У палатки с табличкой «Предел» было тихо.

Лира стояла у входа, скрестив руки на груди, и смотрела на сцену. Точнее сквозь неё. За шесть лет на сцене она научилась отключаться от шума перед выходом. Техники знали: если Лира у входа и молчит, то лучше не трогать. Она собиралась. Как натянутая тетива. Ей было двадцать восемь. Высокая, с прямой, почти танцевальной осанкой, она двигалась с той особой плавностью, которая выдаёт годы классической хореографии. Черты лица острые, чуть асимметричные, с высокими скулами и твёрдой линией подбородка запоминались сразу. Она была «красивой» в журнальном смысле. Слишком серьёзной, слишком строгой, слишком неудобной. Но на сцене это работало иначе: свет ловил её лицо, и оно становилось другим завораживающим, почти нечеловеческим.

Волосы пепельно-русые, длинные, ниже лопаток, сегодня были собраны в высокий тугой хвост, открывающий шею и линию челюсти. На висках тонкие серебряные цепочки, которые она вплела сама перед выходом. Макияж графичный: идеальная стрелка, почти архитектурная, и тени цвета мокрого асфальта. Никакого глиттера, никаких страз. Она не носила ни того, ни другого.

Одежда её обычный сценический выбор: белая рубашка из плотного шёлка, заправленная в узкие брюки с высокой талией. На запястьях несколько серебряных браслетов разной толщины. На безымянном пальце левой руки широкое кольцо с чёрным ониксом. Единственная цветная деталь подвеска на длинной цепочке: тёмно-синий сапфир, почти чёрный, но вспыхивающий глубокой синью, когда на него падал свет. Она походила не на рок-певицу в привычном понимании, а на архитектора или дизайнера из модного бюро, которая случайно оказалась на фестивале и вот-вот выйдет на сцену, чтобы объяснить залу что-то важное. Спокойное, собранное, дорогое. Лёд.

— Десять минут, — бросил Рома, её басист, выныривая из палатки с бутылкой воды.

Лира кивнула, не оборачиваясь. Рома был её ровесником, невысоким, кряжистым, с вечно взлохмаченной бородой и руками, которые помнили не только бас-гитару, но и годы работы на стройке до того, как музыка стала профессией. Он был единственным в группе, кто мог говорить с Лирой без оглядки на её настроение, потому что знал её двенадцать лет, с училища, с тех времён, когда она ещё не была «Снежной сталью», а просто Лирой из Мытищ.

Из палатки донесся звук настраиваемой гитары Игорь, их молчаливый гитарист, уже проверял строй. Он всегда делал это перед выходом, даже если инструмент был настроен идеально. Это был его ритуал. За восемь лет совместной работы Лира слышала от него больше гитарных риффов, чем слов. Игорь говорил только по делу, никогда не повышал голоса и совершенно не выносил, когда кто-то трогал его инструменты без спроса. Но стоило ему взять в руки гитару, как он становился совершенно другим человеком уверенным, техничным, почти агрессивным.

Рядом с ним, сидя на складном стуле и размахивая палочками, словно дирижёрской палочкой, Кир обсуждал с кем-то по телефону вчерашний концерт. Кир барабанщик, вечно небрежный, вечно что-то теряющий, вечно опаздывающий. Но когда он садился за установку, происходило нечто странное. Руки, которые за минуту до этого не могли удержать ложку, начинали двигаться с идеальной точностью. Он был душой группы, тем, кто мог разрядить любую атмосферу одной шуткой.

— Ты как? — спросил Рома, подходя ближе.

— В норме.

— Врёшь.

Лира скосила на него взгляд и чуть дёрнула уголком губ — это могло сойти за улыбку. Рома хмыкнул.

— Опять из-за этих? — он кивнул в сторону соседней палатки.

Палатка «Пепельные шипы» стояла через три шага. Такая же брезентовая, такая же стандартная. Но вокруг неё будто воздух был гуще. Там не смеялись, не прогоняли фонограмму. Там царила та особенная, почти ритуальная тишина, которую создают люди, привыкшие к вниманию и не нуждающиеся в суете.

— Мне всё равно, — сказала Лира.

— Ага. Конечно. Ты поэтому уже десять минут смотришь в их сторону.

Лира перевела взгляд на сцену. Рома хмыкнул ещё раз и ушёл обратно в палатку.Она действительно смотрела. Но не на палатку. На него. И опять вспомнила тот вечер до мельчайших деталей. До скрипа снега под ботинками, до запаха разогретого виски в пластиковом стакане.

Фестиваль «Northern Fire» в Хельсинки, три года назад. Февраль, минус пятнадцать, но площадка крытая, огромный павильон, бывший склад, переоборудованный под концерты. «Предел» тогда только набирал обороты: первый альбом, первый европейский тур, первые полные залы. Лире было двадцать пять, и она ещё не научилась держать лицо в любой ситуации. «Пепельные Шипы» выступали перед ними. У них уже был хит, который крутили по радио, и Влад, судя по всему, чувствовал себя королём. Когда Лира зашла за кулисы замёрзшая, в чужом пуховике поверх сценического платья, с мокрыми после снега волосами, он стоял у райдера с бутылкой пива и лениво болтал со своим барабанщиком. Заметил её сразу. Оглядел с ног до головы, медленно, демонстративно, с той самой ухмылкой, которая потом будет преследовать её годами.

— О, а это у нас кто? — сказал он громко, на русском, не заботясь, что вокруг финские техники. — Солистка «Предела»? Как тебя там... Арфа? Лира! Слышал, слышал. У вас там такая нежная музыка. Под неё, наверное, хорошо трахаться.

Барабанщик хохотнул. Лира замерла.

— Что, прости? — переспросила она тихо.

Влад шагнул ближе. Совсем близко, она чувствовала запах пива и мускуса, или сандала, тяжёлого и сладкого.

— Я говорю, красивая ты. И голос красивый. Может, после концерта пересечёмся? Обсудим... аранжировки. — Он усмехнулся последнему слову, явно вкладывая в него что-то совсем не музыкальное.

Лира не ударила его. Не закричала. Она просто посмотрела ему в глаза холодно, как умела уже тогда, и сказала:

— Ещё раз подойдёшь ко мне ближе чем на метр, я тебе микрофон в глотку засуну. Услышишь, как он звучит без усилителя.

И ушла. Влад ничего не ответил. Но когда она обернулась, он смотрел ей вслед. Ухмылки уже не было. С тех пор они не разговаривали, за исключением колкостей в интервью и тех случаев, когда менеджеры вынуждали их пересекаться. Он больше никогда не пытался «позаигрывать». Но каждый раз, когда они оказывались на одном фестивале, он смотрел. Всегда смотрел. Как будто ждал чего-то. А она так и не простила ему той первой фразы. «Под неё, наверное, хорошо трахаться». Три слова, которые превратили её в лёд в его присутствии. И она не собиралась таять.

Теперь Влад стоял у входа в свою палатку, прислонившись плечом к алюминиевой стойке, и разговаривал со своим гитаристом. Точнее говорил гитарист. Влад слушал, кивая в нужных местах, но взгляд его блуждал по закулисью. И время от времени возвращался к ней.

Он был другим. Если Лиру сравнивали с архитектором или ледяным клинком, то Влад был похож на персонажа из викторианского романа, который случайно провалился в двадцать первый век и решил, что здесь ему нравится. Высокий, чуть выше неё, с широкими плечами и узкими бёдрами фигура танцовщика. Черты лица тонкие, почти женственные, но с жёсткой линией челюсти, которая не давала им скатиться в слащавость. Волосы тёмные, густые, слегка вьющиеся у кончиков, спускались до плеч и были небрежно откинуты назад. Одна прядь постоянно падала на лицо, и он то и дело убирал её движением головы.

Одевался он так, как одеваются люди, которым всё равно, что о них подумают, но которые точно знают, что выглядят хорошо. Сегодня чёрные брюки-кюлоты, заправленные в высокие сапоги с серебряной пряжкой. Кожаный жилет на голое тело, под ним ничего, только тонкая цепочка с кулоном в виде шипа, лежащая прямо на груди. На левом предплечье татуировка, которая начиналась у запястья и уходила под жилет: переплетение терновых веток, выполненное в стиле старинной гравюры. Пальцы длинные, нервные, постоянно двигались: он то постукивал по бедру, то крутил серебряное кольцо на указательном. Если Лира была льдом, то Влад был тлеющим углём. Не открытое пламя, но то, что может вспыхнуть в любой момент.

— Ты опять на него смотришь, — раздалось над ухом.

Лира вздрогнула. Рома вернулся.

— Я не...

— Смотришь, смотришь. Он, кстати, тоже.

Лира промолчала. Правда заключалась в том, что она действительно смотрела. Не потому, что он ей нравился. А потому, что он единственный на этой сцене был ей ровней. И она это знала. И он это знал. И от этого воздух между ними всегда был наэлектризован до треска. Группы шли друг за другом в лайнапе уже пару лет «Предел» и «Пепельные Шипы», симфо-метал и готик-метал, два флагмана одного направления, два полюса одной сцены. Журналисты обожали вопрос: «Кто круче?» Фанаты устраивали священные войны в соцсетях. Менеджеры лейблов потирали руки конкуренция продавала билеты.

Сама Лира никогда не искала этого противостояния. Оно возникло само из совпадений: похожий жанр, перекрывающаяся аудитория, гастрольные графики, пересекающиеся на одних и тех же площадках. Они сталкивались лбами на каждом втором фестивале, и каждый раз это было похоже на негласную дуэль. Кто лучше? Кто громче? Кто соберёт больше толпы?

Сначала Лиру это забавляло. Потом раздражало. Теперь она сама не понимала, что чувствует. Что-то среднее между усталостью и любопытством. Влад, в отличие от неё, игру, кажется, обожал. Он всегда отвечал на провокации журналистов с той особой, ленивой самоуверенностью, которая бесила Лиру больше всего. «Предел? Отличная группа. У них прекрасные аранжировки. И солистка красивая». Последнюю фразу он всегда произносил с лёгкой улыбкой, глядя прямо в камеру, и именно её вырезали для заголовков. Лира знала: он делает это специально. Подчёркивает, что она «красивая», а не «талантливая». Мелкая шпилька, завёрнутая в комплимент. Она никогда не отвечала тем же. Просто игнорировала вопросы о нём. Это бесило его, кажется, ещё больше.

Когда Лира пошла на сцену, дорогу преградил Влад.

Он вышел из своей палатки в тот самый момент, когда она проходила мимо. Не случайно. Она видела, как он ждал. Он стоял, прислонившись плечом к кофру с аппаратурой, и смотрел на неё с той самой ленивой улыбкой, которая заставляла её сжимать зубы.

— Лира, — сказал он, когда она поравнялась с ним.

Она остановилась. Не потому, что хотела. Потому что ноги сами замерли.

— Что?

— Удачи на концерте.

Голос был спокойным, даже вежливым. Но в глазах — та самая искра, которую она научилась распознавать за три года. Он что-то задумал.

— Спасибо, — ответила она холодно.

— Не за что. — Он сделал паузу. — Просто хотел сказать, что мы сегодня тоже постараемся. А то знаешь, журналисты опять начнут сравнивать.

Лира посмотрела ему в глаза.

— Тебя это волнует?

— Меня? — он улыбнулся шире. — Нет. Но тебя ведь волнует, правда?

Она не ответила. Просто обошла его и пошла дальше. Но его слова застряли где-то внутри, как заноза. Потому что он был прав. Её это волновало. Не сравнение. А то, что он всегда находил способ задеть её. А он усмехнулся и пошёл к себе.

— «Предел», ваш выход! — крикнул координатор, пробегая по коридору. — Лира, на сцену!

Она глубоко вдохнула и пошла вперёд. Плечи расправлены, голова поднята, шаг ровный, как метроном. Проходя мимо палатки «Пепельных шипов», она не повернула головы. Но кожей почувствовала его взгляд. Влад проводил её глазами. Всю дорогу до ступенек.

Свет ударил в лицо, когда она вышла на сцену. Толпа взорвалась, несколько тысяч человек, слившихся в один тёмный организм, ревели, свистели, хлопали. Лира подняла руку, и шум стал тише. Не намного. Достаточно, чтобы взять микрофон.

Первые аккорды ударили мощно Игорь вступил со своим гитарным риффом, Кир подхватил на барабанах, Рома добавил бас, и вся конструкция зазвучала единым целым. Симфо-метал в их исполнении был не просто музыкой он был архитектурой. Многослойные аранжировки, клавишные партии, сплетающиеся с гитарными риффами, ритм-секция, которая держала всю конструкцию, как стальной каркас. И над всем этим - её голос.

Лира пела с закрытыми глазами. Первая песня боевик, гимн, от которого толпа пошла волной. Вторая более тёмная, с долгим вступлением и взрывным припевом. На третьей она открыла глаза. Он стоял за кулисами. В тени, так, чтобы не быть на виду у публики, но идеально видимым с её точки на сцене. Руки в карманах. Поза расслабленная, но взгляд сосредоточенный, острый, впитывающий.

Лира чуть не сбилась. Это длилось долю секунды, микроскопическая заминка перед высокой нотой, которую никто, кроме неё, не заметил. Но Влад заметил. Она поняла это по тому, как дрогнул угол его губ. «Чёрт бы тебя побрал», — подумала она и взяла ноту. Чисто. Идеально. Назло.

Толпа взревела. Она продолжила петь, но теперь каждая нота была острее, жёстче, будто она вкладывала в голос всю свою злость, всё раздражение, всю усталость. За спиной работали её ребята Игорь, сосредоточенный и точный, Кир, который отбивал ритм с той лёгкостью, которая даётся только годами практики, Рома, держащий всю конструкцию.

Последняя песня сета была медленной, почти акустической. Лира специально поставила её в конце, когда зал уже разогрет, когда усталость смешалась с адреналином, когда голос начинает чуть-чуть садиться, появляется та самая хрипотца, которая делает балладу живой.

Она пела о том, что потеряла. О том, что так и не нашла. О том, что однажды ушло и не вернулось. Зал затих. Несколько тысяч человек слушали, затаив дыхание. Она не смотрела на него. Но знала, что он стоит там же, в тени. И слушает. Когда песня закончилась, она опустила микрофон и поклонилась. Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то кричал «Браво!», кто-то свистел, кто-то плакал , она видела слёзы в первых рядах.

Лира улыбнулась. Не для камер. Для себя. Она сделала то, ради чего приехала. После выступления она возвращалась в палатку на автопилоте. Адреналин ещё гудел в крови, но мысли уже переключились на воду, на отдых, на двадцать минут тишины.

У палатки «Пепельных шипов» она услышала смех. Не его. Её. Молодой, звонкий, почти щенячий. Лира повернула голову и остановилась. Девушка стояла у входа в палатку Влада. Совсем юная, лет двадцать, может, двадцать один. Русые волосы растрепались от духоты, в глазах плескался восторг пополам со страхом. Она мяла в руках край футболки с логотипом Ashen Thorns — чёрный шип на сером фоне и говорила слишком быстро, проглатывая слова.

А Влад...

Влад стоял рядом с ней. И он смотрел не на неё. На Лиру. Он ждал её. Знал, что она пройдёт мимо. И подготовил сцену. Их взгляды встретились. И Лира увидела, как в его глазах мелькнуло что-то острое, озорное. То, что она уже видела сегодня перед сценой. Только теперь он довёл игру до конца. Он положил руку на талию девушки и притянул её к себе. Медленно. Не сводя глаз с Лиры. Фанатка замерла. Охнула. Но не отстранилась — застыла, потрясённая внезапной близостью кумира, не в силах поверить в происходящее. Её щёки вспыхнули, дыхание сбилось, а пальцы, всё ещё сжимавшие край футболки, побелели от напряжения. Лира смотрела на них. Лицо её оставалось спокойным. Только бровь чуть приподнялась на миллиметр, не больше.

«Серьёзно?»

Она не сказала этого вслух. Но Влад услышал. Он улыбнулся той самой ленивой, самоуверенной улыбкой, которая преследовала Лиру в каждом втором интервью.

«Смотри, — говорила эта улыбка. — Меня обожают. Я купаюсь в этом. А ты кто такая?»

«Ты просто жалкий», — подумала Лира.

Она выдержала паузу. Ровно столько, чтобы он понял: она видела. Она оценила. И она не впечатлена. Потом отвернулась и пошла в свою палатку. За спиной раздался его смех , негромкий, довольный. И звонкий голос фанатки: «Я не могу поверить, это правда вы...» Лира не обернулась.

Она задёрнула полог палатки и села на складной стул.

Рома, уже перебиравший струны на басу, поднял глаза.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ты злая.

— Я не злая. Я уставшая.

Но Рома был прав. Она была злая. Не на девушку. Не на Влада даже. А на себя за то, что ей вообще есть до этого дело.

За стенкой слышался гул голосов. Соседняя палатка готовилась к выходу. Кир заглянул внутрь, сияя.

— Лир! Ты сегодня была... я даже слов не нахожу! Зал просто лёг!

Она улыбнулась ему — искренне, хотя внутри всё ещё бурлило раздражение.

— Спасибо, Кир.

— Я серьёзно! Я таких эмоций давно не видел. Ты как будто... — он задумался, подбирая слово, — как будто кому-то что-то доказывала.

Лира промолчала. Кир был слишком проницателен для человека, который вечно терял ключи.

— Ладно, — сказал он, не дожидаясь ответа. — Я пойду воды принесу. Тебе принести?

— Да.

Он исчез так же внезапно, как появился.

Рома смотрел на Лиру тем самым взглядом, который она ненавидела — спокойным, терпеливым.

— Не смотри на меня так, — сказала она.

— А как надо?

— Никак.

Он вздохнул, но ничего не сказал.

Через полчаса на сцену вышли «Пепельные шипы».

Лира не собиралась смотреть. Она собиралась переодеться, собрать вещи и уехать в отель. Но что-то удержало её за кулисами. Она встала в тени, там же, где недавно стоял он, и стала смотреть.

Влад был другим на сцене. Не таким, как в жизни. Не таким, как в интервью. На сцене он переставал быть человеком и становился чем-то иным сгустком харизмы, энергии, тёмного обаяния. Он не бегал, не прыгал, не крушил стойки. Он двигался медленно, почти лениво, но каждый жест был точным, как у хищника. Голос перетекал из низкого баритона в хриплый рык и обратно.

И Лира ненавидела то, как хорошо он это делает. А толпа сходила с ума.

На третьей песне он повернул голову и нашёл её взглядом. В той самой тени, где она стояла. И на мгновение, на одно короткое, как удар сердца, мгновение его лицо изменилось. Исчезла сценическая маска. Осталось что-то другое. Что-то, что Лира не успела разобрать. Она ушла, не дожидаясь конца сета.

Позже, уже в отеле, она будет вспоминать этот вечер и думать, что бы случилось, если бы она подошла к нему тогда. Если бы сказала: «Хватит». Если бы спросила: «Чего ты хочешь на самом деле?» Но она не подошла. Она ушла в отель. Приняла душ. Легла спать.

А через несколько часов в дверь её номера постучали.

Глава 2. Серое утро.

4: 37 . К этому часу фестиваль уже перестал быть фестивалем. Он стал мусорной кучей площадью в несколько гектаров где двадцать тысяч человек оставили после себя горы пластика, раздавленные стаканчики, окурки, чьи-то потерянные кроссовки, чью-то зубную щётку у биотуалета, чей-то мобильник с разбитым экраном, лежащий в луже пролитого энергетика. Воздух пах мочой, пивной кислятиной, потом и прелой травой. Где-то вдалеке, у южного выезда, уже выстраивалась очередь из машин, те, кто не спал в палатках, торопились уехать, пока не начались трёхчасовые пробки.

Поле разбирали. Техперсонал в синих жилетках с надписью «Staff» таскал кофры, сматывал кабели, складывал фермы. Волонтёры с мешками для мусора ползли по полю, как муравьи, подбирая то, что не успели убрать ночью. Солнце ещё не взошло, небо было серым, низким, с тяжёлыми облаками, которые обещали дождь к обеду. Над землёй стелился туман легкий, не густой, но достаточный, чтобы в трёх метрах силуэты расплывались в молочную дымку.

Уборщица из местного ЖКХ, которую организаторы наняли на три дня за четыре тысячи рублей, шла вдоль ряда складских кофров за сценой. Ей было пятьдесят два, спина болела, ноги гудели, а в носу стоял запах вчерашнего перегара - собственного. Она тащила за собой чёрный мешок, уже наполовину полный, и бормотала под нос, подбирая бутылки. Пиво. Водка. Чья-то недопитая бутылка текилы с отбитым горлышком.

У третьего кофра, с усилителями «Пепельных Шипов», - она остановилась. Что-то было не так. Сначала она подумала, что это манекен. Или кукла. Или кто-то из фанаток, кто перепил и уснул за кофрами, чтобы никто не видел. Такие случаи бывали, девчонки, наглотавшись таблеток или выпив слишком много, отключались где попало, и их потом будили охранники. Наталья Петровна уже собиралась пройти мимо, уже даже рот открыла, чтобы крикнуть: «Эй, живая?», — но тут туман чуть расступился, и она увидела ногу.

Белую. В чёрном чулке, с ажурной подвязкой выше колена. Ботинок на высокой платформе -один - лежал в полуметре, будто слетел. Второй на ноге.

Наталья Петровна сделала шаг ближе. И увидела лицо.

Девушка лежала на спине, голова откинута назад, русые волосы распластались по земле, как водоросли после отлива. Глаза были открыты широко, неестественно широко, будто она смотрела на что-то ужасное в момент смерти. Рот полуоткрыт. На подбородке засохшая струйка крови, смешавшаяся с тушью. Под левым глазом размазанный чёрный след, как от слезы.

И кровь. Много крови. Тёмное пятно, впитавшееся в землю под головой, и тонкая струйка, застывшая у виска, где кожа была вдавлена. Рана была неправильной формы, не порез, не пуля, а как будто что-то тяжёлое и тупое ударило с размаху. Из виска торчал осколок, нет, не осколок, это была складка кожи, вдавленная внутрь, и под ней темнело что-то белое - кость.

Наталья Петровна не закричала. Она просто села на землю — прямо в грязь, в мусор и завыла. Низко, протяжно, как воют над покойником в деревнях. Этот вой услышал волонтёр в тридцати метрах. Потом второй. Потом охранник. Через семь минут на месте был первый полицейский. Через двенадцать - машина скорой, хотя было уже очевидно, что скорая тут бесполезна. Через двадцать - Князев.

Он вышел из машины старый тёмно-синий «Форд Фокус» с мигалкой, но без раскраски и остановился. Посмотрел на кофры. На тело. На кровь, впитавшуюся в пыль. На белую ногу в ажурном чулке, застывшую в неестественной позе.

Князеву было пятьдесят три. Он работал в следственном комитете двадцать три года, и за это время видел достаточно, чтобы перестать удивляться. Но каждый раз, когда он подходил к телу молодой девушки, внутри что-то сжималось. Не боль. Не страх. Что-то другое усталость пополам с горечью. Слишком много их было. Слишком рано. Слишком бессмысленно.

— Оцепить, — сказал он водителю. — Никого не подпускать. Фотографа. Понятых.

Сам он подошёл ближе. Присел на корточки колени хрустнули, и посмотрел на лицо девушки. Молодая. Очень молодая. Лет двадцать, может, двадцать один. На ресницах комочки туши, засохшие. На губах помада, почти стёршаяся, только в уголках остался тёмно-вишнёвый след. На шее тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном в виде сердца. Цепочка цела. Кошелёк в кармане куртки нетронут. Телефон в руке, зажат в пальцах, будто она не успела его выпустить. Экран разбит.

Князев достал перчатки, надел, аккуратно разжал её пальцы. Телефон выпал на ладонь. Экран треснул по диагонали, но под трещиной виднелся последний кадр открытая соцсеть. Сторис. Он не стал смотреть сейчас. Сунул телефон в пакет, подписав маркером: «Вещдок 1. Телефон потерпевшей. Изъят в 05:12».

Потом посмотрел вокруг. В трёх метрах от тела следы. Не ботинки. Кроссовки. Мужские, сорок второго размера, с характерным протектором. Следы вели от кофров к телу и обратно. Рядом мятая пачка сигарет. «Мальборо». Кто-то курил здесь. Недавно. Он поднялся. Посмотрел на серое небо. Дождь собирался. Запахло озоном тем особенным предгрозовым воздухом, который бывает только перед ливнем. Через час здесь всё размоет. Следы, улики, частицы. Если не успеть сейчас — ничего не останется.

Князев работал быстро. Он переговорил с охраной, с волонтёрами, с теми, кто мог что-то видеть. Охранник на входе в закулисье подтвердил: да, девушка подходила. Сказала, что она с группой «Пепельные Шипы». Он не проверил, слишком много народу, слишком шумно. Пропустил. Потом Князев нашёл парня-волонтёра, который ночью разносил воду артистам. Тот был молод, лет двадцать, с красными от недосыпа глазами и дрожащими руками. Он явно ещё не отошёл от шока.

— Ты видел девушку? — спросил Князев. — Русые волосы, футболка с шипом.

Парень кивнул, сглотнул.

— Да. Она стояла у палатки «Пепельных Шипов». Ждала кого-то. Я спросил, не нужна ли вода, она сказала — нет.

— Кто-то ещё был рядом?

— Ну... — парень замялся. — Музыканты проходили. Из «Предела». Я их запомнил, потому что они выступали перед «Шипами». Они как раз мимо шли, когда я воду разносил. Вокалистка их — высокая, светлые волосы, — она остановилась на секунду, посмотрела на ту девушку. А потом пошла дальше.

Князев насторожился.

— Ты уверен, что это была вокалистка «Предела»?

— Да. Я их всех знаю. Я фанат.

— Во сколько это было?

— Ну... где-то около десяти. Может, чуть позже.

Князев записал. В голове уже начала вырисовываться картина: девушка у палатки Влада, мимо проходит Лира из «Предела», видит их. Если она остановилась, значит, что-то заметила. Значит, она может быть свидетелем. Он посмотрел на палатку «Предела» — та стояла в двадцати метрах. Пустая. Уже разобранная.

— Где они сейчас? — спросил он.

— Кто?

— Музыканты «Предела». Где они ночуют?

Волонтёр назвал гостиницу. Князев запомнил.

— Спасибо, — сказал он. — Ты помог.

Парень облегчённо выдохнул и отошёл в сторону. Князев остался стоять, глядя на палатку Влада. Брезент ещё развевался на ветру. Внутри было темно.

— Поехали, — сказал он водителю. — В отель. Нужно поговорить с одной девушкой.

В машине Князев обдумывал услышанное.

Волонтёр видел Лиру. Она проходила мимо палатки Влада как раз в то время, когда там стояла девушка. Если Лира остановилась,значит, она видела что-то важное. Может быть, она видела их вместе. Может быть, она слышала их разговор. А может быть, она видела что-то ещё то, что сама ещё не поняла. Князев знал: в таких делах важны даже самые мелкие детали. Иногда свидетель даже не подозревает, что заметил что-то ключевое. Иногда нужно просто задать правильный вопрос. Кроме того, он знал, что между «Пределом» и «Пепельными Шипами» существует давнее соперничество. Журналисты писали об этом, фанаты обсуждали, музыканты делали вид, что им всё равно. Но Князев был следователем. Он знал, что за внешним спокойствием часто скрывается то, что люди не хотят показывать. Он не знал, замешана ли Лира в этой истории. Скорее всего, нет. Но она была свидетелем. И именно поэтому он должен был поговорить с ней первым делом. Машина остановилась у гостиницы.

Стук был негромким, но настойчивым. Три удара. Пауза. Ещё три.

Лира открыла глаза не сразу. Сон был глубоким, почти наркотическим, после фестивального адреналина её всегда вырубало, как после перелёта через полмира. Она лежала поверх одеяла, в старой футболке, и даже не помнила, как выключила свет. Телефон на тумбочке показывал 5:47 утра. За окном ещё серело не рассвет, а та странная предрассветная муть, когда небо уже не чёрное, но ещё и не голубое.

Стук повторился. Громче.

— Лира, открой. Это важно.

Голос был мужской. Менеджера.

Она села на кровати, провела рукой по лицу, сбрасывая остатки сна. Босиком прошлёпала к двери, глянула в глазок. За дверью стоял Игорь, её концертный менеджер, и выглядел он так, будто не спал всю ночь. Рядом с ним человек в штатском. Немолодой, в мятом пиджаке, с серым лицом и глазами, которые видели слишком много дерьма.

Лира открыла дверь, оставив цепочку на месте.

— Что случилось?

— Одевайся, — сказал Игорь. Голос у него был хриплый, как после долгого крика. — Тут полиция. Им нужно с тобой поговорить.

Человек в штатском достал удостоверение. Корочка мелькнула перед лицом, она успела разобрать только «Следственный комитет» и фамилию: Князев.

— Утро, — сказал он без всякого «доброго». — Я понимаю, что рано. Но у нас чрезвычайная ситуация. Вы Лира Сергеевна Соболева, вокалистка группы «Предел»?

— Да. Что произошло?

— Одевайтесь. Я подожду здесь.

Лира закрыла дверь, сняла цепочку, натянула джинсы и свитер. Руки двигались на автомате. Чрезвычайная ситуация. Полиция. Пять утра. В голове крутились обрывки мыслей, одна тревожнее другой. Что-то с Ромой? С группой? С кем-то из организаторов? Она открыла дверь и впустила мужчин в номер.

Игорь сразу сел на стул у окна и достал сигарету,хотя курить в номерах было запрещено. Князев остался стоять. Он не спешил. Оглядел номер, задержал взгляд на её дорожной сумке с логотипом «Предела», на гитарном чехле в углу.

— Вы были сегодня ночью на фестивале? — спросил он.

— Да. Мы выступали.

— Во сколько вы уехали?

— Сразу после выступления «Пепельных Шипов». Где-то в начале двенадцатого.

Князев кивнул, будто сверяя её слова с невидимыми записями.

— Вы видели девушку. Молодая, русые волосы, в футболке с логотипом группы «Пепельные Шипы». Она была за кулисами, возле палатки их вокалиста. Вы проходили мимо примерно в десять вечера.

Лира почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Да, — сказала она. — Я её видела.

— Что она делала?

— Разговаривала с Владом. С вокалистом «Шипов».

— О чём?

— Я не слышала. Я просто прошла мимо.

Князев посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, тем самым, которым смотрят следователи, решая, верить или нет.

— Эта девушка мертва, — сказал он ровно. — Её нашли час назад за палатками, возле складского кофра с аппаратурой. Причина смерти — удар головой о металлический край. Либо несчастный случай, либо кто-то помог.

В номере стало очень тихо. Игорь, не закурив, мял сигарету в пальцах. Лира стояла, чувствуя, как холод поднимается откуда-то изнутри, не страх, а тот особый, ледяной ступор, который включается, когда реальность вдруг делает кульбит.

— Вы были одной из последних, кто видел её живой, — продолжил Князев. — Поэтому я здесь.

— Я... — Лира запнулась. — Я не знаю её имени. Я просто видела, как она стояла у палатки. Влад её обнимал. И всё.

Князев чуть прищурился:

— Обнимал? Как именно?

— Ну... рука на талии. Она была рада. Смеялась.

— А он?

— Что он?

— Он был рад?

Лира задумалась. Вспомнила его лицо в тот момент. Улыбка да, но не для девушки. Для неё. Он смотрел на Лиру и улыбался. Девушка была просто реквизитом.

— Он смотрел на меня, — сказала Лира тихо. — Когда обнимал её. Смотрел на меня и улыбался.

Князев кивнул, будто получил недостающий кусок пазла.

— Понятно. — Он сделал паузу. — Где вы были после того, как вернулись в отель?

— Здесь. Приняла душ, легла спать.

— Кто-то может это подтвердить?

— Я была одна.

— Плохо. Очень плохо.

Он закрыл блокнот, в котором Лира не видела ни одной записи, и двинулся к двери. На пороге обернулся:

— Из города пока не уезжайте. Вы — важный свидетель. И да, Лира Сергеевна... Влад задержан. Его допрашивают сейчас. Если у вас есть что добавить я в местном отделении. В любое время.

Дверь закрылась. Игорь выдохнул, отложил смятую сигарету и закрыл лицо руками.

— Сука, — сказал он с чувством. — Сука-сука-сука. Только не это.

Лира стояла посреди номера, скрестив руки на груди, и смотрела в стену. В голове крутилась одна сцена: Влад кладёт руку на талию девушки. Его глаза не на ней, а на Лире. Улыбка острая, как лезвие. Она знала, что он не убивал. Не потому что верила в его невиновность, она вообще не знала, верит ли. А потому что видела его лицо в тот момент. Это была игра. Дешёвая, глупая, мальчишеская игра. Но не убийство.

Она взяла телефон и открыла переписку с Владом. Их последнее сообщение было полгода назад сухое, про тайминг выступления на совместном фестивале. Она набрала: «Мне нужно с тобой поговорить. О девушке. Я знаю, что ты не...»

Стерла.

«Я видела вас вместе. Если тебе нужен свидетель, я...»

Стерла.

«Что, блядь, случилось, Влад?»

Отправила. Три точки на экране не зажглись.

Лира вышла из отеля в восемь утра.

Солнце уже поднялось, но воздух ещё хранил ночную прохладу. Фестивальное поле отсюда не было видно, но она знала: там сейчас полиция, оцепление, оперативники. Палатки стоят пустые. Сцена молчит. И где-то среди кофров с аппаратурой меловой контур на земле.

Она поехала в городское отделение полиции. Не потому что хотела спасать Влада. Не потому что верила в его невиновность. А потому что правда была единственным, что у неё осталось. И она собиралась её рассказать. До конца. Отделение оказалось тем, каким и должно было быть в городе на триста тысяч населения: трёхэтажное здание из жёлтого кирпича с облупившейся краской на подоконниках, с запахом хлорки, дешёвого табака и чего-то кислого, идущего из туалета на первом этаже. Лира поднялась по скрипучей лестнице на второй, миновала дежурную часть, где за стеклом сидела женщина с усталым лицом, и остановилась у двери с табличкой «Следователь Князев В.С.».

Она постучала.

— Войдите.

Кабинет был маленьким. Стол, заваленный папками. Два стула для посетителей жёстких, с металлическими подлокотниками. На стене календарь с изображением котёнка в корзинке, давно не перевёрнутый. Лампа под потолком мигала — то ли от старости, то ли от плохой проводки. Князев сидел за столом, перед ним лежала тонкая папка и стоял стакан с остывшим чаем. Рядом — пепельница, полная окурков.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая глаз. — Я думал, вы позже придёте.

— Я не могла ждать, — ответила Лира.

Она села. Спина прямая. Руки на коленях. Лицо спокойное, она научилась этому лицу за шесть лет на сцене, когда камеры ловили каждую эмоцию, и нельзя было позволить себе дрогнуть.

Князев поднял глаза. Посмотрел на неё долго, внимательно.

— Знаете, — сказал он, — обычно свидетели приходят с адвокатом. Или с менеджером. Или вообще не приходят - ждут повестки. А вы пришли сами.

— Мне нечего скрывать.

— Это мы посмотрим.

Он открыл папку. Достал фотографию. Положил перед ней.

Лира наклонилась. И замерла.

На фотографии была та самая девушка. Та, что стояла у палатки Влада. Та, что смеялась, что мяла край футболки, что смотрела на Влада глазами, полными обожания. Только теперь она была другая.

Фотография была сделана в палатке. Это было понятно по фону брезентовые стены, зеркало с лампочками по периметру, раскладной стул в углу. Девушка сидела на коленях у Влада, обнимая его за шею. Она улыбалась широко, счастливо, немного пьяно. На губах та самая вишнёвая помада, которую Князев потом найдёт застывшей у неё на подбородке. На плече тонкая бретелька топа, съехавшая вниз. Влад держал её за талию одной рукой, лениво, как держат вещь, которая не имеет значения. Но самое страшное было не это. Самое страшное было в его взгляде. Он не смотрел на девушку. Он смотрел через её плечо в сторону, туда, где, судя по ракурсу, находился вход в палатку. В ту самую сторону, откуда должна была пройти Лира.

— Это её телефон, — сказал Князев. — Сторис, который она выложила за пятнадцать минут до предполагаемого времени смерти. Подруга переслала нам — она сохранила скрин. Мы восстановили по геолокации. Время — 21:17.

Лира посмотрела на время. 21:17. Она прошла мимо палатки примерно в это же время. Девушка сделала это фото буквально сразу после того, как Лира ушла.

— Она была жива, — сказала Лира.

— Да. И счастлива. По крайней мере, на фото.

— Он не убивал её.

Князев откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди.

— Лира Сергеевна, вы понимаете, что вы сейчас говорите? Вы - свидетель. Вы не адвокат. Вы не должны его защищать.

— Я не защищаю. Я констатирую. Вы сами видите на фото она жива. Она смеётся. Он её обнимает. Если бы он собирался её убить, он бы не стал позировать.

— А может, он и не собирался. Может, всё вышло из-под контроля. Может, она начала требовать денег. Или угрожать. Или он просто... — Князев пожал плечами. — Такие дела часто так и выглядят. Случайность. А потом паника. И труп.

— Вы не верите в это, — сказала Лира. — Я вижу.

Князев помолчал. Потом усмехнулся криво, устало.

— Нет, не верю. Но моя работа проверить все версии. В том числе ту, где ваш Влад не жертва обстоятельств, а человек, который потерял голову.

Он достал из папки ещё одну фотографию. На этот раз — скриншот переписки.

— Это её телефон. Последняя переписка. С неким «Алекс». Текст удалён, но мы восстановили. Вот что она ему написала в 21:22: «Я в закулисье. Он меня обнял. Я не могу поверить». А он ей ответил: «Подойди к палатке. Я выйду».

Лира прочитала.

— Это не Влад.

— Мы знаем. Это Алексей Сомов, помощник сцены. Он провёл её в закулисье. Но вопрос в другом, почему она пошла к Владу, а не к этому Алексу? Что она ему обещала? Что он ей обещал?

— Я не знаю.

— А я думаю, что знаю. — Князев постучал пальцем по фото с девушкой на коленях у Влада. — Она пришла к нему не за автографом. Она пришла за тем, за чем приходят такие девочки к таким мальчикам. За близостью. За приключением. За тем, чтобы сказать подругам: «Я переспала с рок-звездой». А он...

Он не закончил. Посмотрел на Лиру.

— А он использовал её. Как приманку. Чтобы позлить вас.

Лира почувствовала, как что-то сжалось внутри. Как будто она впервые увидела Влада по-настоящему. Не «готического принца». Не соперника. А человека, который был настолько одинок, настолько отчаянно хотел её внимания, что готов был использовать чужую девушку как реквизит.

— Это не делает его убийцей, — сказала она тихо.

— Нет. Не делает. Но делает подозреваемым.

Князев закрыл папку.

— Я задам вам последний вопрос, Лира Сергеевна. И отвечайте честно я чувствую ложь за версту. Когда вы увидели их у палатки... что вы почувствовали?

Лира задумалась. Честно - это значит не то, что она говорила себе все эти годы. А то, что было на самом деле.

— Злость, — сказала она. — На него. Не на неё. На него. Потому что он... потому что он сделал это нарочно. Чтобы я увидела. Чтобы меня это задело.

— И задело?

Она посмотрела ему в глаза.

— Да.

Князев кивнул.

— Спасибо. Вы свободны. Пока. Но из города не уезжайте.

Лира встала. Пошла к двери. На пороге остановилась.

— А он... Влад. Он знает про фото?

— Про какое?

— Про то, где она сидит у него на коленях. Он знает, что оно есть?

Князев помолчал.

— Пока нет. Мы ему ещё не показывали.

— Покажите, — сказала Лира. — И посмотрите, как он отреагирует. Если он убийца он испугается. Если он... если он то, чем кажется он просто расстроится.

Она вышла. Уже на улице она остановилась. Вдохнула холодный утренний воздух, и он обжёг лёгкие. Город просыпался. Где-то за углом гулял троллейбус, вдалеке лаяла собака, из открытого окна первого этажа доносился запах жареного лука кто-то готовил завтрак. Обычная жизнь. Которая всё ещё шла, несмотря на то, что где-то там, на фестивальном поле, лежало мёртвое тело молодой девушки.

Глава 3. Подозреваемый

Восемь часов утра. Солнце уже поднялось над городом, но в номере было темно, плотные шторы не пропускали свет. Влад лежал на кровати, поверх одеяла, в той же футболке, в которой вернулся с фестиваля. Он не раздевался. Не умывался. Просто рухнул на кровать и смотрел в потолок, пока за окном серело.

В номере пахло дешёвым освежителем, сигаретным дымом и его собственным потом. Кондиционер работал на полную, но воздух всё равно казался спёртым. Где-то за стеной гудел холодильник. За окном городской транспорт.

Влад не спал. Он лежал и перебирал в голове вчерашний вечер. Песня за песней, свет, толпа, его голос, который сегодня, казалось, звучал откуда-то издалека. Концерт был хорошим. Танцпол был в его руках. Он чувствовал, как люди дышат в такт его голосу, как затихают перед балладой, как взрываются на припеве.

Это было единственное место, где он знал, что делать. Где каждое движение было выверенным, каждое слово правильным. А потом он ушёл со сцены. И снова стал самим собой. Он провёл ладонью по лицу. Кожа была горячей, сухой. Во рту пересохло. На тумбочке стояла бутылка воды, начатая ещё вчера. Он взял её, сделал глоток вода оказалась тёплой, с металлическим привкусом, но он всё равно выпил почти половину.

Телефон лежал рядом, экраном вниз. Он не проверял его с тех пор, как вернулся. Не хотел. Там были сообщения, которых он не ждал. И не было одного сообщения, которого он ждал всегда. Кто-то в коридоре громко рассмеялся. Потом хлопнула дверь. Снова стало тихо. Влад закрыл глаза. Он просто лежал и слушал, как бьётся его сердце ровно, спокойно, как у человека, который слишком устал, чтобы волноваться.

Он провалился в забытьё. В то состояние между сном и явью, когда тело отдыхает, а мысли продолжают кружиться, бессмысленные и тягучие. Ему казалось, что он слышит музыку. Не ту, что играл вчера, а какую-то другую, далёкую, будто из детства. Он не мог понять, откуда она. Просто плыла в темноте, как тёплая вода.

Стук был громким. Три удара. Коротких. Настойчивых.

Влад не сразу понял, что это реальность. Сначала ему показалось, что стучат в его голове так часто бывало после концертов, когда уши привыкали к грохоту и продолжали шуметь даже в тишине. Но стук повторился. Громче. Слышнее. Он сел на кровати. В теле была тяжесть та особая, свинцовая усталость, когда каждая мышца болит, а голова гудит, как пустая гитарная дека. Он потёр лицо ладонями, провёл пальцами по спутанным волосам.

— Откройте! Полиция!

Голос был чужим, громким. Официальным. Влад не понял сначала. Но сердце резко заколотилось, первобытный страх.Мысли текли медленно, как патока. Полиция? Зачем? Он встал ноги не слушались, пришлось опереться о стену. Босиком прошёл к двери. Глянул в глазок. Коридор был залит жёлтым светом. Там стояли двое в форме. За ними третий, в штатском. Немолодой, с серым лицом и тяжёлым взглядом. Он смотрел прямо в глазок, будто знал, что Влад там. Влад открыл дверь. Не до конца. Просто приоткрыл, оставив цепочку на месте.

— Владислав Бессонов? — спросил полицейский, затем быстро представился.

— Да.

— Мы должны вас задержать.

— За что?

— По подозрению в причастности к убийству.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Влад не понял их сразу. Они просто висели в воздухе, бессмысленные и страшные. Он смотрел на полицейского на его форму, на нашивки, на пряжку ремня. Потом перевёл взгляд на человека в штатском.

— Убийство? — переспросил он. Голос сел, он вдруг стал чужим, хриплым, будто принадлежал не ему. — Я никого не убивал.

— Пройдёмте с нами.

Рука полицейского легла ему на плечо. Не грубо. Твёрдо. Влад почувствовал тепло чужой ладони сквозь тонкую ткань футболки. Тело напряглось привычная реакция на чужое прикосновение. Он всегда отшатывался от чужих рук. Даже на сцене, когда фанаты тянулись к нему, он умел уклоняться, не задевая их чувств. Но сейчас он не мог уклониться.

— Оденьтесь, — сказал полицейский. — Мы подождём.

Влад закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Ноги дрожали. Внутри всё перевернулось — холод, жар, пустота. Убийство. Кто? Как? Почему? Он не понимал. Он вообще ничего не понимал. Руки двигались сами. Он натянул джинсы, сунул ноги в сапоги. Надел жилет не глядя, на автомате. Взял телефон с тумбочки и остановился. Зачем? У него заберут. Всё заберут. Он положил телефон обратно.

Он открыл дверь. Полицейский ждал. Человек в штатском тоже.

— Ваш телефон? — спросил он.

— В номере.

— Возьмите.

Влад вернулся. Взял телефон. Спрятал в карман. Дверь номера закрылась за ним с глухим щелчком. Коридор отеля казался бесконечным. Те же двери, тот же ковролин. Свет люминесцентных ламп был резким, белым, выхолащивающим. Влад шёл между двумя полицейскими, и его собственные шаги казались ему чужими. Он смотрел на свои сапоги на чёрную кожу, на серебряные пряжки, на потёртости. Он их так и не почистил после прошлого тура.

Они прошли мимо лифта. Горничная с тележкой стояла у стены и смотрела на него с тем особым выражением, которое Влад научился распознавать за годы славы смесь любопытства, страха и торжества. Она знала, кто он, видела его на афишах. И теперь она видела его в наручниках. Ей будет что рассказать подругам. Влад не смотрел на неё, смотрел прямо перед собой. Входная дверь приближалась медленно шаг за шагом, как в замедленной съёмке. За стеклянными дверями было серое утро. На улице моросил дождь мелкий, нудный, как предчувствие.

Полицейская машина стояла у тротуара. Тёмно-синий «Форд» с мигалкой на крыше, но без раскраски. Рядом с машиной стоял ещё один человек в плаще, с зонтом. Он смотрел на Влада, и Влад почувствовал на себе его взгляд, тяжёлый и оценивающий, как у человека, который уже всё знает. Или думает, что знает.

— Садись, — сказал полицейский, открывая заднюю дверь.

Влад сел. Дверь захлопнулась. Холодный пластик сиденья. Запах чужого табака. Лязг замка. Машина тронулась. Город проплывал за окном, Чуждый. Влад смотрел на знакомые улицы, которые вдруг стали незнакомыми. Вот магазин, где он покупал воду вчера. Вот светофор, у которого он стоял вечером. Вот те же люди, те же машины, та же жизнь,но он был уже не в ней.

Он сидел на заднем сиденье, между двумя полицейскими, и не знал, что происходит, не говорили с ним. Только смотрели вперёд. Водитель молчал. Только радио тихо играло какая-то попса, которую Влад терпеть не мог. Он думал о том, что сейчас скажут его родителям, о том, что подумают его музыканты, о том, что напишут в новостях. Он думал о том, что его группа, его единственная группа, его жизнь может рухнуть сегодня. Всё, что он строил годами, может исчезнуть.

И даже не знал, за что. Он попытался вспомнить вчерашний вечер. Концерт. Палатка. Девушка. Да, та девушка. Она пришла. Она улыбалась. Он обнял её. Потому что... зачем? Он не помнил. Просто хотел, чтобы кто-то посмотрел на него. Чтобы кто-то увидел, что он не один. Что его любят. Что он нужен. Глупо, По-детски, Жалко.

Машина остановилась у серого здания. Три этажа. Жёлтый кирпич. Облупившаяся краска. Над входом — вывеска с названием отдела. Полицейское отделение.

— Выходи, — сказал полицейский.

Внутри было душно. Пахло хлоркой, табаком и страхом. Кто-то сидел на скамье у стены пьяный, опустив голову, на запястьях пластиковые стяжки. Кто-то кричал в глубине коридора. Кто-то плакал. Влада провели по длинному коридору. Стены зелёные, облупившиеся. Лампы желтые, мигающие. Под ногами линолеум, стёртый до блеска тысячами ног. Он смотрел на пол, на свои сапоги, на грязь, которая прилипла к подошвам.

— Заходи.

Его толкнули в кабинет. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. Замок щёлкнул коротко, окончательно. Влад остался один. Он сел на жёсткий стул. Руки на коленях. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулаки, чтобы успокоить. Не помогло, смотрел на стену — на выцветшую зелёную краску, на трещину в углу, на гвоздь, на котором когда-то висела картина. И пытался дышать. Глубоко. Медленно. Чтобы не потерять контроль.

Но внутри всё дрожало. Дверь открылась. Вошёл тот самый человек в штатском немолодой, в мятом пиджаке, с серым лицом и тяжёлыми глазами. В руках он держал тонкую папку и стакан с остывшим чаем. Поставил стакан на стол, сел напротив, посмотрел на Влада долго, внимательно, ничего не говоря.

Влад выдержал этот взгляд. Он привык к взглядам. На сцене на него смотрели тысячи людей. Но этот взгляд был другим не восхищённым, не влюблённым, не требовательным, был холодным. Оценивающим. Как у человека, который уже всё знает и ждёт только подтверждения.

— Владислав Бессонов, — сказал мужчина. Голос низкий, безэмоциональный. — Я следователь Князев. Ты знаешь, почему ты здесь?

— Мне сказали, что я подозреваюсь в убийстве, — ответил Влад. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я не убивал никого. Я даже не знаю, о ком идёт речь.

Князев открыл папку, достал фотографию, положил на стол. Влад посмотрел. На фото была та самая девушка. Русые волосы. Футболка с логотипом «Ashen Thorns». Она улыбалась, глядя в камеру. Живая. Настоящая.

— Вы знаете её? — спросил Князев.

Влад смотрел на фото. В горле пересохло. Он вспомнил, как она стояла у входа в его палатку. Молодая. Смеющаяся. С глазами, полными обожания. Он вспомнил, как легко было обнять её. Как легко было использовать её. Как легко было смотреть поверх её плеча на ту, кого он действительно хотел видеть.

— Я видел её вчера, — сказал он. — Она приходила в мою палатку.

— Зачем?

— Сказала, что она фанатка. Что любит наши песни. Хотела познакомиться. — Он усмехнулся. — Такие приходят часто. Я уже не запоминаю лица и не спрашиваю ничего.

— И что было дальше?

— Я обнял её. Мы поговорили. Потом я ушёл курить.

— И всё?

— И всё. Я больше её не видел.

Князев смотрел на него. Молчал. Долго. Влад чувствовал, как под этим взглядом тает его уверенность, как панцирь, которым он привык закрываться от мира, начинает трескаться. Он сжал зубы. Не сейчас. Не здесь. Он не мог позволить себе сломаться.

— Вы знаете, Владислав, что она мертва? — спросил Князев наконец. — Её нашли сегодня утром за палатками. Удар головой о металлический угол кофра. Смерть наступила мгновенно.

Влад закрыл глаза. В ушах зашумело. Она была жива. Она смеялась. Она фотографировала. Она ушла.

Он открыл глаза.

— Я не убивал её. Я клянусь.

— Где вы были ночью, Владислав? После того, как вышли из палатки?

— Я пошёл курить. За кофры. Потом вернулся на сцену. Мы играли. Потом я уехал в отель.

— Кто-нибудь вас видел?

— На сцене? Весь зал. Мои музыканты. Техники. Все, кто был на фестивале.